Отпуск у моря

Глава 1

Белград над Синим морем

Часть первая. Город

Синее море — гладь его сейчас словно зеркало, отражающее небо. Ни ветерка, ни вездесущих пока волн. Кричат чайки. Пахнет от воды йодом, водорослями.

Солнце ещё за горизонтом, отсюда, практически с берега, видна лишь утренняя заря, но дома на горе уже узрели его во всей красе. Сверкают окна, белеют стены: мрамор, известняк, ракушечник. Ни кирпича, ни тяжёлого гранита. Всё бело, отсюда и название: Белоград, Белый град над Синим морем.

Петранка любила этот час: тихий и светлый. Горожане спят, трамваи застыли в депо. Не стучат машины пароходов, не гудят на вокзале поезда. В небе — лишь птицы, а не треск моторов аэропланов. Сумрак внизу, у подножия Горы, уютный, домашний. Но вот — у входа в бухту сереют паруса: то рыбаки возвращаются с ночного лова. Где-то за домами ревёт фабричный гудок, созывая рабочих, звякают на улице первые трамваи, просыпается порт.

Огненный шар выскакивает из моря; поначалу лучи его ласковы, но скоро станут жечь. Внизу, на мокрых, не успевших остыть за короткую тёплую ночь камнях, шумят уже мальчишки. Тощие, жилистые, загоревшие дочерна, будто мавры, — они ловят крапчатых бычков, похожих на иглы сарганов и заливисто смеются.

Море начинает дышать, нерешительно пока набегая на облизанные за века валуны. Пусть вход в гавань закрывают волноломы, бухта обширна, и волнению есть где разгуляться. Почти ровный круг диаметром в шесть километров — творение природы и рук человеческих, соединённое с Синим морем узким проходом. Раньше, в далёкие времена, когда Белоград носил другое имя, говорил на ином языке, у входа, напротив друг друга, стояли две башни. Меж ними натягивали крепкую цепь, не пуская врага внутрь. Потом на Гору пришли иные люди — обветшавших исполинов разобрали, а на их месте выросли стены фортов, где в амбразуры смотрела медь и бронза пушек. И вновь, спустя года, город на берегу получил своё последнее имя: Белград. Крепости давно потеряли своё значение, гарнизоны их истлели в могилах в прах. Часть камней растаскали жители, из других выстроили маяк. А руины затянул виноград и заросли тёрна. Тут паслись козы, гуляли туристы, любуясь живописными видами, шныряли мальчишки, ищущие клады, играющие в войну. Иногда отрешённо бродили художники, согнувшиеся под тяжестью мольберта. А когда наступала тишина, грелись на камнях ящерицы и змеи, бегали мыши, стрекотали всевозможные насекомые да пересвистывались в колючих кустах птахи.

Древнюю гору на берегу моря люди облюбовали давно, когда, не зная металла, умело обрабатывали камень. Ещё не существовало народов, государств, стран, поэзии, искусства, литературы, но уже горели костры, охотники разделывали добычу, женщины пекли на углях вкусные ракушки... И в те времена тут была благодать.

А сейчас и подавно: Белград тянулся к небу шестью уступами–террасами, обнимая ими бухту. Дугообразные улицы пересекали Спуски, числом десять, — прямые «лучи», проложенные от вершины горы к воде. По традиции названий они не имели, а являлись номерными, кроме центрального, считавшегося главнейшей достопримечательностью города. По своей сути он был широкой лестницей, мраморной рекой, стекавшей к набережной. Вокруг него стояли самые роскошные здания, жили самые достойнейшие люди. Керосиновые, газовые, а сейчас — электрические фонари превращали самую тёмную ночь в день. До розового утра здесь гуляли парочки, шумели в кафешантанах близ моря весёлые компании. Отдыхающие фланировали вечерами, когда дневной зной спадал, любуясь статуями героев, фонтанами, роскошью витрин магазинов. Звучали песни, смех, звенели гитары, толклись над головами мотыльки, безуспешно бьющиеся в стекло фонарей. Всё чинно и благородно — за порядком следили городовые в белых мундирах, в начищенных сапогах со шпорами, с блестящими бляхами, значками, при саблях и револьверах.

Вверху, на вершине Горы, где высился дворец генерал-губернатора, лежала Главная площадь, царапал облака шпилем кафедральный собор, под вечер в городском саду начинал играть оркестр. На его звуки, не хуже мотыльков, слетался праздный люд. Модные пиджаки, лакированные штиблеты, золото, жемчуг, серебро, бриллианты. Учтивые приветствия, поднятые котелки, поклоны, салюты тросточками. Понятно, не все богачи ими в действительности являлись: массивные перстни из дутого металла, стекло вместо камушков. Иной блестящий кавалер, наряженный по последней моде, с усиками, закрученными вверх, с набриолиненным пробором, оказывался брачным аферистом, шулером, карманником. А дама достойной наружности — содержанкой, ищущей добычу.

Да — имелась у Белограда и тёмная сторона. Город торговый, морской, порт есть. Сверни с освещённых улиц подальше, в кривые переулки, в рабочие слободы, к припортовым кабакам, к воровским шалманам, где ждут темноты грабители, воры, мелкие контрабандисты, — и за твою жизнь ломаного гроша можно не дать. Будто два мира с четкой границей существовало здесь. Так уж повелось: злые, голодные, нищие окраины жались к центру, ненавидя его за презрение и лёгкую брезгливость к себе и боясь тех, кто стоял на страже спокойствия и благополучия господ. А роскошь блестящих улиц— насмехалась над нищетой окраин, боясь до одури бунта черни.

Но, несмотря на все усилия, на шпиков, сыщиков, филёров, полицейские облавы, тёмные людишки жили и не тужили. Лабиринты складов — торговых, военных, удобные тихие бухточки, где можно причалить в ночи, железная дорога с ротозеями–пассажирами, рынки, базары, а главное, катакомбы, извилистые ходы которых никому во всём свете известны целиком не были. Вся Гора изрыта сверху до низу. Хочешь себе домик — выбери место, сгреби с ракушечника тонкий слой земли и пили себе спокойно каменные блоки на стены. Заодно и подвал получишь. За века люди всё источили, словно мыши сыр. Ходили легенды, что, дескать, можно зайти в тайном месте в порту, а выйти наверху, на площади, ни разу солнышка не увидев. О катакомбах ходило много слухов: хороших и плохих. О старых кладах, пиратских захоронках и тайной казне губернатора, которую он хранит тут, опасаясь взломщиков. А ещё — про чёрных колдунов, демонологов, что ловят людей и кровью жертв открывают пути в чужие миры, насылают порчу, болезни и неурожаи. И имелась легенда о Рыжем Монахе, могущем помочь заблудившемуся, а могущем и наказать. Бывало, образовывались в тёмных ходах трупы... Нищие, бандиты, ворьё — в тиши вечного мрака любили обстряпывать свои делишки. Иногда такие находки взрывали город, вызывая в умах брожения, порождающие панику. Тогда вниз спускались монахи Заонежского скита — обученные борьбе против злых чар. Чернецы обшаривали все закоулки и, случалось, даже ловили кого-то. Кого-то, кто исчезал без следа в монастырских подвалах.

---

Часть вторая. Кофейня Юнуса-паши

Долго любоваться рассветом Петранке не пришлось. За спиной скрипнула дверь, распахнулись ставни. Старый Юнус-паша открыл свою маленькую кофейню. Пришло время работать: наколоть лучины, наломать хвороста, подмести и обрызгать камень мостовой водой, чтоб жара казалась меньше, вытащить столики, открыть над ними зонты, растянуть полотняный навес.

Когда тебе едва шестнадцать — такой труд не шибко тяжел... Но впереди ещё долгих десять-двенадцать часов. А то и больше. А скупой хозяин лишнего не заплатит — не жди. Последнее время дела идут всё хуже и хуже, динара сверху не допросишься. И больная мать с малыми сестрами — жалости не вызовет, у скупого османа своих семеро по лавкам сидят.

Раньше выручали чаевые. Весёлой девушке щедро сыпали в ладонь пары, куруши, пенсы, а иногда и динары, правда, бумажные. Город торговый, каких только денег тут нет. На такой приработок Юнус не претендовал — понимал, иначе останется без работницы. Сам-то он весь день лежал в тени, под навесом, на ковре, обложившись подушками. В синих шароварах, в расшитых туфлях с загнутыми носками, в белой рубахе, подпоясанной алым кушаком. Лежал, качал плешивой головой, прикрытой красной феской, курил длинную трубку или кальян, выдыхал ароматный дым сквозь густые чёрные усищи.

Поднимался он лишь в тех случаях, когда видел достойную добычу. Такого гостя он встречал с поклонами, пуча глаза, гортанно рычал по-османски, воинственно поправлял заткнутые за пояс кинжал и кремневый пистоль. Стоит сказать, хоть те и выглядели настоящими, сверкали богатыми украшениями, на самом деле являлись бутафорией. Как и сам Юнус-паша.

Действительно, с десяток лет назад он был подданным султана, только тогда хозяин кофейни носил фамилию Карапетян и звался Карапетом. Гонения на единоверцев, погромы, убийства — вынудили его бежать с семейством на новую родину, в южный шумный город. Он успел побывать эллином Каракалпиди, возящим от османских берегов контрабандный шёлк, кофе, шафран, табак. Был лигурийцем Витторио, продавцом настоящих святых вещиц и реликвий. Кожа, волосы, частицы одежд, пот, кровь, гвозди, даже дыхание иного святого — пользовались спросом. Дело денежное, но ненужная простым людям война развела страны по разные стороны, убив доходное дело. Пришлось стать османом.

Усадив дорогого гостя, брата и господина, сверкая перстнями, скаля белые зубы в грозных гримасах, Юнус в крохотной турке варил кофе на раскалённом песке и сам нёс его подавать. Чашечка на один глоток, горчайшего, крепчайшего напитка, кружка холодной воды с колотым льдом и вазочка с мёдом. Гость пил кофе, запивал водой, заедал сладким — как положено. А Юнус-паша радостно хлопал в ладони, рыча что-то одобряющее.

Такое представление, бывало, приносило ему значительную часть дневной выручки. Был и ещё один источник дохода, тайный, о котором работница ушлого лже-османа не знала. В подвале дома имелся ход в катакомбы — старые связи среди контрабандистов пройдоха не терял.

---

Часть третья. Гром с севера

Привычно пропуская придирки мимо ушей, останавливаясь лишь на секунду, чтобы вытереть пот со лба, Петранка совершала привычную, но уже бессмысленную работу. Вряд ли кто захочет сегодня беззаботно выпить кофе, отведать щербета, любуясь синевой бухты, пароходами и тяжёлыми, могучими броненосцами, стоящими в военной части гавани. Причина известна всякому: далеко-далеко, за горизонтом, в сухих, холмистых степях, там, где море сходится с сушей, оставляя узкий перешеек, протяжно и глухо гремел гром. Раскаты его сливались в один гул. Он то нарастал, то практически пропадал. Звук этот появился вчера, весьма напугав каждого. Артиллерийская канонада — сотни снарядов вспахивали окопы, перемалывая укрепления, разрывая в клочья солдат. Шрапнель градом решетила землю. А по ней, израненной сталью и свинцом, ползли ядовитые облака газов. Аэропланы, ревя словно мифические драконы, проносились над полем боя столь низко, что сидящие внизу видели комья глины, налипшие на колёса. Стрекоча пулемётами, крылатая смерть косила цепи атакующих и поднявшихся в контратаку. Десятки бронеавтомобилей, поднимая хвосты пыли, мчались по степи, заливая всё перед собой свинцом. Позади пыхтели гарью напоминающие допотопных чудищ танки, обмотав ромбовидные тела бесконечными цепями гусениц. Тяжёлый дым пожаров чернил синеву безоблачного неба. А посреди этого тенями носились испуганные кони, ржанием жалуясь на свою судьбу.

А ведь ещё три дня назад все газеты, как одна, твердили: нет причин для паники. Под предводительством гениального Верховного командующего храбрые генералы, верные офицеры и бравые солдатики в серых шинелях стойко держат оборону, оберегая последний осколок старого мира. Понятного, чистого, приличного, где каждому известно его место. А кровавое, грязное чудовище, зародившееся там, в вымершей от голода и холода столице, убивающее тысячи невинных ежечасно, не посмеет сунуться сюда. А если и решится, то мигом получит по хамской харе. Даже и пулемётов не нужно — погонят плетью заворовавшихся татей.

Да и вообще, третьего дня молодецким ударом генерал Кривич своей Особой дивизией прорвал фронт, захватил десять пушек. Враг бежит, множество пленных. Того и гляди, начнётся вскоре Освободительный поход, обещанный Главкомом союзникам и народу. Отсюда, от Белограда, белого города на Горе, начнётся возрождение державы. Так твердили важные господа, гуляющие по улицам, так обещали дамам весёлые офицеры, воинственно крутя усы. Этому верили, хотели верить — но с севера на беззаботный город накатывало нечто страшное, ужасное, пугающее до обморока. На добрых новостях росли акции всевозможных компаний — отечественных и совместных с союзниками. Рестораны, как встарь, баловали гостей изысканными кушаньями. На сценах театров и кабаре блистали столичные артисты, вынужденные бежать сюда. Игристое лилось рекой, сверкали бриллианты, золото. Умножившие капитал на поставках в армию дельцы выгуливали собак и содержанок. Только контрразведка, набранная из каторжников, осуждённых трибуналом офицеров и солдат, судорожно сжигала ночами архивы да пачками расстреливала сидевших по тайным тюрьмам. В последние дни даже вспыхнул небольшой скандал: жена подполковника Вутича опознала на пальце капитана контрразведки родовой перстень мужа. Сам подполковник, получив предписание отбыть в войска, потерялся где-то между Белоградом и фронтом. Скандал вспыхнул, грозя карами, но тут же затерялся на фоне более грозных событий.

