Отцовские грехи

1

Лучи угасающего солнца окрасили небо в алый цвет. К вечеру схолоднуло, но сидевший на большом камне старик словно не замечал этого.

Лениво ползущие перед его взором облака ничем не отличались от таких же мартовских облаков двадцать лет назад. Ничем не отличались от таких же мартовских облаков шестьдесят лет назад. И, пожалуй, ничем не отличались от таких же мартовских облаков сто лет назад, когда всё ещё было хорошо, и казалось, что так будет всегда. Но двадцать лет назад весна была все же беспокойней. Тогда регулярно по земле стучали маленькие ножки, а противный тоненький голосок регулярно задавал дурацкие вопросы…

-- Дядька, а тебе не холодно там сидеть?

Да, вот примерно такие вопросы.

-- Дя-адь, ты там не оглох?

-- Не оглох, Дёма, не оглох!

Маленькие ножки затопали поближе. Двадцать лет назад это были ножки славной девочки Идочки, а сейчас вот - славного мальчугана Дамиана.

Но если Идочка в своё время принесла старику какой-никакой покой, то что принёс в этот мир маленький Дамиан, сказать пока было трудно. Но, как в своё время говаривал мэтр Пухажский, “Не ждите от природы милостей, берите их сами, господа студенты - иначе говоря, задавайте вопросы сразу, как они появились!”

-- Ты чего пришёл-то, Дёмушка? Видишь, дядя на камушке греется, дяде тут хорошо…

-- Деда прислал, говорит, чтоб ты от камня отлип и снидать шёл, а то бабуля ругаться будет, что она карасиков нажарила две дюжины, усохнут. А я сказал, что тебе усохшие даже вкуснее, так деда мне по шее дал, и к тебе отправил! А что дал, что дал? Я ж верно всё говорю, тебе ж кислое да сухое вкуснее должно быть, я в мамкиной книжке читал!

-- Ух, - ухмыльнулся в несуществующие усы дядька. -- Прямо сам читал?

-- Ну, не сам, -- засмущался малец, -- сам я только картинки смотрел, а мамка мне читала к ним подписи. А потом деда пришёл, на мамку наругался, что-то про папку моего кричал, мамка на него в ответ наругалась, что он сам козёл старый, не его ума дело, что она кому читает…

Путаная речь ребёнка лилась и лилась, и старик поймал себя на том, что совершенно потерял её суть, кивая в такт паузам.

-- Тьфу, малец, помолчи уж, запутал ты меня! Иди, и деду передай, что я приду скоро!

-- Хорошо, дядя Гольфи, передам.

Маленькие ножки утопали, а старый упырь остался на камне, глядя на окрашенные алыми лучами заката облака. Да, некоторые вещи совершенно не меняются…

***

Лучи угасающего солнца окрашивали небо в алый цвет, лёгкими, нежными мазками касались облаков и птиц. Розовые птицы неспешно летели над землёй, высматривая добычу или просто летя по своим немудрёным птичьим делам.

“Ах ты глупая, смешная розовая птица, как тебе, птице, по небу летится…” - пел когда-то знакомый бард.

Ингольф вздохнул: что ему птицы со своими птичьими делами. У него, ожившего мертвеца, свои дела, мертвячьи. Нажраться мертвечины, задавив бесконечный голод, да полежать в холодном сыром подвале.

Жареная и копчёная рыба от вечного голода помогала слабо, куда хуже свежих, собственноручно удавленных курей. Но пани Анна, жена старосты Пустульки, была против того, чтобы “дядька Гольфи” бегал по двору за домашней птицей - а яйца, сырые или жареные, помогали ещё хуже.

Лучше всего, конечно, помогала человечина, но, как сам Ингольф убедился за прошедший век, от человечины он зверел и тупел. А если смирить естество и перетерпеть голод, то начинаешь гнить. Поэтому, приходилось переводить на упыря добрую мясную - а чаще, рыбную - пищу.

Похрустев суставами, упырь поднялся с камня, и двинулся в сторону подворья Пустульки - только чтобы обнаружить, что маленький Дамиан никуда не ушёл, а стоит, дожидаясь его.

-- Ждёшь, малец?

-- Жду, дядька!

-- Ну пойдём, пойдём…

Некоторое время они шли молча. Видно было, что малец хочет о чём-то спросить, но сдерживается. До подворья оставались считаные дюжины шагов, уже было слышно квохтанье, кур, когда Дамиан решился.

