Открытое сердце

Тихоня

В Добровещенское Пелагея Игоревна перебирается обычно сразу после весенней мокропогодицы. Дом Пелагеи стоит на отшибе, на окраине села. Поэтому заезжие горожане находят его безошибочно. За заветными травяными сборами едут отовсюду.

Пелагея держит маленькую горячую ладошку внучки и буквально тащит её, полусонную, за собой.

– Мало встать, надо еще перестать спать, – приговаривает бабушка.

Девочка оживляется, когда лесная тропа выводит их в поле. Она приседает на корточки и щурится, вглядываясь в утренние «слёзы» земли, как часто говорит бабуля, – в рассветном мареве искрится роса. Пелагея скидывает торбу и садится передохнуть. Как ни старалась она утром не шуметь, её внучка, маленький жаворонок, всё же пробудилась и деловито засобиралась в лес с бабушкой.

– Востру́шка ты моя, – улыбается Пелагея, собирая еду в дорогу.

До опушки – рукой подать. Маня подбегает к бабушке, уверенно открывает торбу и кладёт сон-траву.

– Ой, кто-то там, – указывает Маня туда, где всходит солнце.

– Пойдём, Марьюшка, – торопит Пелагея, увидев, что к ним приближается архивариус, – га́ер это, и дела у него скоморошьи.

Старик, вечно ворчащий и всем недовольный, оказывается ещё и шустр. Не успевает Пелагея торбу поднять, а он уже тут как тут.

Нелестное определение «приклеилось» к Серафиму не так уж и давно. Не повезло ему, сподобился в ухажёры к Варьке-тыковке. Да, видимо, не с того краю подобрался. В общем, обидел девку, вот ничего и не высветилось ему. Зато прозвище препротивное приобрёл. Варвара – нрава крутого, горячая, но отходчивая. Не в добрую минуту попался Серафим ей под руку. Гнала горе-ухажёра своими воплями по всему селу:

– Ишь, ты! Чтоб ты провалился, гаер замшелый! Пропади ты пропадом! Гаер!!!

– Ранние пташки росу пьют, а поздние – слезы льют, – сказал он вместо приветствия. – Гляжу я, не одна ты нынче, Пелагея Игоревна. Сам покряхтывает. Видно, что съязвить не терпится, да не при девчушке уж. – Что, и пичужку прихватила?

– Прихватила, Серафим, – кивает Пелагея, пряча Маню за спиной.

– Чего хмурые? Голь мудра, берёт с утра!

– Ступай себе, – отвечает Пелагея.

– Неласковая ты сегодня, Пелагея Игоревна, – укоряет женщину Серафим.

– Что ж, каждому своё.

Они оставляют бывшего архивариуса и уходят. Марьюшка идёт и всё оглядывается.

– Не гляди назад, дороги не увидишь, – одёргивает Пелагея внучку.

На опушке устроились на отдых.

– Бабуля, смотри, что это?! – Маня восхищённо смотрит на неприглядный белый цветок-звёздочку, – он светится!

– Это и есть – тихоня, – говорит бабушка, а дальше сказку говорит про цветок удивительный.

Мол, тихоней-то его в народе зовут. Застать тихоню в момент цветения – большая удача. Рассказывают, жил далеко отсюда юноша, Тихоном звали. Скромный, приветливый. Пошёл он странствовать, чтоб встретить суженую свою. До наших мест дошёл. Встретил у извива Серебрянки-речки девушку Заряну и полюбил пуще жизни своей. Заряна тоже полюбила Тихона. Сговорились, сыграли свадьбу. Однажды ночью в дверь постучал гость ночной, на постой попросился. Увидел молодую жену Тихона и обомлел, до чего прекрасной ему Заряна показалась. То был злой колдун. Чёрной завистью наполнилось его сердце. Затаился, задумал разлучить Тихона и Заряну. Когда погрузились хозяева в крепкий сон, окропил колдун мёртвой водой Тихона. Сам спать лёг, как будто ничего не произошло. Наутро увидел, как билась в своём горе Заряна, как пыталась разбудить Тихона. Понял колдун, что крепко-накрепко сплетены души супругов силой светлой, ему, колдуну, непокорной. Покидая этот дом, проклял его и Заряну. Упала она замертво рядом с Тихоном. А на следующий день исчез дом, на его месте узколистный горицвет расцвёл, тихоня, значит. А вокруг него с тех пор «слёзы» земли сияют. Говорят, это Заряна оплакивает своего мужа.

– Бабуля, давай не будем рвать тихоню, – прошептала Марьюшка.

– Не будем, – улыбается Пелагея и гладит внучку по голове.

У бабушки в доме стоит запах трав, он успокаивает. Маня засыпает мгновенно. Во сне она видит колдуна, похожего на ворону. Он вдруг взмахивает огромными крылами и исчезает, его тень накрывает округу: лесную опушку, избушку и солнце. Затем в неясном видении Маня узнаёт Тихона и Заряну, они, улыбаясь, держатся за руки. Уходят, и видение рассыпается серебристой росой.

Хозяин леса

Давно это было. В те далёкие времена деревья вырастали до неба и закрывали его своими кронами. В лесу надёжно укрылся и жил своею жизнью небольшой городок Хаслеф, который построили драурги. Они пришли сюда, скрываясь от враждебных рас и народцев.

Драурги – народ миролюбивый, они почитали хозяина леса Вискара за то, что разрешил остаться и благодарили, всякий раз оставляя дары перед тем, как падут листья.

Дэрин крутилась возле зеркала, примеривая к своим пшеничным волосам то синюю ленточку, то жёлтую.

– Мама, ну не плачь, ведь все вернулись, никто не сгинул, – девушка пыталась отвлечь мать от невесёлых мыслей, – зато я увижу хозяина леса!

Она кружилась по комнате, предвкушая встречу с Вискаром.

Когда-то он был охотником, молодым и пригожим, ловким и сильным – порожним домой не возвращался. Однажды, выслеживая добычу, забрёл в непроходимый лес. И явилась ему лань божественной красоты. Вискара обуяла алчность, от такого экземпляра он не откажется ни за какие деньги, он украсит головой лани гостевую комнату в своём жилище. Долго мотался Вискар за ланью по пригоркам да оврагам, лань прыткая и быстрая, а охотник – бывалый. Они оба устали. Лань выбежала на опушку и остановилась. Вискар нагнал и навёл на неё ружьё, приготовился выстрелить. Сейчас, облитая солнечным светом, лань была прекрасна. Но против солнца Вискар видел лишь силуэт, который стал меняться на глазах. И лань превратилась в девушку. Она спросила охотника:

– Чем откупиться от тебя? – её мелодичный голос проникал в каждую клеточку, рассеивался и оседал на землю солнечными бликами.

Вискар, зачарованный происходящим, не успел ответить. За спиной у охотника хрустнула ветка, от неожиданности Вискар нажал на спусковой курок. Девушка упала, сражённая выстрелом. И земля вдруг задрожала, позади охотника раздался рёв нечеловеческий, который заставил Вискара обернулся. Всадник на могучем белом коне простирал руки к небу и громогласно ревел, по щекам его текли слёзы.

