Освобождение?

Глава 1

«Это и вправду освобождение?» — спрашиваю я себя каждое утро, смотря на замотанную в повязки фигуру.

«Воронья чума» или «Воронье проклятье» — возможно, в столицах королевств целители или говорящие с духами знают, что это и за какие грехи эта напасть поразила Большую Землю, но для нас, простых селян, эти слова означали смерть.

Я стал первым.

Не знаю, откуда и почему эта хворь выбрала именно меня: ведь среди других селян моя жизнь ничем не выделялась. Мы все работали на одних и тех же полях, ходили в одни леса и почти не общались с другими деревнями.

В ту ночь лишь еле уловимая мысль о том, будто что-то не так, коснулась сознания перед изнуряющим сном. Утром же я проснулся от оглушительного карканья вороны, раздававшегося в голове.

Вскочив с лежанки и бросившись к окну в пустой надежде, я не увидел ни одной поганой птицы у себя во дворе, но гомон продолжал нарастать.

В мгновение покрывшись потом от понимания, что происходит, я сполз по стене, закусывая кулак. Хотелось выть, кричать, молить, чтобы это прекратилось, но я уже понимал, что это бессмысленно.

К тому времени уже десятки деревень были накрыты Вороньей чумой, и все знали, что это приговор.

Каждый знал, что нужно сделать: сообщить всем, а затем запереться в доме и сжечь себя вместе с ним. Говорили, что только так у остальных может быть шанс.

Я собирал силы и уверенность под настойчивое карканье в голове до момента, пока солнце не заглянуло в окно, но их оказалось недостаточно.

Выйдя из дома, я шутил и общался с соседями так, словно ничего не произошло, а тело продолжало гореть. Улыбка дрожала, ноги ощущались хрупкой соломой, меня бросало из жара в промозглый холод, но я продолжал делать вид, что всё хорошо, сдерживая рвущийся из глотки отчаянный вой.

А они общались и смеялись. Говорили о всякой бессмыслице, занимались привычными делами, будто ничего не случилось. И для них так и было — страдал только я.

«Но за что?! Почему именно я, а не кто-то из них?! Почему они имеют право дальше жить, пока я…» — Это было несправедливо. Я не должен был страдать, пока они спокойно и беззаботно живут. Эта мысль под вопли ворон затолкнула ещё живое желание признаться как можно глубже.

С трудом отыграв свою роль простого селянина до вечера, я скрылся в доме, а поутру к остервенелому гомону в голове прибавился нестерпимый зуд, покрывающий руки.

Даже когда я, перебрав браги, уснул под вечер у тёмных болот, зуд на следующий день был не ровня этому, а мошкара и комары попировали на мне знатно.

Я старался сдерживать себя, но всё равно раздирал кожу до крови в беспамятстве, начиная чесаться, когда поблизости никого не было, чувствуя, как что-то движется внутри тела, грозя вот-вот прорваться наружу. Кожа краснела и взбухала, прямо на глазах. И когда солнце скрылось, а соседи остались за дверью, я в истерике вырвал первое проросшее чёрное воронье перо.

Когда эта болезненная ночь подошла к концу, на руках уже было больше десятка маленьких, чёрных, словно пиявки, и ещё жёстких перьев.

Пробивая себе дорогу, они оставляли тонкий ручеёк крови и надсадное жжение. Весь день я чувствовал, как под одеждой, на спине и груди прорываются новые чёрные «пиявки», охлаждая разгорячённое тело струйками крови.

— Ты какой-то бледный, глаза пожелтели. Заболел, что ли? — под вечер спросил меня Артил, мой давний и лучший друг на все ближайшие сёла.

— Ага, Вороньем проклятьем, — со смехом выдавил я правду, будто это шутка, но когда увидел его всерьёз обеспокоенный взгляд, я дрогнул. Что-то внутри требовало признаться до конца, открыть правду, но что это изменит? Я слишком долго скрываю, они все уже, должно быть, подцепили хворь, меня они сожгут, но разве это спасёт их? — Да ты отца моего не помнишь, что ли? У него тоже глаза на закате желтили, забыл, поди? — недовольно цокнув языком, я сердито посмотрел на друга. Короткое, но выматывающее сомнение в его глазах наконец растворилось.