Обыватели верили газетам и играли в старую жизнь до конца: даже готовили роскошный бал для сливок общества. И вот — север грохочет, пугает неизвестностью. Каково оно станет при новой власти? Эти-то тех как только не описывали в прессе, людоеды — самое невинное, что звучало.

— Здравствуй, Петранка, мне, как обычно, — голос за спиной заставил девушку вздрогнуть. — Прошу прощения, что напугал.

Якоб Холмич — таинственный и непонятный, ещё одна загадка этих дней. Кто он? Откуда? Появился две недели назад — так же, рано утром, и теперь каждый день проводит здесь. Пьёт кофе, читает газеты, ест пирожные и покупает у мальчишек жареную рыбу. Юнус по привычке ворчал, но клиент платит золотом, а не стремительно дешевеющей бумагой... А значит, прав. Да и посетители сейчас не радовали кофейню своим количеством.

Петранке господин Холмич казался иногда кем-то сказочным... Королём без королевства, как в одной из книжек. Всегда выбрит, добр, даже в самую жару носит строгий чёрный костюм-тройку с золотыми часами в кармашке, летнее пальто и блестящие ботинки. И дневной зной ему нипочём. В тонком сарафане, босиком — жарко, а ему хоть бы хны. Сидит, попивая горячий чай, да смотрит, прищурившись, на море. А ровно в шесть часов вечера вежливо прощается, кланяясь хозяину, и уходит неизвестно куда. Петранка получает на чай серебряную монетку. Странную, из непонятных краёв. Но серебро настоящее — менялы берут охотно.

— А газет нет, — сообщает она гостю.

А тот хохочет и показывает книгу — сам уже сообразил, что вот-вот в осаждённом городе никто печатать ничего не станет.

Загудел порт — разом из десятков пароходов... Весь город удивлённо слушал печальный этот крик. А следом стальные гиганты начали уходить, один за другим. Выбрасывая чёрные столбы дыма, тащили их к выходу буксиры. Следом показались баржи, их уже гнали к берегу. Застучали кувалды, раздался негромкий взрыв — то ломали гранит набережной. Зло, торопясь, не жалея — всё тут скоро станет чужим!!!

Спустя час баржи, вытянувшись в линию, замерли у берега, отделённые от суши тонкой ленточкой воды. На них, где было возможно, выложили стенки из мешков с песком, поставив в амбразурах пулемёты на треногах. Сверху Петранка ясно видела, как по пояс раздетые солдаты машут топорами и забивают гвозди в доски. Обзор от кофейни Юнуса-паши открывался отличный, не зря он выкупил именно это место. Длинный уступ, на пару метров выше главной набережной, застроенный в один ряд двухэтажными строениями. Крайний дом, мама кофейня, упиралась торцом в Чумную балку — узкий овраг, рассекавший Гору почти от вершины до самого моря. Стены его отвесны и проходимы лишь для коз да ловких мальчишек. Весь он зарос тёрном, тутовником, барбарисом, вишней и дикой розой с акациями. Мелкому скоту там раздолье — много тени, травы, веток, есть вода в лужах, а от жары или внезапной непогоды можно спрятаться в тёмные ходы катакомб. Давным-давно, лет двести назад, в Белоград принесли чуму на каком-то безвестном корабле. Вспыхнувшая эпидемия не жалела детей и стариков, бедных и богатых. Тела валялись в домах, на улице, и одичавшие псы рвали гнилую плоть, торопясь насытиться. Когда болезнь притихла, в город пришли чумные доктора в клювастых масках, глухих костюмах из кожи. А с ними — армия мортусов, решивших рискнуть за золото и серебро жизнью. Баграми волочили они мертвецов, кидали на телеги и везли за город, сбрасывая в ров, засыпая потом трупы известью. Но столь много умерло людей, что некому стало рыть могилы... И тела бедняг полетели в овраг, а там их тащили к морю, топя в глубинах бухты.

Сейчас же о той мрачной истории ничего не напоминало — Чумная балка стала естественной границей города, за ней тянулись рабочие слободы, рыбацкие хижины, военные склады, казармы, доки и, собственно, стоянка флота.

Кофейня, появившаяся среди мелких торговых лавок, мастерских сапожников и портных, позволяла смотреть на гордость Броненосной эскадры, чем и пользовались господа отдыхающие. Мелкие чиновники, небогатые офицеры, помещики средней руки... Хорошо было: нежаркий вечер, лёгкий ветерок, усталые ноги от прогулки... Сядь под зонт, отдохни, выпей чаю, кофе, попробуй щербет, другие сладости, возьми напрокат бинокль у воинственного османа и любуйся огромными гигантами, ощетинившимися пушками. Южные, короткие сумерки, команды в белоснежной форме выстроились на палубе, хором поют гимн — и пусть до кораблей изрядное расстояние, всё прекрасно слышно. Где это сейчас? Где... Погибли крейсера, погибли броненосцы. Лишь одна «Слава» застыла на якорях. Безжизненная, выкрашенная в парадные цвета погибшей империи: чёрные борта, белые надстройки, жёлтые трубы и мачты.

**************

Пусть сопит недовольно Юнус — это он по привычке. Не может душа скупого хозяина выдержать вид бездельной прислуги. Да только что делать Петранке? Всё переделано... гостей нет. Вот и смотрит она, облокотившись на чугунную ограду, гадая, для чего в бухте вся эта суета.

— Ой, господин Якоб!!! Смотрите!!! Пароход идёт прямо к берегу!!! Ой!!! Сейчас разобьётся... Или сядет на мель!!

Сударь Холмич только махнул рукой, дескать, всё нормально, ничего не будет. И действительно... Малым ходом пассажирский лайнер подошёл к барже и бросил якоря. С его борта на неё перекинули сходни. По ним начали гуськом спускаться солдаты. Они же высыпали на палубу парохода, замерли, блестя примкнутыми штыками.

— Господин Якоб? А что это? — за дни знакомства Петранка привыкла к нему и считала его уже почти другом.

— Крысы бегут с корабля... И вам, мадемуазель, лучше не смотреть на это. Поверь мне... Я на такое насмотрелся. Боюсь, твоё доброе сердечко не выдержит трагедии, разыгранной на этих подмостках.

Больше он ничего не сказал — читал книгу, пил чай и кофе, а потом, поблагодарив, расплатившись, ушёл по своему обыкновению.

Весь день гавань жила лихорадочной, непонятной жизнью. Корабли уходили один за другим, порт гудел, лязгал кранами, свистел гудками маневровых паровозов, тяжело дышал грузчиками, таскавшими в ненасытные трюмы рогожные кули.

Сам Белоград притих — улицы опустели, шумные рынки закрылись раньше времени, магазины... Страх, неуверенность, тревога — у каждого в глазах. Там же и робкая надежда — может, обойдётся? Но мерный рокот канонады рушил её. Нет — каждый получит своё. Тонкие ручейки самых благоразумных потянулись за город, надеясь отсидеться первые несколько самых страшных дней безвластия в оврагах, в негустых прибрежных лесках и на диких, крохотных пляжах. Обыватели инстинктивно понимали — сейчас для простого человека опасны и свои, и чужие. Одни, раздавленные горечью поражения, потерявшие всё; другие, опьянённые победой. Наивно верилось, что, когда тылы догонят фронт, начальство прекратит бесчинства подчинённых в нашем городе... Не может такого не быть — Белоград нужен всем, никто не даст его спалить дотла. Прекратятся бесчинства, убийства, грабежи и другие эксцессы — наступит хоть какой-то порядок и определённость. Надо только переждать — так объясняли своим домочадцам отцы семейства, грузя узлы в телегу, коляску или на тачку, в зависимости от благосостояния.

Ночью в море замигал «ратьер», подавая сигнал. Зашуршало по мостовым резиновыми шинами дорогих экипажей, в темноте, тайно, без фонарей следующих в порт. Через вход в гавань скользнул эсминец, тёмная тень без единого огонька. Лишь один раз зажёгся боевой прожектор, на его месте, осветив собравшихся на причале. Лишних тут никого не было: представители союзного капитала, наблюдатели, советники, посланники, эмиссары. Только один господин среди этих достойнейших людей являлся местным: Богдан Клевич. Впрочем, совсем недавно почтенный негоциант сменил подданство и имя, став Чарльзом Клеви. Он последним зашёл на борт и остался стоять на палубе, будто прощаясь с родиной. Естественно, это было не так — у денег, у капитала отечества нет. Просто Клевич ждал. И дождался: когда юркий кораблик вдали от суши подвалил к высоченному борту броненосца, где-то за спиной, в городе, вспыхнуло зарево. Поднимающийся по верёвочной лестнице Богдан успокоенно вздохнул. Получилось.

Сейчас там, далеко, горели склады с обувью. Тысячи пар сапог, ботинок, офицерских туфель, ремни, портупеи, сумки командирские, сумки патронные. Добро, на которое союзники выделили Главковерху заём — полмиллиона фунтов. Золотыми, серебряными монетами планировалось стимулировать население на сдачу шкур свиных, коровьих и лошадиных. А также овечьих и козьих. Под этот кредит допущенные к снабжению армии поставщики обязывались за год предоставить миллион пар обуви и прочей амуниции. И действительно — дело пошло. На спешно выстроенной фабрике стачали первую тысячу. Сапоги вышли — загляденье. Их показывали генералам, союзникам, репортёрам. Сам Клевич, разводя руками, хвастался обширными складами, до крыш якобы набитыми кожей. Сквозь узкие окна цеха виднелись станки, сновали рабочие. Из жестяной трубы валил дым. Каждый понимал — солдат в бой теперь пойдёт обутым. Реальность оказалась иной: на шкуры потратили едва тысячу динаров, склады, выглядевшие внушительно, были декорациями. А фабрика — фикцией. Весь заём лёг в карманы Чарльза Клеви и нужным людям, плывущим теперь домой с чистой совестью.

Всю ночь в Белграде хлопали выстрелы. Ленивые, одиночные. Винтовочные и револьверные. Всю ночь усталые расклейщики лепили плакаты на стены. Воззвания, призывы, приказы. Комендантский час. Расстрелы. Осадное положение. И трибунал паникерам. Имелись и позитивные новости: Верховный главнокомандующий Павел Обренович возвещал, что фронт стабилизирован, полки перешли в контратаку, враг отброшен. В течение дня объявят о победе. Кривые буквы, аляповатые рисунки: запишись добровольцем, военный заём, союзники с нами...

В здании контрразведки, по улице Морской, горели огни. Валялись в коридорах никому не нужные пачки денег, бегали растерянно офицеры. Что делать? Никто не знал. Только что, сию минуту, начальник Пятого, шифровального отдела, капитан Звенич, зайдя в кабинет шефа службы, генерала Бойковича, перестрелял там всех собравшихся из пистолета, выпотрошил сейф и был таков. Страшные секреты капитана не заинтересовали: из железного ящика пропал мешочек с бриллиантами и золото.

К утру внутри добавилось трупов, а само здание опустело. Даже самый дурной и глупый понимал — победители тут никого не пощадят.

Агонию пытались продлить: на улицы вышли патрули гарнизона, многочисленное тыловое офицерство. Результат: выпущенные из казарм солдаты массово дезертировали. С командирами или без. Штык и пуля — поборникам устава и присяги. В ночи из гавани потянулись фелюги, галиоты, шхуны — то бежал народец попроще, сумевший отщипнуть своё. И многие, семьями попав на борт контрабандистов, с него уже не сходили на сушу. Жадность или расчёт застилали капитанам глаза, ожесточая сердце — беглецов грабили, насиловали, убивали. Смутное время...

Утром Петранка пришла на работу — а что ещё делать?

---

Часть четвёртая. Последнее утро

Юнус-паша долго не открывал — уже и сроки все вышли, пришлось самой стучаться в дверь. Наконец внутри что-то скрипнуло, мелькнул в щели огонёк.

— Ты одна? — хрипло раздалось из дома.

— Нет, уважаемый, наша красавица уже не одна. Я тоже пришёл сегодня пораньше, — ответил подошедший неслышно господин Якоб.

— Ох, сударь.. боюсь, мы сегодня, — хозяин кофейни замялся, — Конечно же будем рады угостить вас, как и обычно!!!

— Я так и думал почему-то, — подмигнул Петранке Холмич.

А девушка промолчала, заворожённо наблюдая за настоящим чудом: Якоб, будто базарный циркач, жонглировал десятком золотых монет.