– Ты! – пророкотал он, тыча посохом охотнику в грудь, – ты останешься жить и будешь охранять, и беречь мои владения, всех жителей, как делала это моя дочь! Ты будешь хозяином леса до тех пор, пока относиться к тебе будут, как к божеству! Если найдётся хоть одно живое существо, которое увидит в тебе человека, уйдёшь с миром!

Сказал так всадник, засиял и растворился в этом сиянии. Так Вискар стал хозяином леса.

Эту сказку в Хаслефе знают все, от мала до велика.

Жрец Иррилий, Душа Бога, – самый влиятельный в городе драург. Все, в первую очередь правители, ходили к нему на поклон, ведь он разговаривал с богами. Иррилий приметил Дэрин на одном из городских праздников. Подошёл к ней и сказал:

– Будь со мной, манящая Дэрин, и жизнь твоя станет благостной, его сухая старческая ладонь легла на руку девушки. Дэрин брезгливо отодвинулась от старца и возразила ему:

– Твоё предложение, Иррилий, заманчиво, но моя душа принадлежит хозяину леса.

– Будь по-твоему, – жрец раздражённо огляделся и растворился в толпе.

В этот год в жребии не было нужды, жрец объявил собравшимся драургам, что узрел волю богов этой ночью и указал на Дэрин. Её отец, суровый, видимо, от рождения, лишь поджал губы, мать в голос зарыдала, только у Дэрин от восторга засветились глаза. Встретиться с хозяином леса – было её мечтой.

В назначенный день, перед тем, как деревья сбросят листву, её снабдили едой и питьём. Девушка взяла корзинку, простилась с семьёй и вышла из города.

Дорога, широкая поначалу, к концу дня сузилась в еле заметную тропку. Когда и её Дэрин перестала различать, шла просто, куда глаза глядят. К ночи нашла дерево с большим дуплом, в таком запросто можно обустроить себе жильё. Натаскала веток для ложа, сверху постелила сухой травы. Рядом с деревом решила развести костёр. Но, как только первые языки пламени взвились вверх, налетел ветер и погасил их. Сколько девушка не пыталась, не смогла разжечь огонь, спать легла, так и не согревшись.

Приснился ей странный сон. Она видела оленя, который с остервенением разбросал заготовленные ветки для костра, потом подошёл к спящей Дэрин и обнюхал её. Сон казался настолько явным, что девушка, кажется, ощутила дыхание зверя на щеке. Оно тёплой волной растеклось по телу, отчего Дэрин согрелась и спокойно проспала до утра.

Утром олень повёл девушку в самую чащу. Он шёл медленно, часто оборачиваясь, чтобы Дэрин успевала за ним. Она почему-то была уверена, что это и есть хозяин леса.

Вышли к пропасти, земля резко обрывалась и острыми скалами терялась далеко внизу. На самом краю росло деревце, увитое разноцветными ленточками. Раскаты грома раздались внезапно, Дэрин присела от неожиданности. Из-за дерева показался человек. Олень мотнул головой и скрылся в кустах. Странно было встретить в нехоженых местах живую душу.

– Кто ты? – спросил мужчина, разглядывая путницу.

– Меня зовут Дэрин, я драург из города Хаслефа, что близ северной границы леса, – Дэрин поднялась, – могу я спросить то же самое – кто ты?

– Я… – незнакомец запнулся, но тут же продолжил, – зови меня Вик. Я, кажется, заблудился, не помню. – Вот он меня нашёл на дне оврага, – Вик указал на кусты, там, мелькнула голова оленя.

– А что это за дерево? – Дэрин смотрела на повязанные ленточки, как на волшебство.

– Это – древо судьбы, – ответил Вик, – оставь на нём свою ленточку, и она приведёт того, кто предназначен тебе свыше.

Дэрин так и сделала, достала из одной косы жёлтую ленту и повязала на ветку дерева.

– И кем ты был, вообще ничего не помнишь? – Дэрин в душе пожалела Вика. Он покачал головой, нет, встал и протянул девушке руку. В большой горячей ладони согрелась её, маленькая и хрупкая. Дэрин шла за мужчиной, он уводил её глубоко, в самые непролазные дебри.

– Как долго ты здесь? – спросила девушка, на что Вик пожал плечами и всё же ответил, – сколько себя помню.

– А сколько ты себя помнишь?

– Не знаю, – Вик улыбнулся.

Разговор не получался.

Куда они шли, Дэрин не знала, даже не думала об этом. Волновало её другое – Вик, не помнящий кто он, что он, бродит здесь в лесу один.

– Вик, – она остановилась, – пойдём в Хаслеф.

Мужчина покачал головой:

– Не могу.

– Почему?

– Не помню, – подумал и спросил, – ты тоже уйдёшь, как другие? – в его глазах проскользнула затаённая грусть. Он оглянулся на Дэрин и добавил:

– За ним?

Дэрин тоже оглянулась, за ними следовал олень.

– Он – хозяин леса?

– Не знаю, но те девушки утверждали это и шли за ним, – он помог Дэрин перебраться через поваленное дерево.

– А ты? – девушка недоумевала, – ты не пытался их остановить?

– Зачем?

Действительно, зачем, если девушки, ослеплённые мечтой увидеть хозяина леса и вернуться домой с дарами, равных которым не найдётся во всём свете, приходили сюда только за этим. И Дэрин знала наверное, что отцы или матери приходили к жрецу Иррилию с подношениями, чтобы в следующий раз к хозяину леса пошла их дочь. Не секрет это в Хаслефе. И чем руководствовался алчный жрец, выбрав в этот год Дэрин, она тоже могла себе представить.

Дэрин притихла, она ведь и сама жила, ослеплённая мечтой. Для каждого драурга хозяин леса – бог, который оберегает Хаслеф и его жителей. В продолжение своих мыслей, услышала:

– Олень водил девушек тропами, известными ему одному. Изматывал их, ну девушки потом и молили его, чтоб он указал дорогу к Хаслефу.

– И никто не пошёл с тобой? – удивилась Дэрин.

– Они меня даже не видели, ты первая.

Озарение на Дэрин снизошло внезапно, как мысль, которую долго не удавалось поймать. Она увидела оленя – хозяина леса, как много других девушек до неё. И что? Мечта исполнилась, но не чувствовала она в груди особой радости, и ощущения полёта не было. «Может мечта не настоящая?» – думала Дэрин, глядя на Вика. Детские грёзы застилали разум до сего момента. «Вот он настоящий и недостижимый»

– Вик, куда мы идём? – Дэрин нахмурилась, всё-таки беспечная она, довериться незнакомому мужчине.

– Не бойся, – уверил Вик, – я что-то покажу тебе. И улыбнулся. Искренне.

Они пришли к озеру, посреди которого возвышался старый каменный дом.

– Это твой дом? – Дэрин охватило лёгкое беспокойство.

– Да, – сказал Вик и предложил ей руку. Они подошли к самому краю воды, и наружу, из глубины, стали подниматься камни. Из них получилась превосходная переправа.