— Ну да, да. Слушай, — продолжил он заговорщически. — Старейшина уже пару дней дома сидит, а если его нет, то и закон на брагу во время посева не работает. «Старейшина не увидит, духи не расскажут» — что скажешь? Давай по чуть-чуть?

«Тебе лишь бы брагу жрать и плевать, что с другом происходит, да?! Пока ты продолжишь жить и пить, что станет со мной?!» — разгоралось у меня в голове.

— Пей сам. Я спать. — Обида, гнев и боль от того, как очередные перья прорывались сквозь кожу, чуть не заставили меня влепить по его задорной роже.

Оказавшись дома и взглянув на отражение в воде, я увидел, что Артил был прав: теперь радужка моих глаз окрасилась в бледно-жёлтый цвет, становящийся ярче во тьме.

В ту же ночь во сне ко мне впервые пришёл он. Образ огромного ворона. Хищные жёлтые глаза всматривались в меня, будто в жука. Чёрные, как дно высохшего колодца, перья на огромных расправленных крыльях затмевали собой небо.

Костяной клюв медленно приблизился настолько, что я смог разглядеть человеческие кости, из которых он был собран. От его вопля я подпрыгнул на лежанке, больше не в силах уснуть.

Его вид настолько застрял в моей голове, что я не мог его выбросить. Сам того не замечая, в моменты отдыха я брал в руки палочку или стебель, начиная медленно выводить то, что всегда было перед моими глазами — огромного человекоподобного ворона с раскинутыми крыльями.

Я начал надевать широкую шляпу и, несмотря на жару, кутался в несколько слоёв одежды, стараясь скрыть растущие перья и жёлтые глаза.

Соседи подтрунивали надо мной, беззаботно выбрасывая свои глупые шутки, и продолжали бесцельные разговоры, которые раздражали всё больше. А вот карканье в голове, напротив, как будто утратило бессвязность и навязчивость. Оно звучало более гладко, приятно, и мне даже казалось, что я начинаю различать его смысл. Единственное, что мешало мне уйти в попытки понять карканье, — это боль.

И без того грубые от сельской доли руки покрывались жёсткой коркой, которая то и дело трескалась, открывая широкие кровавые борозды. Фрагменты кожи начали напоминать щетинки, которые вечно цеплялись друг за друга между пальцев, стоило мне забыться. Они скреплялись так тесно, что иногда я отрывал целые щетинки, чтобы отцепить их.

Кровь струилась с рук почти не переставая. В какой-то момент, не выдержав и громко прокляв всех богов и духов, что знаю, я ушёл к себе в дом.

Заставив двери и окна, чтобы никто не смог зайти, я несколько дней оставался в доме, притворяясь больным, пьяным или просто не отвечая.

Всё то время, что я проводил дома, мне оставалось лишь тихо выть от боли, обиды и несправедливости.

Пытаясь отвлечь себя, я вслушивался в мелодичное карканье и продолжал рисовать образ, застрявший в голове. Складывая его из крошек на столе, вырезая ножом на дереве или выскабливая огрубевшими пальцами на полу и стенах, в попытке забыться я уже не знал, какой день идёт, не понимал, день сейчас или ночь, и даже не хотел об этом знать.

Боль отступала ненадолго лишь на время обрывистых, тяжёлых снов или видений, где человекоподобный ворон продолжал сверлить взглядом, протягивая вперёд когти.

В эти моменты тело теряло над собой власть. Пока я спал, пальцы окончательно сцепились между собой, начиная срастаться и покрываться уже привычной коркой. Вместо пяти пальцев они превратились в странное подобие двух когтей, а на их концах нарастал ещё более грубый слой, похожий на ногти. Пальцы на ногах тоже изменились, но здесь они срослись по краям ступни, оставляя середину открытой.