Такое зрелище прогнало страх из сердца Юнуса-паши, и он, громко благодаря всевышнего за счастье лицезреть дорогого гостя, поспешил выскочить на улицу. Удивительно и небывало — хозяин даже помог вытащить своей работнице столы, не все, правда, а только три, заявив, что и этого достаточно. Может, кто-то посторонний не заметил бы в фальшивом османе ничего странного, но Петранка знала его слишком хорошо, чтобы понять: Юнус сильно встревожен и напуган. Вон, даже свои обычные славословия произнести не смог, запутался в словесных конструкциях из присказок, лести и показного радушия. Запутался так, что махнул просто рукой и замолчал. Хозяин вёл себя странно — бормотал непонятное в усы, замирал, прислушиваясь волосатым ухом, затем вздыхал и вновь бормотал. А потом, у горящего очага, уловив минутку, помявшись немного, шепнул девушке, дескать, жалко ему Петранку, уж больно красива она и умна, будь она правильной веры и крови — непременно Юнус-паша оженил бы её со своим сыном.

Мягко и ласково, а оттого очень страшно, предложил он ей, пока не поздно, привести сюда свою родню. Семейство самого османа уже давно скрылось в катакомбах, в загодя приготовленном укромном уголке. Там достаточно воды, еды, керосина, одеял, хватит и ещё на несколько человек. К тому же дети едят мало, а матушка у Петранки больна и тоже много не съест.

Причина беспокойства Юнуса-паши тайной не являлась: гремевшая вдали канонада резко утихла. Раздавался иногда далёкий её гром, но не было уже того слитного, бушующего рева, когда с залпами сотен орудий перемежаются разрывы снарядов. Там, далеко на севере, что-то произошло. Непонятное... Разгром? Победа?

Об этом и спросила Петранка у господина Холмича, принеся ему заказ. А тот лишь рассмеялся, сказав, что всё идёт как надо. Как и положено. И нынешний случай совершенно не уникален. И он, дескать, видел такое много раз.

— Вам, сударыня, я советую присесть рядышком, выпить этого чудесного напитка да насладиться последними часами обманного спокойствия. Когда ещё выпадет такой случай? — господин Якоб приглашающе указал на соседний с ним стул.

И вновь чудо — суровый хозяин на такое вопиющее нарушение правил только махнул рукой да принёс пару подсохших пирожных. Бесплатно!!!

Час в тишине пролетел незаметно. Притихшие город, порт, гавань казались Петранке чужими, незнакомыми, и она, широко открыв глаза, смотрела кругом, непонятно для чего стараясь всё это запомнить.

А потом вдали, высоко на Горе, раздался шум, гомон. Тысячи голосов, шаркающих ног. Ржали лошади, стучали копыта, бренчал металл, гремело дерево. А ветерок нёс тревожные ароматы: пыли, грязи, пота, гноя, гниющей плоти, сгоревшего пороха, безнадёжности и уныния. Вдруг всю набережную заполонили люди. Поток их шёл и шёл: гражданские шляпы, легкомысленные дамские шляпки, шинели, гимнастёрки, фуражки, перемотанные серыми бинтами головы, руки, тела.

Люди, люди... Меж них еле-еле пробирались повозки с каким-то добром, пустые и с лежащими ранеными. На возниц ругались, орали, те огрызались в ответ, пугая кнутами. Петранка заворожённо смотрела на эту картину... Вот сиротливо стоящую телегу с горой мешков, важных — прошитых двойными швами, с печатями и пломбами, недовольная солдатня скинула вниз, в воду. Сам хозяин этого добра лежал с пробитой головой. Молодой офицерик, почти мальчик, гордый высоким доверием старших товарищей. Те, всучив барахло дураку, давно бросили полк, разделив полковую же кассу. А «герой» добрался к месту эвакуации со всем архивом, важными документами... Теперь исписанные листы валялись под пыльными сапогами и ботинками разочарованных бойцов. Одного своего они даже побили — именно он пустил слух, что в мешках деньги. Мальчишка даже револьвер достать не успел — получил прикладом в висок. Он и умереть ещё не успел, а крепкую мешковину пороли десятки нетерпеливых ножей и штыков...

— ОфицерА!!! Продали, сволочь!!! — раздался в толпе истеричный крик.

Мужик, расхристанный, в драной, сырой от пота гимнастёрке, без ремня, босой — орал о предательстве, о том, что бросили их всех тут на убой, а господа грузятся в порту, не спеша...

Вокруг мигом всё взревело. Бледные грязные лица, мокрые, раззявленные рты, перекошенные страхом. Толпа забушевала, заходила бурным морем, давя слабых, ломая руки, ноги, рёбра. Затрещали короткие, злые выстрелы, завизжало, заохало в ответ. Сильная рука оттащила замершую в оцепенении Петранку прочь, спасая от шальной пули. Якоб Холмич оказался опытен в таких делах — спустя секунду на втором этаже у Юнуса-паши дзинькнуло разбитое стекло.

Расчёты пулемётов, установленных на баржах, засуетились. Стволы в ребристых кожухах пошевелились, дрогнули и мерно зарокотали, заглушая всё. Стреляли не по толпе, ниже или выше, но всё равно — тяжёлые пули изредка клевали человеческое месиво — случайно, от дрогнувшей руки или рикошетом.

Кровь, стоны, вой, плач — а с моря в жестяные конусы начали орать, предупреждая, что в следующий раз, если начнётся буза, огонь откроют на поражение. Впрочем, люди, отвечающие за эвакуацию, поняли, что тянуть дальше нельзя. Страх, злоба, ярость грозят бунтом или ещё чем хуже. Всё-таки требовалось вывезти как можно больше боеспособных частей либо просто «материала», а на чужбине сбить из него годные для боя подразделения. Одно дело — беглому Верховному главнокомандующему оказаться за границей частным лицом, пусть со счетами в банках, с загодя купленной недвижимостью, с фамильными и «накопленными» в минуту полновластия драгоценностями, а совсем другое — ещё и с армией. Пусть проигравшей, но имеющей реальный боевой опыт. Тут можно лавировать меж союзников, продаваясь дороже... Вдруг господа изъявят желание на реставрацию славной фамилии... Не сейчас, понятно, сами истощены недавней войной, а потом, лет через пять. А тут готово ядро будущей освободительной армии. Ну и ещё немаловажно — насколько вырастет капитал лично его, Главковерха... На одном снабжении можно наворовать миллионы...

Эвакуация, правда, пошла совсем не по плану. Войска бросили фронт разом, превратившись в бегущее стадо — даже противник в это поверить не смог, решив, что это хитрость, обман. Ловушка... А там, в глубине, ждёт неосторожного победителя полоса обороны, колючая проволока, мины, пулемёты. Да и флот: морские орудия броненосцев начнут крыть колонны и цепи наступающих своими чудовищными снарядами... Пока одни бестолково, перемешавшись, улепётывали, вторые замерли на месте, ограничившись конной разведкой. Упавшая на землю южная ночь скрыла всё и вся от любых глаз, подарив беглецам надежду на спасение.

Вот так и вышло — самые надёжные части, которым предписывалось отойти первыми, занять город, не допустить в нём паники, излишних убийств и грабежей, направив эвакуирующихся в предназначенные им места, снялись с мест последними. И теперь шли в арьергарде, подпирая запрудившую шоссе толпу. В кромешной темноте даже обойти её иными дорогами не представлялось возможным.

Ещё действовала телефонная и телеграфная связь — после некоторого раздумья высокое начальство, оставшееся в Белограде, дало добро на посадку. На набережную скинули сходни, и по ним тонкий ручеёк начал ползти в трюмы пароходов. Первым делом у вступивших на палубу отнимали оружие. Хотя сами бойцы этому не сопротивлялись, некоторые прямо перед тем, как вступить на криво, но крепко сколоченные доски, кидали винтовки вниз, в море. Туда же бросали изъятые гранаты — мало ли, все на нервах, а ну рванут с психа, кому нужна пробоина посреди воды.

Беглецы успокоились, то тут, то там поднимались дымки от сигарет, папирос и трубок. Кое-где раздавался даже смех. На борт запускали всех — вперемежку с гражданскими. Те волокли с собой узлы, чемоданы с добром, вели за ручки детей, бывало — дамы тащили собачек. Первые пароходы загудели, отчалили, народ заволновался, начал напирать, но из порта показались новые суда, вызвав крики радости и вздохи облегчения. Длилось это недолго. Наверху, на Горе, на самой верхотуре, где жила раньше лишь приличная публика, раздались выстрелы. Кто-то умелый, смелый, решительный садил из винтовок частыми залпами. Потом, из-за расстояния нестрашно, застрекотал пулемёт, а затем ахнула пушка, заставив зазвенеть стёкла в окнах. Она била мерно — а вся набережная выворачивала шеи, глядя, где это и что там, но мешали дома... Лишь белое облако известняковой пыли, серый дым разрывов и чёрный пожара виднелись на фоне синего неба. Из бухты, с воды, можно разглядеть больше: всякая парусная мелочь, тянущаяся к выходу, глядела назад. Мелкие фигурки махали ручками, что-то кричали, совершенно непонятное от шума и гама.

Естественно, все решили — враг ворвался в город. Паника обуяла каждого одномоментно. Едва успокоившись, люди тут же впали в буйство... Кто-то порывался бежать прочь из ловушки узкой набережной, надеясь затеряться в кривых улочках, кто-то наоборот, рвался к сходням сквозь толпу, не замечая, что пароходы не закончили швартовку и спасаться, собственно, негде.

Визг, вой, плач, рычание, а следом, метрах в ста от Петранки, хлопнуло... Глухо, едва слышно, выбросив вверх грязный лоскут дыма.

— Бомба!!! Бомба!!! Сверху кидают!!! — заорали сотни глоток.

Тут же все принялись палить вверх, сжигая патроны. Кому привиделся в чистом небе аэроплан? Кто знает? Массовый психоз полыхнул пожаром — даже раненые случайным взрывом гранаты стреляли в зенит. Чудилась испуганным людям порхающая в вышине на полотняных крыльях смерть. Наконец, не выдержав напора, чугунное ограждение начало целыми пролётами падать вниз, а за ним посыпались трупы раздавленных, раненые, покалеченные и те, кому не повезло. Под отвесной стеной для защиты от прибоя насыпаны валуны. На них и падали люди. Некоторым везло — высота небольшая, метра четыре, отделывались ушибами, особенно если снизу упавшего встречали тела невезучих бедолаг. Кто-то, понимая, что безумная, равнодушная толпа столкнёт его так и так, прыгал сам, подальше, в воду, на глубину. Не все умели плавать, а кто умел — напрасно барабанил по борту баржи, крича, моля о спасении... Иные плыли обратно, надеясь взобраться на камни.

А меж тем стрельба в городе стихла. Понятно, что никаким врагом там и не пахло. Просто в суматохе, в нервном и торопливом бегстве золотой запас оказался вывезен не весь. Последний караван из трёх грузовиков под охраной пятнадцати стрелков задержался до свету в Центральном банке. А едва он начал движение, как на перекрёстке уткнулся в броневик и пехотную роту. Вспыхнул спор — кому пройти первыми. И окончился он кровью. Винтовочные залпы, паника, убитые... А следом неуязвимый для пуль бронеавтомобиль, вооружённый пушкой и пулемётом, расстрелял машины, а потом и здание банка, куда отступили остатки охраны.

Внизу же, у моря, никто этого не знал. Люди гибли десятками, пытаясь спастись. Напрасно кричали им успокоиться, даже очереди из пулемётов не привели стадо перепуганных зверей в чувство. Трещали револьверы, ножи, штыки, сабли — прокладывали кровавый путь к спасению. К тому, как это понимал каждый.

Но всё ж безумная вакханалия не могла продолжаться долго. Лёгкие не справлялись с дыханием, заставляя исходить надсадным кашлем, сердца останавливались, напоследок режущей болью провожая в небытие, измученные, усталые мышцы отказывались более служить. Постепенно угар стих, оставив после себя груды тел и кучи опустошённых, безучастных к окружающему миру людей.

Стоны, мольбы, всхлипывания. Кто-то тонким голосом зовёт потерянную маму... Отцы ищут детей, жёны мужей...

— Ооооо, — тянет чей-то рот тоскливо... Щёлкает одинокий выстрел, прерывая человеческие мучения... Наступает тишина...

---

Часть пятая. Тишина после бури

Спустя час наконец-то наступает хоть какой-то порядок. Раненых перевязывают... Мёртвых... Мёртвых сбрасывают вниз — в воду. Живым сейчас не до них. Кричат, ругаются офицеры, сбивая людей в некое подобие строя. Солдаты устали, вяло огрызаются в ответ, но команды исполняют. Петранка смотрит и смотрит — вновь набережная полна. И откуда только всё это прёт? Сюда, к Юнусу, в тупик, всё чаще заходят заблудившиеся. Кто-то печально садится на несколько минут отдохнуть, кто-то требует воды, еды... Но не получает — ничего нет. Впрочем, есть колодец, общий — страдающих от жажды девушка направляет туда. Сам хозяин кофейни спрятался в глубине дома, видать, готовится бежать при малейшей угрозе. Улица тиха — все двери закрыты, дома стоят немы, будто вымерли. И от этого становится ещё жутче.