Внутри дом убранством отличался от жилищ Хаслефа. Здесь на стенах в достатке висело оружие разных видов и калибров.

– Зачем тебе столько? – Дэрин, кажется, начинала понимать. Но мужчина снова пожал плечами и, улыбнувшись, ответил:

– Не знаю.

Девушка сообразила, что Вик – это Вискар, нынешний хозяин леса. Но почему он ничего не помнит? И почему девушки видели не его, а оленя? Вопросы возникали в голове девушки один за другим. И, следуя какому-то внутреннему порыву, она обняла Вискара за талию, прижалась к его груди и замерла. «Тук-тук», услышала, потом ещё: «тук-тук».

И мысленно выдохнула, – «Живой».

Вискар тоже замер, он слышал, как колотится девичье сердечко, как тепло её тела расползается по нему и проникает в каждую пору, наполняя необъяснимым чувством душу.

– Пожалуй, мне пора, – Дэрин вдруг отстранилась и направилась к выходу.

– Постой, я не могу тебя отпустить, – Вик успел схватить её за запястье, – не уходи, прошу.

– Чем откупиться от тебя? – произнесла Дэрин слова из легенды.

Комнату вдруг озарила яркая вспышка. Из ниоткуда возник вихрь, подхватил Вискара с Дэрин и понёс их через века в то самое место, о котором говорилось в легенде. Теперь она, Дэрин стояла на опушке, залитой солнечным светом, а Вискар стоял поодаль и целился ей в грудь.

– Чем откупиться от тебя? – спросила Дэрин, и мелодичный голос её рассыпался на блестящие пылинки, которые повисли в воздухе.

Вискар опустил ружьё. Не мог он её отпустить, но и удерживать тоже не смел.

– Ленточку из косы твоей, – робко попросил он.

Дэрин вынула жёлтую ленту из косы, волосы рассыпались по плечам мягкими солнечными волнами, подошла к охотнику, протянула ленту и прошептала:

– Сбереги её для меня.

Потом направилась обратно, силуэт её медленно растворялся, у опушки совсем истаял.

Вискар опустился на колени, в голове назревала боль, тысячью мелких осколков она рвалась наружу. Он не выдержал, потерял сознание.

– Вик, Ви-ик, – звала Дэрин, – отпусти, мне больно.

Виксар открыл глаза, он всё ещё держал руку Дэрин.

– Отпусти, – попросила она.

– М-м, прости, прости, – отпустил и тут же полез за пазуху. Он посмотрел на Дэрин, как будто увидел впервые, раскрыл ладонь, на ней лежала жёлтая лента.

– Я вспомнил, там была ты, не уходи больше, – он опустился перед ней на колени и обнял за ноги. Она тоже опустилась и прижалась к Вискару.

– Не уйду, потому что ты мне очень нужен, – прошептала она.

Шальной ветер подхватил жёлтую ленту и унёс в свои чертоги.

С тех пор, как Дэрин не вернулась в Хаслеф, лес не требовал даров от драургов.

Ирбис

«… До смерти будет он внутри меня,

Да и потом не вырвется наружу».

Е. Евтушенко

«Скоро», – шёпот проникает в неё, смешивается с мыслями, вымещая их, наполняет собой каждую клеточку тела. Мун открыла глаза и отошла от окна. Зима набирает обороты. Действительно, скоро…

– Мы живём на благословенной земле, которую охраняет высший дух, – Мун в который раз рассказывает легенду Северных гор.

Отчасти, потому, что дети очень просили, отчасти, потому, что до сих пор верит тому, что говорится в легенде.

– Учитель Мун, а кто этот высший дух? – на новенькую обернулся весь класс.

– Рассказывают, что он принц Севера. Он рождён высшим духом, поэтому он сам – высший дух. Он…

– Ирбис! – хором закричали дети и зашевелились. Прозвенел колокольчик, уроки на сегодня закончились.

Мун смотрит вслед убегающим первоклашкам и улыбается. Верно, думает она, ирбис, хозяин гор, принц Севера Монтилар. Так рассказывала её бабушка.

В те далёкие времена люди не понимали язык богов. А боги благоволили человеческой расе.

Высшая богиня подарила вселенной Луноликого, и высший путь предназначался первородку. Луноликому предстояло породниться с богиней света Мизе. Тепло и свет, которые излучала богиня, расходились так далеко, что согревали не только небо и землю в мире людей.

Полюбил Луноликий человеческую девушку. Юношу душил свет любви Мизе, и наоборот, успокаивал неуёмный нрав Нейели.

О договорённости брака на небесах Луноликого и Мизе с детства знал даже самый маленький полубожок. Но в назначенный день не случилось обряда между богами. Луноликий ушёл в ночь к той, которую жаждал. Этим прогневал богиню-мать и обрушил на свою белокурую голову проклятье богини.

Снежным зверем с памятного дня бродил в мире людей высший бог, потерявший дар человеческой речи. И лишь иногда он возвращался в человеческий облик, в то самое время, когда открывались двери небесного дома.

Нейели напрасно ждала Луноликого. Равнодушно смотрела на пищу, перестала говорить, быть. Когда и тень Нейли начала таять, шаманка Донома уединилась с девушкой в старой землянке в Ведьминой Впадине. Уж какие шаманка совершала обряды, никто теперь не скажет. Но с тех времён пелась песня из уст в уста – шаман шаману, ведьма ведьме, – песня сравнимая по силе разве что с молитвенным воззванием к духам и высшим богам. Однажды я спою тебе эту песню, Мун. Так говорила бабушка.

Днями и ночами Донома ворожила над девушкой, и выходила её, вернула живую силу в юное тело. Нейели, как только встала на ноги, сразу засобиралась в дорогу, чтобы найти своего бога. Не мог Луноликий оставить Нейели, ничего не сказав. Так думала Нейели.

С песней Дономы вместо молитвы в ночь снежной луны покинула Нейели деревню.

Найдёшь Луноликого, наказывала Донома, на исходе холодной луны. Торопись. Луна пойдёт на ущерб, закроется дверь в небесный дом, и забудет Луноликий, что богом рождён. В зверя обратится и духом неприкаянным затеряется в мире людей. Тебя забудет, Нейели. Вот, возьми. Это – осколок веры, поможет, когда ждать перестанешь. Шаманка протянула сухую ладонь, на которой лежал талисман из горного хрусталя. Нейели приняла дар.

Девушка шла через леса и степи, переходила ручьи, переплывала реки.

И вот Нейели стоит у подножия Северных гор, холодная луна на исходе. Тропа уходит высоко, к самым вершинам. С каждым шагом решимость отыскать любимого крепнет, а силы угасают. По ночам, на привале, девушка крепче сжимает в руке талисман Дономы и отчётливее слышит шёпот Луноликого. Это зов, в котором можно услышать имя: «Нейели...» Сразу обрушивается снегопад. Острые снежинки въедаются в кожу... Но верхушки гор всё также далеки.

