Отмеченная солнцем

Глава 1

—Мама?

— Ммм? — мама сонно отзывается, заплетая мне косу перед сном. Одинокая свеча мерцает, выплакав весь воск в тёплую лужицу, отбрасывая на стены дико танцующие тени. Я плотнее закутываюсь в шаль: сентябрьский вечерний холодок остудил нашу ветхую избушку.

— Мама? — спрашиваю я снова, готовая задать давно крутившийся в голове вопросе и одновременно не уверенная, готова ли я на самом деле услышать ответ.

— Да? — вздыхает мама.

— Почему нас никто не любит? Я чувствую, как мамины руки на несколько мгновений замирают, а потом снова берутся за волосы, резко дёргая их. Я жду, пока она завязывает конец косы лентой. Затем она кладёт руки мне на плечи и мягко поворачивает меня к себе.Она не смотрит мне в глаза, кусает губу и бросает взгляд на мою младшую сестрёнку, которая уже давно спит, тихо сопя приоткрытым ртом. Мама тянется к ней, поправляет ночную рубашку, проводит рукой по резко выступающей лопатке — следствие врождённого искривления позвоночника и укрывает ее одеялом.

— Тебя или сестру кто-то обидел? — Она проводит ладонями по моим рукам, нежно сжимая их до самых кончиков пальцев, которые потом подносит к своим губам. Поцеловав их она прижимает мои ладони к своим щекам. Вид у неё встревоженный и грустный, и я чувствую себя виноватой что я её расстроила.

— Нет, нас никто не обижал, — лгу я.

На самом деле, пока мама работала в поле, а мы с сестрой играли на улице с красивыми маленькими камешками, которые я нашла у родника, мимо прошла крупная беременная женщина. Она держала под руку худую и сухую старуху. Беременная всё время смотрела на нас, но старуха прохрипела:

— Не смотри на этих уродин, а то ребёнок у тебя таким же будет. Тьфу, тьфу на этих двух отродий проклятого Красного Солнца.

Беременная женщина ахнула, лицо её скривилось от отвращения, и она плюнула в сторону моей сестрёнки. Я рванула Ядвигу в сторону, защищая от плевка. Она была занята камешками и не слышала женщин, не заметила их мерзкого жеста. Женщины пошли дальше. Сестра подняла на меня растерянный взгляд, окружённая облаком пыли от падения, и её нижняя губа задрожала.

— Прости, там пчела около тебя летала, я не хотела, чтобы она ужалила, — соврала я и притянула её к себе в объятия.— Пойдём в луг, я на днях видела там самые красивые цветы. Давай нарвём маме букет, она обрадуется. Я встала и подняла сестру на ноги. Мы вернулись домой с цветочными венками на головах и большими охапками жёлтых, фиолетовых и белых цветов когда солнце уже садилось и вылетали комары. Ничего этого я решила не рассказывать своей маме в этот вечер. Она была скупа на откровенные разговоры и я боялась что рассказав про плевок в нашу сторону она опять замкнется и будет плакать и пить настойку которая валила ее с ног в глубокий сон.

— Мы никогда не ходим на праздники, и к нам уже давно никто не приходит в гости, — говорю я маме вместо правды. — Все, кого мы знали, уехали из деревни. А сборщик налогов всё время ходит и говорит, что заберёт наш дом, потому что мы не платим налоги. Мама собирается меня перебить, но я отстраняюсь — мне нужно высказать всё, пока она не придумала оправдание, ложь или утешительное слово, и я не успела сказать, чего я на самом деле боюсь.— Не отрицай. Я слышала его. Я знаю, ты продала всё, что можно было продать. У нас нет запасов на зиму — ни зерна, ни овощей. Каждый день я выхожу во двор, и кур становится на одну меньше. У нас осталась одна корова, и она такая худая, что вот-вот падёт. Почему? Почему, мама? Скажи мне, я уже взрослая, не скрывай от меня правды.

— Хорошою.Как хочешь. Мама выпрямляет спину. Все мышцы на лице и шее напряжены, она указательным пальцем царапает кожу своего большого пальца, но теперь смотрит мне прямо в глаза.

— Когда брат царя Борея, король Красного Солнца, покинул Гиперборею, многие последовали за ним. Те, кто остался, были вынуждены подчиниться правлению царя Борея. Народ Красного Солнца всегда полагался на природу, духов и магию, что живут в Гиперборее, а те, кто следует за царем Бореем, верят в богов. Царь Борей постановил, что всё магическое — от традиций до праздников, которые практикуют те, кто называет себя народом Красного Солнца, — запрещено. Но сколько бы мы ни проявляли преданность, мы всегда будем в тени предательства, совершённого братом царя Борея. Нас всегда будут подозревать в любом грехе из-за того, что сделал наш бывший правитель. Мы должны расплачиваться за то, что совершил царь Красного Солнца. Наша плата — тяжёлый труд и отказ от веры в магию, которая существует в Гиперборее. Нас считают недостойными ничего, кроме страданий… Ты права, некоторые люди исчезают — как твоя крёстная. Народ Красного Солнца продолжает покидать Гиперборею, потому что заслуживает большего, чем серое уныние едва выживающих.

— Покидать Гиперборею? Куда?

— За Океанус.

— Но это карается смертью, и все, кто пытается уйти, погибают. Я думала, царь Борей это запретил.

— Тсс, разбудишь сестру, — мама притягивает меня к себе, мягко усаживает рядом и склоняет мою голову к своему плечу. Когда я прислоняюсь, она гладит меня по волосам, целует их и я чувствую тяжесть её головы, опустившейся на мою.— Я пыталась защитить тебя и сестру от правды, но ты права — ты уже большая девочка, скоро станешь девушкой. Я чувствую, как щёки заливает жар, вспоминая наш недавний разговор. Мама говорила, что у меня скоро начнутся краски, что я смогу выносить ребёнка и мужчины могут воспользоваться такими девушками, как я, и мне нужно быть осторожной.

— Царь Борей держит народ Красного Солнца в плену в Гиперборее ради своих злых планов. Он издал указ, чтобы каждый год все перворождённые дочери, начавшие краски и происходящие от Красного Солнца, являлись в его замок.

— Зачем ему все эти девушки?

— Когда его брат покинул Гиперборею, что-то изменилось. Мороз стал сильнее, он проникает глубже в землю. Сердце царя Борея и всех, кто за ним последовал, заледенело. Им дарована долгая жизнь, но без детей. Жрецы царя ищут решение. Они предсказали, что царя сможет иметь детей только от перворождённой дочери, отмеченной Красным Солнцем. Жрецы обещали: когда такую девушку найдут, царь сможет править всей Гипербореей и землями за её пределами.

