Острова

Остров второй. Декабрьский вечер на Острове Светлый

Вот выдалось свободное время, да и пришла пора рассказать о втором острове из моего любимого Архипелага. Называется он странно – Остров Светлый, хотя день и ночь на нем сменяют друг друга совершенно также, как и на остальных островах, а ночи его ничуть не светлее и не короче. Но факт остается фактом, и именно такое название присутствует на моей карте.

(Еще много лет назад, когда я впервые писал об одном из островов, упомянул, что наткнулся на них совершенно случайно. Хотя такая формулировка, скорее всего, не точна - не совсем случайно. Случайно это когда вовсе не хочешь что-то сделать, не пытаешься, а оно получается. Нет, конечно, я искал их, вернее, искал что-то, а нашел Острова. Очень было тогда трудное для меня время, надо было как-то побороть одиночество и непонимание, и бросился я в путь без плана и маршрута. Хвала судьбе, она вывела меня на Острова!

Несколько десятилетий назад я написал, что никому не покажу дорогу к Островам, оставлю их себе. Это вовсе не значит, что мы с вами на них не встретимся. Каждый по-своему ищет свои острова, и, не ровен час, окажется, что в силу нашей похожести мы выйдем на один и тот же берег, потому что искали наши души одно и тоже.

Уверен, что таких островов по миру разбросано множество, каждому припасены берега, на которых будет ему (ей) хорошо и уютно.

Всякий отправляется на поиск островов по разным причинам, а кого-то порой и заставляют искать. Помните, у одного из изгнанных Поэтов:

«Не следует настаивать на жизни

страдальческой из горького упрямства.

Чужбина так же сродственна отчизне,

как тупику соседствует пространство».

Но есть и те, кого устраивает все вокруг, зачем что-то еще искать. Не нужны им Острова - будь благословенны счастливые люди!

Да, разны причины поисков. К примеру, не было бы у меня тогда повода душевного свойства, может, я отправился бы на поиски, потому что суждено мне было родиться и жить у когда-то прорубленного на сырых болотах окна в Европу. Обустроено это окно так, что ни словами сказать, ни в сказке описать: город, пристроенный к окну, настолько замечателен, прекрасен, завораживает своим видом даже тех, кто в нем живет и привык к нему. Нет места очаровательнее. Но…. Но из этого болотного окна тянет влажным холодным воздухом, солнце в него заглядывает редко, дожди затяжны и холодны, ветра сильны и пронизывающи, а небо серо и низко, и большую часть года дни коротки, а ночи темны. Ни на что и никогда не променяю я этот город с его тяжким климатом, но порой так хочется вырваться на океанский берег, на яркий и теплый свет, туда, где нет раскисшего грязного снега, где теплый ветерок быстро разгоняет порой налетающие грозовые тучи, где солнце стоит высоко, где…. Ну, вы понимаете.

Вот и в этот декабрьский день, стоя в ожидании троллейбуса у подножья устремленного в небеса, сереющего в вечерних сумерках своим величием Исаакия, пронизываемый ветром с Невы, прищуривая глаза от сырых хлопьев смеси воды и снега, я в который раз устремился на свои Острова.

Я зажмурился,..)

…и вот я уже в холле гостиницы, где меня ждало начало истории Острова Светлый.

Удивительно было то, что история, которую хочу вам рассказать, была связана, прежде всего, с человеком, не являющимся коренным жителем Светлого. Более того, он посетил Остров в первый и единственный раз. Но случилось так, что его короткое пребывание здесь совпало по времени с моим ожиданием троллейбуса, и случайно мы выбрали с ним одну гостиницу – «Голубая Лагуна».

Весь мой рассказ построен на той информации, которую я получил от упомянутого человека, от нескольких незнакомых мне ранее, а также моих давнишних знакомых, живущих на Светлом.

Начнем с первого дня пребывания на Острове нашего героя, который звался – Карл.

Время для посещения он выбрал не очень удачно, если судить об этом с точки зрения обычного туриста, любящего палящее солнце, теплую океанскую воду и шумные вечера. Появился Карл на Острове в самом конце декабря и, конечно, встречен был порывами теплого, пропитанного ароматом океана ветра и редким дождем, прохладой океанской воды, пустотой улиц, закрытыми ставнями магазинов, обычно торгующих пляжными принадлежностями, скучающими официантами, дремлющими в машинах водителями такси и читающими толстые романы портье.

Ступил он на Остров с трапа знаменитого парома.

Позже, при наших беседах, он восхищался созданным сочетанием старинных колес с широкими лопастями и современными, удобными каютами, оборудованными по последнему слову техники и дизайна.

Но прежде чем ступить на Остров, он перенес утомительный, длительный перелет с материка на Центральный Остров, переезд на автобусе из аэропорта Города на побережье, ожидание парома, а затем и качку, сопровождавшую его весь путь от Центрального до Светлого.

Впервые я увидел Карла в холле гостиницы, где я сидел, листая местную еженедельную газету и с нетерпением ожидая скорого ужина. Вновь прибывший постоялец подошел к стойке портье. Вид у него был потрепанный: намокшие поля шляпы обвисли, пиджак на спине от долгого сиденья в мягких креслах напоминал морскую рябь при легком ветре, галстук ослаблен, на брюках несколько пятен, оставленных во время полетного завтрака и морского обеда, как следствие турбулентности, качки и тесноты. На вид ему было лет сорок пять-сорок семь. Круглые очки в тонкой проволочной оправе и растрепанные длинные светлые волосы придавали его внешности легкий творческий оттенок.

Как выяснилось позднее, он имел непосредственное отношение к творчеству – работал журналистом. Самое удивительное, что журналистом он работал в одной из принадлежавших ему газет. После недавней кончины его матери он унаследовал довольно солидное предприятие, владевшее тремя газетами и одним ежемесячным журналом.

- Понимаете, - объяснил он мне во время одного из наших совместных обедов, - как выяснилось, склонности к руководству бизнесом у меня нет совершенно. Абсолютно! Хорошо еще, что выяснилось это давно, когда моя мать еще была способна сама вести дела. Вот она была совершенным механизмом для бизнеса, все время голова была занята делами, всепомнила, все считала мгновенно. А я оказался каким-то несобранным, как она говорила – ветер в голове. Когда здоровье ее стало уходить, она вынуждена была взять управляющего, вместо того, чтобы меня посадить в это кресло. Как мне повезло, что чаша сия меня минула! Сейчас управляющий тот же, что был и при жизни мамы. Поэтому я работаю, как обычный сотрудник газеты, получаю у этого управляющего зарплату, а периодически выслушиваю его отчеты о деятельности компании. Такой парадокс.

Ситуация, действительно, была нестандартная.

- Мама болела долго и последние годы вообще уже не выходила из дома. Поначалу-то она периодически выезжала в офис, а в последнее время только могла принимать управляющего дома.

- Вы ему доверяете?

- Вполне. Он проверен несколькими годами, и самое важное - был проверен моей матушкой. А пройти проверку у нее, я вам скажу, дело сложное. В нашем округе человек, который придет устраиваться на работу и предоставит рекомендации, полученные от матушки, может рассчитывать на место практически стопроцентно.

Карл оказался словоохотливым и откровенным собеседником, как, впрочем, и большинство людей, путешествующих в одиночестве. Они охотно рассказывают о себе случайным знакомым, с которыми, вероятнее всего, больше никогда не встретятся и с которыми не имеют общих знакомых.

Официант принес кофе, и мы с Карлом закурили. Я был в благодушно-сытом состоянии, торопиться мне было некуда, собеседник был приятный, и я задал ничего не значащий вопрос, так для поддержания беседы:

- Карл, вы выбрали странное время для посещения Острова. Вы любите проводить отпуск в номере? Сезон дождей не позволит вам насладиться прогулками или экскурсиями.

И неожиданно этот пустой вопрос открыл для меня дверь в историю пребывания Карла на Острове. Предисловие к этой истории прозвучало так:

- Это нельзя назвать отпуском. Это скорее исследование или расследование. Даже не знаю, какое слово приемлемо в данной ситуации. Моя матушка перед кончиной дала мне некое поручение. Даже не поручение, скорее просьбу. Видите ли, я плохо помню своего отца. Он исчез из моей жизни, когда мне было года четыре. Исчез однажды и навсегда…

И действительно, Карл никогда не испытывал нежных чувств по отношению к отцу, а точнее он почти никогда о нем не вспоминал. В его детских воспоминаниях не сохранилось четкого образа этого человека, он никогда не интересовался, где отец, что с ним, точно также как и отец не интересовало где Карл и его мать, что с ними. Видимо, поэтому почти никогда Карл с матерью не говорили об отце, если не считать того последнего разговора незадолго до ее кончины.