Силы оставляют Нейели в ясную морозную ночь. Перед этим успеет увидеть Нейели, погружаясь в долгий сон, на вершине горы любимого бога в холодном голубом сиянии. Нейели протянет руку навстречу возлюбленному. На большее не хватит сил, и рука безжизненно упадёт на снег. Луноликий тоже видит Нейели, но не двигается с места. Богиня-мать божественной волей сковала разум и тело сына, и в данную минуту бог, кажется, бессилен. С каждой секундой душа Нейели истончается, покидает своё убежище. В снежных глазах Луноликого бушуют метели, и зверь, дремавший до этого мгновения, рвётся наружу.

В снежных глазах Луноликого бушуют метели, и зверь, дремавший до этого мгновения, рвётся наружу.

«Я найду тебя…» Эти слова, как заговор, змеились в голове юноши. "Глупый, - предостерегала богиня, - человеческое дитя и мизинца твоего не стоит. Ты бог! Но не слушает Луноликий, смотрит на скрюченное тело Нейели и понимает, девушке уже не помочь.

Богиня отпустила сына. В одно мгновение Луноликий оказался рядом с девушкой. Только в образе зверя, снежного барса. "Раз так любишь род человеческий, оставайся зверем в мире людей. Пусть покажут и люди тебе свою любовь. Найдёшь хоть одного такого человека, вернёшься в лунный дом", - изрекла богиня. Зверь накрыл собой тело Нейели, согревая горячим дыханием. Да только рассыпалась заледеневшая фигурка на снежные осколки, и увлёк их сумасшедший ветер в небесные выси.

– И что Луноликий? – неизменно спрашивала Мун.

Луноликий исчез. Но прежде раздался нечеловеческий вопль, содрогнулись Северные горы и сбросили с себя тонны снега. Он сполз лавиной, которая навсегда погребла под собой и тропу к божественному свету, и две души, связанные самой крепкой на свете нитью – нитью любви.

В том месте, говорят, растут эдельвейсы. Сколько смельчаков сгинуло в тех краях! За цветками эдельвейса много охотников было, назад ни один не вернулся. Лавины иногда сходят, выносят с собой хрусталь горный. Только не хрусталь это…

На этих словах бабушка замолкала. Мун ждала, пока бабушка продолжит. Девушка знает окончание легенды, но всё равно не дышит, боясь нарушить волшебство момента. И бабушка продолжает.

Это слёзы богини-матери. Каждую холодную луну открываются двери небесного дома. Богиня выходит в мир людей, спускается в Северные горы. Подолгу бродит по горным плато, ищет, зовёт сына и роняет божьи слёзы. Слёзы богини застывают хрусталём, в котором отражается свет богини Мизе, указывая путь заблудшим странникам.

Снежный барс, ирбис, хозяин Северных гор, забыл божественную сущность, но в легендах остался принцем Севера. Веками бродит зверь по снежным тропам, и никто не знает, истинного срока заточения бога в звериную шкуру.

– Расскажи о принце, бабушка, – просила Мун.

– Расскажу, не сегодня.

И рассказывает.

Мун стоит у окна и смотрит, как бушует метель. Кажется, что снова слышится шёпот. Ещё чуть-чуть и она различит слова...

Где-то за облаками

Наташа, болтая ногами, засунула в рот остаток профитрольки.

– Таточка, сиди спокойно, – сказала мама.

– Я фсё, – с трудом выговорила Наташа.

– Не разговаривай с набитым ртом, иди, погуляй, – мама улыбнулась, но тут же посерьезнела и добавила, – от дома не уходи.

Девочка медленно обходила дом. Сейчас, в сумерках, он выглядел даже таинственно. Но это если смотреть с другой стороны, откуда не видно силуэтов гостей и не слышно музыки. Тут вверху, в одном из окон мелькнул свет. Тата замерла, всматриваясь в темные стёкла.

«Привидение. Или мама. Да, мама, она сказала, что моя комната будет на втором этаже. С привидением-то я жить не смогу. Бояться буду. Может, мама?» Так думала шестилетняя Наташа. Она вернулась в дом, пробравшись через многочисленных дядь и тёть, как сквозь лесную чащу, проскользнула на второй этаж. Там поочерёдно стала заглядывать в каждую комнату. Двери легко открывались, показывая тёмные внутренности помещений. Ничего подозрительного. Осталась одна, последняя комната.

Петли сначала протяжно заныли, потом коротко взвизгнули, и дверь приоткрылась. Девчушка просунула в проём голову, деловито оглядывая комнату. Затхлый запах сырости защекотал в носу.

– Заходи, ты заблудилась? – дребезжащий старческий голос приглашал девочку войти. – Наташа, подойди, не бойся.

Девочка на цыпочках двинулась в сторону кресла. Там, укрывшись клетчатым пледом, сидела старушка. Седенькие завитки тонких волос аккуратно обрамляли её лицо, отчего оно казалось милым.

– Как тебя зовут? – спросила Наташа.

– Бабушка Ната.

– А это кто? – девочка показала на мохнатый белый клубок, лежавший на коленях старушки.

– О, это кошка-крошка, её зовут Плюшка, она волшебная, – старушка улыбнулась.

Плюшка поднялась, потянулась и спрыгнула на пол.

– Скорей, давай руку, – бабушка Ната встала с кресла, – Плюшка нас проведёт.

Девочка вложила свою ручку в старческую ладонь. И начались чудеса. Бабушка сиюминутно помолодела. Теперь Наташа держала за руку молодую женщину.

Женщина подошла к стене, прикрытой старым от времени гобеленом, отогнула край. Оказалось, что в стене был проём, как будто потайной ход. Наташа сомкнула ладошки и тихо сказала «Ой». Открывшийся мрак не пугал, а от спёртого, сырого воздуха у девочки снова защекотало в носу. Кошка Плюшка проскользнула в темноту первой. Темнота рассеялась почти сразу. Теперь вокруг всё сияло белым светом.

– Бабушка Ната, где мы? – девочка жалась к ногам женщины.

– Где-то за облаками.

Они шагали по чему-то мягкому. Повсюду белые зефирки – ванильные завитушки: некоторые, как придорожные камушки, лежали прямо под ногами, другие висели на серебристых нитях, чуть покачиваясь, иные спрятались за ажурными белыми занавесками ручной работы.

Занавески изготавливались тут же. Светловолосые девушки, женщины, старушки сидели на мягких белоснежных пуфах и занимались работой.

– Ой, какие! – восторгалась Наташенька увиденным.

– Это ванильные завитушки, попробуй.

– Вкусные, а тут всё можно есть?

– Нет, – улыбнулась бабушка Ната.

– Мы идем по облакам! – поняла девочка.

– Знаешь, Таточка, пойдём, я покажу тебе, где делают мороженое со снежных верхушек самых высоких гор.

– Пойдем, а его можно будет попробовать?

– Конечно, – сказала бабушка Ната.

– Бабушка Ната, а почему ты уже не бабушка, а тётенька? – спросила Наташа.

– Потому, что здесь нет времени.

– Как это?

– Здесь всегда полдень.

– Я тоже люблю спать со светом.