— Но он ведь уже правит всей Гипербореей.— Не совсем, доченька. Ему нужно уничтожить всю магию и всех магических существ, которые ещё остались. Магия — это последнее сопротивление полному господству снежного королевства царя Борея. Ты перворождённая дочь, в тебе течёт кровь Красного Солнца. Ты понимаешь, что это значит?

— Я не хочу, чтобы ты меня отдала, — я крепко прижимаюсь к маме, обхватывая её обеими руками, словно кто-то уже пришёл, чтобы вырвать меня из её объятий. Она отстраняется, я смотрю ей прямо в ее большие, блестящие глаза. Голос её звучит низко, решимо и медленно:— Я никогда, слышишь меня, никогда не отдам ни тебя, ни сестру. Ты слышишь меня? Я энергично киваю, и она обнимает меня, снова и снова целуя в макушку. Я слышу, как дрожит её дыхание, когда она склоняет голову на мою. Я знаю, что мы с сестрой в безопасности, что мама никогда не позволит снежному царя или кому-либо другому забрать меня.

— Но что мы будем делать? Селяне точно придут за мной.

— Мы уйдём. Завтра, на рассвете, — она снова целует меня в макушку и задерживается там.

— Куда мы пойдём?

— Завтра, завтра узнаешь. А теперь спи. Утро вечера мудренее. Ложись, доченька, закрой глазки.

— Я люблю тебя, мама, — я крепко обнимаю её, прежде чем лечь в постель рядом с младшей сестрой.

— И я тебя люблю, солнышко. Помни: сердце — это ключ, — она целует меня в лоб. Я поворачиваюсь на бок, подкладываю руки под щёку и закрываю глаза. В комнате становится темно, пахнет дымом от потушенной свечи. Так тихо, что я слышу мамино дыхание. Она не двигается, и я тоже. Я лежу и думаю, о чём она сейчас размышляет, что с нами будет завтра и куда мы уйдём. Вскоре темнота становится тяжёлой, и я погружаюсь в глубокий сон.

Глава 2

— Вставай сестрица! — я тормошу спящую Ядвигу. Сама я проснулась внезапно, будто меня ударило золотым солнечным светом, льющимся в окна. С улицы эхом разносится петушиный крик. Уже давно рассвело. Я ахаю. Мы должны были быть уже в дороге. Почему мама нас не разбудила? Передумала? А если передумала, то почему в доме так холодно? Мама обычно затапливает печь до того, как мы проснёмся. Где она может быть?

— Нет, оставь меня, — сонно отвечает сестра. Я решаю так и сделать иду искать, выпутываюсь из одеяла и одеваюсь.

— Мама! — осторожно зову я, открывая дверь на улицу. Во дворе тихо, слишком тихо. Калитка в заборе распахнута настежь. Маме не нужно было куда то идти. Она не упоминала ярмарку. Сегодня и рынка нет. Может, у кого-то случилась беда и она ушла помогать? Нет, никто не захотел бы ее помощи. Люди говорят мы приносим беду. Нас избегают, не дают ничего трогать и не смотрят прямо в глаза. Я захожу в нашу ветхий сарай — единственной коровы тоже нет. Проверять курятник бессмысленно, я и так знаю, что кур больше не осталось. У нас ничего нет. — Мама! — на этот раз я кричу громко и выбегаю на улицу. — Мама! — я надрываюсь. Бегу вверх по улице и колочу в дверь первого дома. Жильцы не торопятся открыть. Наконец на порог выходит старик с блестящей лысой головой и длинной жидкой бородой. Один нижний зуб торчит над тонкими запавшими губами.

— Вы не видели мою маму? — спрашиваю я, тяжело дыша. Старик не отвечает, только челюсть ходит из стороны в сторону, а мутные голубые глаза уставились на меня.

— Кого? — наконец говорит он. Голос у него скрипит, словно дверь на ржавых петлях. Он медленно подносит руку к уху и наклоняется ко мне.

— Мою маму! — громче говорю я ему прямо в ухо, поднимаясь на цыпочки. — Вы её видели? Ту, что живёт на краю деревни.

— Мужик капусту рубит в изгороди. Чего? — он ещё ниже наклоняет ухо.

— Ох, ничего, дедушка, — я сдаюсь и бегу к следующему дому.

— Вы не видели мою маму? Женщину, что живёт на краю деревни? — спрашиваю я у румяной полной женщины, открывшей дверь.

— Ты кто такая, чтобы сюда приходить, проклятое отродье блудницы? Пошла вон, пока я не облила тебя сажей и смолой! Тогда ты будешь выглядеть настоящей чертовкой и все добрые люди будут видеть тебя издалека. Пошла прочь! — Женщина продолжает выкрикивать злые, обидные, жестокие слова, пока я бегом спускаюсь с её крыльца, оглядываясь через плечо. Слёзы наполняют и жгут мои глаза. Желудок сводит от голода и страха, но я решаю попробовать ещё один дом — дом сборщика налогов, который всё время донимал маму. Может, он держит её у себя. Может, я смогу уговорить его отпустить её. Бревенчатый дом сборщика налогов большой и стоит в середине деревни. Ставни и крыша окрашены яркой синей и красной краской. Высокий забор из ровных белых досок скрывает двор и вход. Я медленно толкаю калитку и заглядываю внутрь. Резные деревянные украшения под крышей и ставнях — самые красивые во всей деревне. Двор чистый, на земле свежая солома. Я насчитала десять кур, гуляющих по двору, и двух белых коз, лениво жующих что-то возле деревянного ящика. Я колеблюсь, но делаю глубокий вдох и вхожу во двор. Вздрагиваю от громкого хлопка калитки за спиной и слышу рычание собаки. Я замираю, не в силах пошевелиться. Из-за угла дома выходит серый пёс. Он опустил голову, оскалил зубы и из его пасти капает слюна. Он дёргается вперёд и лает, но не бросается на меня. Я прикидываю расстояние до крыльца.

— Господин сборщик налогов! — зову я, но голос выходит хриплым писком. Затаиваю дыхание, надеясь, что кто-нибудь выйдет, но никто не выходит, а пёс всё ближе и ближе.— Господин сборщик налогов! — уже громче говорю я. Белая занавеска в красивом окне шевельнулась, я заметила быструю тень. Вскоре на крыльцо вываливается очень толстый мужчина. На нём длинная шёлковая рубаха поверх широких синих штанов, заправленных в красные кожаные сапоги. Ворот рубахи украшен толстым затейливым золотым шитьём, рубаха подпоясана кожаным ремнём под большим животом. Всё лицо красное и лоснится от жира. В руке он держит большую куриную ножку и кусая ее, разглядывает меня с головы до ног. Собаке он не приказывает лечь, а просто жуёт и смотрит на меня маленькими тёмными глазками. Пёс продолжает лаять и рычать. Сборщик налогов кивает, и я понимаю это как разрешение говорить.