Когда в детстве Карл пытался несколько раз выяснить у нее, куда делся отец, она уходила от разговора, отвечала, что ничего об этом не знает.

При последней беседе мать неожиданно сама заговорила на эту тему. По ее сведениям, отец уехал на Острова в поисках темы для своего будущего романа.

- Подай полотенце, - как всегда командным тоном сказала мать.

Карл протянул ей полотенце.

Она обтерла выступивший на лбу пот и опять откинулась на высокие подушки. На секунду прикрыла глаза, тяжело вздохнула и продолжала:

- Я всегда чувствовала вину перед тобой, Карл. Я считаю, по моей вине ты был лишен мужского начала в твоем воспитании.

- Ма…

- Не перебивай. Я, конечно, старалась заменить тебе и отца.

Это было действительно так. Несмотря на постоянную занятость бизнесом, она всегда выкраивала время для Карла. Пока он был маленьким, принимала участие в его играх и развлечениях, учила стрелять в тире, плавать в бассейне, кататься на велосипеде, а позже и на мотоцикле, играла с ним и его приятелями в футбол.

Карл так и не знал, были ли в ее жизни мужчины. По крайней мере, ни один из них не оставался в доме на ночь, и не было ни одной ночи, которую бы она провела вне дома в те годы, пока Карл жил с матерью.

Вся ее жизнь была заполнена сыном и работой или работой и сыном, правильно расставить приоритеты Карл не мог.

- Моя вина, я это поняла только недавно, в том, что всю жизнь я пыталась всех вокруг заставить думать и действовать так, как это бы делала я. Может быть даже и хорошо, что мне не удалось слепить из тебя свое подобие. Оборачиваясь на прошедшие годы, я начинаю сомневаться в правильности выбранного пути. Пути к достижению некой цели, созданию своей маленькой империи, которая со временем начала не давать радость жизни, а отнимать возможность пользоваться этими радостями. Империя отнимала время и силы, которые можно было бы использовать, может быть, не так выгодно, но зато… - она задумалась, казалось, даже впала в забытье.

Карл сидел молча, боясь пошевелиться.

С малолетства его мать воспитывали как будущую наследницу бизнеса. Воспитание строилось на постулате, что будущее их семьи зависит от ее упорства, ее заинтересованности и способности взвалить на свои плечи тяжесть руководства семейной империей (так называл их предприятие ее отец, хотя, по мнению матери Карла – это было преувеличением, но звучало красиво). Этой высокой цели было посвящено ее образование, постоянное участие в обсуждении проектов, изучении структуры бизнеса, знакомство с партнерами и сотрудниками. И из девочки, практически лишенной возможности проводить время в детских забавах, к последнему курсу Университета сформировался целеустремленный, волевой, дисциплинированный человек. Именно в это время она и познакомилась с будущим отцом Карла - Марком, работавшим корреспондентом в одной из местных газет.

- Это было как помутнение рассудка, - вздохнула мать. - Моя размеренная жизнь покатилась в тартарары. Время полетело со скоростью света, все сконцентрировалось на нем, на нашем взаимном притяжении, на нашей любви. Так промелькнуло пять лет, и рассудок постепенно вернулся в нужное русло. За это время я успела выйти замуж за твоего отца и родить тебя.

Возвращению рассудка очень способствовал отход от дел деда Карла, который начал болеть и угасать. Мать вынуждена была посвятить все время удерживанию на плаву семейной фирмы, а отец Карла продолжал прибывать в эйфории от свалившейся на него любви, семьи и лучезарной мечты написать роман, который прославит его на весь свет. Но роман не ладился, а постоянное отсутствие мужа в реальном мире начало не на шутку раздражать супругу, ставшую молодой управляющей.

Начался разлад. Она постоянно требовала от мужа спуститься на землю, думать о деле, ставя в пример свою целеустремленность, он замыкался, не понимая или не желая понимать, что от него требуют: «Я ведь не родился деловым человеком и никогда не стремился им стать – я другой, из другого теста. Неужели ты не понимаешь?»

Так продолжалось, пока он не объявил о своем решении - уединиться на Островах и заняться всерьез романом, несовместимым с постоянными упреками.

- Он уехал, - мать замолчала, прикрыв глаза.

Через минуту она опять посмотрела на Карла:

- Уехал навсегда. Одно письмо, мол, добрался до Острова Светлый и считает, что нам надо пожить некоторое время отдельно, что это может пойти на пользу нашим отношениям. Больше ни одной весточки за все эти годы. Он не смог простить мне мое непонимание!

Карл вздохнул, сделал глоток остывшего кофе и, подняв на меня свой печальный взор, промолвил:

- Вот так это было. Я имею в виду, наш, пожалуй, единственный за всю жизнь разговор с матерью об отце. Ее не стало несколько лет назад. И вот, наконец, я решился приехать сюда, попытаться найти его, понять, что с ним, что увлекло его на эти Острова. Хотя я не уверен, что это кому-то надо. И нужно ли это мне самому? А самое главное, нужно ли это моему отцу?

Начал он свои поиски с беседы с представителем власти.

Вместо привычного полицейского участка, офис шерифа занимал всего пару комнат на первом этаже жилого дома на небольшой площади на южной окраине города. Никаких патрульных машин у входа, ни толпы полицейских на крыльце, нет даже дежурного офицера. Входная дверь вела непосредственно в кабинет шерифа, где за столом, подперев кулаком щеку и печально глядя на чашку с остывшим кофе, сидел молодой рыжеволосый человек в темном костюме и белой рубашке с ослабленным галстуком.

Услышав скрип входной двери, он неспешно оторвал взгляд от черной жидкости в чашке и поднял его на Карла.

- Доброе утро, - приветствовал Карл хозяина кабинета.

- Это сильное утверждение, - с сомнением ответил молодой человек. – Чем могу быть полезен? – он приложил ладонь ко лбу и со вздохом откинулся на спинку кресла.

- Меня зовут Карл Милтон.

- Фрэнк Литл.

- Очень приятно. Мне нужна помощь в поисках одного человека.

Вкратце Карл изложил цель своего приезда.

Рыжеволосый опять навалился грудью на край стола, отхлебнул из чашки, зажмурился, открыл глаза и наконец ответил вопросом:

- Вы хотите найти человека, который приехал сюда сорок лет назад, и с этой целью расспрашиваете меня?

- Да.

- Память у меня хорошая, но она не обладает способностью помнить то, что произошло до моего рождения.

- Может у вас есть какие-нибудь архивы?

- О чем? Обо всех туристах? Вас, когда вы сюда приехали, как-нибудь фиксировали? Вы, в лучшем случае, помахали паспортом перед носом таможенника и все. В какой архив, по-вашему, могло попасть великое событие вашего приезда? – парень насмешливо смотрел на Карла.

- Извините, - Карл повернулся к двери.

- Да ладно, не обижайтесь. Просто вчера была свадьба у сестры. В голове до сих пор звенит. Это уже третья, - он кивнул на стоявшую на столе чашку. - Вам надо поговорить со стариком Петом. Он был здесь шерифом, по-моему, со дня сотворения мира, да и народу сюда в те годы не так много приезжало. Может, он сможет вам помочь. А еще можете съездить в район старых гостиниц.

- А что это?

- Место на берегу второй части острова, где стоят старые деревянные гостиницы. Отели, в которых теперь останавливаются туристы и вы, в том числе, появились в последние десятилетия. Раньше отдых тут был более «диким». Короче, расспросите Пета, а потом заходите, я вас смогу проводить к старым гостиницам, - и Литл протянул Карлу листок бумаги. - Это адрес Пета.

- Спасибо.

Такси остановилось напротив указанного в листочке дома – одноэтажного деревянного строения с давно некрашеными стенами. И хотя дорожка к крыльцу была аккуратно подметена, само крыльцо было заляпано грязью, принесенной, видимо, с раскисшего под дождем берега небольшого пруда, на берегу которого и располагался дом.

Карл постучал в стеклянную дверь, завешенную изнутри непрозрачной занавеской.

В ответ тишина.

Карл еще раз постучал.

- Что вы хотите?

Хозяин появился за спиной гостя, выйдя из-за угла дома.

Пет оказался грузным стариком с морщинистым загорелым лицом, спутанными седыми волосами и колючим взглядом, с подозрением изучавшим Карла. Накинутый на плечи длинный черный плащ был забрызган грязью, в руках лопата.

- Мне посоветовал обратиться к вам шериф.

- Ну, и?

- Мне нужна справка об одном человеке, который приезжал на остров около сорока лет назад.

- Имя?

- Меня зовут Карл.

- Имя человека?

Карл назвал имя своего отца.

- Не знаю, такого здесь не было, - без запинки ответил Пет и, пройдя мимо Карла, открыл дверь.