Женщина засмеялась, смех её неуловимым звуков полевых колокольчиков рассеялся и повис в воздухе капельками тумана, медленно оседая на облачную мякоть.

– Ну, здесь люди, – бабушка Ната старательно подбирала слова, – не растут, не стареют, они приходят сюда такими, какими были до…

Девочка внимательно слушала то, что рассказывала ей женщина.

– До чего? – спросила Наташенька, она заметила, что бабушка Ната нахмурилась.

– Нам надо уходить, – заторопилась вдруг женщина, – и причём быстро.

– А мороженое? – напомнила Наташа.

– В другой раз, смотри, – бабушка Ната показала рукой в сторону завитушек, – видишь, из серой низменности чепуха лезет.

Девочка старательно вглядывалась в непроницаемую белизну облаков. Лишь на горизонте нечёткой чертой, как будто художник кистью мазнул, расстилалась сиреневая полоса.

– Это и есть чепуха?

– Пойдём скорее, Тата.

– А почему нам надо её бояться?

– Потому, что занавесок не хватает. И там, где их нет, чепуха может просочиться.

– Ну и что? Она нас съест?

Женщина слабо улыбнулась непосредственности шестилетней девочки.

– Не съест, но ты с ней пока не справишься, - уже серьёзно ответила бабушка Ната.

– Бабушка Ната, научи меня занавески делать.

– Видишь ту кружевную занавеску? Нам туда.

– Ой, Плюшка куда-то делась, она не потеряется?

– Не потеряется, это её мир, ей знаком здесь каждый уголок, – женщина взяла Наташу за руку, и они вместе шагнули в знакомый мрак. Вдалеке они разглядели белое пятно.

– Плюшка, заждалась! – женщина заторопилась. – Скорее, Тата!

Отогнув полотняный полог, девочка, кошка и женщина вернулись в плесневелую сырость комнаты с гобеленом. Бабушка Ната снова стала старушкой. Уселась в кресло. Наташа помогла ей укрыться пледом. Кошка запрыгнула на колени к хозяйке, свернулась калачиком и громко замурлыкала.

– Спасибо, Таточка, - прошелестела старушка.

– Спокойной ночи, я приду завтра, – сказала Тата и пошла к двери.

– Нет, Наташенька, теперь мы увидимся не скоро.

– А кто меня научит делать занавески?

– Ты сама научишься, когда подрастёшь.

– А мороженое, которое со снежных верхушек самых высоких гор? – и тут Наташа, неожиданно для себя, заплакала навзрыд, присев на пуф, не такой белоснежный и невообразимо облачно мягкий, как там, где-то за облаками, а на самый обыкновенный, коих в каждом доме не один и не два.

Закрыв лицо ладонями, она прятала слёзы. Когда плакать больше не хотелось, Наташа открыла глаза и огляделась. Комната оказалась пустой: ни седовласой бабульки, ни белой и пушистой кошки-крошки по имени Плюшка. Кресла-качалки тоже не было. Наташа подошла к стене, которую занавешивал гобелен, осторожно отогнула край и охнула – никакого прохода, лишь стена с облупившейся штукатуркой…

Дверь скрипнула и отворилась, в пучке света возник силуэт мамы:

– Таточка, – позвала она.

Взгляд её упал на старинный кожаный диван. На нём, свернувшись калачиком и накрытая стареньким клетчатым пледом, спала девочка. Зрачки под веками беспокойно двигались, руки, казалось, жили своей жизнью, рисуя в воздухе замысловатые узоры. Нахмуренные брови придавали детскому личику насупленное выражение, как будто у ребёнка отобрали любимую игрушку. Наташе снилась чепуха. Она сиреневой плотной воздушной лентой опоясывала хрупкое Наташино тело. Девочка отбивалась изо всех своих шестилетних сил.

– Вот ты где, устала, – шептала мама, беря девочку на руки.

– Научи делать занавески, – отчётливо произнесла Тата, не размыкая век.

– Научу, обязательно научу, – мама улыбнулась, поцеловала Наташу в румяную щёчку и вышла из комнаты. Дверные петли жалобно скрипнули, и комната погрузилась во мрак.

Чужестранец

Человек в длинном пыльном плаще, с посохом в одной руке и узелком - в другой, отдалялся. За ним шел мальчик и размахивал вичкой.

- Не отставай, - буркнул мужчина.

- Гарьян, я все время иду за тобой, иногда бегу, почему никак не могу догнать?

- Ты не умеешь, Юрчик, - ухмыльнулся Гарьян.

- Даже, когда у нас привал, все равно не могу подойти, - не унимался мальчик. - А ты пусти...

Странник замедлил шаг, Юра тоже, машинально.

- Это как? - мужчине стало интересно. «Вот шельмец, как скажет что-нибудь...», подумал он.

- Вокруг тебя нет воздуха, ты сам не даешь.

Гарьян улыбнулся:

- Тогда научись не дышать, ты сможешь ко мне приблизиться, и мы будем идти рядом, может, держаться за руки. Хотя нет, просто - идти рядом.

Они уходили по дороге дальше и дальше - Гарьян, ищущий странник, и чуть поодаль Юрчик, размахивающий вичкой.

Чужестранец исходил много дорог, побывал в разных землях. И после себя оставлял лишь печаль и суетность. Что он искал? Отдыхал редко, спал мало, потому что во сне, как наваждение, детские глаза – смотрят прямо в душу. Что-то они просят, но эта тайна не дается человеку, не открывается. Сон обычно один и тот же – тягостный, выбраться из которого очень трудно. Так странник мается много лет. От неизвестности.

Еще мальчишка этот пристал. Ходит везде за ним.

Чужестранец проснулся...

Часть I

Туманная

Чужестранец проснулся...

Юрчик устроился недалеко от дороги. Трава здесь чище и мягче. Он старательно надувал щеки, задерживая дыхание.

– Что ты делаешь?

– Не дышу, – мальчик опешил. Гарьян стоял в каких-то паре метров от него. А буквально только что сидел на обочине в позе «лотоса», склонив голову над руками. Он так спал. Всегда.

– Смотри, ты совсем рядом…

– Тихо, не шевелись, – зашипел мужчина и замер.

Воздух между ними стал сгущаться и формироваться сначала в мутный радужный клубок, затем в гигантскую бабочку, зеленую, с капельками росы на крыльях и… туманную. Никакого дуновения ветерка при этом, ничего. Только теплые волны от взмаха ее нечетких крыльев прилипали к лицам путешественников. Бабочка медленно кружила на месте, поворачиваясь то к страннику, то к ребенку.

Юрчик поднял руку, чтобы дотронуться до бабочки.

– Замри, – прошептал Гарьян, – не двигайся.

Чтобы не дышать, Юрчик пока не мог, не научился. А чтобы не двигаться – это запросто. Вот раньше… Что раньше? Когда - раньше? Пока парнишка размышлял, бабочка растворилась. Перед ним по-прежнему стоял Гарьян и что-то говорил.

– Слышишь? Малец, ты меня слышишь?