— Доброе утро, господин сборщик налогов. Я ищу свою маму, мы живём на краю деревни.

— Твоя мать должна мне налоги, — он отрывает ещё кусок мяса, жуёт, ковыряет в зубах длинным ногтем мизинца и сплёвывает через крыльцо.

— Да, господин сборщик, она сама так говорила. Я знаю, она очень старалась отдать долг. Я пришла спросить, не держите ли вы её в плену, и если да, то вы должны её отпустить. Обещаю, она вернёт всё, что должна.Сборщик налогов крутит мизинцем в зубах, вытаскивает его и смотрит на ноготь.

— Я не знаю, где твоя мать. А я знаю, где в этой деревне находится каждый. Это значит, что твоя мать, ведьма она такая, решила сбежать от уплаты. Теперь вы с сестрой будете выплачивать долг своей матери.

— Но у нас с сестрой нет денег, мы… у нас совсем ничего нет, — я начинаю пятиться, но пёс бросается вперёд и останавливается в шаге от меня, продолжая рычать.

— Вы с сестрой, здоровы. У вас есть время до заката прийти ко мне в дом и жить здесь. Мне всегда нужны слуги. Ваша порода слабая и у меня долго не задерживается. Жить будете в сарае с животными, убирать за ними, готовить мне, носить воду из колодца, стирать, чистить сажу в печи и мести полы, пока не будет выплачен долг матери. Когда долг будет отдан полностью, вас, как велит закон, отдадут царю Борею.

— Но моя сестра еще совсем мала!

Сборщик налогов смотрит на обглоданную кость в руке и бросает её псу. Тот хватает её и утаскивает за дом.

— У твоей сестры есть руки да ноги, трудится может не хуже тебя.

— А если мы не сделаем, как вы говорите?

— Я спущу на тебя собаку, и ты сдохнешь, как крыса в её зубах. Я буду держать её голодной до тех пор. А теперь проваливай, грязная девчонка, и возвращайся до заката. У тебя будет много работы.

— Ядвига! Ядвига, вставай! — кричу я, вбегая обратно в дом тяжело дыша. Я так запыхалась, что несколько мгновений не могу выговорить ни слова. Сестра садится, её длинные чёрные волосы, которые я каждую ночь заплетаю, превратились в спутанное гнездо, где могли бы жить птицы. Она трёт глаза и зевает.

— Чего ты кричишь, сестренка? Где мама? Я голодная, — сонно говорит она и сползает с лежанки на печи, куда забирается рано утром погреться. Из-за горба она двигается медленно, ее спина особенно сильно болит по утрам.

— Я не знаю, Ядвига. Одевайся, нам нужно идти, — я сажаю её на скамью и начинаю одевать. Я не могу оставить её здесь одну, ей всего пять лет, она наделает бед. — Сиди смирно, Ядвига, дай ножку. Нет, другую. Другую, я сказала. Левую, другую левую, — отчитываю я её за невнимательность.

— Куда мы идём, сестренка? Я хочу есть. Я голодная. Дай мне каши.— Сначала мы должны найти маму, а потом поедим, — я заканчиваю её одевать, хотя она сопротивляется и её конечности не слушаются. Мама не могла уйти надолго. Она не ушла бы далеко. Если мы побежим, то наверняка её догоним, тогда мы будем вместе и уйдём очень-очень далеко от сборщика налогов и от царя Борея. У меня самой в животе начинает урчать. Я шарю по полкам, заглядываю в печь, но ничего, что могло бы утолить голод, не нахожу.— На, попей, — я подаю сестре ковш воды. Она морщит нос и отталкивает его, всё проливая.

— Я хочу кашу. Я хочу молока, — топает она ногами.

— Ядвига, послушай меня, — я хватаю её за руки, смотрю прямо в глаза и встряхиваю.

— Еды нет. Здесь никого не осталось. Нам нужно найти маму. Слушай меня, а то я позову Бабу Ягу, она зажарит тебя в своей печи и съест, как всех непослушных детей. Уголки её рта опускаются, подбородок дрожит, глаза наполняются блестящими слезами. Она шмыгает носом, открывает рот и начинает реветь. Мне сразу становится стыдно. Я не знаю, как её успокоить. Мама права, я всегда умудряюсь довести сестру до слёз, но теперь мамы нет, чтобы унять её слёзы. Что мне делать? С чего начать?— Ядвига, сестрёнка, пожалуйста, не плачь, — я опускаюсь перед ней на колени, лицо к лицу, и глажу её по рукам. — Пожалуйста, сестра. Смотри, смотри, что у меня есть, — я шарю по карманам, надеясь найти что-нибудь, что отвлечёт её. — Смотри, — я достаю увядшую веточку фиолетовых цветков, которые нарвала вчера, надеясь найти пятилепестковый. — Давай проверим, повезёт ли тебе сегодня.

Ядвига перестаёт плакать, громко шмыгает носом, вытирает его рукавом и берёт веточку из моих рук. Она медленно поворачивает её и качает головой:— Сестренка, я не вижу ни одного.

— Давай посмотрим вместе, — я сажусь на пол, вытягиваю ноги и стаскиваю Ядвигу к себе на колени. Когда она удобно устраивается прислонившись к моей груди, я кручу веточку, разглядывая поникшие, почти закрытые цветки, стараясь развлечь сестру, чтобы она забыла о голоде.

— Что бы ты загадала, если бы нашла пятилепестковый? — спрашиваю я, но она только пожимает плечами и трёт глаза. Когда я уже почти сдаюсь, два цветка привлекают моё внимание. Я считаю лепестки — раз, потом ещё раз. — Ядвига, можешь посчитать, сколько лепестков у этих двух цветков?Она громко вздыхает, будто ей предстоит тяжёлая работа, и начинает медленно считать, указывая указательным пальцем на каждый лепесток.

— Один, два… Три, четыре… — она замолкает и ахает. — Пять! — радостно взвизгивает она и смотрит на меня тёмными глазами.— И у этого тоже. Как нам повезло — сразу два пятилепестковых! Я обнимаю сестру и качаю её. Она вырывается из долгого объятия и пытается отобрать цветы. Я сталкиваю её с колен, встаю и заставляю гоняться за мной по дому, помахивая цветами перед лицом. Когда мы обе запыхались, падаем на пол. Я отрываю один цветок и отдаю Ядвиге.