Сейчас, во всём городе, как думалось Петранке, имелся лишь один островок спокойствия: столик господина Якоба. Сам он читал книгу, совершенно погрузившись в это занятие, и не обращал внимания на суету вокруг. Дырявый, вылинявший тент не сильно защищал от солнца, камень, раскалившись от полуденного зноя, дышал жаром, а сударь Холмич, в своём чёрном костюме, знай попивал крепкий, горячий чай, а иногда кофе. Всё остальное время, пока девушка была ему не нужна, Петранка смотрела вниз — на жуткое равнодушие исхода. Не люди — бездушные механизмы шли по доскам, по палубам, спускались в трюмы. Стаи мух, пирующие на пятнах, лужах крови, набрасывались на них, на раны, жадно кусая жертв, но те лишь иногда отмахивались от назойливых насекомых, больше для порядка...

Зачем? Для чего? Что дальше? Как? Кто? На разный лад о таком думал каждый. Как встретит чужбина? Удастся ли устроиться? Найти кров? Место для жизни? Горькие эти мысли прервались в этот день лишь единожды, сметённые невиданным доселе зрелищем. Вначале раздался тонкий, жуткий свист, переходящий в рев. Каждый повернул на его источник голову, уставился потухшими глазами. Вместо передней башни броненосца «Славы» вырос столп синего пламени, сама башня кувыркалась сейчас в воздухе, словно пёрышко. А затем сильнейший взрыв вспучил палубу корабля, вздыбив её вверх. Мелькнул рыжий таран, вся передняя часть броненосца, шагов двадцать в длину, оторвалась и ушла на дно. Чудовищная рана, но не смертельная — будь закрыты переборки, будь на борту опытная и смелая команда — «Славу» можно было ещё спасти. Дизель-генераторы, паровые насосы, помпы, контрзатопления отсеков — созданный для боя с бронированными собратьями, корабль обладал исключительной живучестью. Но... Не звучали сигналы тревоги, боцмана не свистели, не бежали матросы по своим местам согласно расписанию. Исполин, гордость погибшей империи, стоял давно пустым, брошенным. Его даже не стали пытаться использовать для эвакуации — слишком прожорливы машины броненосца, слишком сложны механизмы. Да и будь готовый экипаж, пусть половинный, имейся капитан — просто развести пары заняло бы сейчас около суток, а дать уверенный ход «Слава» смогла бы лишь на третьи. И так же с артиллерией — убегающие из Белограда даже не стали и думать о её использовании: не имелось тех, кто сумеет хотя бы развернуть башни в боевое положение. А уж заставить выстрелить куда-то в сторону противника шестисоткилограммовый снаряд? Смешно говорить.

Следующий взрыв скрыл броненосец целиком, столб воды взметнулся выше мачт, казалось, выше даже Горы.

Взрывная волна разгладила воду, опрокинула неосторожные судёнышки, проходившие мимо, сорвала паруса. На берегу лопались, вылетали прочь стёкла, улетали шляпы, шапки, зонты. Петранка вскрикнула от боли, резанувшей ухо, но смотреть не перестала.

Из кустистой чёрной тучи, выросшей из моря, падали вниз дымящиеся обломки. Всплески, всплески — вода, казалось, кипела. На поверхности моря от огромного корабля не осталось даже следа, если не считать жалкого мусора. А в военной части порта поднялись дымы, будто гибель исполина стала сигналом. Жалкие остатки флота, по мысли проигравших, в руки победителей попасть не должны. Горели казармы, склады, набитые консервами, мукой, сахаром, солью. Корчилось, пылая сукно шинелей, трещали фейерверком ящики с патронами, обгорала краска и масло на новеньких пулемётах, винтовках. Всё, что нет возможности вывезти, — в огонь. Тонули крейсера, неисправные пароходы, рвались заряды, пробивающие корпуса, крушащие механизмы, слетали с фундаментов котлы, лопались паропроводы, гнулись валы.

Петранка только ойкала от испуга — раскидывая на сотни метров куски бетона, превращались в дышащие жаром воронки артпогреба, где хранились запасы пороха и снарядов. Осколки стали секли любопытных зевак, на свой страх и риск решивших посмотреть поближе такое зрелище. Нефть из пробитых танков текла по земле, а вокруг хватало того, что с радостью заставило её вспыхнуть. Огненная река растекалась широко, скрыв жирным, чадным дымом солнце. Текла она до тех пор, пока не наткнулась на угольные склады. В порту словно проснулся вулкан: багровое зарево в непроглядной туче и пепел, снежной метелью сыплющийся с небес.

Десяток миноносцев, маленьких, юрких, вырвался на свободу оттуда. Горела вода, горел воздух, строения, брошенные корабли, шпалы, паровозы, вагоны с зерном, цистерны с керосином, бензином, спиртом. Горели и люди — не все знали о предстоящем, многие дисциплинированно пришли на работу, а теперь расплачивались за это.

Вспахивая волны лемехами форштевней, кораблики, обманчиво медленно ползли по бухте, трубы дымили, гудели вентиляторы, засасывая воздух в котлы. На мостиках стояли рулевые, комендоры замерли у орудий. С берега им кричали, ругались, грозили кулаками — палубы пусты, на каждый миноносец легко влезет сотня пассажиров. Пока «торговцы», лениво мешая воду винтами, пойдут двенадцатиузловым ходом, эти легко дадут вдвое больше. А значит — успеют первыми. А значит — им достанется всё лучшее: сострадание, подарки, жильё, деньги. А то потом, когда беженцев станет много, интерес к ним пропадёт, сменившись раздражением. Вот и орали обидное с набережной, проклинали моряков, проходя по матушке. И ругали бы дальше — но команды эсминцев тут же реабилитировались в глазах всех.

Где-то в небе раздался стрекот — позабыв о пожарах, взрывах, толпа задрала головы. Над гаванью, не шибко высоко, летела «гидра». Биплан с двумя поплавками под брюхом, с мотором, закреплённым за спиной пилота, с толкающим винтом. В передней кабине сидел пассажир — поблёскивали лётные очки на кожаном шлеме.

Набережная ахнула, пароходы дружно загудели.

— Бомбить будет!!! Спасайся!!! — то тут, то там появились первые очаги паники.

Кто-то начал стрелять, но бесполезно. Впрочем, на аэроплане заметили горячий приём. Аппарат лёг на левое крыло, уходя от берега. Вокруг него появились нестрашные чёрные облачка. Это миноносцы открыли огонь из зенитных орудий. На каждом из них имелось по одному такому. Идя змейкой, чтоб не попасть под бомбу, кораблики упрямо били вверх. Иногда раздавался треск — палили из пулемётов. В уши Петранке будто ваты набили, разрывы едва слышны и не пугают. Гидроплан попытался уйти, лез на высоту, но в какой-то момент «облачко» возникло прямо перед ним. Половина верхнего крыла обломилась, аппарат клюнул носом, перевернулся. Нелепо махая руками и ногами, вниз полетел пилот, пассажир падал тряпичной куклой, безжизненно. Не выдержав перегрузки, обломились крепления мотора, пропеллер разлетелся в щепки, поломав фюзеляж. Искалеченная «птица», кружась подобно осеннему листу, рухнула в море.

— Это называется плоский штопор, — прокомментировал господин Холмич. — Вот олухи... Радуются непонятно чему...

Внизу действительно перекатывались волны бурного веселья. Небольшая, крохотная победа — словно глоток воды в жару — подбодрила беглецов.

— А почему... — удивилась Петранка.

— Элементарно... Те, — Якоб мотнул головой, — наступают с суши, зачем им гидропланы? А эти — рядом с морем. Тут такое раздолье, садись не хочу... Сбили своего и счастливы. Те если прилетят — высоко пройдут, для разведки. Да и при нынешнем развитии вашего лётного дела бомбы кидать бессмысленно. Попадёшь лишь случайно. А заряд в них? Курам на смех.

После полудня слова гостя подтвердились. Высоко, практически у набежавших на небосклон легкомысленных облаков, закружил над городом аэроплан. Точка на фоне синевы. Высмотрел всё оттуда и уполз на север.

---

Часть шестая. Эвакуация и власть силы

Эвакуация меж тем шла и шла — притёрлись шестерни, появилось наконец достаточное количество офицеров. Солдат и штатских, казалось, стало ещё больше, но порядок и чёткие команды позволили избежать давки и суеты. За водой бегали теперь дежурные, они же стучали в двери домов, реквизируя еду. Приходили и в кофейню Юнуса-паши. Он с готовностью бросился помогать, непрестанно кланяясь, но фуражиры ушли не солоно хлебавши: добычей стал мешочек сухарей... Другого найти они не смогли.

Это не являлось грабежами: всем оставляли расписки, где придавленный синей печатью текст гласил, что часть такая-то обязуется выплатить такому-то пять — двадцать динаров серебром или бумажным эквивалентом.

Понятно, документ этот можно было выбрасывать сразу — выполнить обязательства в скором будущем времени не представится возможным. Эти слова сказал Петранке господин Холмич, изучив бумагу, выданную хозяину кофейни. Он же и выкупил её за мелкую монетку — как сувенир.

Спокойствие на набережной длилось недолго: вновь раздались крики, ругань, лошадиное ржание. Смешав очереди на погрузку, к сходням сквозь людей прорывалась конная часть. Непростая: дорогие скакуны, сбруя, сами всадники — нарядные, блестит на ножнах и рукоятях сабель золото и серебро, сверкают камни. Плащи из шкур леопардов, тигров, на головах — высокие меховые шапки. Мундиры пёстрые, будто сошли со старых гравюр: шнуры, бранденбуры, галуны, кисти.

Толкая пеших конской грудью, кавалеристы быстро очистили место перед сходнями. А тех, кто пробовал возмущаться... Первому же посмевшему схватить лошадь под уздцы срубили голову. Да так ловко, что Петранка даже не заметила этого. Вот кричат, ругаются, вот блеснул кривой клинок. Раздался дружный «ах!» — и все начали толкаться, стараясь отойти подальше.

На барже, ощетинившейся пулемётами, шли переговоры — вот уже минут двадцать: офицер в белом кителе и командир прибывшей конницы. Маленький, злой, кривоногий, чёрный от загара — кавалерист потрясал кулаками, бранился, топал ногой, хватался за саблю. Его оппонент разводил руками, вытирал лицо платком, но оставался непреклонен. Наконец, конник плюнул, развернулся и, придерживая рукой ножны, побежал на берег. Проиграл?

Как вышло дальше — нет. Спустя пять минут, гудя мотором, стреляя выхлопной трубой, на брусчатку набережной скатился броневик. Зелёный, угловатый, высокий, крепко стоящий на шести железных колёсах, облитых резиной гусматика. Девушке он напомнил комод — такой же прямоугольный, квадратный. Сверху цилиндрическая башенка с пулемётом, а в корме, с правой стороны, спонсон с орудием. Короткоствольная пушка заставила всех примолкнуть. Она сейчас тут являлась самым весомым аргументом. Эсминцы ушли, а пехота, скопившаяся на берегу, умирать не хотела, находясь на пороге спасения. И теперь орудие смотрело прямо в борт парохода. Обычный стальной борт, без брони, скосов палубы. Десяток-другой снарядов — пожар и гибель. Расстояние — пистолетный выстрел. Даже косорукий не промахнётся. В этот раз, звенящий шпорами кавалерист стал королём положения, мигом сломив сопротивление.

Раздались команды — спешившись, всадники повели своих коней по сходням. Одна лошадь — минус три-четыре места для человечков. Понятно, поднялся ропот, но башенка броневика медленно сделала оборот, заставив замолчать каждого, кто посмотрел в мрак пулемётного дула. Потом начали орать уже на пароходе. Причём звуки были такие, что Петранка прикусила губу. Не злоба, не злость с яростью в них слышались, а мольбы и просьбы.

Проблему места для животных решили просто. Сейчас на палубу выгоняли тех, кто успел взойти на борт ранее. Под конвоем их толпой погнали обратно: простых солдат, мелких чиновников, коммерсантов, неудачников-поэтов, философов и прочих господ, кто оказался слишком ничтожен перед глазами победителя. И сразу же возник затор: напирали снизу, давили сверху.

— Гюрлем Гази. Бригадный генерал от кавалерии... А это, видимо, остатки его Бригады Смерти... Говорят, их расстреляли шрапнелью на марше, когда они возвращались из рейда... Склады с обмундированием уже эвакуировали или сожгли... Генералу пришлось обрядить выживших в парадную форму... — рядом с Петранкой встал человек.

Слова эти он говорил не ей, а своей спутнице и двум детишкам. С палубы парохода летели в воду чемоданы, мешки, узлы. Торопясь спастись, в море начали скидывать и людей. Некоторые пробовали сопротивляться, но этим лишь распалили сердца палачей. Да, сию минуту свершилась страшная и уродливая казнь: отнять оружие у людей генерала побоялись — раздался залп револьверов, замелькали клинки. И убили-то вроде немного, но паника заставила остальных прыгать в воду самим. Часть людей, потеряв голову, смяла жидкий заслон, пытаясь перебраться на баржу. Неудержимый поток сумел это сделать, правда изрядно сократившись — многих столкнули с узких мостиков, и теперь они тонули внизу, меж железных стен. Преступление это не вызывало отклика у других спасающихся. Те радовались, что беда эта коснулась соседей, а не их. Да и вообще, едва стих шум, как про это забыли. Шаркая ногами, медленно, печально — безликие шеренги взбирались по скрипучим доскам к спасению.