– Да…

– Вставай и не сходи больше с дороги, – Гарьян отвернулся и направился к обочине.

– Подожди, а эта бабочка… – Юрчик побрел за Гарьяном.

– Смотритель всего лишь.

– Зачем ей на нас смотреть?

Не оборачиваясь, Гарьян пояснил:

– Ты сошел с пути, чего делать никак нельзя, потому как не время. Тем самым, вторгся в чужое пространство… Они должны знать причины и впредь не допускать подобных бессмысленных поступков.

Юрчик насупился:

– Что я сделал не так? Что за особенное пространство такое, что нельзя и шагу ступить?

– Не в пространстве дело.

– А в чем?

– Понимаешь, есть предел. Ты чуть не дотронулся до Смотрителя, ну, до бабочки…

– И что?

– Смахнул бы капельки росы с ее крыльев. Крылья бы высохли, и бабочка умерла бы.

Оба замолчали. Каждый думал о своем. Долгий путь не сказывался на мальчике. Странник же с каждым кругом чувствовал себя более растерянным и уставшим. «Откуда он взялся на мою голову? Нянчись тут с ним…», думал мужчина.

Шлагбаум, яркого красного цвета с белыми круглыми фонариками по всей длине, опущен. Постового нет. В пустой будке гуляет ветер.

– Ну, вот, что называется – «приплыли», – Гарьян грузно приземлился на обочину и объявил привал.

Ветер повыл в будке малость, побился о ее стенки. Потом взялся играть с камушками придорожными. Камушки, как по команде, выстроились в линию и змейкой, подгоняемые ветром, двинулись в обход поста по тропочке, которая явно не хотела быть увиденной.

– Привал отменяется! Быстро, за ними!

Странник соскочил и поторопился за камушками. Юрчик смотрел, как удаляется мужская фигура, постепенно растворяясь в высокой траве:

– А говорил, не сходи с дороги, – пробурчал мальчик себе под нос…

Часть II

Марковитая

Камушки распрощались с ветром почти сразу и разбрелись по своим делам. Ветры-баламуты весьма непостоянны. Но странник уже врос ступнями в тропочку, никуда теперь она не спрячется от него.

«Как быстро стемнело. Трава высока. Давно не встречал таких полей. Может, забыл просто? Мальчишку с головой скроет…» И… страх тут же сковал гортань и грудь, свинцовой тяжестью плавно опустился ниже желудка и неоправданно легко норовил выбраться наружу при малейшем неверном движении. Обернуться мужчина побоялся.

– Юрчик, ты успеваешь? – его сиплый голос рассыпался и застрял в капельках тумана.

– … знаешшшь…, таешшшь…, – прошелестела трава.

– Там околица! – крикнул чужестранец темноте.

– … не откроетсяаа…, – услышал он в ответ.

«Смотрители, чтоб вас…» Темнота, уплотняясь, зашевелилась, и двинулась на странника. Он отшатнулся. «Посох… узелок… Вот, черт, на обочине оставил…» Шаг назад, еще… Черное месиво последовало за человеком, потянулось матовым киселем к лицу, к рукам, к ногам.

Гарьян побежал назад, что есть духу. Трава укорачивалась, тропочка выпрямлялась. За спиной клокотал негодованием мрак. Силуэт мальчика становился, чем ближе, тем четче. Юрчик стоял и улыбался. Он протянул руку страннику, который выпрыгнул на обочину, пытаясь ухватиться за руку мальчика. Но их ладони не соприкоснулись. Не знали они, что принадлежат разным мирам. Не получив поддержки, мужчина упал лицом в вековую пыль...

Брызги от всплесков злобы попали на его плащ и тут же разъели плотную ткань. Когда он кинулся за камушками, не заметил помутнения этого пространства, увлекся как маленький. Цель, казалось, так близка. Его снова прогоняли, возвращая в исходную точку, к шлагбауму.

– Я почти дошел до околицы мира! – Гарьян от возмущения стукнул кулаком по булыжнику, мирно гревшему бока на мнимом солнце. Тот гулко охнул и рассыпался на мелкую гальку. Один осколок полетел прямо в черноту, невнятно ворчавшую, но отдаляющуюся, и был немедленно поглощен ей. Люди заворожено смотрели и ждали. А что, собственно, могло произойти? Ничего. Выплюнул мрак ненужный ему предмет. Галька плюхнулась в ноги мужчине. "Меня так же…", подумал Гарьян.

Он взял посох, поднял руки к небу и простонал:

– Сколько еще?! – и от бессилия заплакал.

Будка поворачивалась к ним то одним боком, то другим и вдобавок поскрипывала, внимание привлекала. Белые фонарики загорелись зеленым светом, и шлагбаум поднялся.

Странник и мальчик шли рядом. Мальчик размахивал вичкой.

– Гарьян, здорово у меня получается, не дышать? Я почти научился…

– Не отставай, – буркнул мужчина. «Сколько я проходил через этот пост… один. Вот! Сейчас я не один! Может быть, в этот раз…»

– А что там? – спросил Юрчик.

– Смотрители… Я чуть не перешел черту.

– Да нет, там, за околицей мира?

Часть III

Узелковая

– За околицей мира? Калитка.

– А что за калиткой? – Юрчик хихикнул.

– Что смешного? – странник сосредоточился на его лице: широкая улыбка, светлые волосы и глаза… Что-то знакомое, едва уловимое… Он проследил за взглядом мальчика. Будка скособочившись, махала им вслед половиной крыши. Юра тоже помахал ей. Тут ноги его как-то вдруг сплелись, и он распластался на земле, как тряпичная кукла. Камушки разбежались в стороны, уступая место упавшему человеку.

Гарьян опустился на одно колено и стал развязывать свой узелок:

– Ты как? Идти можешь? – спросил он.

– Могу, – мальчик вскочил и тут же припал на правую ногу. – Ой, не совсем могу.

Весь скарб Гарьяна состоял из нескольких пузырьков, клубочка из белых нитей, неприглядной затертой дощечки, нескольких камешков и других непонятных предметов.

– Что здесь? – Юрчик взял в руку первый попавшийся пузырек.

– Осторожно, не разлей, – странник потянулся было, чтобы забрать его да передумал. – Это вредные мысли. Если их становится слишком много, они выпадают, как волосы.

– Зачем ты их хранишь?

– Не знаю, чтобы не мусорить.

– А нитки для чего? – паренек уже подкидывал на ладони белый клубочек.

– Я же сказал, аккуратней! Хоть одна ворсинка упадет, считай – пропало. Это клубок памяти, он соткан из облачных нитей. Не урони ни одну ворсинку, а то белое пятно оставишь в своей памяти. Вот, нашел.

Странник держал синий плоский камень.

– Ого, дай, догадаюсь – это осколок небесной скалы из синих гор…

– Да, синие горы лечат не только душу, но и тело. Приложи к ушибу и подержи. Минуты хватит.

– А за калиткой что? – мальчик смотрел на мужчину, сощурившись. Солнце мглистое, томное стояло в зените, облокотившись своими липкими лучами на спины путников. Гарьян подумал: «Смотрители». Малец ждал ответа.