— На, загадывай желание.Она берёт цветок, словно драгоценный камень, аккуратно зажимая большим и указательным пальцами, кладёт в рот, жуёт с таким преувеличением, будто ест большой кусок мяса, и крепко зажмуривает глаза. Я беру свой цветок и тоже жую. Он слегка горчит, но это не важно. Я крепко закрываю глаза и загадываю желание, несколько раз повторяя его про себя.

— Ну? — чувствую толчок в плечо. Открываю глаза — Ядвига снова начинает дуться.

— Что ты загадала? — спрашиваю я. Она пожимает плечами. — Что, не расскажешь мне? — спрашиваю я с притворной угрозой. Она отрыгивает и хихикает, зная, что я сейчас начну за ней гоняться, чтобы пощекотать до слёз. Я подползаю к ней на коленях, медленно, подняв руки над головой и растопырив пальцы, как страшный монстр. Глаза Ядвиги бегают из стороны в сторону — она решает куда бежать. — Я тебя поймаю, маленькая девочка, — понижаю я голос, приближаясь. Она громко смеётся и ныряет под стол. По крайней мере, она больше не плачет и на какое-то время забудет о еде. А у меня желудок сводит в тугой узел. Я решаю, что перед поисками мамы ещё раз проверю дом и сарай, вдруг найду рассыпанные зёрна. Если съестного совсем не останется, пойдём искать грибы и ягоды. Придётся пройти немного дальше, потому что всё рядом уже собрали деревенские. Я ныряю и ползу под стол. Лицо Ядвиги светится, тёмные глаза блестят. Наконец я набрасываюсь на неё и щекочу, пока она не начинает задыхаться от смеха. Когда игра заканчивается, мы вылезаем из-под стола. Я расчёсываю и заплетаю Ядвиге волосы в одну длинную косу почти до пояса, покрываю голову льняным платком и завязываю под подбородком.

— Пойдём, — я беру сестрёнку за руку, и мы выходим. Сначала ещё раз заглядываем в наш сарай, но там даже крошки не осталось, будто пол подмели. Переходим через улицу к дому крёстной. Она исчезла примерно год назад без следа. У неё не было других родственников, своих детей тоже. Странно, но даже мама не беспокоилась о ней. Когда мы пришли и не нашли её, мама улыбнулась и прошептала: «Наконец-то она решилась». Мама выглядела счастливой. Немного еды и полезных вещей, что были у крёстной, мы забрали, остальное растащили деревенские. Я спросила маму, почему она не ищет подругу. «Она не потерялась», — загадочно ответила мама. «Она решила последовать за Красным Солнцем, как однажды сделаем и мы», — продолжила мама, глядя куда-то вдаль отсутствующим взглядом.— Значит, мы скоро её увидим? — обрадовалась я, и мама кивнула. Я была рада и больше не задавала вопросов. Теперь я думаю: вдруг мама ушла туда же, куда раньше исчезла крёстная? Может, я скоро найду их обеих?Сейчас дом крёстной выглядит совсем заброшенным. Окна разбиты, крыша заросла травой, одна стена полностью обвалилась. Калитка свалилась с нижних петель и жалобно скрипит, словно на ней играет человек как на расстроенной скрипке. Доски забора сухие и потрескавшиеся, некоторые сломаны, одна часть совсем упала.Я говорю Ядвиге поискать внутри дома, а сама иду в кладовую. Заглядываю в деревянные лари, где когда-то было пшено, — теперь они пусты, как и наши. Сползаю по стене на пол, и внутри носа начинает пульсировать. Мне становится душно, я хватаю ртом воздух, сердце хочет вырваться из груди. Закрываю глаза и начинаю плакать.Что я буду делать, если никого не найду? Мне всего одиннадцать лет, я мало что умею, только готовить и убирать. Кто защитит меня и сестру? Сборщик налогов точно не будет к нам добр. Я видела, как публично пороли его последнюю служанку. Он обвинил её, что она его ударила, но синяк и опухший глаз были у неё, а у него ни одной отметины. А если мы заболеем? Он не станет тратиться на лекарства. Он будет молиться, чтобы мы просто умерли, я уверена. С каждой мыслью рыдания становятся громче, тело сотрясается, я дрожу в неконтролируемых слезах. Прижимаюсь лбом к коленям и качаюсь, пытаясь вспомнить лицо мамы. Вчера вечером она поцеловала меня, как всегда. Перед сном заплела мне волосы, как каждую ночь. Но в ней было что-то другое. Не в том, как она говорила или что делала. Я бы не обратила внимания, если бы мы проснулись, и всё было как обычно. Вчера был обычный день, но сегодня… сегодня всё должно было быть по-другому, и оно действительно другое — гораздо хуже, чем я думала. В дальнем углу сарая что-то шевельнулось. Я поднимаю голову. Через несколько секунд глаза различают мышку. Она сидит на задних лапках и смотрит на меня, держа в передних лапах большой кусок хлеба. Я не знаю, откуда она взялась. Не вижу ни дыр в стенах, ни щелей в полу. Больше всего меня интересует, где она взяла этот хлеб.Я медленно наклоняюсь вперёд, ставлю руки на пол, не сводя глаз с мышки, которая сидит неподвижно, только шевелит усиками. Я осторожно подползаю, представляя себя плавной и тихой кошкой. Мышка мгновенно почувствовала угрозу и заметалась вдоль стены, ища путь к спасению. Я не выпускаю кусок хлеба из виду и продолжаю ползти ближе. Мышка бегает всё быстрее, начинает запрыгивать на стену, но хлеб не бросает. Наконец я загнала её в угол. Готовлюсь прыгнуть а мышка замерла. Её маленькие чёрные глазки-бусинки блестят. Я бросаюсь вперёд и чувствую, как маленький пушистый комочек касается кожи моих рук. Она высоко прыгает, уворачиваясь, взбегает мне по руке, перепрыгивает через плечо и прежде чем я успеваю обернуться, её уже нет. Как и куска хлеба.

— Ядвига! — выхожу я из сарая, в досаде пиная пыль. Она выходит из дома и садится на ступеньки. Я сажусь рядом, она кладёт голову мне на плечо.

— Я хочу маму. Я голодная, — дрожащим голосом говорит она. Во мне поднимается злость. Как она может не понимать, что мы совсем одни? Неужели она не видит, что мама ушла? Ей нужно набраться терпения и помогать мне искать еду, а не ныть. -Сестренка, я люблю тебя, — она неожиданно обхватывает меня за плечо, и я сразу оттаиваю. Я должна заботиться о ней. Она — моя кровь. Пока мы не найдём маму, нас только двое.