- Подождите, - воскликнул Карл, - быть может, вы посоветуете, к кому еще обратиться?

- Нет. Такого на острове не было, - и дверь захлопнулась перед носом у Карла.

Поведав мне за завтраком на следующее утро о своих первых неудачах, Карл сказал, что собирается опять навестить шерифа Литла и попытать удачу в районе старых гостиниц. Я вызвался сопровождать его, потому что давненько не встречался с Литлом, никогда не был на второй части острова, да и заняться мне особо было нечем.

Пытаясь укрыться зонтами от крупных, веселых капель теплого дождя, мы отправились в офис шерифа. Несмотря на ранние часы на город опустились сумерки – низко нависшие тяжелые тучи не пропускали солнечные лучи. Но пока мы добирались до Литла, налетевший ветер очистил небосвод, и лужи засверкали, отражая яркие лучи. Свойственная для острова перемена погоды – только здесь можно в течение десяти минут вымокнуть под дождем и обгореть под солнцем.

Над лужами поднимался легкий туман от испаряющейся воды.

Литл поджидал нас, покуривая около дверей участка. Помахал нам рукой еще издали, указал на свою машину.

Вел он автомобиль неспешно, выдыхая дым в приоткрытое окно и расспрашивая меня, где я был в последние месяцы, что видел, что слышал.

Выезжая из города, мы миновали дом Пета, на крыльце которого стоял хозяин, провожавший нашу машину тяжелым взглядом.

За городом дорога повела нас вдоль побережья, отгороженного низким густым кустарником, призванным защищать полотно дороги от песчаных заносов в период ветров. Слева тянулись ряды холмов почти без растительности.

Остров Светлый, по сути дела, состоит из двух (Южного и Северного), практически, равных по площади островов, соединенных узкой вытянутой полоской суши, которую здесь называют – Коса.

Изначально первые поселенцы освоили Южный, который имел более богатую растительность и плодородные земли. Северный же был более каменист и гол. Так было долгие годы, но вот неожиданно несколько десятилетий назад начался строительный бум на Северном. Заполнились его берега современными отелями, изрезали его поверхность широкие асфальтовые дороги, а рядом с отелями постепенно вырос многолюдный, шумный город. Жизнь на Южном замерла, и стал он скромно называться «районом старых гостиниц», который я и должен был впервые посетить.

(Я приоткрыл глаза. Вовремя – подъехал троллейбус и я, стряхивая с куртки мокрые хлопья, забрался в него.)

Мы выехали на Косу. В этой части она была совсем узкой, и можно было с обеих сторон дороги видеть океанскую поверхность. Но постепенно Коса расширилась, и теперь вода иногда только мелькала между деревьями то слева, то справа, а порой и вообще ее было невидно.

- Посмотрите, - Литл махнул рукой, - сейчас будем проезжать Танцующий лес.

И действительно, за окном появилось чарующее взгляд буйство природы: стволы замерли в безумном танце, кланялись друг другу, приглашая, плавно гнулись в вальсе, изгибались в танго, шли вприсядку, заплетались, образуя круги в бешеном брейк-дансе, вырывали из земли корни, следуя ритму рок-н-ролла… Потрясающее зрелище!

Танцующий лес сменился низкорослыми, чахлыми сосенками на покрытых седым мхом осколках скал, дорога, петляя, стала забираться в гору. На вершине Литл остановился, и мы вышли на обочину.

Сзади, как на ладони, лежал город Северного, слева и справа – бескрайний океан, а впереди затененный кронами вековых деревьев – Южный.

- Как вам вид? – самодовольно спросил шериф.

- Сумасшедший вид! – не скрывая восхищения, воскликнул Карл.

- Ради такой панорамы стоило сюда ехать, - согласился я.

Еще немного полюбовавшись, мы сели в машину и продолжили путь по Косе, наблюдая меняющуюся за окном природу: вот хвойный лес, похожий на наш Карельский перешеек, вот высоченные лиственные деревья со стволами необъятной толщины, вот луга с летящими по ним изящными ланями, вот густой кустарник с протоптанными в нем кабаньими тропами.

Дорога становилось все более неровной, асфальт потрескался, кое-где вздыбился корнями, а потом вообще сменился брусчаткой, перед лобовым стеклом стали проплывать клочья тумана, становясь с каждой минутой все крупнее, пока мы не въехали в сплошной туман, как в молоко нырнули. Литл сбавил скорость. Еще несколько сот метров, и мотор, чихнув пару раз, заглох. Все погрузилось в полную тишину.

Попытки шерифа оживить машину ни к чему не привели.

- Ладно, господа, тут уже недалеко, придется прогуляться, - подвел он неутешительный итог своим усилиям.

Оттолкав машину на обочину, мы продолжили путь пешком, нырнув в туман.

Тишину стали нарушать звуки, доносившиеся с разных сторон. Вот слева послышался цокот конских копыт, похоже, всадник куда-то торопился. Следом проскрипели колеса повозки, сопровождаемые неспешной беседой, слов которой было не разобрать. Справа донесся печальный звук аккордеона, мелодия была очень знакома, но названия я вспомнить не смог, хотя перед мысленным взором возникли узкие улочки Монмартра. Где-то далеко впереди стали слышны команды, сопровождаемые скрипом снастей. Донесся перезвон колоколов.

Туман рассеялся неожиданно. Мы стояли на окраине городка, а может не городка, а района старых гостиниц.

- Пришли, - облегченно констатировал Литл. – Нам в ту, - он махнул рукой на двухэтажное деревянное здание, притаившееся под сенью раскидистого дуба.

Мы свернули с брусчатки на гравийную дорожку, прятавшуюся между клумбами роз, тюльпанов и еще каких-то цветов, название которых я не знал. Сопровождаемые смесью сумасшедших ароматов мы подошли к широкому деревянному крыльцу-террасе гостиницы, заставленному плетеными креслами, на некоторые из которых были накинуты пледы с кистями. Над крыльцом нависал, опираясь на облупившиеся колонны, балкон с резными перилами.

Обе створки входных дверей распахнулись одновременно, и нам навстречу вышел пожилой мужчина в синих джинсах, клетчатой рубашке с засученными рукавами и черной бейсболке, одетой козырьком назад. Он внимательно осмотрел нас и спросил:

- Чем могу служить?

- Франко, ты не узнал меня? – удивленно воскликнул Литл.

Мужчина прищурился, достал из кармана рубашки очки, нацепил их на нос и улыбнувшись ответил:

- Извини, Фрэнк, все не могу привыкнуть к своему возрасту, пытаюсь не обращать внимания на неудобства связанные с ним, - он рассмеялся, отступил в сторону и сделал рукой приглашающий жест.

Мы вошли в холл, в глубине которого была стойка администратора.

- Франко, прежде всего, хотелось бы кофе и по бокалу твоего знаменитого вина. А потом уже все дела и разговоры, - говорил Литл, увлекая нас к стоящему в углу столику, - будь любезен, не дай путникам умереть от жажды.

- Сейчас Фрэнк, сейчас. Усаживайтесь. Вы с ночевкой? Надо будем распорядиться, чтобы Анна приготовила вам комнаты.

- Франко, мы еще не знаем. Мы по делу, все зависит от него.

- Хорошо, не спешите с решением, располагайтесь.

Мы расселись, оглядываясь.

Холл видимо использовался и как ресторан. Несколько столиков, рояль на невысокой эстраде в окружении кованых подсвечников, на стенах картины с пейзажами Косы, в простенке между окнами стеллаж с бутылками и бокалами.

Неожиданно резко со стороны стойки администратора прозвучал громкий телефонный звонок. Я даже вздрогнул, так все вокруг не вязалось с достижениями современной техники.

Франко снял трубку и громко сказал:

- Pronto.

Послушав секунду, ответил:

- Да, здесь.

Еще через мгновение:

- Не знаю, не говорили.

Потом молчал дольше, а перед тем, как повесить трубку, сказал:

- Хорошо, приезжай.

Франко скрылся за дверью возле стойки.

- Как в прошлые века попали, - нарушил молчание Карл, - все такое старинное.

- Старое, - поправил Литл, - никто теперь сюда не ездит. Все туристы на Северном, тут все в упадок приходит. Вот только старики по привычке держатся за родные места. Не понимаю, на что они живут.

Вернулся Франко, внеся с собой прекрасный аромат свежезаваренного кофе. Он расставил перед нами чашки и граненые бокалы, а на середину стола водрузил глиняный кувшин и большую ракушку в качестве пепельницы:

- Прошу, - слегка поклонился и удалился.

Литл разлил по бокалам рубиновое вино. Я сделал маленький глоток, терпкий напиток был прекрасен, хотелось закрыть глаза и ничего не видеть и не чувствовать, кроме этого божественного вкуса.