-- Дядька Гольфи, -- сказал он, останавливаясь, -- Ты же знал моего батьку?

-- Знавал, Дёмушка, было дело.

-- Расскажи, а? Ох, малец, -- Ингольф тоже остановился, и посмотрел в серьёзные серые глаза мальчишки. - Расскажу, так уж быть. Но - вечером! Приходи, как стемнеет, только, чтоб мамка не услышала!

-- И деда...

-- И деда, а как же. Ну, пойдём, ужина стынет.

После ужина, когда стемнело, маленький Дамиан пришёл на сеновал.

-- Дядька Гольфи, - позвал он неуверенно, вглядываясь в темноту, и во вспыхнули два алых глаза.

-- А, Дёмушка, пришёл-таки. Ну, заходи, сейчас мы тут свечку запалим.

-- А солому не запалим?

-- Нет, что ты, мы осторожненько. Вот, видишь, так гораздо лучше.

Свеча осветила внутренности сеновала, маленький лежак, кувшин и краюху хлеба.

-- Садись на лежак, Дёмушка. Видишь, я тебе с ужина-то молока с хлебушком схоронил. Садись, кушай, да сказку слушай.

-- Сказку?

-- Ну, как сказку… Просил про батьку - расскажу тебе про батьку твоего, что знаю…

2

Ласковое утреннее солнце, пробиваясь сквозь весенние тучки, медленно заливало теплом и светом улицы славного города Третограда. По главной улице, противно поскрипывая, и привлекая внимание немногих утренних прохожих, двигалась телега, запряжённая беспокойным осликом. Судя по тому, как ишак прядал ушами, нервничал он, главным образом, из-за груза - чего-то крупного, накрытого куском грубой дерюги, в нескольких местах пропитавшимся вонючей кровью. Разило от дерюги преизрядно, да и клубы жужжащих мух, вьющихся над телегой, скверно отражались на норове осла, так и норовившего пуститься вскачь. Это, в свою очередь, бесило возницу, приземистого мужичка совершенно крестьянского вида.

- Чтоб тебя черти взяли, скотина! - постоянно покрикивал он, натягивая узду всякий раз, как оная скотина сбивалась с полушага на рысь. - Куда несёшься так, дурья твоя башка!

Перемежая понукания руганью, возница затормозил телегу напротив здания магистрата.

- Эй, чернявый, приехали, - бросил возница, и вновь обернулся к ослу. - Стой, говорю, скотина ушастая!

Из-за загадочного груза поднялся и спрыгнул с телеги незаметный до того стороннему наблюдателю человек в кольчуге до середины бедра, перехваченной в талии широким поясом с крупными металлическими бляхами, и зауженных к низу чёрных брюках, аккуратно заправленных в сапоги. И кольчуга, и сапоги, и штаны были заляпаны кровью так, словно “чернявый” намеренно ей обливался. Сверкнув жёлтозубой улыбкой, и обронив “Спасибо, отец!”, пассажир бросил вознице целую серебруху, и скрылся в здании магистрата. Впрочем, спустя несколько минут он вышел обратно, сопровождаемый усталым седоусым мужчиной в тусклом нагруднике.

- Принимай работу, служивый! - жизнерадостно крикнул чернявый, одним движением срывая дерюгу. Присохшая в паре мест ткань оторвалась с некоторым трудом, что слегка смазало эффект, но всё же содержимое телеги обнажилось. Седоусый кисло оглядел изрубленное тело крупной - в человеческий рост - змеи. Крупная голова с большими, напоминающими ножи, клыками, больше напоминало кошачью, но в остальном мёртвое чудовище выглядело скорее жалко, чем пугающе. Раны на теле чудовища выглядели так, словно в них ткнули факелом или плеснули кислотой, да и вообще было видно, что мертво существо достаточно давно

Сам чернявый, относительно молодой человек всего на дюйм ниже шести футов, выглядел не очень представительно. Смуглая кожа, сальные чёрные волосы до плеч, чёрная же бородка, напоминающая козлиную, карие глаза, кривой шрам под правым глазом - все это принадлежало отнюдь не юноше лет 25. Уже упоминавшиеся выше жёлтые зубы вкупе со смрадом, сливавшимся с запахом от мёртвой твари, никак не делали чернявого располагающим собеседником. Странного вида меч-наруч, коряво торчавший из-за пояса, общей опрятности ему тоже не придавал.