— Ядвига, слушай. Я пойду искать грибы и ягоды, — сестра поднимает на меня большие тёмные глаза в обрамлении густых длинных ресниц и энергично кивает. — Но ты должна остаться дома, — говорю я, и она так же энергично мотает головой. Я знаю, что с ней не смогу уйти далеко и быстро. Если пойду одна, то, может, и маму замечу — вдруг она прячется на окраине, дожидаясь ночи.— Пойдём, Ядвига. Я скоро вернусь, — беру её за руку и веду обратно в наш дом.

— Я хочу с тобой, сестренка, — нарочно отстаёт она.

— Нет, ты должна быть большой девочкой и присматривать за домом, — я смотрю на сестру. Голова у неё опущена. Я знаю, что она боится оставаться одна, но также знаю, что ей нравится, когда её называют большой девочкой.— Скоро ты так вырастешь, что сама будешь ходить в лес, а я останусь дома хозяйничать. Разве не хочешь?

— Мм-хм…

Мы возвращаемся через двор. На крыльце я приседаю к её уровню и беру обе её руки в свои.— Заходи внутрь. Закрой двери на засов и не выходи во двор одна, поняла? Если узнаю, что не послушалась, отхлестаю тебя самой тонкой веткой, которую найду, ясно? И… и не дам тебе никакой еды. Ядвига прикрывает попу руками, широко открывает рот и кивает, соглашаясь с моими угрозами.— Я вернусь к обеду, — целую её в щёку, спрыгиваю с крыльца и бегу к лесу. Если буду держать такой темп, то быстро доберусь до самых тенистых мест. Там точно найду разные грибы, потом сварим суп, насушим, а может, даже на пирог останется, если бы только была мука и яйца… Мысли о еде не оставляют меня, пока я не миную последнюю избу. Я останавливаюсь. Деревня стоит на холме, поэтому открывается хороший вид на широкую долину. Слева зелень леса, передо мной долина, широкая, как море. Далеко на севере под тяжёлыми серыми тучами виднеются пики Северного хребта, где живёт Снежный царь Борея со своими великанами. Мама не пошла бы туда, где холодно, значит либо в долину, либо в лес. Может, она присоединилась к какому-то каравану, что проходил мимо. Я слышала, люди говорили о путниках неподалёку. Нужно внимательно смотреть на землю, чтобы не пропустить следы. Я сбегаю с холма, глядя вдоль линии, где небо встречается с землёй, надеясь увидеть облако пыли от большой группы людей и животных, но ничего такого нет. Поворачиваю к лесу, на лбу выступают капли пота. Спина мокрая, грудь горит от бега, а солнце поднимается всё выше и греет сильнее. Добравшись до тени деревьев, я прислоняюсь к стволу, пытаясь отдышаться. Долго отдыхать не могу. Нужно бежать дальше. Ядвига ждёт, она испугается, если я не вернусь, как обещала. Я не хочу, чтобы она пошла меня искать. Я не могу допустить, чтобы с ней что-то случилось. Не могу потерять её, как маму. Тогда я останусь совсем одна. Нужно бежать. Деревья становятся всё гуще. Прохлада приятна, но тишина настораживает. Слышно, как бьётся моё сердце, собственное дыхание кажется слишком громким, а когда я наступаю на ветку, вздрагиваю от громкого треска. Ни птиц, ни белок не видно. Нужно спешить. Я смотрю вверх, определяя положение солнца. Беру палку и начинаю ворошить ковёр сухих листьев у корней деревьев. Здесь должны быть грибы, я уже далеко за рощей, где все собирали всего несколько дней назад. Здесь влажнее и темнее, как раз то, что любят грибы. Первый обход ничего не даёт, только черви и жуки, которые расползаются, когда я тревожу их жилище. Опускаюсь на колени и ищу руками, поднимая сухие светло-коричневые листья, но грибов всё равно нет. Решаю бросить поиски грибов и искать малиновые кусты. Иду всё глубже в лес, где кустарник густой и трудно пробираться. Ветки цепляются за одежду, норовят ухватить за щиколотку и повалить. Сквозь листву высоких деревьев вижу, что солнце уже почти прямо надо мной. Скоро полдень. Ядвига ждёт. Она голодная, и я тоже. Я устала и хочу пить. В этой части леса ничего нет, будто все ягоды сорвали, а все грибы собрали специально, чтобы мы с сестрой голодали. Я вытираю пот со лба и сажусь под большой дуб. Жара и влажность вымотали меня. Решаю немного отдохнуть, прежде чем возвращаться. Нужно лишь немного сил, и я побегу обратно в деревню, к Ядвиге. Может, если я просто закрою глаза ненадолго, когда проснусь, всё это окажется просто плохим сном. Мама приготовит кашу, тёплый хлеб с маслом и стакан молока. Она расчешет и заплетёт нам волосы. Мы покормим животных, мама подоит корову, Ядвига соберёт свежие яйца, а я уберусь. Когда всё закончим, пойдём на рынок продавать мамины травы и зелья, а вечером при свече будем заниматься рукоделием, а мама будет петь своим красивым голосом колыбельную, которую поёт нам каждую ночь. Я резко просыпаюсь от того что мое тело жжёт. Вскакиваю и чешусь везде, находя маленьких чёрных муравьёв, ползающих повсюду. Наверное, заснула рядом с муравейником.— Мама! — зову я, надеясь, что она именно сейчас ищет меня. Но лес остаётся тихим. Голова болит, я всё ещё чувствую усталость. Смотрю на небо — грудь сжимается. Я ахаю, понимая, что проспала слишком долго, солнце уже прошло высшую точку. Бегу что есть сил обратно в деревню, к Ядвиге. Если мама узнает, что я оставила её так надолго, что не присмотрела за сестрой, она будет так разочарована во мне. Я уже слышу её грустный и тихий голос в голове, представляю как она отводит глаза в сторону: «Я разочарована в тебе. Сестра это твоя кровь. Если меня не будет, она — самый близкий тебе человек, а ты так с ней поступаешь. Ты должна заботиться о ней, ты старше, ты должна знать лучше. Я жду от тебя большего». В боку колет, ноги горят. Я выбегаю из леса и вижу крыши домов на холме, когда слышу гогот гусей. Они громко кричат со стороны деревни, но гусей там быть не должно. Гуси-лебеди живут далеко за лесом. Мама говорила, что это ужасные создания. Они большие и злые, нападают на людей, крадут детей и уносят их, чтобы больше никогда их не нашли.