Видимо, не только я был утомлен пешеходной прогулкой. Мы молчали, сидели, потягивая вино, неспешно куря, наслаждаясь тишиной и покоем.

Скрипнула входная дверь, и в холл вошел Пет. Он сел за столик у входа, оперся на него локтями и устремил на нас свой тяжелый взгляд. Дольше всего он рассматривал меня, будто пытался изучить каждую морщинку на моем лице.

Так прошло несколько долгих минут, наконец, Пет поднялся и, тяжело ступая по скрипящим под его весом доскам пола, подошел к стойке, взял стоявший на ней колокольчик, позвонил.

Появился Франко. Они некоторое время о чем-то шептались с Петом, после чего старый шериф, молча кивнув нам на прощение, вышел на улицу, а Франко, широко улыбнувшись, громко сказал:

- Va bene, signori! Теперь все просто отлично, я приготовлю вам комнаты, у нас будет ужин.

Приветливо помахав нам рукой, он опять скрылся за дверью у стойки.

Мы недоуменно переглянулись.

- Не обращайте внимания, - успокоил нас Литл, - Пет странный тип, сколько лет его знаю, а все равно порой не понимаю его поведение, особенно, когда разговор о районе старых гостиниц заходит. У стариков вообще много закидонов, кто их разберет. В былые времена Пет был большим человеком.

- В каком смысле? – спросил Карл.

- Он был шерифом, а еще и лучшим другом губернатора Светлого. Тогда все жили на Южном, администрация тут располагалась и офис шерифа. На Северном вообще не души, пожалуй, только рыбаки там баркасы держали, да охотники забредали. Так вот, есть такой слух, в который все верят, что именно Пет уговорил губернатора начать развитие Северного. Я этого, кончено, не помню, я еще и в проекте тогда не был. Это было как раз в то время, когда здесь мог жить ваш отец, - кивнул Литл Карлу, - давно, одним словом. Не знаю, чем уж так убедил Пет губернатора, но тот бурную деятельность развернул. Инвестиции бешеные привлек, землю Северного, практически, бесплатно предоставлял. Такой бум инвестиционный устроил, что Северный буквально за пару лет застроили, порт огромный отгрохали, отели, хотели, говорят, даже аэропорт построить, но тут Центральный встал на дыбы. Не хотели конкуренции и потери денег. С аэропортом не вышло, все так и летают через Центральный, а к нам и на остальные острова архипелага на паромах. Одним словом, пара-тройка лет все изменили: Северный – центр туризма, а тут умирание. Не понимаю, как они еще тут держатся. А самое странное, знаете что?

- Не томи, Фрэнк, - поторопил я его.

- Они тут, на Южном, все того губернатора боготворят, а Пета во всем слушаются.

- Да, странно, - удивился Карл, - он же погубил их бизнес.

- Погубил-то, погубил, но, - Литл встал, - вон посмотрите, в каждой гостинице висит портрет того губернатора, - Фрэнк указал на стойку администратора.

Я поднялся и подошел к стойке, за ней над ячейками с ключами висел портрет молодого мужчины: ранние залысины, тонкие усики, глубоко посаженные глаза, ах, какие глаза – сколько в них души и сострадания. Я долго не мог оторвать взгляд от портрета губернатора.

- Кто же написал такой чудесный портрет? – спросил Карл.

- Кто-то из постояльцев гостиницы «Оттенки». Она тут через одну от этой.

- А наша тоже имеет название? – это уже я.

- Конечно. Тут все они имеют названия. Наша называется «Блюз».

В холл вошла женщина. Темные волосы собраны в тугой узел на затылке, глаза суровые, черты лица тонкие, неулыбчивые, платье строгое, до пят.

- Привет, Анна, - приветствовал ее Литл. – Как поживаешь?

- Спасибо, Фрэнк, все хорошо. Как у тебя дела?

- Спасибо, тоже в порядке. Сестру замуж выдал на днях.

- Передай ей мои поздравления. Господа, - повернулась она к нам, - ужин будет подан через два часа. Сейчас я покажу вам ваши комнаты. Можете располагаться.

- Нам и располагаться-то особенно не надо, - улыбнулся я ей, - не думали ночевать, даже вещей с собой не взяли.

- Не волнуйтесь, все необходимое вы найдете в комнатах. Прошу вас следовать за мной, - и она пошла в сторону лестницы, скрытой за кадками с пальмами.

Я усмехнулся, не удивился бы, если среди этого «всего необходимого» для меня были приготовлены длинная ночная рубашка и колпак, так все вокруг не вязалось с двадцать первым веком.

После осмотра комнат, мы встретились в коридоре второго этажа.

- Какие планы или желания? – спросил Литл, чувствуя себя в роли гида.

- Я бы прилег отдохнуть, - ответил Карл.

- А я бы прогулялся, - я выглянул в окно, за которым уже давно стемнело.

- Вас проводить? – спросил Фрэнк.

- Нет, спасибо. Я поброжу один, люблю вечерние прогулки.

И мы расстались.

На улице уже было совеем темно. Редкие неяркие фонари, возвышавшиеся у входов на участки гостиниц, не могли рассеять наступавшую на остров ночь. Мне больше помогала полная луна, всплывшая над верхушками деревьев, а звук волн, накатывавшихся на берег, помог выбрать направление. Шум океана ни в какое сравнение не идет с шумом моря. Такого количества низких нот никакое море не даст!

Я вышел на пляж, скрипя мелким песком. Лунная дорожка убегала далеко, к горизонту, туда, где в этот момент…

(Я вышел из троллейбуса на Площади Восстания и устремился к метро. Снег или то, что можно было назвать снегом, прекратился, о нем напоминало лишь хлюпанье под ногами. Но вот и метро, эскалатор, я не мог надолго зажмуриваться, чтобы не пропустить момент схода с него, поэтому вид лунной дорожки постоянно сменялся мокрым пальто, стоявшего впереди меня, мужчины. Наконец я все же достиг вагона, прислонился к двери напротив той, которая будет открываться на каждой станции, и с облегчением зажмурился.)

В этот момент уединенность моей прогулки была нарушена.

У недалеко расположенного причала взревел мотор, зажглись фары, и огромная фура, смешивая аромат цветов и леса с запахом солярки, отъехала в сторону Косы. На причале продолжалось какое-то движение, были слышны голоса, но вскоре все стихло. Однако, настроение уединения было нарушено, я развернулся и повернул прочь от берега, прошел в гостеприимно распахнутые кованые ворота и оказался на кладбище. Веселенькая прогулочка!

Мое внимание привлек огромный обелиск в виде обломка скалы, который возвышался на фоне подсвеченного луной ночного неба прямо напротив входа.

Подойдя ближе, я сумел различить крупные буквы, выбитые и чуть подкрашенные серебристой краской на отполированной части камня:

«Я счастлив, что решился ступить сюда, где роману между моей жизнью и моей фантазией было суждено родиться, а я смог стать его свидетелем и писарем».

Странные эпитафии приняты на этом острове.

Я вернулся на пляж, а оттуда в гостиницу.

Когда я вошел в холл, он был уже наполнен людьми: кто-то сидел за столиками, кто-то толкался у стеллажа с бутылками, молодой человек, взобравшись на эстраду, перебирал клавиши рояля, очень медленно подбирая мелодию «Summertime». Под потолком горели свечи, воткнутые в отверстия деревянных колес от телеги. В холле стоял гомон, который утих, как только я переступил порог, молодой человек закрыл крышку рояля.

- Дамы и господа, прошу занимать места, мы все теперь в сборе, - провозгласил Франко, - Начинаем наш ужин. У нас сегодня новые гости. Прошу любить и жаловать: Фрэнка вы все уже знаете, Карл, - Карл, стоявший у стойки, оказался в центре внимания, - прошу знакомиться, это сын героя Романа.

Карл оторопело посмотрел на Франко:

- Что вы имеете ввиду? – но его вопрос потонул в аплодисментах.

- Всему свое время, молодой человек, - Франко поднял руку, требуя не перебивать его. – И вот опоздавший, его зовут Вадим. Он, как и большинство из вас, сам нашел Острова. Это было сегодня подтверждено Петом. Знакомьтесь дамы и господа. Прошу рассаживаться.

Опять возник шум: двигались стулья, шелестели накрахмаленные юбки, шаркали подошвы, звучали извинения и благодарности…

Я с изумлением огляделся. Свободных мест за разными столиками было ровно три.

Литл уверенно отправился к одному из них, а мы с Карлом стояли, как истуканы, не зная, что делать.

Появилась Анна, она взяла Карла под локоть и подвела к одному из свободных мест. Поклонилась сидевшим за столом, отпустила сопровождаемого и отошла.