---

Часть седьмая. Семья Драгутиновичей

— Господи... Хорошо что мы не успели туда, — ахала женщина, придерживая рукой легкомысленную шляпку.

— Друзья!!! Не стоит стоять на солнцепёке! Прошу вас ко мне, в тень, под навес, иначе, я боюсь, дело может дойти до удара, — прокричал сударь Якоб. — Вы передохнете... А Петранка принесёт нам чая.

Спустя пять минут, для вежливости поотказываясь, семейство, принявшее приглашение, жадно пило воду.

— Мы, знаете ли... Попали в прескверное положение... Нам вчера в комендатуре выдали разрешение эвакуироваться на борту парохода «Колоссус»... Ровно в полдень, сегодняшнего числа. А оказывается, он ушёл ещё позавчера... Я думаю, мне кажется, произошла какая-то ошибка. Путаница. Стыдно сказать... На билеты мы истратили большую часть средств... Даже украшения супруги пришлось отдать. Такой ажиотаж, толкучка...

Говоривший это мужчина выглядел примерно также, как ныне и добрая половина всех лиц мужского пола: бритое лицо, короткая причёска, военно-полувоенная одежда. А именно: офицерская летняя шинель серо-стального отлива, матерчатая фуражка-бескозырка, защитного цвета шаровары и такие же обмотки. Форменные ботинки потеряли начищенный вид, покрывшись местной белесой пылью. Звали его Борисом Драгутиновичем. Высокий, а оттого нескладный и сутулящийся, от неловкости он то и дело переставлял чашку, не зная куда деть свои руки.

Петранка вначале решила — офицер, но потом увидела на коже чёрные точки — въевшийся в неё металл. А значит, мастеровой. Мундир сейчас добыть просто. Девушка ошиблась: до недавнего времени этот черноволосый, смуглолицый господин носил звание инженер-капитана.

— Вас, друзья, просто обманули, «кинули», как говорят здешние фармазоны, — разрешил загадку Якоб Холмич.

— Не может быть!!! Такие блестящие офицеры, в орденах, в дорогих мундирах... Такие вежливые.. и такая подлость? Не верю... — ахала жена Драгутиновича — Милица.

— Поверьте, это так... Желая пожить на чужбине чуть слаще остальных, эти люди обирают собратьев по несчастью. В смутное время — каждый сам за себя.

Милица хлопала синими глазами, трясла головой со сложной причёской из уложенных спиралями пшеничных кос. Петранке она не понравилась — вечно недовольна, к прислуге даже сейчас относится свысока. Будто царица, а сама в простом платье, без узоров и вышивки. И мужа не любит — выговаривает ему, одёргивает постоянно: неуклюж, рассеян, излишне вежлив с простолюдинкой.

— А я говорила... Говорила ему — давай, давай, бежим за остальными... А ему — его бумажки и железки дороже всего. А о семье? О детях? Кто думать будет? Я? Слабая женщина? Говорю — найми мужика с телегой... У меня в гардеробе — двадцать платьев. Новые все. Пальто, шубка... Кому твои тетрадки и другой хлам нужны? Кинь — пылью покроется, никто и через сто лет не возьмёт. И нет — ничего не нашёл. Пришлось бросить нажитое!!! Бросить грабителям!!! Спаслись с одним чемоданом!!! Ах, дорогой господин Якоб... Само небо послало вас нам... Три дня мы питались всухомятку... А это очень вредно!!! От желудка страдает цвет лица, излишняя краснота... И вообще..

Найдя благодарного слушателя, Милица вывалила на него всё, что скопилось на её душе. И не стоит её осуждать — в сущности своей неплохой человек, сейчас она оказалась выбита из колеи, а все случившиеся неурядицы вызвали у неё нервное расстройство.

Господин Холмич участливо кивал, щурился, вздыхал в самые патетические моменты монолога, но сам тем временем беседовал с мужем.

Дети, напившись, поклевав скудный завтрак, занялись своими делами, не слушая скучных взрослых разговоров.

— В городе разбойники, — дёрнув Петранку за подол, без всяких предисловий поведал мальчик Петро, сынишка Драгутиновича. Лет пяти-шести, в матросском костюмчике, с игрушечной саблей за поясом. — Мы видели мёртвых людей на мостовой. Мама сказала — пьяные. А я знаю — их убили бандиты. Они хотят банк ограбить. Бомбой — р-р-раз, как бахнет!!! Ката трусиха, сразу реветь станет, а я не боюсь — зарублю сразу. У меня сабля настоящая, всамделишная. Не деревянная.

Сестра его, погодка Ката, баюкала на руках тряпичную куклу, шепча ей что-то своё, девчачье. Петранку она дичилась и разговаривать не стала. Сидела в уголке, посматривала чёрными глазами.

— Да что вы говорите? Прям торпеда, но только летящая по воздуху? На сто километров? Вверх? А... Горизонтально? — восхищался Холмич. — И вы это придумали? Ах, создали? И испытания были?

— Да... Жаль, что моё изобретение хотели использовать для войны... Я-то мечтал взлететь к звёздам, в пустоту Космоса..., в крайнем случае, приспособить ракету для доставки срочной почты... Или людей. Врачей, например..

— С Космосом вы загнули... — захихикал Якоб. — Небесная твердь не пропустит физическое тело, двигающееся с малой скоростью. Но остальные ваши придумки имеют шанс на существование.

Инженер начал возмущаться, ведь, как теоретические изыскания, математические расчёты твёрдо показали: при достаточном количестве энергии, а реактивный движитель её может дать...

— Полно, полно меня убеждать, дорогой друг... Поверьте мне, я сам могу прочитать многочасовую лекцию об устройстве вселенной и истинной её космогонии. Но на это времени просто не имею. Это вообще чудо, что мы с вами оказались в одной точке пространства и времени. Мне, знаете ли, говорили, что вероятность нашей встречи именно в этом месте равна двадцати семи процентам. А в других — ещё меньше... И, предвосхищая ваши вопросы, я сразу сделаю предложение: не желаете ли вы покинуть бывшее своё отечество и, так сказать, переместиться в более комфортное и безопасное место? Я вас, конечно, не тороплю. Минут пять у вас есть, можете обсудить с супругой. А я отойду...

— Мы согласны!!! Подальше от этого ада... Хоть куда, только чтоб там не стреляли, не взрывали, — Милица, не дав договорить, даже привстала от волнения.

— И чем мы там будем заниматься? — печально поинтересовался Борис.

— Вы — наукой. Ваша семья — чем пожелает. Мои наниматели обещают вам полный пансион, приличное жалованье... Свободу, наконец, что бы это ни значило. Покой, тишина, ни убийств, ни болезней, ни войны...

— Ах, это какой-то рай!! Дорогой.. мы... Ты должен немедленно нас туда отправить!!!

— Дорогой друг, послушайте супругу... У вас дети, подумайте о них. Просто скажите — да. Поставьте закорючку в договоре, и всё!! Вас уже ждут, открою секрет. Лаборатория стынет, верные ассистенты и ученики изнывают от скуки и желания творить!!!

— Мне думается, что за границей довольно своих изобретателей... И... Не лучше ли мне, раз уж так распорядилась судьба, разделить её с родиной?

— Лучшие годы я отдала ему, сударь Холмич... Говорила мне мама... Болван!!! Немедля всё подпиши, а иначе...

— Успокойтесь, сударыня... Ваш муж — умный человек. Не нужно на него давить. Его ждут — не пленником, не жертвой принуждения, а человеком, осознанно сделавшим выбор. Дружище... Если бы я мог вам раскрыть всё... Но поверьте, там, в новом доме, ваше мировоззрение перевернётся, и от этого я вам даже завидую... Немного. Сейчас вы — будто слепец, на ощупь пробивающийся к источнику знаний. Там же, я уверен, прильнув к нему, вы прозреете... Ну что вас тут держит? Наука? Вздор... Я честно вам скажу, даже для моей страны ваши воззрения, теории, гипотезы — полнейший вздор, мракобесие и заблуждения. А уж для них... Вы дикари в набедренных повязках, едва научившиеся добывать огонь.

— И где же эта такая чудесная страна? — скептически поднял бровь инженер. — Союзники? Ну да, они превосходят нас технически и научно, но не слишком... Я, знаете ли, выписывал академические журналы до войны, да и сейчас они мне в руки попадались... Нет критического отставания... За Синим морем? То же самое или даже хуже...

— Не спорь, милый!!! Не надо!!!! Хоть куда, только прочь, — Милица взяла руки Бориса в свои. — Умоляю... Ну...

Внизу раздались выстрелы — ведущие скучные разговоры взрослые на них внимания не обратили, как и дети, только Петранка подошла осторожно — посмотреть. У брошенного броневика стояла карета, красивая, как из сказки: резьба, позолота, стёкла и гербы на дверцах. Видать, прибыло на ней какое-то важное лицо... А какое — стало ясно сразу. На сходнях, с трудом вдвоём удерживая третьего, спиной пятились два штабных офицера: чистеньких, красивых, блестящих, в дорогих мундирах, поблёскивающих золотом погон.

— Запор-р-рю!!!! Сгною в ар-р-рестантской р-р-роте!!! Трусы!!! Сволочи!!! Подлецы!!! — орал тот, кого они тащили на борт.

И господин этот бился в их руках, ревя и рыча. Тускло блестела лаком кираса с геральдическим щитом, моталась голова в стальной, червлёной кавалергардской каске с пышным султаном на макушке, топали по доскам высокие кавалерийские сапоги, звенели шпоры, а кипенно-белый мундир кричал: высокое начальство. Не меньше генерала.

Покидающий родной берег герой оказался изрядно пьян. Но хитрости ему это не убавило: едва его ноги вступили на палубу, как он вырвался из рук офицеров, усыпив их бдительность показным смирением. Распихав адъютантов плечами, бушующий начальник выдернул из кобуры револьвер.

Стоит сказать, что, несмотря на скандал, скорбная процессия покидающих родину не остановилась. Опустив голову, люди шли и шли, устав уже тревожиться и бояться.

— А ну в окопы!!!! Сволотааа!!! Трусливые псы!!! — рявкнул генерал, прицелившись.

Только ловкость офицеров да пьяное пошатывание «героя» превратили трагедию в фарс. Руку с револьвером задрали вверх — и не опускали, пока барабан не опустел, а там, выламывая пальцы, опасную игрушку забрали. Да... Генерал побушевал — стукнул кулаком тихого господина в шляпе, пнул кого-то сапогом, выкинул чемодан за борт, растоптал женскую шляпку — но и только. Под конец, устав, он махнул рукой, заплакал и дал себя увести. А Петранка внезапно узнала в нём одного из обладателей фамилии, принадлежавшей до недавнего времени к правящей династии. Просто в газетах, на плакатах грозный военачальник выглядел приличнее. Трезв, усат, подтянут — требовал подписаться на заём, сдать продукты для нужд фронта, записаться добровольцем, быть бдительным, верить официальным новостям, а не слухам.

Покачав головой от удивления, девушка вернулась к столу — сударь Холмич потребовал ещё чаю. Да и смотреть, как блёклые, серые тени молча бредут в тёмные трюмы, будто души умерших в Аид из мифов Эллады, — скучно и страшно.

— Я вам удивляюсь, дорогой супруг... Почему вы раздумываете? А? Может, ждёте, пока я встану на колени? А? Этого? — тон, которым говорила Милица, стал несколько взвинчен. — Что ж.. я сделаю это... Ваша жена, мать ваших детишек!!! Да... Вы победили слабую женщину.. Тиран...

Из сухих глаз дамы потекли слёзы, сама она зашевелилась, но, конечно, на пыльный камень коленями вставать не стала. Детишки на крики мамы даже ухом не повели, видать, привыкли, а вот инженер Драгутинович мигом капитулировал. Заквохтал курицей, вскочил, начал совать платки, сыпать уговорами и бормотать извинения...

— Прошу прощения за нашу размолвку... Сами понимаете.. время какое... Нервы у супруги... Давайте... Я согласен... Что у вас там? Договор? Извольте, я подпишу... Даже если нужно — кровью...

— Да бросьте это средневековье... Скажете тоже — кровь. Дикость какая.. Вот, извольте: бумага и ручка. Прочтите, на полях можете смело черкать свои пункты. Перепишем, — в руках господина Якоба, как по волшебству, появилась коричневая, дорогая папка из кожи.

— Я вам верю... — мрачно произнёс Борис и расписался на последнем листе. — Странное перо... Никогда таких не видел.. и конструкция... Вот загадка....

---

Часть восьмая. Прощание и арка

Совершенно отрешившись от мира, позабыв о войне, смертях, лишениях, изобретатель вертел в руках «самописную палочку».

— Тонкая работа... Материал... Похож на недавно открытый бакелит... Ну, резьба — это понятно... А резервуар для чернил? Прозрачен, тонок... Как заправлять? А перо? Столь тонко и коротко? Как оно пишет? Чем краска подаётся на кончик? — умелые, опытные руки быстро и ловко разобрали ручку и так же споро собрали, не потеряв даже мелкой пружинки.