— Ядвига! — я кричц, приближаясь, но я так устала, что уже не бегу, а еле ползу на ватных ногах. — Ядвига, я иду! — продолжаю кричать, надеясь, что сестрёнка послушалась и не выходила из дома. Гогот гусей-лебедей становится всё громче. Я знаю, что они в деревне. Знаю, что они унесут Ядвигу, и я останусь совсем одна. По щекам текут слёзы страха, голода, и боли в ногах и груди после бега. Я уже, почти у нашего дома. Гогот становится всё громче. Калитка нашего двора открыта. Я останавливаюсь, прислоняюсь к забору, ограждающему огород, чтобы отдышаться. Вытираю слёзы и текущий нос, собираю все камни и палки, какие нахожу, и врываюсь во двор с криками и воплями, надеясь напугать гусей-лебедей. Но все мои попытки предотвратить то, чего я боялась, напрасны. Посреди двора находятся три огромные птицы размером с корову. Сверху серые, с чёрными хвостами и кончиками крыльев, но шеи и грудь чисто-белые. Одна из них держит Ядвигу в клюве.Сестра висит, как сломанная ветка сирени ее глаза закрыты.

— Ядвига! — кричу я и бросаю палки и камни в гусей-лебедей. Сестра не отвечает, но двое из птиц встают перед той что держит Ядвигу, расправляют крылья, чтобы я больше её не видела. Птицы опускают шеи, медленно надвигаются, клювы открыты, издавая звук, будто воду плеснули на горячие камни. Я продолжаю бросать в них камни, пока они не заканчиваются, и отступаю обратно к калитке.

— Ядвига, пожалуйста, ты меня слышишь?! Я здесь! Это твоя сестра. Я вернулась. Я вернулась за тобой. Пожалуйста, сестра!Но моя маленькая сестрёнка висит безвольной тряпичной куклой. Птицы гонят меня со двора, едва не кусая. Когда двое гусей-лебедей убеждаются, что я достаточно далеко, они возвращаются во двор, и вскоре я вижу всех троих в воздухе. Ядвига лежит на спине одной из них, словно мирно спит.

— Ядвига, я найду тебя! Я иду за тобой! — кричу я, бегу за птицами, которые медленно взмахивают огромными крыльями, поднимаясь всё выше. Они выстраиваются в цепочку, гусь с моей сестрой впереди, покружившись над деревней гуси-лебеди полетели в сторону леса.

Глава 3

У меня болит в груди от бега и рыданий. Я падаю на землю, подтягиваю колени к подбородку и качаюсь, напевая колыбельную песню моей матери. Почему это происходит со мной? Сначала пропала мама, теперь гуси-лебеди забрали мою сестру. Я совсем одна. Неужели я была очень плохой? За что-то мне эти наказания? Что то я сделала?

Да, я не всегда слушаюсь маму. Иногда я дразню сестру, даже издеваюсь над ней за то, что она ноет и цепляется за мамину юбку. Несколько недель назад я съела леденец, которые мама прятала, и свалила вину на сестру. А ещё несколько дней назад я смеялась над толстым мальчиком из-за его грязного лица. У него на носу и подбородке был сахарная пудра. Его мать отчитывала его за то, что он съел пончики, и весь переулок это слышал, а он отрицал, яростно мотая головой. Мне не следовало этого делать. Это было так ужасно с моей стороны. Если бы я не сделала всего этого, всё было бы точно так же, как вчера.«Мама! Ядвига! Вернитесь!»Мои слёзы высыхают, но я продолжаю качаться и напевать колыбельную. Как бы мне хотелось подбежать к маме и спрятать лицо у неё на груди. Но нет смысла желать. Все пропали. Я не могу найти маму, но я найду Ядвигу. Я знаю, куда улетели те птицы. Это не обычные гуси. Это гуси-лебеди из волшебного леса. Мне просто нужно идти в ту сторону. Я найду её, спасу и никогда больше не выпущу из виду. Я возвращаюсь домой. Ветер поднимает пыль и закручивает её в крошечные вихри во дворе. Я делаю глубокий вдох и иду за дом, к огороду — или скорее к тому месту, где он раньше был. Овощи давно выкопали, а урожай забрали в счёт долгов, которые мы задолжали. Я иду по твёрдой сухой земле, где уже начала разрастаться полынь. Я тяну за самый высокий стебель что мне по мне по самый пояс; на верхушке маленькие жёлтые шарики цветов. Резкий, горький запах мгновенно ударяет в нос. Я подношу к губам горсть цветов и сдуваю их с ладони. Жёлтые шарики полыни падают на землю. Я опускаюсь на колени и лихорадочно копаю: царапаю твёрдые комья земли, раскалённые солнцем. Пальцы болят от ссадин, под ногти набивается грязь, но я продолжаю копать, не обращая внимания на боль, надеясь найти хоть какой-то съедобный корень. Вскоре пальцы нащупывают что-то мягче земли. Я ахаю, а потом смеюсь, поняв, что выкопала две очень маленькие картофелины, каждая размером с половину яйца. Я беру первую и оттираю грязь. Идеальная маленькая картошка. Вторая разочаровывает: палец проваливается в мягкую сердцевину. Меня тошнит, но я забираю обе картофелины в дом, где мою и срезаю гнилую часть.Эти две маленькие картошки делают меня счастливой. Моя надежда на что-то хорошее вырастает до размера этих двух картофелин. Когда я их сварила и они остыли, я вместе с кожаной флягой для воды заворачиваю все в один из своих головных платков и подвешиваю на длинный посох, котором мы обычно загоняли корову с пастбища. Перекинув его на плече и выхожу из дома. Прищурившись, я смотрю на солнце, которое уже опустилось ниже к горизонту. У меня осталось всего несколько часов света. Я не запираю ни дом, ни ворота двора. Они печально скрипят, когда я отправляюсь в направлении, куда улетели гуси-лебеди. Тёмные окна и открытые ворота всех домов, где раньше жили другие жители Красного Солнца, пугают. Я быстро прохожу мимо них. Моя мама, возможно, нашла тех, кто ушли раньше, но у моей сестры есть только я. Никто больше не придёт нам на помощь.Я иду быстро, чтобы новость о том, что я покинула деревню, не дошла до сборщика налогов. Идти по высокой траве долины трудно. Поля тянутся широко, словно зелёное море, до самого горизонта. Вода быстро заканчивается, а я не знаю ни одного источника поблизости. Туча комаров следует за мной, сколько бы я от них не отмахивалась. Ноги горят от нестерпимого зуда, ногти раздирают кожу, оставляя кровавые царапины. Я срываю несколько листьев подорожника, смачиваю их слюной и привязываю к зудящим, бугристым и окровавленным ногам длинными стеблями травы. Листья дают успокаивающую прохладу и защищают от новых укусов. Небо краснеет. Ярко-жёлтый диск солнца тускнеет. Теперь я могу смотреть прямо на него, когда оно садится за лес. Все, кто осмеливался войти в волшебный лес, никогда не возвращались. Я вспоминаю истории, которые мама рассказывала нам перед сном. «Мавка — одинокий дух. Она бродит по лесу в поисках своего возлюбленного. У неё нет тени. Спина у неё открыта, и видны зелёные внутренности», — шептала мать; её глаза становились большими, а Ядвига пряталась под одеяло и пищала.Я качала головой и мы с мамой хихикали.«Продолжай, мама», — нетерпеливо просила я, говоря себе, что мама рассказывает эти истории только для того, чтобы мы никогда не подумали пойти в лес. «Чтобы укротить Мавку и заставить её помочь тебе в беде, нужно всего лишь расчесать ей волосы», — однажды сказала нам мать.Я трогаю карман, где лежит гребень — верная защита от Мавки. Мне всего лишь нужно будет расчесать ей волосы, и она оставит меня в покое за мою доброту. Тем не менее, с наступлением темноты мои страхи растут. Громче стрекочут сверчки, эхом разносятся крики сов, уши улавливают каждый треск ветки и шорох листьев на ветру. Я решаю, что лучше найти укрытие на ночь, пока не стало совсем темно. Я направляюсь к роще тополей. Одно из больших деревьев было вырвано ветром или снегом. Я забираюсь в глубокую яму под ним. Широкое основание ствола и корни станут мне хорошей крышей. Пол ямы покрыт сухими листьями, которые нанесло туда. Я вхожу в своё укрытие и проваливаюсь по пояс в кучу сухих листьев. Я смеюсь от такой удачной находки — тёплой ямы. Ядвига бы с удовольствием поиграла здесь со мной. Надо будет обязательно показать ей это место. Я засыпаю листья на себя до груди. Они тёплые, но колючие. Тем не менее, это хорошая постель. Я только надеюсь, что ни одно животное не учует мой запах. Я съедаю одну холодную картофелину, оставляя вторую на потом, и кладу голову на листья. Ноги ноют, голова пульсирует, впереди длинная и страшная ночь. Интересно, думает ли мама сейчас о Ядвиге и обо мне. Может, она вовсе не бросала нас; может, её увели какие-то злые силы. Как только я найду Ядвигу, я отправлюсь искать и её. Я знаю, что найду. Веки тяжелеют, в животе урчит, и я больше не беспокоюсь о ночных звуках, проваливаясь в бездонную яму беспробудного сна, полная неопределённости и тревоги о том, что принесёт завтрашний день.