Я не стал дожидаться распоряжений и решительно сел на оставшийся свободным стул, оказавшись за столом с двумя дамами, которым, на мой взгляд, было несколько за семьдесят.

Они вежливо улыбнулись мне, я в ответ поклонился:

- Вадим.

- Омалия, - одна из дам протянула мне руку в шелковой перчатке, внимательно глядя на меня сквозь стекла очков в тонкой золотой оправе из-под окантованных короткой вуалью полей достаточно фривольной шляпки.

Я, чувствуя себя идиотом, привстал и поцеловал протянутую мне руку.

- Вера, - отвлекла меня от этого занятия вторая соседка, в шляпке похожей больше на чалму, из-под которой, будто случайно, выбивалась аккуратно расчесанная седая челка, одним краем достигавшая левой тонко выщипанной брови.

Она протянула мне руку так, что ее оставалось только пожать.

Тем временем, между столами сновали Франко и Анна, расставляя перед гостями высокие бокалы с шипучим аперитивом.

- Откуда вы юноша? - спросила Омалия.

На секунду забыв о более пятидесяти прожитых мной лет, я ответил:

- Из Санкт-Петербурга. Это в России.

Вера недовольно хмыкнула:

- Неужели вы считаете, что мы не знаем где этот город?

- Простите, - я чувствовал себя не в своей тарелке. Кто они, как с ними себя вести?

- Я не расслышала, как вас зовут? – Вера повернулась ко мне левым ухом.

- Вадим.

- Спасибо. Запомню

- Вы действительно имели честь сами найти Острова? – опять вопрос от Омалии.

- Да. Это было давно. Мне тогда было чуть более двадцати, но искать начал еще в детстве.

- Вам это помогло?

- Да. Я нашел то, что искал. Я тогда нашел в этом комфорт.

- Фи! Какое плохое слово, если вы об Островах!

- Я нашел душевный комфорт, - поправился я, хотя меня коробило от моей же высокопарности.

- Это другое дело. Но согласитесь, это обрекло вас на одиночество?

- Почему?

- Вы меня об этом спрашиваете? Если вы не поняли, то я не о том, что вас никто не окружал, что вы ни с кем не общались, я о другом. Теперь вы меня понимаете?

- Не совсем, - покривил я душой, хотя, не то чтобы смутно, но не достаточно четко понимал ее, но, скорее всего, соглашался с ней.

- Странно. Вы художник?

- Нет.

- Музыкант?

- Нет.

- Поэт?

- Нет.

- А-а-а, писатель.

- Нет. Я просто иногда записываю, то, что мне видится, то, что чувствуется. Но это так, я бы сказал, несерьезно.

- Вы еще молоды, - я мысленно усмехнулся, - у вас еще многое впереди, а раз вы умудрились найти Острова, то когда-то это несерьезное еще имеет шанс стать серьезным. Хотя может оказаться простым пшиком. Но согласитесь, найдя Острова, вы стали одиноки?

- Я не очень вас понимаю.

- Вам стало, как вы это назвали, комфортно самому с собой, вы закрыли те двери, через которые иные могли бы нарушить ваше одиночество, ваш мир.

- Ну, не знаю.

- Вас разве не раздражает, если в момент, когда вы на Островах, кто-то хочет достучаться до вас?

- Пожалуй.

- Вот я об этом и хотела узнать. Но не жалейте, найти Острова – это великое блаженство, порой оно стоит упущенных разговоров и общений, - она мечтательно улыбнулась, крутя в пальцах ножку бокала.

Моего локтя коснулись пальцы Веры, которая до этого, казалось, скучая, разглядывала гостей за другими столиками:

- Вадим, видите, я запомнила ваше имя, а это правда, что ваш спутник – Карл – сын героя Романа?

- Я вас не совсем, вернее совсем не понимаю. Какого романа, какой герой. Единственно, что мне известно об отце Карла – это то, что его зову Марк, и есть версия, что он приезжал на Светлый более сорока лет назад.

Вера на несколько секунд замерла, потом встрепенулась, даже было впечатление, что хотела встать:

- Марк? Вы в этом уверены? – она сжала мой локоть.

- Так мне Карл говорил. Мы с ним познакомились пару дней назад, я большего не знаю.

- Вера, успокойся, - похлопала Омалия ладонью по столу, - посмотри внимательно. Отстань от Вадима. Посмотри, напряги память.

- Что ты хочешь от меня?

- Посмотри на Карла. У тебя есть сомнения?

- Нет, - Вера опустила плечи, потупила взор, губы ее задрожали.

- Прекрати, только еще твоих истерик не хватало, - Омалия опять хлопнула по столу. – Сейчас подадут горячее, прекрати!

Она оказалось права, из дверей около стойки появились Франко и Анна с огромными подносами, над которыми поднимался пар, заполняя холл умопомрачительным ароматом неведомого мне блюда.

На какое-то время зал окутала тишина, нарушаемая лишь позвякиванием ножей и вилок о тарелки.

Вера успокоилась, увлеченная едой, но, тем не менее, Омалия не раз бросала на нее обеспокоенные взгляды.

Чтобы не возвращаться к болезненной для одной из моих соседок теме отца Карла, я, как только мы отодвинули от себя тарелки, задал Омалии очень интересующий меня вопрос:

- Кто такой этот Пет? Что он мог сегодня про меня подтвердить?

- Молодой человек, раз уж вас приняли в районе старых гостиниц, то вам надо это знать.

Я был заинтригован.

Омалия откинулась на спинку стула, внимательно глядя на меня сквозь стекла своих очков.

- Я попытаюсь объяснить, если вы сможете понять. Даже не знаю с чего начать. Видите ли, раньше все здесь жили и приезжали только на Южный.

- Да, я уже знаю об этом. Я уже слышал о губернаторе, портрет которого висит за стойкой.

- Молодой человек, вам не кажется, что вы ведете себя неподобающим образом? Вы нахватались обрывочной информации, потом задали мне вопрос, а теперь перебиваете.

Я не знал, надо ли мне встать перед тем, как извиниться, но на всякий случай привстал:

- Прошу простить.

- Бог с вами, прощаю, - она выжидающе посмотрела на меня.

Я растерялся, но заметив, что Вера тянется к своему бокалу, а бокал Омалии пуст, облегченно вздохнул и налил ей из кувшина волшебного местного вина.

- Благодарю. Так вот, когда все еще жили на Южном, здесь стали все чаще появляться те, кто сам нашел Острова, такие как вы. Точнее вы почти такой, как были они. Вам еще далеко до них. Вы еще способны подолгу не посещать Острова. Так вот, их становилось все больше, но туристов все равно было больше. И были случаи, когда те, кто сам нашел Острова, исчезали и больше не возвращались. Я даже не говорю о тех, кто оставался, их были единицы, я говорю о тех, кто появлялся, бывал, посещал, навещал, как вам больше нравится. Вот вы, вы часто посещаете Острова.

- Нет. Времени особо нет. Так от случая к случаю.

- Это естественно, вы же не писатель. Вы так, играете в писателя, так пытаетесь себя им представить, но, тем не менее, это неспроста, это не с каждым. Не каждый ради этой игры готов искать Острова. Редко, до обидного редко вы посещаете Острова, а на Южный вас вообще в первый раз допустили. Но представьте, что даже в редкие посещения вам бы было здесь неуютно, если бы вам мешали, к вам бы лезли с пустыми разговорами. Вас бы окружали люди, которые не понимают, зачем вы появляетесь на Островах, что вы здесь ищете, точнее, что вы здесь находите, ищете-то вы это постоянно и везде, но находите только здесь. Вам бы это понравилось? Нет. А значит, вы бы стали реже появляться на Островах, а значит, вы стали бы реже находить то, что вы только здесь можете найти. Это же так очевидно. Но очевидно это теперь, а тогда…. Тогда это понял только Пет. Это он пошел к губернатору, а тот был поэтом и художником. Пет объяснил ему, что Южный должен остаться только для тех, кто сам ищет Острова, потому что так уж устроен мир, что только на Южном они находят то, что ищут.

У меня уже голова шла кругом, но мне казалось, что я понимаю ее. Я с восхищением смотрел на человека, который так точно объяснял мне, зачем я с детства искал Острова и почему я всегда знал, что только в одном месте на земле есть, если оно вообще есть, то, что я ищу.

- Вы поняли, почему Пет разрешил вам здесь остаться?

- Нет.

- Он умеет узнавать тех, кто сам ищет Острова.

- Кто же он?

- Этого никто не знает, он шериф. Он создал на Южном такой заповедник для тех, кто сам ищет Острова. Они боготворят его за это.

- Вы говорили, что среди тех, кто сам ищет Острова, есть те, кто остается, а есть те, кто только посещает. В чем между ними разница?