– Ты знаешь, где берет начало радуга?

– Нет.

– А ты знаешь, где колыбель ветров?

– Нет.

– А где начало мира?

Юрчик вернул камень владельцу, и они двинулись вперед: Гарьян – четко и уверенно, мальчик немного прихрамывал, поэтому чуть отстал от него.

– За калиткой начинается твой млечный путь. Сколько там миров! Свобода там, понимаешь?!

– Мой? Гарьян, ты слышишь?

–- Не твой, а у каждого свой, – мужчина прислушался.

Дома-призраки, блеклые, с нечеткими, полуразрушенными фасадами, ему видеть приходилось не единожды. Железная карусель из детства мерно крутилась и противно скрипела. На ней сидел мальчик, ровесник Юрчика, такой же светловолосый… «Они чем-то похожи, – подумал Гарьян, – раньше я его здесь не видел. И карусели не было…»

– Я сейчас!

По пыли, по траве, через канаву, на детскую площадку Юрчик бежал к миражу. Легко и быстро бежал. Но и на шаг не приблизился.

– Подожди, я же тебе говорил, Смотрители. Они не пустят. Ты еще не понял, где находишься? Это – дорога, переход. Здесь будет так, как должно быть. А для них превыше всего что? Никто не должен переходить черту.

Юрчик сник.

Бесконечная дорога, солнце, а перед глазами здоровенный дядька в дырявом плаще…

Часть IV

Говорливая

Розовые птички облепили провода и о чем-то громко спорили.

– Я!

– Нет, я!

– Не ты, а я!

– Да вы тут вообще ни при чем, это мне полагается!

– Нет…

Юрчик отвернулся и спросил у Гарьяна:

– О чем они спорят?

Тот глянул исподлобья на птиц, он развязывал узелок:

– Сейчас покажу.

Разложив «богатство» на дороге, он взял в руку маленький коробок.

– Тут перо розовой птицы, они вестники. Прошлый раз они тоже спорили, потом одна из них упала вниз, как-то неловко брякнулась о землю, отряхнулась, важно так направилась ко мне и говорит:

– Когда дойдешь, воспользуйся этим, – и дает мне пёрышко.

Гарьян открыл крышечку, на донышке коробочки лежало обычное перо.

– Сейчас они тебе еще одно дадут, – предположил мальчик.

– Не мне.

Птичий спор прекратился. Путников объяла резкая оглушительная тишина, у Юрчика аж заложило в ушах. Гарьян неспешно собирал узелок. И тут – шмяк! Одна из розовых птиц плюхнулась в придорожную пыль. Ничуть не смущаясь, она встрепенулась и подошла к мужчине.

– Наклонись, – велела птичка.

Гарьян опустился на одно колено.

– Ниже.

Мужчина встал на четвереньки. Вестник не стал изучать человека, он клюнул его в лоб.

– За что?

Но птица-вестник уже удалялась к обочине.

– Что это значит? – Гарьян растерялся.

Вестник обернулся:

– За мальчика.

Юрчик попеременно смотрел то на птицу, то на странника. На проводах, меж тем, снова начались птичьи пересуды.

– Что смотришь? – Гарьян рассердился, – пошли отсюда, откуда ты взялся на мою голову?!

Шли молча. Позади остались березовая аллея и мшистый ручей, мужественно преодоленные препятствия.

– Эй, малой, а ты куда идешь? – Гарьян вдруг подумал, что если он отведет мальчишку, куда ему надо, то и сам быстрее достигнет своей цели.

Часть V

Коридорная

– Шлагбаум! Еще один, – Юрчик разглядывал будку, словно не расслышал вопроса.

– Да-да, еще один, так куда ты идешь и откуда?

Мальчик пожал плечами:

– Домой, – ответил он. – Помнишь, ты говорил про свободу? Но ты же и так свободен.

Странник хмыкнул, уголок его рта при этом пополз вверх, отчего щетина на щеке смешно растопорщилась.

– Это другая свобода.

– Без разницы. Что ты будешь делать, когда найдешь свою свободу? Ага, не знаешь, а я знаю – пойдешь домой.

– Это не шлагбаум, это – облако грёз! Не пройдем. Оно должно рассеяться.

– А я все равно пойду, – упрямо ответил Юрчик, – мне надо домой.

– Ладно, тогда я вперед, а ты за мной, – сказал Гарьян.

Пустота множилась, наваливаясь на крепкие мужские плечи. Чем больше странник отдалялся, тем его ниже пригибало к земле. Шаг – припал на одно колено. Одолевая непонятную тяжесть, Гарьян сумел подняться. Следующий шаг свалил мужчину окончательно.

– Не подходи, – злобно прошипел он на мальчика.

– Я не умею, чтобы не дышать, – сказал Юрчик и присел у обочины.

Взгляд ребячьих глаз проникал в самую глубину сознания. – Отстань от меня, – вяло отмахнулся мужчина от видения, – что тебе надо? – Кто ты?

Гарьян выскользнул из вязкой дремоты. Мальчишка сидел в обнимку с ромашкой, каким-то чудом выросшей на краю дороги. Здесь такое не встречается. Мир растений – за обочиной дороги.

Цветок ластился к ребенку, поглаживая его голову лепестками. Гарьян подошел ближе. Юрчик уткнулся лицом в крупный цветок, вдыхая его аромат.

– Не подходи, мне дышать трудно, произнес малец, не отрывая лица от цветка.

– До синих гор рукой подать, – Гарьян остановился.

– Я хочу домой, – сказал Юрчик и шмыгнул носом, – не хочу видеть синие горы, не хочу липкого солнца, домой хочу! Назад пойду.

– Да ты погоди, парень. Нет здесь пути назад. Даже если в обратную сторону пойдешь, твой путь не изменится. Не кисни, вставай.

– Вот сорву ромашку, посмотрим, что Смотрители мне сделают.

– Цветок не виноват, да и погибнет он.

Юрчик навалился всем телом на толстый стебель растения, чтобы пригнуть его к земле и попробовать переломить. Ромашка только покачнулась, чуть скрипнув.

– Подожди, мы дошли, кажется. Смотри, там шлагбаум!

От радости Гарьян подпрыгнул и бросился вперед.

Часть VI

Конечная

– Шлагбаум? Опять? – Мы что, ходим по кругу? – мальчик обессилено опустился на землю, слезинки на этот раз не послушались и выкатились наружу.

– И да, и нет! – Это был самый короткий круг на моей памяти! – Гарьян запыхался. – А шлагбаум тот самый, только он меня не пускает, иди, ты попробуй, – и мужчина отошел в сторону, пропуская Юрчика и держась от него на расстоянии. Белые фонарики загорелись зеленым цветом, и шлагбаум поднялся. Юрчик прошел, шлагбаум сразу опустился.

Они стояли по разные стороны. Теперь, когда прояснилось не только небо от облака грез, но и мысли в головах путешественников, Юрчик не хотел уходить. Один. Он вцепился в красную деревянную палку и смотрел на странника. Тот медленно шел к Юрчику, боясь, что малец снова начнет задыхаться. Но ничего не произошло. Он накрыл своими руками руки мальчика и подмигнул ему:

– Ну чего ты? Иди.