Глава 4

Я бегу за Ядвигой. Она хихикает, уворачиваясь от моих рук, и пронзительно визжит, петляя зигзагами. Она так близко, что я почти могу её коснуться, но, как быстро бы я ни бежала, мне никак не удаётся её поймать. Страх растёт внутри меня, сжимая горло: вдруг она ускользнёт от меня. Я пытаюсь выкрикнуть её имя, но во рту сухо, мои губы слиплись. Я плачу, а сестра всё дальше и дальше уходит в пустоту. Я делаю самый глубокий вдох, втягиваю голову, вытягиваю руки вперёд, приказываю ногам бежать и изо всех сил кричу: «Ядвигаааааа!» Мое горло горит, ноги ноют, сестра останавливается и, медленно поворачиваясь ко мне, шепчет: «Я жду тебя, сестрёнка».

Я просыпаюсь под своим лиственным одеялом. Сердце колотится, во рту сухо и липко. Я шевелю ноющими ногами и морщусь от боли в затёкшей спине. Доев остывшую безвкусную картофелину мне хочется пить ещё сильнее. День обещает быть тёплым, но прежде чем отправиться на поиски сестры мне найти воду. Внимательно прислушиваясь к окружающим звукам я надеюсь услышать журчание реки или родника, но через несколько мгновений я сдаюсь и ползу на четвереньках, разыскивая капли утренней росы на листьях растений. Я натыкаюсь на заросли лопуха. Крупные, низко растущие листья сверкают, словно покрытые кристаллами. Оторвав и свернув растение в кулек, я собираю в него капельки которых хватает на несколько глотков. Подобрав свою палку, я повязываю платок на голову и отправляюсь в путь на поиски сестры. Я всё время слежу за солнцем, и когда оно почти поднялось надо мной, я выхожу к большому полю с холмом посередине и высокой яблоней на вершине. Крона дерева больше, чем наш дом. Сквозь низко висящие ветви я вижу огромные яблоки. Наконец-то что то приятное за эти два дня. Прежде чем броситься под укрытие яблони, я смотрю на небо прислушиваясь — не слышно ли гусей-лебедей, которые унесли мою сестру. Убедившись, что небо чистое, я мчусь через поле к яблоне. С вершины холма открывается широкий вид. С одной стороны крыши моей деревни, а в противоположной стороне, куда я направляюсь, за тёмно-зелёной и серой полосой волшебного Гиперборейского леса поднимаются заснеженные горные вершины. Я смотрю на горизонт в том направлении, куда улетели птицы. Мама говорила, что они живут у серебряного озера в лесу. Вода в этом озере волшебная: если выпить её, человек обретёт знание, как исцелить любого больного. Я смотрю вверх сквозь раскидистую крону дерева, но листва такая густая, что солнца не видно. В тени прохладно, приятно дует лёгкий ветерок. Я сползаю на землю, прислонившись спиной к стволу, развязываю платок и вытираю им лоб. Желудок сжимается, громко урчит, требуя еды. Я вздыхаю и тянусь к яблоку, которое соблазнительно висит прямо передо мной. Услышав громкий вздох, который будто исходил от самого дерева, я замерла. От страха я начала представлять, что сейчас какое-нибудь чудовище разорвёт меня на части. Но никакого чудовища не появляется, и через несколько мгновений я всё ещё цела. Раздаётся ещё один громкий вздох. На этот раз я медленно поворачиваюсь и смотрю на дерево. На гладкой светло-коричневой коре я различаю лицо: два глаза, крупный нос и кривую щель, похожую на рот. Глаза моргают, глядя прямо на меня.Я слышала истории о волшебных растениях и деревьях от деревенских старцев. Но люди встречали их только глубоко в лесу, когда сбивались с главной дороги. Они всегда говорили, что дерево пыталось задушить их и утащить под землю своими корнями. Людям удавалось чудом избежать верной смерти.

— Сорви мои яблоки, девочка. Мои ветви отяжелели, скоро сломаются, — говорит дерево, пыхтя.

— Я хотела всего одно яблоко. Только одно, честное слово. У тебя их так много, а я так голодна, господин Дерево. Не причиняй мне вреда. Я уже ухожу. Мне нужно искать сестру. Я пячусь от дерева, готовая бежать.

— Пожалуйста, если мои ветви сломаются, я не переживу приближающиеся морозы.