Перья добрались до головы. Прорастали на щеках острой и жёсткой бородой.

Я засыпал в слезах, чувствуя, что больше не могу даже рыдать по-человечески. Из глотки вырвался свистящий противный звук с примесью хрипа, напоминающего карканье.

В ту ночь я проснулся от ощущения, что воздух не проходит сквозь нос, а рот не хочет закрываться. Глотка была заполнена кровью, и когда я её сплюнул, вслед за ней на пол гроздью упали серые, покрытые кровью семена, в которых не сразу угадывались зубы.

Бросившись к уже почти пустой бочке с водой и увидев отражение, сдерживать крик не было сил.

Верхняя челюсть и губа срослись с носом, сильно вытянувшись вперёд, образуя подобие клюва с быстро растущей коркой и оставляя нижнюю челюсть далеко позади. Часть зубов выпала, оставляя открытую рваную рану.

Отшатнувшись и рухнув на пол, обхватывая когтистыми лапами покрытую острыми перьями голову, я и не догадывался, насколько голоден, пока не услышал рядом мышиный писк.

Взгляд легко выхватил в темноте небольшой силуэт, и тело само собой рвануло к нему. Когти одним точным и стремительным ударом пробили голову мышонку, не успевшему даже дёрнуться. Первый брызг крови ощутился на лице родниковой водой, приносящей такую желанную прохладу. А её запах так и манил.

Огрубевший нос вперемешку со ртом уткнулся в ещё дёргающееся тельце. Мягкая плоть поддалась, будто пузырь, а хрупкие кости мягко хрустнули под моим напором. Я ощутил этот сладкий вкус сырого мяса.

Я вбивал клюв дальше, с жадностью копошился и вытягивал на себя внутренности, наслаждаясь их теплотой. Запах крови пьянил сильнее любой браги, и мне казалось, что я погружаюсь в самый сладостный сон, из которого меня грубо вырвали ударами в дверь.

Это не была попытка добрых соседей постучать и узнать, как я себя чувствую. Удары были настойчивыми, агрессивными. Вскоре с той стороны послышались топоры. Моя жалкая баррикада рушилась, пока я в панике искал шанс на спасение.

Сердце колотилось, как у мышонка перед смертью, прижатые к верхней челюсти ноздри с силой втягивали воздух, а что-то внутри требовало от меня не страха, а ярости, приказывало напасть и разорвать тех, кто ко мне ломится, но тело застывало от одной мысли о нападении на моих соседей.

Дверь, последний раз жалобно заскрепев, с треском развалилась. Хищные топоры грубо отбрасывали её обломки и другую мебель в сторону, чтобы пробить себе путь.

Множество глаз уставились на меня, прижимающегося к стене. Впереди всех стоял Артил.

Он вглядывался взглядом, полным ужаса и непонимания, словно пытался разглядеть во мне знакомые черты, и чем больше становились его глаза, тем яснее я понимал, что он меня узнаёт.

— Артил… — вместо привычного голоса из глотки вырвалась отвратительная помесь надсадного вопля, свиристания и карканья.

— Он проклятый! — паника в словах друга быстро перерастала в гнев, а затем в жажду крови. — Сжечь, немедленно сжечь эту… тварь.

Когти на руках сжались в подобие кулаков, взгляд застыл на открытой шее, сердце заполнила обида, вырвавшаяся из тела гневным рёвом.

Я был готов наброситься на каждого из них, разорвать толпу, жаждущую моей смерти, тех, кто хотел жить после того, как я из-за несправедливой воли богов исчезну из этого мира.

— Поздно. — Негромкий, но сильный голос заставил затихнуть безумную толпу. Обернувшись на того, кто это сказал, они испуганно отшатывались в стороны. Сквозь них ко мне вышел старейшина. Его умудрённые долгой жизнью и опытом глаза сияли в темноте жёлтым. На открытой груди красовался вырезанный образ ворона. — Мы все обречены. Ни моя, ни его смерть для вас ничего не изменит. Выбирайте: умирать с нами или вместе открыть для себя новую жизнь.