- А это уже не подвластно понять даже Пету. Вот вы посещаете, многие посещают, а есть те, кто остается. Например, отец Карла, - она стала говорить тише, косясь на Веру.

- А он здесь? – тихо спросил я.

- Теперь уже навечно.

- То…

- Всему свое время. Это, прежде всего, надо Карлу, а не вам. Давайте дождемся времени. Сменим теперь тему.

- Хорошо.

- Может вас что-то еще интересует?

Я задумался.

- Вот вспомнил. Из другой области. Я гулял перед ужином и увидел на причале какие-то машины, корабль. Что это? Литл и вы говорили, что все теперь переместилось на Северный.

- Тут все просто. Это Гарри-контрабандист. Это его корабль. Он всегда поздно вечером, а то и ночью перегружает свой товар в эти ужасные, вонючие создания, все время забываю их название.

- Фуры?

- Да-да, у них даже название от «фу» происходит. Мерзкие такие сооружения.

- Но это же просто машины.

- Молодой человек, все же я предпочитаю людей.

- Этот Гарри возит контрабанду, и все об этом знают?

- Конечно. Он потомственный контрабандист. Конечно, все знают. Что ж в этом страшного. Молодой человек, на Архипелаге уже много десятилетий нет таможни, нет запрета на ввоз товара, нет денег за это, как они называются?

- Пошлины?

- Да, именно они. Гарри разгружает товар на эти, фуры, - она передернула плечами, - а они везут все это в порт на Северный, там проходят всякий, как это называется? Медицинский?

- Санитарный?

- Да, санитарный контроль и разгружаются на общие склады.

- Зачем же тогда контрабанда?

- Но вы же искали свои Остова, он тоже искал и нашел. Он загружает свою шхуну там, где и пароходы, которые доставляют товары к нам, но он идет по океану только по ночам, он разгружает только по ночам. Зато он чувствует себя контрабандистом. Это его жизнь. И здесь на Южном, только на Южном, никто в этом не сомневается, никто его не спрашивает: зачем? Здесь никого не спрашивают – зачем? Здесь все знают, если человек живет так, если он так чувствует, если он так видит жизнь и мир, то это его, и это отличает его от других, делает его индивидуальным. Раз так, значит ему так нужно, это его мир, его чувства, его понимание. Вам они могут нравиться или нет, но никто вам не дает права осуждать или подвергать их сомнению.

Я устал от информации, был измотан, но наслаждался своим присутствием на Южном. Мне было хорошо и уютно среди них, тех, кто нашел свой Остров.

На эстраду поднялся молодой человек с собранными на затылке в хвост длинными темными волосами. Он присел на табурет, взял в руки электрогитару, стоявшую у рояля на специальной подставке, тронул струну, и печальное «ми» заструилось между столиками, потом взял еще несколько нот, и холл заполнился блюзом, вытягивающим из самых удаленных уголков души чувства, которые мы порой так усердно пытаемся скрыть. Блюз метался между гостями, он пронизывал сердца, он скрещивал взгляды, он объединял порывы, он сплавлял нас в единое пространство музыки, являющейся самым чувственным искусством.

Вера, закрыв глаза, как в трансе качала головой, она была далеко от этого зала, музыка увлекла ее в то счастливое время, туда, куда возврата нет, если только не звучит Музыка.

Омалия с печалью смотрела на подругу, перебирая пальцами по столу, будто лаская невидимые струны.

А я унесся в те далекие годы, когда впервые испытал неземное чувство, впервые ощутив себя человеком, нашедшим свои Острова.

Гитариста сменил пианист, он играл Шопена. Публика, вынырнув из завороженного состояния блюза, вернулась к разговорам.

Принесли кофе.

Омалия и Вера о чем-то тихо беседовали. Я воспользовался случаем и, захватив свой бокал, пересел за столик Карла, где недавно освободил один из стульев выступающий в это время пианист.

Карл о чем-то беседовал с молодой женщиной. Увидев меня, он представил нас:

- Вадим. ВерОника.

Я приветливо кивнул, она ответила улыбкой.

- Вы здешняя? – спросил я.

- Нет, я из нашедших Острова. Я здесь художник.

- А там? – я неопределенно мотнул головой.

- Там нет. Там я не могу. Там у меня проблемы, у меня с детства болезнь, у меня дрожат руки, и я не могу держать кисть. Там я могу рисовать только мысленно. Только здешний климат позволяет мне реализовать свои мечты, здесь мои руки мне подвластны.

- Извините.

- Да, что вы! - рассмеялась она. – Это же прекрасно, что я могу мысленно рисовать, а здесь еще, когда посещаю, и вживую. Это дарованное мне счастье.

- Почему вы не остаетесь здесь?

- Там у меня больная мама. Если ее когда-нибудь не станет, я останусь здесь, на Южном. Я не могу больше мириться с неспособностью создать свою картину, я вижу ее, я ее чувствую, я живу ей! А вы музыкант?

- Нет, - усмехнулся я, - я никто.

- Но вы же из нашедших?

- Да, но, похоже, я не смог правильно применить свою находку.

- Вы посмотрите, что подарил Веронике столяр из гостиницы «Оттенки», - Карл вытащил из-под стола большой картонный коричневый пакет с ручками и потряс им над столом.

- Что это?

- Это, возможно, выход, - печально улыбнулась Вероника, - я не могу остаться на Островах, я могу только посещать. А Микель, это столяр из гостиницы, придумал механизм, который, возможно, сможет сдерживать дрожь моих рук, и, может, я смогу там тоже рисовать, - в ее глазах мелькнула надежда.

Я смотрел на нее с завистью. Человек готов преодолевать такие трудности для реализации своей мечты, а я не могу превозмочь обычную лень.

- Я так ничего и не понял про своего отца, - вдруг печально вмешался в мои мысли Карл. – Так и не понятно, был он здесь или нет, где он? Все какие-то намеки, а информации – ноль, - он отхлебнул вина.

- Карл, я думаю, вам все покажут и расскажут, - уверенно ответил я, вспомнив всезнайку Омалию.

Он, молча, смотрел в свой бокал, покачивая его в пальцах.

- Вероника, а вы откуда? - спросил я.

- Я из…

Она не успела закончить, или ее голос был просто заглушен аккордами фуги Баха, заставившими всех встрепенуться.

Аккорды стихли также неожиданно.

На эстраду поднялся Пет, которого в течение ужина я не замечал, считая, что старый шериф давно уже спит в своем домике на Северном.

- Господа и дамы, прошу минуточку внимания.

Он выждал наступления полной тишины.

- Сегодня Южный посетил сын героя Романа. Его зовут Карл, - Пет указал на наш столик. - Прошу приветствовать его. Он нашел в себе силы посетить Остров своего отца. Я решил, что он может знать судьбу своего отца. Карл, ваш отец – великий писатель. Он единственный из тех, кто, найдя именно наш Остров, стал нобелевским лауреатом. Мы горды тем, что он нашел именно наш Остров, тем, что мы были рядом с ним, тем, что мы были первыми читателями его романа. Мы жили жизнью героев его романа на всем протяжении создания этого произведения, мы не спали ночами, переживая за них, мы научились смотреть на мир глазами этих героев.

Карл встал:

- Господа, это какая-то ошибка. Имя моего отца никогда не было в списках лауреатов. Это какое-то недоразумение.

- Не волнуйтесь, Карл, ошибки нет, - Пет спустился с эстрады и подошел к нашему столику. – Ваш отец взял себе имя героя своего Романа, под этим именем знает его весь мир.

Я посмотрел в сторону столика, за которым ужинал, по щекам Веры катились слезы, она не пыталась их утереть, не отворачивалась, не стыдилась.

- Какое имя? – Карл говорил очень тихо.

- Его Роман называется «Как бы я чувствовал, если бы жил».

Господи! Во мне всколыхнулись те чувства, которые я испытал, впервые читая этот роман. Я прекрасно помню, что первые страницы вызвали у меня скуку, я даже думал бросить чтение, но по привычке, не бросать чтение, продолжил. Я сам не заметил, как для меня перестал существовать окружающий мир, как я всем своим существом погрузился в книгу, в то море ощущений, которыми она меня одарила. Я перестал быть собой, я забыл обо всем, я жил в этих страницах, с этими героями, я забыл всех, кто меня окружал, я не узнавал их, мне кажется, я перестал отражаться в зеркале…

Перелистнув последнюю страницу, я вынырнул в реальность, но не узнал окружающий мир, я уже смотрел на него глазами совсем другого человека, я родился во второй раз.

Да, именно тогда я начал более решительно искать свои Острова.

Карл был в полуобморочном состоянии, похожем на мое. Видимо, он читал роман, и теперь, как и я, от одного упоминания о нем попал в полную его завораживающую власть. «Уж не попытался ли ты, Карл, прочитав роман, как и я, взяться за перо не журналиста, а писателя?» - промелькнула у меня мысль.