Мне становится жалко дерево. Может, если я помогу, оно разрешит мне взять яблоко

.— Ладно. Я помогу тебе, но ты должен пообещать не душить меня и не закапывать под корнями.

Дерево хрипло усмехается:— Обещаю, дитя. Я этого не сделают. Я собираю яблоки размером почти с мою голову. Они крепко держатся на ветвях. Приходится дёргать несколько раз, прежде чем плодоножка оторвётся. Запах фруктов лёгкий и сладкий. Желудок урчит, во рту собирается слюна. У меня кружится голова, я качаюсь, но ветка дерева, освободившаяся от яблок, обвивается вокруг моей талии и головы, не давая упасть. В панике: думаю, что дерево нарушило обещание и сейчас сожмёт меня так, что я не смогу дышать. Я умру здесь и буду похоронена под деревом, а сестру никто никогда не найдёт. Я кричу и брыкаюсь, пытаясь вырваться из крепких объятий ветвей. Дерево вздыхает и отпускает меня на землю.

— Я не убиваю людей, — ворчливо говорит дерево.

— А вот старейшины в моей деревне говорили, что едва избежали смерти от рук некоторых из вас

.— Чепуха. Это, наверное, те же самые люди, которые приходили в лес с топорами и огнём, чтобы срубить моих братьев и сестёр. Даже тогда мы не причинили им вреда — только немного напугали.

Я встаю, поправляю платье и спрашиваю:— Господин Дерево, можно мне попробовать одно из твоих яблок? Я съела всего две маленькие картофелины — одну вчера вечером и остаток сегодня утром.

— Ну конечно, дитя. Ты помогаешь мне, я с радостью накормлю тебя своими яблоками. Один укус — и ты обретёшь силу и ловкость взрослого мужчины. Вот, это самое красивое из всех. Ветка подаётся ко мне, на ней всего одно яблоко. Оно самое большое, какое я когда-либо видела. Ярко-алая кожица блестит, словно навощённая. Я вижу в нём своё отражение. Я тянусь, дёргаю и яблоко легко отрывается. Я широко открываю рот и откусываю, сладкий сок брызжет и стекает по подбородку, смеясь я откусываю ещё. Белая мякоть сладкая как мед и как только я ее проглатываю, сразу чувствую сытость. Усталые ноги больше не болят. Мне кажется, я смогу бежать дни напролёт без усталости, внутри меня энергия, готовая выполнять любую команду.

— Возьми яблоко с собой. Оно не сгниёт.

— Спасибо, господин Дерево. Я кланяюсь и продолжаю собирать яблоки. На этот раз я гораздо быстрее. Яблоки отрываются легче — или, может, у меня просто стало больше сил.— Почему никто не приходит собирать твои яблоки, господин Дерево?

— Не знаю, дитя.

— А кто обычно приходит?

— Люди. Они собираются вокруг меня, звучит музыка и пение, славят красное солнце и урожай, танцуют хороводом. Мужчины, женщины и дети благодарят меня. Потом берут мои яблоки, красные, как солнце, говорят они, с такой нежностью, что мне приятно видеть их доброту.

— Где эти люди, о которых ты говоришь? Откуда они приходят?Сердце трепещет от надежды. Эти люди могли знать мою маму. Может, они мои родичи, моё племя. Может, они все вместе сейчас танцуют, поют и ждут, когда мы с Ядвигой присоединимся к ним.

— Не могу сказать, мне никогда не было дела, откуда они приходят. Но я беспокоюсь, не случилось ли с этими людьми что-то плохое. Они пропустили день сбора урожая, и скоро мои яблоки начнут портиться.

— Они раньше никогда не пропускали сбор твоих яблок?

— Нет, дитя, ни разу с тех пор, как первое яблоко отяжелило мои ветви.

— Почему тебе не было интересно узнать, кто они и откуда?Мой голос дрожит, глаза заливаются слезами.— Может, если бы ты заботился, если бы хотел узнать этих людей, может… — слова больше не идут, и я могу только плакать. Мне грустно, одиноко, злобно и страшно. Грудь судорожно вздымается от громких, отчаянных и бесстыдных рыданий.

Я — дерево, дитя. Я рождён Гипербореей, чтобы цвести и приносить яблоки. Если никто не придёт собрать их, яблоки сломают мои ветви, птицы и насекомые съедят их, и я не переживу морозы. Тогда я соединюсь с землёй у своих корней, питая ту же почву, которая породила меня.

— Если эти люди не вернулись за твоими яблоками, то и моя мама, возможно, не вернётся за мной и сестрой, — говорю я, поднимая тяжёлые глаза на дерево, в ужасе от собственных слов.

— Ты тоже дитя Гипербореи, но она подарила тебе то, чего у меня никогда не будет. В этом и разница между нами. Ты будешь расти и сможешь выбрать — будет ли твоя жизнь плодоносной или после того, как увянет твоя красота, от тебя не останется следа в этом мире.

— Я не понимаю, господин Дерево. Какой плод принесёт моя жизнь? Я же не растение

.— Ты уже цветёшь, дитя. Я чувствую твою силу. Твои плоды — это твои дела и наследие, которое ты оставишь после себя.

— У меня нет великих дел, нет наследия. Я просто девочка, которая даже сестру не смогла спасти. У меня длинные руки и худые ноги. Я глупая. Если бы была умной, то точно знала бы, почему мама ушла. Наверное, я такая ужасная, что она не смогла меня больше терпеть. Наверное, она подумала, что лучше мне умереть, чем быть её дочерью. Из моего носа течёт, а в груди — страшная тьма, которая выливается потоком слёз.

— Дитя, ты ещё молода. Ты ещё не узнала своё истинное предназначение. Да, у тебя длинные руки но сегодня они помогли мне. А худые ноги привели тебя дальше, чем ты когда-либо была. Великие дела… хм… это те, что больше наших страхов перед неудачей. Они заставляют нас сомневаться, но те, кто всё равно идёт вперёд, становятся гораздо большими людьми, чем были всего мгновение назад. Ты боишься, дитя?

— Да. — Я энергично киваю.

— Ты устала?

— Да, господин Дерево.

— Ты собираешься бросить поиски сестры?

— Нет. У неё больше никого нет.

— Тогда ты на пути к величию.Я хихикаю и вытираю слёзы.

— Спасибо, господин Дерево.

— Пожалуйста, дитя.— Если я найду других людей, я расскажу им о тебе, господин Дерево, и о твоих вкусных яблоках. А мы с сестрой придём петь и танцевать для тебя. Дерево вздыхает и слегка склоняет крону ветвей в поклоне.

— До свидания, господин Дерево, — говорю я и бегу вниз с холма. Я найду свою сестру, я спасу её и никогда больше не оставлю её одну.