Чувство теплоты и уюта охватило меня. Я больше не был один, мы снова стали частью чего-то большего, одной семьёй, ещё крепче объединённой, чем раньше, и это нельзя было изменить.

Ещё два дня я провёл не выходя из дома, не решаясь увидеть остальных, и когда наконец осмелился, увидел то, чего и ожидал.

Они смотрели на меня с гневом, презрением. Я слышал, как многие плачут или молят богов о спасении. Видя всё это, я чувствовал, как ещё человеческое сердце во мне с болью сжимается, но с трудом сдерживал улыбку, радуясь, что теперь они познают то, что пришлось пережить мне. К счастью для них, в этом кошмаре они были не одни.

Постепенно я всё чаще видел пожелтевшие глаза своих соседей, замечал, как дети рисуют на стенах домов знакомый образ, а ремесленники вырезают его на дереве.

Раздражавший когда-то гомон в голове стал звучать успокаивающей музыкой. В нём слышались слова утешения, радости, поддержки и обещание того, что мы все навеки будем рядом друг с другом. Единственное, что меня изредка беспокоило, это то, что моя память начала терять дни. Я словно погружался в сон, пробуждаясь от которого не мог вспомнить, как и почему оказался там, где стою.

Карканье в голове требовало от меня не сопротивляться этому, а затем пришло забвение.

Не знаю, сколько точно прошло времени с того момента, но когда забвение покинуло меня, я был далеко от родной деревни.

Голова гудела от пугающей тишины и ясности. Карканье исчезло так же стремительно, как и появилось. Вместо него пришло ощущение одиночества, потерянности и холода.

Тело поначалу отказывалось слушаться, и каждое движение отдавалось тупой болью. Даже подняться на ноги оказалось непростой задачей, но когда мне это удалось и я огляделся, то увидел вокруг целый ворох подобных мне проклятых.

Они были изуродованы не только Вороньей чумой, но и острым железом. Разорванные тела, покрытые перьями, запеклись коркой из засохшей крови. Мухи весело жужжали, предвкушая вкусный обед.

Я на ослабевших ногах пытался выбраться из этой груды мертвецов. И лишь убравшись подальше, понял, что и сам не избежал ранений. К счастью, тот, кто их нанёс, не заметил, что я остался жив. Надеяться на то, что он меня пожалел, не приходилось. Для всех я был просто чудовищем, как и те, чьи тела гнили позади меня. Рана на теле была рваной, но уже успела зарасти, грязным неровным шрамом из большого куска мяса и бледной кожи.

Как позже мне удалось выяснить, я оказался у границ северных королевств, тогда как всю свою жизнь провёл ближе к Южному разлому.

Возвращаться назад, в родную деревню, казалось безумством, поэтому я какое-то время прожил в местных лесах. Я всё так же оставался неплохим охотником благодаря когтям, а вкус сырого мяса не вызывал отвращения. Это меня и спасло.

Избегая прямых встреч с людьми, я старался подслушивать местных путников в надежде узнать побольше о здешних местах и о том, что случилось.

Слухи о том, что здесь были проклятые и какие ужасы мы творили, доносились до моих ушей, пробуждая в сознании по ночам яркие сны, в которых звериная натура толкала меня на поиски кого-то, кто в то время казался мне очень важным. Для каждого из нас этот поиск стал целью существования, ради которой мы были готовы на всё.

Крики жертв, ощущение податливой плоти под когтями, запах свежей крови, наполняющий лёгкие, — благодаря этим образам я просыпался каждую ночь, выворачиваясь наизнанку.

Но слухи не только пробудили ужасные воспоминания, они подарили надежду.

Шли разговоры о том, что проклятые, вернувшие себе сознание, организовали лагерь и скрывались где-то в этих местах.

Их поиск надолго стал целью, позволяющей жить. Тащить своё измождённое, изуродованное тело вперёд, к тем, кто поймёт.