В зале стояла полная тишина, но вот всхлипнула Вера, по залу пронесся вздох.

- Карл, ваш отец умер в день издания Романа, у него не осталось душевных сил, он…, - голос Пета сорвался.

Старый шериф отвернулся и скрылся за дверью у стойки.

(«Станция Площадь Мужества», ворвался в мое сознание голос из вагонного динамика. Я открыл глаза и еле успел выскочить из вагона.

Одновременно выходили люди и из вагонов на другой стороне перрона. Мне навстречу шла молодая женщина с большим картонным коричневым пакетом с ручками.

- Вероника? – я остановил ее за локоть.

- Ой, Вадим, какая встреча! – она радостно улыбнулась. – Только здесь я не ВерОника, я ВеронИка.

Я не верил ни глазам, ни ушам.

- Это вы?

- Конечно, вот несу домой механизм от Микеля, хочу попробовать, - она подняла пакет к моим глазам, и я увидел, как дрожат ее руки.)

Остров третий. О тех, кто лепил мой образ

Вот пришло время моего очередного посещения Островов.

В этот раз я представил себя в Городе на Центральном острове в маленьком отеле на окраине, носившей странное название «Молинс де Рей». Острова, в свое время, после их открытия венецианским купцом Франческо, заселялись выходцами из разных стран Европы, поэтому смешение языков и названий здесь образовалось жуткое.

На следующий день после завтрака я первым делом отправился на побережье рядом с портом, где так чудно провести еще нежаркие утренние часы, бродя по широкой пешеходной зоне вдоль воды. Морской бульвар по сути - пирс, на нем можно заглянуть в Морской музей, или посидеть в кафе, или выйти на пляж, поглазеть на шикарные яхты.

Когда солнце стало припекать, я прошел мимо высокой колонны с памятником первооткрывателю Франческо, обратившему свой взгляд на бескрайние океанские просторы. Скульптура возвышалась над тросами фуникулеров, уносивших туристов из порта на вершины ближайших гор, где располагалась Крепость Графа Монжуи, служившая в давние времена защитой порта от непрошенных гостей. Там же за Крепостью находился Национальный Музей, привлекавший толпы отдыхающих.

Я вышел на Бульвар Капуцинов (моя любимая улица, которая взбирается к центру от берега), где рядом с клубом Gatronomy and Flamenco Show располагался Открытый архив.

Этот архив являлся хранилищем сдаваемых сюда как авторами, так и их потомками дневниковых записей и воспоминаний как нынешних, так и бывших жителей Города. Посетителям же предоставлялась бесплатная возможность ознакомиться с этими документами, листая их скан-копии на экранах, расставленных в просмотровом зале компьютеров.

Там-то я и натолкнулся на записки анонимного автора, которые здесь привожу:

«Я почему-то уверен, что лепить мой образ начали тысячи лет назад. Потому что нет в этом мире ничего случайного, все течет по определенному сценарию: сводит тех или иных людей, других же разводит так далеко, что им никогда не встретиться. И вот когда-то встретились двое, уж не знаю, что их свело в те доисторические времена, но что-то, видимо, определило их встречу. Потом одного из их многочисленных детей та же сила столкнула в некий счастливый миг еще с кем-то. И потянулась ниточка, заплетаясь с другими, сплетаясь в веревочку, затем в канат. Потом, быть может, канат опять расплетался в разные, непересекающиеся веревочки, порой доходя до толщины едва не рвущейся нити. Но нити имеют свойство спутываться, и вот снова они образовывали клубок, из которого некая сила вытягивала новое сплетение. И так до бесконечности, хотя для всех и наступает момент, который каждый из нас уносит с собой в вечность, окинув мир последним взглядом, ощутив последний вздох сердца, веря, что нить не оборвется с нашим уходом.

Очень далеко в распутывание нитей, которые в результате сплели мой образ, мне заглянуть не дано, из-за отсутствия информации. Могу я лишь вспоминать легенды и рассказы, которые передавались из поколения в поколение, о моих прародителях.

В большей степени, конечно, о прапрадеде. Его же супруга ничем не отметилась в истории наших Островов, кроме того, что всегда была верной подругой своего мужа, любви своей. А что может вызвать в этом мире больший почет и благоговение, чем следование любви.

Родился мой прапрадед на Центральном острове, тогда еще заполненном отдельными мелкими поселениями. Но над ними уже возвышалась в то время Крепость Монжуи, подле которой и вырос впоследствии нынешний Город. Город, в который я влюблен, который понимаю, который чту, в будущее которого верю.

Звали моего прапрадеда Адамом. Не знаю, за что его родители наградили таким известным именем, может, потому что был он у них первенцем. Известно или придумано, что было у него еще три младших брата и сестра.

Одна из Эпидемий, которые в те годы косили людей сотнями, а то и тысячами, перенесла родителей, братьев и сестру Адама в мир, который, по мнению многих, есть, но из которого никто не возвращался.

Тогда всех заболевших и умерших свозили на остров Белла.

Этот небольшой остров и был, и ныне остается воистину красивым - горы, густые леса, широкие песчаные пляжи и огромное зеленое плато на западной оконечности.

Но, как в насмешку над человеком, давшим ему это название, окрестили его островитяне печальным именем - Остров Скорби. Это произошло, потому что на нем много веков назад были возведены бараки, которые при каждой Эпидемии заполнялись умирающими. Плато же использовалось, в силу мягкости грунта, для захоронения умерших.

Когда на баржу стащили тела членов его семьи, Адаму было не более десяти лет.

Он тайком, воспользовавшись суматохой при поспешной погрузке, спрыгнул с причала на баржу и спрятался среди множества безмолвных и стонущих тел.

Притаившись за кустарником в покрывших все вокруг сумерках, он присутствовал при скидывании его родных в огромный ров на западном плато Острова Скорби.

Когда последний из могильщиков скрылся из вида, Адам вышел к свежей накиданной земле.

Неведомо мне, плакал он или просто обратил свой взгляд к небесам, но доподлинно известно (так передается из поколения в поколение), что поклялся он победить Эпидемии.

Потом остаток ночи бродил он по баракам, наблюдая мучения приговоренных (никому не известно за что и кем) больных, слушал их стоны и мольбы, вглядывался в покрывавшие их тела язвы, вдыхал окутавшее все вокруг зловонье, глотал слезы бессилья, мысленно повторяя клятву, данную над сырым холмиком земли, поглотившей его семью.

Следующие несколько лет Адам прожил в семье дядьки - родного брата его отца.

Когда ему исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет, он тайком завербовался юнгой на одну из шхун, ходивших в Италию, где сбежал и начал свои десятилетние скитания по Европе.

Он примыкал к тайным союзам алхимиков, он проводил долгие месяцы, помогая как известным лекарям, так и шарлатанам. Он умудрился прослушать курсы в нескольких университетах европейских столиц. Он вникал в премудрости химии и фармации. Он, за гроши работая уборщиком, проводил сутки в лабораториях, подсматривая и вникая в тайну сложных опытов. Он устраивался сторожем в библиотеки, где ночи напролет проводил за чтением монографий. Он высосал из Европы все знания, которыми она тогда обладала, он научился мыслить, он научился создавать, он превзошел своих учителей.

Более чем через десять лет Адам ступил окрепшей, взрослой ногой на Центральный остров, ведя под руку привезенную из Милана молодую жену.

Звали ее Марией.

Адам открыл в городке, которым уже обрастала Графская Крепость, свой, как это теперь называется, кабинет, где принимал больных, выдавая им самостоятельно приготовленные в задних комнатах (он их именовал исследовательскими) лекарства. Он стал злейшим врагом всех местных аптекарей, которые привыкли извлекать выгоду из посещения людьми местных лекарей.

У Адама и Марии родился сын - Джованни.

А через год на Острова пришла новая Эпидемия, потянулись баржи на Остров Скорби, опустели улицы и лавки, закрылись все таверны и кафе, обезлюдел порт, корабли забыли путь в наши края.

Таща за собой тачку со своими колбами, спиртовками, книгами и записями, Адам первой же баржей отплыл на Беллу.

Дни сменялись ночами, ночи отступали с рассветом, только ничем не сменялся стон, стоявший над бараками, ничем не сменялся скрип колес тачек, увозивших замолчавших в сторону западного плато, никем не сменялся Адам, колдовавший над своими колбами.

Но все тщетно, его снадобья не помогали, они порой только усиливали муки страждущих.

Как тень, за Адамом бродил между сколоченных из грубых досок настилов, застеленных истертыми одеялами и заваленных телами, епископ:

- Адам, опомнись, это воля Божья, это посланное нам наказание за грехи наши, только молитва может облегчить страдания несчастных. Прекрати свои дьявольские опыты, ты поддался Бесу. Молись, молись вместе со всеми! Молись!