– Если я уйду из этого мира, то перестану существовать? А ты?

– Не совсем. Вот капельки росы, они же существуют в этом мире, они же не отдельно. Они живут своей жизнью, которая им предназначена. И мы – не отдельно от мира, но раздельно друг от друга. У каждого своя жизнь. В общем, ты иди, вперед иди.

Гарьян отпустил руки Юрчика.

И мальчик ушел.

Когда силуэт Юры перестал быть различимым, щемящая радость заполонила грудь странника, фонарики на шлагбауме снова осветились зеленым. Путь был открыт. Гарьян впервые за долгое время не думал о призрачной свободе, которая находится где-то на краю земли, за околицей мира. Он думал о доме. Где он? Какой он?

Глазам было больно от яркого солнца. Юра отвернулся от окна. Он разглядывал свою комнату, как будто видел ее впервые. В дальнем углу с лекарствами суетилась мама. Он тихо позвал:

– Мам…

– Очнулся! – охнула мама, прижав руки к груди.

– Я нашел его.

– Кого? – не поняла мама.

– Папу…

Поникшие Пионы

Тео

Тео исчез.

Обычно он возвращался. Что поглотило его? Какой уголок мира нуждался в нём?

В полуседом лунном отблеске Тео брёл по красной гальке ночного пляжа Поникших Пионов, подставляя разгорячённое лицо по-зимнему холодному, пронизывающему ветру. У Тео начинался жар. Почему галька красного цвета? Тео подумал, было бы славно соединиться с морской водой, раствориться в ней до последней мысли и разбиться о прибрежные скалы белой пеной. Вода бездушна, потому безжалостна. Но в жалости он и не нуждался. Оглянулся. Как очутился на пляже, не помнил. Ноги сами принесли. Мысли распутывались, а душа успокаивалась, слушая, как море нашёптывает историю с самого дна.

Когда-то, давным-давно на берег моря пришли люди, соорудили лачуги, стали заниматься рыбным промыслом. Море щедро одаривало рыболовов, и жизнь потихоньку налаживалась. Жила в поселении сирота. Девушку звали Пола. На исходе осени должна была состояться свадьба Полы с рыбацким сыном Костой.

С другого края земли пришли завоеватели. Генералу, который первым со своим войском добрался до деревни и пленил всех жителей до единого, приглянулась Пола. Забрал он красавицу себе, и разделила с ненавистным генералом Пола ночь.

У ног его лежало море…

Сима

В её глазах плескалось горе…

Дождь струился по лицу, словно небо тоже плакало вместе с ней. Пресные капли вызывали недоумение. Сима помнила горечь и тяжесть слёз, сдержать которых не хватило бы никаких человеческих сил. Дни, прожитые вместе, годы… Всё исчезло, растаяло, как первый осенний снег. Не сразу. Сначала мир показал свою изнанку.

И ещё несколько ночей услаждала неземная красота прихоти завоевателя. А когда надоела она генералу, отдал он Полу своим советникам и их слугам на забаву. Когда уснули отвратительные чудовища, называющие себя людьми, Пола стала молиться богине, покровительнице рыбаков, Исиде. Не было у неё других защитников. Очень усердны были молитвы девушки, отчего не выдержало её сердце. Утром слуги советников генерала обнаружили, что Пола мертва.

А потом… боль утихла, но сердце всё кричало и кричало: «Вернись!» И этот крик каждый раз опустошал ту его часть, в которой жил ты, Тео.

Тео

В его глазах таилась бездна…

Им давалось всё, чего они хотели. Но в те годы они не сумели бы сохранить подростковую наивность, ведь взрослая жизнь навалилась всем своим весом. Никто не смог бы помочь избавиться от пожирающего одиночества после, потому что никто их не научил, что у всего есть две стороны. У него определённо жар. Тео посмотрел вдаль – непроглядная чернота ночи. Луна не рассыпала больше свой серебряный свет, её закрыла туча. Волны же шипели, наползая одна на другую…

Обезумевший от горя, Коста поднял бунт. Когда-то мирные рыболовы, пленённые теперь, выглядели воинственно, сурово. Но куда им было тягаться с вооружённым войском генерала. Приказал генерал убить всех жителей. И полились реки крови, которые стекали в море, окрашивая прибережную гальку в багровый цвет, в цвет Поникших Пионов. Так будут рассказывать потомки. До сих пор берег этот так и называется – пляж Поникших Пионов.

Тео поднёс руки к глазам – еле видимые очертания. Выставив руки вперёд, он двинулся навстречу тьме. Какой смысл смотреть далеко, если всё равно ничего не разглядеть? Он что-то должен был предпринять. Душа рвалась наружу. Тео сделал шаг… Ноги обожгло холодом. Море стало ближе, и темнота тоже…

Сима

У ног её теснилась бездна…

Как могла она что-то говорить, обессиленному лихорадкой, Тео? Дни, предшествующие дню его исчезновения, теперь не казались Симе особенными. Этим особенным днём стал день, когда Тео нашёлся. В последний раз. Она запомнила звонок на мобильный телефон, вернее мелодию, звучащую заранее тревожно. Случайно или намеренно, тогда это не имело значения.

Лишь когда пролитая кровь начала багроветь, тела убитых жителей рыбацкого посёлка воины генеральского войска покидали в море. Всколыхнулось море. Налетел тайфун, это Исида услышала вознесённые Полой молитвы. Начался прилив. Прочь побежало войско генеральское, слуги советников генерала, советники, генерал… Но не успели. Смыла морская вода смрад человеческий, горе непоправимое. Очистила землю, только галька навсегда осталась багрового цвета…

Больница располагалась недалеко от пляжа, где на Тео наткнулась случайная парочка влюблённых. Сима тогда испытала горькое облегчение – нашёлся, а потом тревогу – выживет?

Тео

В его глазах любовь таилась…

Ни лекарства, ни хороший уход не приносили облегчения. Жар сжигал изнутри. Рядом с кроватью сидела его Сима. Она держала руку Тео в своей руке и сосредоточенно шептала. Не так, как недавно шептались волны. Сима вообще мало говорила, только смотрела. Глубоко. В самое нутро. Раньше хотелось спрятаться от её глаз. Сейчас они манили, как нечто неизведанное. Сколько же они вместе? Он снова услышал шёпот. Море? За столько прожитых лет он так и не смог разгадать загадку по имени Сима.

Сима

В её глазах душа молилась…

Она закрыла глаза, взяла руку Тео в свою. Она отчаянно молилась. Безадресно. От всей души она желала, чтобы чувство одиночества и глубокой печали покинули сердце Тео, чтоб озарилось теплом и светом его душа. Сима забыла о времени, опомнилась, когда почувствовала, что холодная рука Тео стала тяжёлой. Взгляд его, всегда беспокойный и обречённый, устремлён на неё. Но что в нём – умиротворение? Нежность? Любовь