— Это шариковое перо... Впрочем, я вам гарантирую — там, где вас ждут, это устройство станет обыденной вещицей в тени действительно великих изобретений... — попытался вернуть обратно инженера Холмич, но безуспешно.

Тот услышал лишь про шарик и теперь увлечённо черкал по бумаге, прямо по контракту, рисуя какой-то чертёж.

— Ах, сударь Якоб... Какое счастье, что мы... Что вы попались нам на этом пути в никуда... Борис... Он, будто ребёнок... Не хочет знать, откуда всё берется в доме... Какое счастье.. — Милица Драгутинова, успокоившись, попыталась начать светскую беседу. — Мне интересно... Кто вы такой?

— Ах, мадам... Я часть той силы, что вечно хочет зла, но получает деньги...

— Да вы поэт... Ведь это ваши строки?

— Увы. Это бессмертный Фауст. Его поэма «Гете»...

— Я слежу за литературой... Следила... Видимо, вещь недавняя, чувствуется веяние эпохи!!! Сила!! Напор!! Жестокость...

— Счастье узреть настоящего ценителя поэзии. Истинное наслаждение, — захлопал в ладоши Холмич, а Петранке показалось вдруг, что он издевается над глупой курицей, которая только краснеет лицом от похвал да трясёт головой.

— Ну, что ж... Стихи — это хорошо... Море, свежий воздух, отдых... Но пора и в дорогу, — Якоб встал. — А сейчас вы увидите настоящие чудеса науки и техники... Итак!! Раз! Два!! Три!!!

Он взмахнул рукой и... Ничего не произошло.

— Экое досадное недоразумение, — Холмич вновь махнул рукой — безрезультатно.

Милица растерянно улыбнулась. Только сейчас в её голову, несомненно умную, пришла простая мысль: а почему она доверилась, поверила этому странному господину? Приветил? Накормил? Выглядит прилично, воспитан? А может, он просто сумасшедший? Маньяк? Задурил, заболтал!!! Мужа отвлёк!!!! Она задёргала инженера за рукав, пытаясь оторвать от увлекательного занятия. У него в кармане шинели — пистолет. Маленький, как игрушка, на пять патронов. Дальше десяти шагов из такого никуда не попадёшь, но тут меньше. За свою семью, любимого, детей — женщина, не раздумывая, готова была убить любого.

— А... Вот в чём дело!!! Часы спешат... Проклятый механизм. На полчаса убежали... — радостно продемонстрировал циферблат карманного хронометра господин Холмич. — А вот смотрите, на моих — время правильное.

На левом запястье, под манжетой сорочки, охватив кожаным ремешком руку, виднелся непонятный прибор, который сам хозяин считал часами. Одних разноцветных стрелок — десяток, непонятные шкалы, значки вместо привычных цифр.

— А раз время есть, — Якоб продемонстрировал толстую золотую монетку, — предлагаю на дорожку выпить кофейку. А?

Монета, странный хронометр — явно заграничный, вновь сняли подозрения госпожи Драгутиновой, и она милостиво кивнула, разрешая себя угостить.

---

Часть девятая. Батальон Смерти

Юнус-паша, довольно ворча, поглаживая пальцами золото, скрылся на кухне — выполнить заказ дорогого гостя. Петранка слышала даже отсюда, как он поёт какую-то весёлую песню на непонятном языке. Потом загремело, раздался звон битого стекла, песнопения прервались воплем... Юнус-паша, шатаясь, закрыв лицо руками, вышел на улицу и сел, упёршись спиной в стену. Меж его пальцев сочилась кровь, капая на камень мостовой.

Следом вышел обидчик хозяина кофейни — грязный, пыльный, потный мужик. Выгоревший до бела китель, форменные брюки в пятнах и дырах заправлены в короткие сапоги. Ни фуражки, ни кепки. На ремне — в кобуре револьвер, штык в ножнах, подсумки с обоймами, из-за спины торчит приклад карабина.

Иной бы подумал — дезертир... Беглец, потерявший часть, один, оставшийся в живых. Но форма, кое-где сохранившая свой изначальный серо-стальной цвет, прямо говорила: это солдат Железного легиона. Доброволец, прошедший на службу с одной целью — отомстить. Идейный — не мобилизованный силком. Такие долго держали фронт, даже побеждали вначале... Пока не кончились — в героических, бесшабашных штыковых атаках, в штурмах городов, окопов.

Милица, открыв рот, готовилась закричать, но боец, поправив ремень, грозно прикрикнул:

— А ну, цыц!!! Пасть закрой, лярва!!

— Я бы попросил... — встал Якоб, но был перебит.

— Сел смирно, штафирка, а то вмиг пулю словишь.

В доме Юнуса послышался шум: кто-то, не заботясь о порядке, ломал, передвигал мебель и даже вышиб одну дверь.

Их было человек двадцать, может, тридцать... Все, кроме одного, похожи, как братья... Как самый первый: грязные, пыльные, потные, лица в грязных разводах. Лазали в катакомбах — и, видимо, оттуда вытащили тяжёлый сундучок. Небольшой, а несли его двое.

— Штабс-капитан фон Лемке... Господа.. и, конечно же, прекрасная дама... Приготовить документы для проверки. — командир отряда один в такую жару носил шинель.

Петранка, тихонько стоящая в сторонке, смотрела на него как на жуткое, опасное существо, гадкого паука, ядовитого, но оттого привлекательного непонятно почему. Высокий, худой, даже измождённый, с ранними морщинами, с залысинами, особенно заметными при короткой уставной стрижке. Узкое, треугольное, тонкогубое лицо, бледное, плохо побритое в спешке. И глаза — неживые, рыбьи, серые, как шинель, как защитные погоны с облупленными, оббитыми четырьмя звёздочками на каждом. Мёртвые глаза, будто офицер этот давно уже умер и, не поняв этого, ходит, говорит, дышит. На девушку Лемке взглянул мимоходом и тут же забыл про неё — понятно, прислуга. А он — порода, аристократ, такие «живую мебель» не воспринимают чем-то одушевлённым.

— Вот, господин капитан, вот!!! Предписание, разрешение на эвакуацию, — Милица Драгутинова затрясла бумагами. — Вот, удостоверьтесь. Мы честные люди, нам нечего скрывать!!!

— Я и не сомневаюсь, сударыня... Такие прекрасные очи не могут лгать... Действительно... Всё в порядке, — одними губами улыбнулся штабс-капитан. — Однако... Есть одна закавыка.. Гримаса судьбы... Печальное...

Он вынул из кармана мятую, тряпичную бескозырку, протёр ей мокрое лицо, а затем привычно натянул на голову. Петранка прикрыла рот рукой — вместо овальной кокарды на околышке тускло блестел череп с перекрещенными костями. Батальон Смерти — непримиримые, давшие клятву погибнуть, но победить. Слухи про них ходили самые страшные — дескать, тех не жалеют, да и своих тоже. С ними даже контрразведка связываться опасалась... Батальоном могли подпереть ненадёжную часть — и никто не сомневался: отсидевшихся в окопах не будет. Шанс выжить в атаке на пулемёт больше, чем при попытке от неё отказаться.

— Теперь вы... Эээ... Господин...

— Якоб Холмич. Отдыхающий. Проездом. Документов нет, — извиняюще улыбнулся сударь Якоб.

— Прекрасно... По нынешним временам — явление нередкое, господа... Всяк нынче норовит избавиться от груза прежних лет... Рвут, жгут, закапывают бумагу... Иногда даже едят... Бывали случаи, — надтреснуто посмеялся фон Лемке. — Печально... Очень некстати... И вижу, человек вы хороший, весёлый, наверняка заботливый отец, верный муж. Но...

— Но законы военного времени требуют... Всё мне это прекрасно известно, гражданин капитан. Оскомину набили эти высокопарные слова, частенько превращающие невинную жертву в виноватого. Оно, знаете, везде одинаково звучит, хоть и языки разные. Солнца на небесах иные, созвездия, руки держат каменные топоры, автоматы, дезинтеграторы — и очередной болван талдычит мне про законы военного времени, желая убить с чистой совестью... Не вы первый, не вы последний. Вот мои документы, раз уж вы настаиваете...

Господин Холмич вытянул руку — на ладони у него закрутился миниатюрный смерч. Тёмная воронка, скрывающаяся в чёрной тучке, размером с кулак... В ней мелькали молнии, трещал едва слышно гром...

Маг!!! Сударь Якоб — маг. Волшебник!!! Существо настолько сейчас редкое, что не всякий человек высоких чинов, прожив долгую жизнь, может похвастать, что встречал такого. Колдунов этих во всём мире — десяток, может, два... Берегут их, хранят в тайне... А зачем? Кто знает... Говорят, если не врут — такой может многое: лекарство от всех болезней, молодость вернуть, убить на расстоянии, в жабу превратить!!! Понятно, большая часть — брехня, но ведь почему-то короли, императоры, президенты, диктаторы, ханы, эмиры мечтают заполучить себе наделённого даром.

Демонстрация силы штабс-капитана не напугала, а спич Холмича он пропустил мимо ушей. Причина для такой храбрости сыскалась сразу...

— Корнет Оболенович!!!

Петранке захотелось крикнуть, закрыть глаза — так жалко стало доброго и хорошего сударя Якова. А корнет, сдёрнув за ремень винтовку с плеча, вскинул её, целясь. Нет, не винтовку... Девушка, хоть и насмотрелась за это время на всякое оружие, именно это не узнала. Больше всего оно походило на обычный граммофон, что частенько играет в недорогих заведениях, хозяевам которых не хватает денег на живых музыкантов. Вон и коробка деревянная, с приделанным к ней ружейным прикладом, с ручкой для завода пружины, и диск металлический, на котором крутится пластинка. А вот труба воронкой — не изогнута вверх, а наоборот, прямая и более узкая, как у старинного мушкетона.

Оболенович надавил на спусковой крючок, а Петранка наконец-то смогла закрыть лицо ладонями. Взвизгнула Милица, заплакав, бросились к ней дети. А больше ничего не произошло. Крутнулся диск с шорохом, вспыхнули на нём на секунду золотистые символы...

— Ну? Каково это — ощутить себя обычным человеком? Пусть и временно? — весело спросил Лемке. — Почувствовать забытое... Слабость? Неуверенность в силах?

— Проклятье!!! — выругался Холмич. — Откуда у вас этот демонский негатор магии?

— Хоть это и секрет... Но в нынешней ситуации, думаю, я могу его вам открыть. Катакомбы, на которых стоит город, намного протяжённее и древнее, чем думают даже специалисты... Истинным хранителям знаний, сведущим в оккультизме, при всей их мудрости открыто не всё. Наша миссия... Предприятие... Должно было пройти в... Впрочем, это неважно. Скажу одно — без негатора там остались бы только кости отряда... А теперь... Пусть мы опоздали, пусть те, кто послал нас туда, не дождались результатов, вместо боя сбежав... Время ещё есть... Я уверен. Даже обычный человек сумеет овладеть... Повернуть всё вспять... Призвать силы чуждые, могучие... — под конец своего монолога Лемке забыл о слушателях, казалось, убеждая больше себя, чем всех остальных.

Речь его, бессвязную, скачущую от одного к другому, прервал гудок парохода... Завыла на набережной толпа. Петранка, не удержавшись, обернулась: от временных причалов, двумя трубами, молотя воду винтами, отваливали стальные туши кораблей. Забитые людьми палубы — сидеть невозможно, только стоять, висящие на верёвочных трапах гроздья человеческих фигур. А следом несчастные, помутившись разумом, не успев взобраться на борт, прыгали вслед уплывающей надежде.

Отряд Лемке оказался вымуштрован на совесть и не потерял дисциплины в час всеобщего разброда: никто не дёрнулся, даже ухом не повёл. А ведь им, каждому — грозил расстрел, как минимум... Новые хозяева вряд ли пощадят смертников...

— Ну вот... Всё и решилось... Эх, господа и дамы... Прискорбно... Последние транспорты покидают Белоград... И к моему сожалению, к несчастью, вы на них не успели... Жаль.. я был бы счастлив, если бы вы, сударыня Милица, со своим супругом стояли сейчас там, на пароходе. Чужбина... Но и там талант изобретателя, каким является ваш муж, прославит наше отечество. Да даже вы, Холмич... Люди вашей профессии редки до безумия... Ну, конечно, если вы не мошенник, не шарлатан и не цирковой фокусник. Уплывая, вы имели шанс жить... А сейчас... — поручик грустно улыбнулся. — Я не могу оставить светило науки врагу.. не имею права... Как и мага — восставших хамов усиливать таким образом преступно...

— А дети? Их мать? Петранка вон? — спросил Якоб.

— Без родителей они погибнут в мучениях дня через два... Зачем множить страдания? А госпожа Милица... Что с ней сделает распоясавшаяся солдатня? Не легче испытать короткую боль, чем длительные, изобретательные пытки? Я думаю... Люди полковника Драгутина Драгутиновича, моего визави, осознав, кто она, попытаются выбить из неё все сведения о работе супруга. А девка? Она увидела слишком много... Да и что её жалеть? Сопутствующие потери, и только.