Пустота и одиночество страшили сильнее голода, слабости и боли. Тишина, царившая в голове, сводила с ума, будто моё сознание с мясом оторвали от чего-то важного, ценного, дающего смысл. И я надеялся обрести его вновь рядом с такими же, как я.

Найти лагерь проклятых оказалось нелегко: они постоянно перемещались. Те, для кого мы стали символом горя и разрушения, искали их в надежде поквитаться.

Не знаю, помогли ли мне духи или некая ниточка внутри, связывающая каждого из нас, но к моменту, когда осень начинала сменять зима, я нашёл себе новый дом.

Мы все чувствовали себя одиноко — не только из-за неприятия нас как людей, но и из-за ощущения внутренней потери. Вместе мы пытались вновь ощутить связь друг с другом, утерянное чувство единства.

Стараясь не вспоминать прошлые жизни, мы строили новую — здесь и сейчас. Помогая справляться с ночными видениями, истериками и безумием, медленно поглощающим наш измученный разум, мы продолжали жить, забывая о том, что когда-то были простыми людьми.

До того момента, пока не узнали о том, что в здешних краях есть человек, знающий магию, что сделала нас такими. Он обещал освобождение от уродства и возвращение привычной жизни.

Эта новость расколола наше общество. И я был среди тех, кто хотел вернуть себе прошлую жизнь.

Я не хочу прожить всю жизнь среди деформированных уродов с перьями по всему телу. Я хочу видеть простых, красивых людей и быть одним из них. Я не заслужил того, что со мной стало.

Но были и те, кто не желал возвращаться к старой жизни и обществу, что отвернулось от нас. Кто видел в нашем уродстве свободу и шанс на новый, иной мир.

Вместе с теми, кто готов был рискнуть, я отправился к магу.

Высокая фигура в плаще и с капюшоном в форме вороньего клюва мягкими речами убеждала нас, что он понимает нашу боль и знает, как нам помочь. Он обещал нам освобождение, но предупредил, что путь будет непростым.

Ритуалы, которые нам пришлось испытать на себе, были наполнены страданием, страхом и болью. Символы, выведенные его кинжалом, жгли тело сильнее раскалённого железа. Зелёное пламя, которым он окуривал нас, вытягивало из тела тепло, скручивая внутренности в узел, от чего было невозможно дышать. Стоило ему начать произносить свои тёмные, пугающие и неразборчивые слова — из того, что осталось от ушей, начиналахлестать кровь.

Собирая нашу кровь и отрезая ещё живую плоть, он создавал из них зелья, которыми поил нас. Отвратительный запах палёных перьев и гнилостного мяса заполнял каждый уголок подземелья, а горький вкус с приторно сладким послевкусием навсегда останется у меня на языке. Мы терпели, надеясь, что это поможет, что нас ждёт освобождение. Каждый новый ритуал вытягивал силы, становясь тяжелее и невыносимее, но спустя долгие и мучительные дни они дали свой эффект.

Перья начали выпадать, обнажая покрытую рубцами и язвами кожу. Грубая корка когтей трескалась, выпуская потоки серого гноя, а затем начала отваливаться, открывая взору влажные, розовые куски плоти и ярко-красные борозды, медленно делящие их на отдельные пальцы.

В тёмном подземелье разрушенного войнами замка, где каждый проклятый заперт в отдельной камере, не затихают крики. Днём и ночью наши рыдания сливались в рёв, лишь отдалённо напоминающий человеческие голоса.

Маг приходил к нам каждый день. Проверяя состояние и уверяя, что всё идёт как надо, он продолжал ритуал, очищая и освобождая нас из плена изуродованных тел.

Сегодня утром я проснулся от нового приступа боли. Стоило подняться с кровати, и на холодный пол плюхнулся отвалившийся клюв. Чавкающий звук и лёгкий треск от его падения до сих пор эхом отражается в камере. Вглядываясь в зияющую тьму, обрамлённую кривыми обломками костей, кусками мяса и рваной кожи вместо лица, я продолжаю задавать один вопрос:

Это и вправду освобождение?