- Как говоришь, эта хренота прозывается? - спросил усач, отворачиваясь от собеседника, и брезгливо разглядывая его добычу.

- Ослизг, милсдарь капитан, ослизг! И вы бы тушу прибрали куда, что ли, на ледник, может быть. Испортится же. а шкуру ещё можно

- Ослизг, значит, - Густав Рабе, капитан городской стражи, сморщился, как от зубной боли. - И, значит, хочешь ты за неё недельное жалованье, да? Чернявый, радостно улыбаясь щербатым ртом, кивнул. - А как же, милсдарь! Это не просто змея с дурацкой мордой, это три сожранных овцы - а не успей мы вовремя, было бы больше! А сколь там, в Морошке овец, много ли? Так что, да полное недельное жалованье, будьте добры! И оно мне одному пойдёт, ваш Войцех тоже мне помогал, да.

Лицо капитана скривилось ещё сильнее. Если бы дело происходило в грустной истории об излишне человечном охотнике на чудовищ, то победителю тварей не дали бы денег, и, скорее всего, побили бы. Но, поскольку чернявый сотрудничал с городским магистратом на постоянной основе, то небольшой мешочек, туго набитый серебром, перекочевал из кармана в карман.

- Ладно! Давай, сгружай эту дрянь! - повысив голос, распорядился капитан. Пара стражников, вышедших из переулка рядом с магистратом, лениво переругиваясь с возницей и друг с другом, замотала мёртвую тварь в ткань и потащила обратно в проулок. Впрочем, человека, её сюда доставившего, это уже не интересовало. Прикидывая, как лучше потратить награду, он двинулся вверх по улице, в сторону ближайшей харчевни.

- Герхард! - догнал его оклик Рабе. - Зайдёшь вечером, у господина градоначальника к тебе какое-то поручение!

Кивнув, Герхард, продолжил уверенно шагать по мостовой, закончив свой путь в заведении “Белка и журавль”, и скрывшись от глаз стороннего наблюдателя. Чертыхаясь, сторонний наблюдатель тоже поспешил скрыться в ближайшем переулке, чтобы не привлекать излишнего внимания.

**

В “Белке и журавле” Герхарду были не рады. Только извиняющаяся улыбка, сдобренная моенткой, остановила Марыське, суровой дочке владельца заведения,от того, чтобы заорать что-то вроде “Пшёл вон, вонючка!”. Впрочем, зажать нос ей это не помешало. Справедливости ради, пахло от Герхарда прямо скажем, не розами, так что, на всякий случай, он извинился ещё и вслух.

- Толку мне с твоих извинений, засранец - гнусаво (и не очень справедливо) буркнула Марыська, и махнула рукой куда-то в дальний угол. - Дуй туда, и радуйся, что других посетителей нет, а то погнала бы в шею.

Аккуратно присев в уголке, Герхард дождался принесённого завтрака (яичница на сале, кус хлеба и кружка молока), и, приступив к еде, мысленно вновь вернулся к событиям минувшей ночи.

Ослизги, прозываемые на имперский манер ещё “татцельвурмами”, твари довольно опасные, о чём Герхард пытался втолковать этому дураку Густаву ещё до выхода на охоту, но больше одного человека в сопровождение получить не удалось. Кроме того, Рабе не спросил, а чернявый не сказал, но вообще-то, кроме Войцеха ему помогал ещё один парнишка из Морошки. И вот он встречи с злобной зверозмеёй не пережил.. Герхарда передёрнуло, и он вспомнил, как ослизг рванул на них из канавы, разрывая несчастной жертве шею своими здоровующими клыками… Как же здорово, что жертвой не оказался Герхард (которому следующим броском татцельвурм едва не распорол бедро), или Войцех. И вот Войцех всё сделал верно, придавив чудовище копьём, пока Герхард рубил и колол своим чудо-клинком.

Откинувшись назад на стуле, охотник мелкими глотками допил молоко, бросил на стол пару серебрух, и вышел из не очень гостеприимной едальни. Впрочем, въевшийся запах крови начал надоедать уже ему самому, так что, недолго думая,.Герхард отправился домой. Пройдя через весь город и покинув кольцо городских стен, всего через час с небольшим он добрался до небольшой усадьбы.

Довольно неряшливая, тесно окружённая ёлками, она выглядела в этом лесу очень неуместно, если не сказать - чужеродно.

Что же, вот и родной дом, родовое, чтоб его черти взяли, гнездо…