— А хотите, я расскажу вам ваше будущее? Точнее, три его варианта? — Холмич потёр кончик носа.

Из всех гостей кофейни, казалось, лишь инженер ничего не понял. Хнычущие дети прижались к матери, та, будто наседка, пыталась прикрыть их от опасности. Петранка, побледнев, замерла, едва дыша. А сударь Якоб смотрел на Лемке и ждал.

— О... Да вы подвизаетесь на ниве пророчеств... Прибыли сюда с ближайшей ярмарки? Хорошо же... Лишние несколько минут ничего не изменят... И вы напрасно тяните время... Что вам нужно? Астролябия? Циркули? Карты? Кофейная гуща?

— Хватит и моего опыта... Поверьте, господа, это не первый мой город, ожидающий падения... Сиживал я в осадах, приходилось. Есть в таком отдыхе своя изюминка, красота. Особенно в первые дни. Паника, неразбериха — маленькие трагедии рисуют великое полотно, складываясь в историческом размахе и порождая эпическое зрелище... Ну, впрочем, я несколько отклонился от сути...

Якоб Холмич сделал паузу, глотнул остывшего чая и продолжил:

— Уверен, что такой человек, как вы, достаточно опытен... А значит, есть у вас отход, путь отхода. Стоит небольшой парусник в неприметной бухте... Вы сами позаботились, либо ваши начальники... И мнится мне, что там, за кордоном, наш дорогой поручик Лемке не оставит своей борьбы. Слишком уж выжгли его огнём ненависти. Не сумеет он забыть и простить. Не сможет работать таксистом, половым в трактире... Семью завести, детей. А значит, пойдёт на службу. Станет холуем, верным псом «тех». И не дай боже, случится война — вернётся на родину в чужом мундире — мстить. Да так изобретательно и кроваво, что хозяева будут поражаться. Понятно, ровней он им не станет, будут его трепать по холке, чесать за ухом, хвалить верного пса, но не более. А Лемке, чувствуя это, свою ущербность, будет яриться ещё сильнее, вымещая злобу на беззащитных. А в конце — вас бросят. Как ненужную вещь. Может, даже выдадут тем, кто сейчас наступает... Вас повесят как врага, преступника... Второй вариант ещё проще — вы уйдёте в подполье, останетесь тут, освобождать отечество. Вести борьбу с победителями. Что ж — вполне достойный поступок сам по себе. Но ведь вы, Лемке, непременно нырнёте на самое дно воронки кровавого водоворота. Начнёте убивать правых и виноватых. И постепенно из какого-никакого борца станете обыкновенным бандитом, разбойником. И конец у вас будет прост: постепенно от вас отшатнутся даже те, кто сейчас поддерживает вашу позицию. Вас затравят будто бешеного пса. И мнится мне, даже суда не будет, не будет трибуны, откуда можно обличать и жечь глаголом, не боясь своей, личной правды. Вас с подельниками расстреляют в овраге и бросят гнить на радость стервятникам и воронью.

— Каков третий? — прошептал поручик; пусть он не поверил словам непонятного мага, всё же они оставили в его душе след.

— Третий? — усмехнулся Холмич. — Третий прост... Вы умрёте. Сейчас, быстро, безболезненно, не натворив дальнейших дел. Я, по размышлениям, склоняюсь к этому варианту.

Нервно моргнув поочерёдно глазами, Лемке сунул руку в карман шинели, вытащив из него пистолет. Вскрикнула Милица, дети, испугавшись, прижались к ней крепко-крепко. А Петранка наоборот смотрела не отрываясь.

Вот сударь Якоб, смешно сложив губы трубочкой, подставил к ним ладонь. На поверхности её сгустился ком тумана, небольшой, словно клок овечьей шерсти.

Расширились от ужаса глаза солдат, Оболенович скривил рот в ухмылке, а поручик обманчиво медленно наводил ствол на сидящего человека. Холмич дунул: в тот же миг раскалённый летний день сменился зимней вьюгой, невиданной здесь, в этих краях. Всё затянуло туманом — холодным до дрожи, липким, стылым. Лопались с треском камни мостовой, кто-то выл, кто-то кричал... Магия буйствовала недолго — едва десяток ударов сердца. Туман унесло ветром, солнце прогнало холод. Отряд поручика Лемке разбежался. Сам его командир остался — ледяной статуей, промороженной насквозь. По мокрой мостовой катался Оболенович, прижав к груди левую руку. Раздался едва слышный звон, и она отпала, переломившись в локте. Следом, рассыпавшись мутными, грязными ледышками, рухнул мёртвый Лемке.

— Вот так... Никогда не грозите незнакомцам, — встал со стула Якоб. — Посмотрим, что у них в сундуке; я, знаете ли, с самого начала сгорал от любопытства, как только его увидел... Время у нас есть ещё чуток. Вы не против?

— Ох, господин Холмич, делайте всё, что заблагорассудится. Ох, какая честь быть знакомой с вами!! Быть представленной такой персоне!! — сделав книксен, рассыпалась горохом слов Милица. А её муж что-то спросил у мага, Петранка не расслышала.

— Чепуха, дорогой Борис. Сказки. Обычная физика. Я, естественно, никого не морозил. Это процесс долгий. Вначале — кожа, жир, мышцы. Этот поганец, как пить дать, успел бы выстрелить, мог попасть в вас. Я просто отнял всю тепловую энергию из организма, мгновенно, начав изнутри. Не внешнее воздействие, а отток, если грубо сказать... Ой, эка пакость!! Откуда они тут? Откуда?

Петранка, обойдя стороной лежащего без сознания Оболеновича и остатки поручика, подошла к сундуку. На первый взгляд, в нём не было ничего страшного. В глубоких гнёздах из соломы стояли статуэтки. Несколько, вроде четыре или пять. С указательный палец ростом. Игрушки, солдатики — такими играют детишки богатеев. Только эти не из олова, не раскрашены. Серые, невзрачные, будто вырезанные из кости, а точнее, отлитые. Искусным мастером, так что видны мелкие детали. Пусть девушка видела лишь головы статуэток, этого хватило понять — ниже всё такое же. Она протянула руку — взять, посмотреть, покрутить, любуясь тонкой работой, но сударь Якоб схватил её за запястье.

— Тебе, Петранка, рано ещё на ту сторону. Вся жизнь впереди. Не стоит её сокращать без нужды. — маг поочерёдно извлёк фигурки, спрятав в карман.

Вроде, один всадник — рыцарь в чудных доспехах на чудном же животном, напоминающем коня отдалённо. Другой — с алебардой, в кольчуге, третий — целится из лука, четвёртый — воздел к зениту меч. Тела у всех скрыты латами, лица — шлемами.

Где-то едва слышно запищало, Холмич затряс рукой и громко крикнул:

— Время!!!

Тут же рядом с ним возникла арка, заполненная грозовыми разрядами. Стихия играла недолго — постепенно молнии перестали трещать, поверхность прохода успокоилась, стала зеркальной. А затем снова взволновалась — пошла кругами, будто поверхность воды от брошенного камня. С громким жужжанием из неё выехал непонятный механизм. Платформа со скруглёнными углами из неведомого материала, стоящая на шести широких, толстых, губчатых колёсах. За ней тянулся толстый провод, скрывающийся за зеркальной поверхностью. Из центра платформы торчал стержень, примерно по пояс Петранке, увенчанный шаром размером с футбольный мяч. Вся поверхность сферы была усыпана круглыми глазками различного диаметра. «Голова» механизма, гудя, поворачивалась, будто осматриваясь. На миг девушку обдало жаром, закололо иголочками, защекотало.

— Всё нормально! — к аппарату подошёл Холмич. — Контракт закрыт практически, силовое противодействие не превысило прогнозируемого уровня. Объект на контакт пошёл добровольно.

Потом маг спохватился, хлопнул звонко себя по лбу и протараторил нечто на непонятном языке. Выслушав ответ, он приглашающе махнул рукой, хотя это и не требовалось: инженер, потеряв дар речи, сам побежал к механизму, будто телёнок на верёвке; он даже, похоже, не заметил, что покинул родной мир. За ним поспешило семейство. Бледная, решительная Милица, держа детей за руки, лишь на миг обернулась, будто прощаясь, вздохнула и нырнула в бесплотное зеркало.

— А ты, Петранка? Пойдёшь? Там хорошо. Тихо, спокойно. Всё есть, — спросил девушку Якоб. — Решайся быстрее. Окно сейчас захлопнут.

Петранка мотнула головой, отказываясь. Страсть интересно посмотреть на чудеса, но тут у неё больная мать, семья... Сударь Холмич махнул рукой на прощание и исчез, с треском пробежали в арке молнии, она полыхнула и с громким хлопком исчезла.

Пропал хозяин кофейни, видно, сбежал в катакомбы, к своим. Очнувшийся Оболенович побрёл куда-то, бросив своё волшебное оружие. А Петранка осталась — наводить порядок. На память ей об этом приключении выпало несколько вещей: этот самый негатор, пистолет Лемке, ничуть не пострадавший; а под столом, у стула, на котором сидел удивительный гость, девушка найдет золотую монетку непонятно какого государства да кусок картона — визитную карточку. Буквы, вроде, чем-то напоминали свои, родные, но именно только напоминали, складываясь при любом прочтении в какую-то бессмыслицу.

---

Эпилог

— Штурм-сержант Обленофф, господин штурм-оберст, веду предварительный допрос, — мутное пятно цвета оливы, сидящее напротив Петры Ивичевой, вскочило, громким криком вызвав головную боль. Рядом замаячило ещё одно — судя по реакции, большое начальство. Господский язык женщина знала хорошо, но диалектов в нём имелось много, представители высшей расы иной раз даже сами не понимали друг друга. А ведь чистокровные...

— Петра Ивичева, низшая четвёртого ранга, место постоянного проживания: район «7», пятая линия, общежитие «12», блок «8/126». Подозревается в сочувствии к террористам, в одобрении их действий, в борьбе против существующего порядка и законодательства Содружества наций. Доказать обвинения не удалось, но суд принял решение — утилизация биоматериала как потерявшего доверие. Пока проведена обычная подготовка, иные меры воздействия не применялись.

— Хорошо... — раздался свистящий шёпот. — Немного поработаем... Мы, хехе, не эти дуболомы из дознания. Вывернем материал наизнанку. Штурм-сержант, заполняйте журнал. Пишите — опыт первый. Ментальное сканирование биовоздействием. Уровень давления — четыре процента.

Бритой наголо головы Петры коснулись холодные пальцы. Ладони обхватили череп, большие пальцы надавили на виски.

— Нет, так дело не пойдёт. Материал никуда не годен. Ваши работники, штурм-сержант, перестарались. Подопытный к процедурам совершенно не готов!! — в голосе говорящего появились нотки гнева. — Никаких оправданий!!! Всю смену наказать!!! Проводивших конкретно эту обработку — на утилизацию.

Голову прострелили болью, прогнав апатию, безразличие к дальнейшей судьбе. Заныла поротая спина, треснувшие рёбра, вывихнутые пальцы. В глазах прояснилось. Петра застонала, но потерять сознание не успела — неприятные ощущения утихли, сделавшись сносными, такое можно и перетерпеть.

Большой кабинет. Мебель: столы, стулья, шкафы, скамейки — сплошной металл, блестящий, сверкающий от множества электрических ламп. Пол, стены, даже потолок — выложены белой плиткой, в углу у двери торчат краны, висят шланги. На полу — решётки сливов. Окон нет.

Абсолютно лысый человек в оливковом мундире СЧК (Службы Чистоты Крови) склонился над столиком, перебирая инструменты. Хирургическо-пыточный набор. За спиной Петры гудело что-то, на полу вились жгуты проводов с зажимами.

— А где селекционная карта? Необходимо внести запись о лечении биовоздействием подопытной.

— Сию минуту найду, господин штурм-оберст. Точно помню, она была здесь, — Обленофф начал выдвигать ящики стола. — Практически нашёл, господин Браун!!

Левая рука его двигалась неестественно, а пальцы казались неуклюжими. Потом раздался щелчок, хруст, и кисть штурм-сержанта зажила своей жизнью, сжимаясь и разжимаясь по неведомой прихоти.

— Вот демонский механизм, — зашипел Обленофф на родном для пленницы языке. — Как не вовремя!!!

— В моём присутствии говорить строго на человеческом языке!!! Наречия низших запрещены!! — голос начальника заставил штурм-сержанта испуганно втянуть голову в плечи и рассыпаться в извинениях.

Руку свою он повернул с натугой, а потом ещё раз и ещё — с каждым разом она отвинчивалась всё легче. Протез — вот и весь секрет. Родная конечность у Обленоффа отсутствовала по локоть. А ещё лицо: левая сторона стянута рубцами, пестрит шрамами и неестественно бледными кусками кожи. Давно, много лет назад нечто нанесло этому человеку страшные увечья. А он, несмотря ни на что, выжил.

— А ведь он предсказал такую судьбу вашему командиру... А вы... Обленович, взяли её себе, — сама не ожидая от себя такого, громко произнесла Петра.

Забулькал горлом от возмущения штурм-оберст, а однорукий Обленофф вскочил, жадно вглядываясь в пленницу. Зрачки расширились — узнал. Точно узнал.

— Что происходит? Вопиющая некомпетентность персонала... — палец Брауна надавил на кнопку, и где-то далеко задребезжал звонок.

Затопало в коридоре — в кабинет ворвались охранники.

— Эта девка.. она была там... Там... Я же давал показания... Моя рука....

— Аааа... Ваша встреча с фрост-магом? Это меняет дело!!! Наверняка применение этих сил оставило след и в ней тоже... Невероятная удача!!! Дивный талант управления энергией молекул, ныне, к сожалению, утерянный... — штурм-оберст обернулся к охране. — Пошли вон!! Обленофф, где карта? Немедленно дополнить её!!

Вон как проняло этого из расы господ, даже лысина покраснела. Получив лист с записями, Браун, нацепив на нос пенсне, начал самолично проставлять значки в разлинованных таблицах.

— Так... А это что?

— Личные вещи. Были при ней в момент ареста.

— Кошелёк, эрзац-купоны... Монетка на шнурке... Золото, несомненно... Непонятно чьей чеканки... Визитка... Нечитаема... Обленофф? Вы же вроде раньше говорили на языках низших? Что здесь?

— Какая-то ерунда, господин штурм-оберст. Я уже её видел раньше... Буквы эээ низших, но написанное смысла не имеет. Выдуманные слова. Ну или тайное наречие.

— Раз так... В мусор её, — пальцы попытались смять кусок картона, но ничего не вышло.

Тогда Браун просто согнул визитку несколько раз и брезгливо отбросил.

— Расскажи мне о нём, о фрост-маге... И тогда ты... Не будешь мучиться. — штурм-оберст говорил вкрадчиво, внимательно смотря на Петру, а та, сжав зубы, покачала головой.

Хотя это глупо — сударя Холмича давно уже нет в этом мире. И как речи Петранка могут ему навредить? Да никак.. Однако почему-то не хотелось пускать в свои далёкие, светлые воспоминания лапки этого липкого паука.

— Штурм-сержант... Провести первичную обработку материала...

— С большим удовольствием, с очень большим удовольствием... — Оболенович вооружился куском резинового шланга.

Довольно усмехаясь, он зашёл Петре за спину и замер, не дыша. Ожидание боли само по себе стало пыткой. Она втянула голову в плечи, боясь. Боясь, что не выдержит. И как всегда, как действовали палачи, удар оказался нанесён внезапно. Чудо, что он вызвал лишь стон да пролил немного крови из прокушенной губы...

Позади сильно и глубоко задышал Оболенович, наслаждаясь мучениями жертвы. Боль!!! Спину ожгло, тут уже Петра не смогла сдержать крик.

— Кириэ... Элоис ата? Эрри деус... — холодно, безэмоционально зазвучал новый голос.

Булькнуло, захрипело. Петра невольно оглянулась — штурм-сержант стоял на коленях, а из груди, пройдя сквозь сердце, торчал, поблёскивая, острый кусок металла.

— Вызов пришёл отсюда, Рихард, но демоны меня раздери, я это место не узнаю, — а обладателя этого голоса женщина узнала.

— Здравствуйте, сударь Якоб!!! Если б вы знали, как я рада вас видеть и слышать!!!

— Петранка!!! Рихард!!! Убрать!!! — последние слова относились к Брауну.

Тот царапал пальцами кобуру, пытаясь вытянуть пистолет, а в коридоре уже звучал сигнал тревоги. Большего штурм-оберст сделать не успел — таинственный Рихард возник у него за спиной и вновь ловким, привычным ударом проткнул сердце. Лишь после этого Петра потеряла сознание.

— Вот, госпожа Петранка, выпейте, — обжигающие жаром пальцы взяли её за подбородок, а в губы упёрлось металлическое горлышко фляги.

Что-то непонятное, незнакомое. Сладко-пряное, возвращающее желание жить. Петра открыла глаза — это, видимо, и есть Рихард. Черноволос, неюн, лет сорока. Красив. Лицо породистое, аристократическое, бледное.

— Очнулась? Значит, дальше не умрёшь.. Наше зелье и мамонта воскресит, если понадобится, — ничуть не изменившийся Холмич сидел напротив, смеясь глазами. — Давай, рассказывай, только коротко, что у вас тут стряслось, кто все эти... люди.

Ей хватило пяти минут на всё... Сударь Якоб покивал головой, давая понять, что понял.

— М-м-м... Петранка... Всё, что я могу для тебя сделать, это забрать с собой.

— Почему? Ведь ты могуч, безмерно силён!! Этот вон только слюни пускал, слыша про тебя...

— Враньё... Я, на самом деле, не бог, не герой. Простой наёмник.. не совсем, конечно, объяснять долго... Революции, освободительная борьба — не мой профиль... И вообще...

В дверь начали бить чем-то тяжёлым, как бы не тараном. Она отчётливо затрещала, заскрипела и потихоньку начала сдаваться.

— Рина!!! Рина!! Где эта негодница? Рихард!!! Где твоя воспитанница? Шум мешает мне, — казалось, Холмич стал рад сменить тему.

— Я здесь, мастер!! Как вы и требуете, скромно и тихо жду приказов. — звонко донеслось сверху.

Удивительно, конечно, узреть внезапно юную деву в углу, на потолке, стоящую вниз головой, но сейчас произошло столько событий, что Петра относилась к этому почти равнодушно.

— Очистить здание.... Всех... Эээ... Узников оставить.. — не совсем понятный приказ, но Рихард и Рина поняли.

И закрытая пока дверь их не остановила — перед ней их тела расплылись в серый туман, легко просочившись наружу. Удары там стихли, сменившись короткими воплями.

Она говорила, просила, умоляла, кричала, требовала, а он слушал отстранённо, тихо, будто находился не здесь... И когда Петра от отчаяния хотела уже завыть, Холмич встал.

— Есть одно средство... Но последствия... Конкретно для тебя... Они ужасны, хуже чем смерть. Гораздо...

— Я согласна!!!

— Семью семь раз подумай и ответь мне, себе — готова ли ты взять на себя такую участь.

— Да!!! Да!!!

— Дай мне руку.. без разницы какую, —

В руке Якоба возник гвоздь.

Большой, кустарной выделки — такие куют сейчас лишь деревенские кузнецы, там, где они ещё остались. Заметно — древний, покрытый ржавчиной. Сплошная корка на четырёхгранном острие, широкой шляпке. Даже из мужского кулака он торчал грозным стилетом. Не предупреждая, неожиданно Холмич пробил насквозь гвоздём ладонь Петры.

Больно, очень больно... Она ожидала, что кровь хлынет рекой, но на металл стола упало лишь пара жалких капель. Раздался хлюпающий звук, будто кто-то пьёт, кто-то незримый. Руку кольнуло до локтя — и всё. Сейчас она совершенно не ощущалась, будто женщина её отлежала. Петра ахнула — кожа кисти приняла мертвенно-бледный цвет, быстро начала желтеть. Рука высыхала, а спустя пять минут напоминала собой конечность тысячелетней мумии. Правда, жизнь в неё вернулась — пальцы гнулись, и чувствовали. А вот безобразная прореха на месте выдернутого гвоздя осталась. Но ничем не беспокоила пока. Сам непонятный артефакт переменился — блестел неярко, будто новенький, после полировки.

— Это что? — стараясь не выказывать страха, спросила Петра.

— Вещица одна. Мастер, её создавший, водил когда-то рати мёртвых, верно служил Смерти и немало познал тайн в этой стихии. Но потом пал... Сейчас начинает с низов, надеясь вернуть былое. Тип забавный... Нам с ним друзьями не стать, слишком мы уж разные. Он орёл, парящий в небесах, а я — гордый... дрозд, всё больше по низам, по земле скачу.. Случайно с ним пересеклись, у одного рыжего пройдохи... Вот и выиграл эту штуку в кости. Большой силы вещь, страшная... Ну и.. вроде всё. Сейчас я его куда следует помещу...

Но Петра сама знала, что делать. Нечто внутри неё, холодное, спокойное, мёртвое, шептало неслышно. Гвоздь на ощупь живой, горячий, волной от него идёт благодарность за пищу — и желание служить.

Труп Брауна подходил идеально. Артефакту нужна голова. Гвоздь нужно вбить в темя, до самой шляпки. Петра поискала глазами нечто, хоть чем-то напоминающее молоток, но ничего не нашла, кроме массивного пресс-папье. Хватило одного сильного удара — остриё пробило кожу и кость, будто они из воска. Раздался хлюпающий звук, и всё стихло. Мертвец лежал неподвижно... Минуту, вторую.

— Мастер, ваш приказ выполнен, — в дверях возник Рихард, а за ним мелькнуло лицо Рины. Ближние люди таинственного чародея.

Не люди — вампиры, сейчас Петра видела это ясно. Древние, сильные, послушные сударю Якобу. Потеряв часть себя, она и приобрела немало — например, странное зрение. Сейчас Петранка видела истинную суть нежити, спрятанную доселе одеждой и «масками». Стихия — тихая, равнодушная, умеющая ждать, сколь потребно. Будто море, не родное, Синее, а то, далёкое, где зима полгода, где метели и долгая ночь. Там даже летом плавают льдины, а лучи солнца не могут их растопить. Серая морская вода в штиль — свинцовая, холодная, кажущаяся обманчиво безопасной. Миг — налетит буря, секущая снегом и льдом, рвущая паруса, могучими валами разбивая утлую скорлупку о скалы.

— Всегда к вашим услугам, светлая госпожа. Рихард фон Крашштайн, — склонился в поклоне вампир.

— Счастлива лицезреть пресветлую повелительницу!! Рина фон Грюн, — девица присела в книксене.

— Хватит болтовни... Ваши реверансы затянутся до ночи, а у нас ещё много дел, и путь не близок. Рихард, посмотри, что там с нашей куклой... Процесс идёт удивительно долго, — сударь Холмич прервал не успевшую начаться светскую беседу.

— Как вам угодно, мессир.. Ммм... Объект родится с минуты на минуту... Созревание практически завершено.

— Почему они такие... Ну... — Петра тихонько спросила у Якоба, не сумев сформулировать верно вопрос.

— Вампиры... Они такие... Традиционалисты и чопорные задаваки... Конечно, если смогут... Ээээ.. возвыситься, подняться над массой большинства кровососов-животных. А ещё их верность и желание служить всегда завязаны на силу хозяина. Чем он сильнее, тем крепче их верность... Прямо как с собаками.. — поняв невысказанное, тихонько ответил Холмич. — А ты, Петранка, сейчас высоко взлетела в деле служения стихии Смерти. И немало ещё совершишь всякого на этой стезе... Мои питомцы это чуют. Отсюда весь пиетет. И... Вот демоны... Началось... Для меня это зрелище тоже впервые, как и для тебя, поэтому давай подойдём поближе.

Против своей воли Петра сделала шаг — в этот миг ноги трупа согнулись в коленях. Чудо... Убитый, да ещё с гвоздём в голове, а шевелится. Дальше пошло чуднее — тело из этого положения встало вертикально, нарушая все законы. Петранка тихонько вскрикнула, прижавшись к сударю Якобу. Немыслимо... Нет, какой-нибудь циркач, в обуви, приклеенной подошвами к полу, сумел бы так извернуться, но не Браун.

Стоял мертвец недолго — спустя десяток секунд ноги его оторвались от поверхности. Теперь он левитировал, как в сказке!!! Белёсые, тугие нити, тянущиеся из воздуха, свивались в шнуры, а те втыкались в оживший труп, заставляя его биться в судорогах.

— Магический эфир... Наша кукла тянет его отовсюду. Этот мир беден на магов, беден на магическую энергию... Поэтому полноценного Водителя Мертвых мы не получим, но и того, что выйдет, вам, светлая госпожа, хватит с лихвой, — прошелестел за спиной Рихард.

Парящая нежить довольно захрипела, с костяным стуком пятки ударили в пол. Первые шаги обтянутый кожей скелет сделал неуверенно, осторожно, но целенаправленно — прямо к трупу Обленовича. Петра чувствовала радость чудовища, предвкушение от будущего — полного сладких мучений и смертей живых. С влажным чмоканьем мертвец на полу растёкся дурно пахнущей лужей, а его кости взлетели, повинуясь жесту немёртвого мага. Лишнее он отбросил, оставив лишь череп и позвоночник. Позвонки потекли, будто из воска, сливаясь в одно целое — посох. Из глазниц черепа ударил сноп грязно-серого света. Нежить заухала, выражая восторг — сейчас по всему зданию убитые Рихардом и Риной вставали на ноги. Кто-то из них слеплялся телами, превращаясь в мерзких монстров, кто-то оставался человекообразным, но приобретал нелюдскую силу и скорость.

Петранка не видела, не слышала, как исчез сударь Холмич и его спутники. Ей было не до того — последний шаг она только что сделала, отрезав себе путь обратно:

— Убей их всех… Раса господ должна исчезнуть.

Уже к вечеру столица ненавистного государства превратилась в тихий погост — рати мёртвых росли подобно лавине, становясь сильнее с каждой загубленной душой. Ни пулемёты, ни броневики, ни аэропланы — ничего не смогло остановить их победный марш.