Адам молча продолжал свои опыты, не жалея ни себя, ни больных.

А через две недели, когда поздно вечером баржа увезла на Центральный первых исцеленных, измученный, иссохший, еле двигающий ногами Адам вышел на скалу над океаном, поднял голову, протянул к звездам руки и крикнул:

- Ты хотел, чтобы я верил в Тебя? А Ты в меня можешь поверить? Это я – человек – противостою Твоей воле! Я – человек! Если Ты не поверишь в меня, то никогда не поймешь, что Тебе удалось создать!

Адам упал на камни и проспал двое суток.

Больше Эпидемия не возвращалась на Острова.

Но все же Господь не простил Адаму его смелых слов, не было больше детей у них с Марией, только Джованни, который является моим прадедом.

Слух о победе над болезнью посетил Центральный намного раньше, чем на него вернулся Адам. Малоизвестный лекарь и аптекарь, который уезжал почти месяц назад на Остров Скорби, сошел на пристань с баржи почитаемым горожанином. Он спешил домой, чтобы обнять жену и сына, с удивлением глядя на встречных прохожих, с поклоном уступавших ему дорогу.

Есть легенда, что буквально на следующий день он был приглашен в Крепость к тогдашнему Графу из рода Монжуи, имени которого я не знаю, но известно, что племянник этого Графа был одним из вернувшихся с Беллы. Как мне известно, именно после этого приема переехала семья моего предка на Остров Скорби, где под руководством Адама началась перестройка бараков и создание лечебницы и огромной лаборатории, первыми работниками которых были те волонтеры, которые рисковали собой, служа в бараках во время последней Эпидемии.

Так это или нет, но и сейчас на острове Белла стоят корпуса современной, многофункциональной, широко известной в Европе клиники, носящей название «La clinica de Adan».

Тогда же Адам построил на острове рядом со скалой, на которой объявил миру о своем могуществе, небольшой деревянный дом для своей семьи.

К сожалению, этот дом не сохранился, но именно он положил основу нашему родовому гнезду.

Мне очень жаль, что нет никаких портретов ни Адама, ни Марии. Как бы мне хотелось посмотреть в их лица и низко им поклониться.

Адам умудрился вызвать из Европы, ведя долгую переписку, несколько известных лекарей, уговорив их рискнуть устоявшейся жизнью и начать новую карьеру на новом месте. А через несколько лет он привлек и некоторых опытных, а также молодых, подающих надежды фармацевтов. К тому времени многие палаты бывших бараков были оборудованы даже каминами.

Джованни, живя и взрослея, практически, в стенах клиники, уже не думал ни о чем ином, кроме врачебной стези. Получившая уже хорошую славу клиника позволила Адаму отправить сына на учебу в Париж.

Надо сказать, что Адам прожил неимоверно долгую для тех времен жизнь, он дожил до девяноста одного года, оставаясь деятельным и активным почти до последних своих дней. Мария же оставила его в возрасте шестидесяти трех лет.

Джованни, еще при жизни отца, стал главой клиники и сохранял этот пост всю свою жизнь, которая тоже была не короткой. За время его правления клиника стала государственной (какой и теперь является) и признана национальным достоянием островитян.

Но это я далеко вперед забежал.

Вернувшись из Парижа, Джованни стал практикующим хирургом, расширил дом родителей, возведя у его южной стороны первые каменные стены. Дом подрос, а вскоре и обзавелся новыми жильцами.

Элиза работала сестрой милосердия в клинике. Однажды она ассистировала Джованни, после чего начинающий хирург потерял покой и сон, перед его глазами постоянно стоял образ этой миниатюрной девушки, с которой он еще и словом не успел перемолвиться.

Она действительно была миниатюрна. У меня есть несколько очень старых, поблекших фотографий, где запечатлены мой прадед и прабабушка в уже весьма солидном возрасте. На всех этих картинках в коричневых тонах Джованни сидит на стуле или в кресле, а Элиза стоит рядом, положив ему руку на плечо. Так вот, при этом головы их находятся практически на одном уровне.

Несколько дней мучился прадед, пока решился пригласить Элизу на вечернюю прогулку (не было тогда еще на Белле ни кафе, ни ресторанов, никаких других увеселительных заведении, для влюбленных существовал только океанский берег).

Поженились они через три месяца.

У них было три сына: старший - Ауроро, средний – Карамелло и младший – Леоне.

Как это ни странно, никто из них не связал свою жизнь с медициной.

Ауроро еще в детстве увлекся рисованием, и это увлечение не оставило его никогда, а после встречи с Миррой оно дополнилось еще и страстью к поэзии. Мирра не ответила взаимностью восторженному юноше, хотя какое-то время они проводили вместе, пока учились на Центральном в Академии художеств. Но их отношения так и не зашли дальше совместных посещений наполненных художниками и поэтами кафе Бульвара Капуцинов и аллей «Parc de les Aigues». Мирра вышла замуж за однокурсника и уехала с ним в далекую Флоренцию. Ауроро замкнулся, перестал поддерживать связь с семьей, жил в дешевых гостиницах Города. Сочинял пронизанные печалью и обреченностью стихи. Писал никому не понятные полотна. А когда на вершине горы, рядом с Крепостью Монжуи, к всемирной выставке начали строить огромный комплекс в стиле ренессанса, который теперь носит название Национальный Музей, Ауроро, сидевший на высокой скале с видом на порт, допил принесенную из соседнего бара бутылку вина, бросил ее в океан, и сам последовал за ней.

Оборвалась в этот момент одна из ниточек, так и не вплетясь в канат нашей семьи.

Карамелло выбрал себе будущее, связанное с кораблестроением. Учась в Политехническом институте, начал посещать модные на Островах в первой четверти прошлого века кружки социалистической партии, а, окончив институт, неожиданно для всех уехал строить новую жизнь в далекую и неведомую Россию.

От него пришло всего несколько писем, а потом они прекратились. Сколько родители ни писали, ответа не было. Из писем было известно только, что Карамелло женился, он работает на каких-то Адмиралтейских верфях и строит корабли, как и мечтал всю жизнь.

У меня до сих пор хранится его фотокарточка: Карамелло в длинном кожаном пальто и меховой шапке. Он стоит на фоне большого осколка скалы, на которой воздвигнут памятник всаднику, вскинувшему в сторону правую руку, чтобы удержать равновесие на вставшем на задние ноги коне. Вся земля вокруг всадника и постамент памятника укрыта белым снегом, который у нас можно увидеть лишь в ясный день на заоблачных вершинах горных хребтов, пересекающих Центральный.

Много лет спустя, когда уже закончилась в Европе страшная война, друг нашей семьи ездил в командировку в Россию. Он тоже занимался кораблестроением, и, видимо, поэтому попал в тот город и на тот завод, где когда-то работал Карамелло. Там ему удалось узнать, что брат моего деда умер от голода в Ленинграде во время войны, что у него осталась жена и две дочери, которые так и живут в этом городе. Его жена рассказала, что еще в середине тридцатых годов письма с Островов перестали приходить, а те, которые писал Карамелло, возвращались назад.

Не оборвалась его ниточка, тянется, вьется, сплетается, но только далеко, за тысячи миль, вне единого каната.

Что же касается моего деда – Леоне, его жизнь навсегда была связана с Островами.

Не было у него в детстве особых увлечений, рос обычным мальчишкой, стремящимся больше проводить время не за занятиями, а на улице, на берегу. Он, как и большинство местной детворы, не представлял себе жизнь без океана. Но, в отличие от них, Леоне предпочитал игры тихие.

К тому времени Белла обзавелся своим небольшим городом, приятелей у Леоне было много, но ближе всего он сошелся с Антонио. Они часами пропадали на пляже, строя из мокрого песка замки и крепости. Леоне использовал для строительства кусок доски, ровняя стены своих сооружений. Антонио, напротив, не стремился к правильности форм, он любил воздвигать свои «постройки» выжимая из кулака струйки мокрого песка, создавая наплывающие округлые формы. Кто бы мог подумать в те годы, что этот мальчонка в будущем внесет в мировую архитектуру свое слово именно придуманными им непривычными формами и прославит Город Центрального созданными им необыкновенными и красочными зданиями и Собором.

Известно, что, когда Франческо открыл Острова, в Европе уже сложились государства, устоялись языки и нации. Поэтому, если говорить честно, то Острова не имеют коренного населения, все мы потомки переселенцев, а переселенцы случались из многих стран. Часть из них образовывали отдельные, этнические поселения, но большинство все же смешивались, теряя свои национальные черты, образуя, в конце концов, общество островитян.

Официальным, государственным языком Островов является английский. Хотя у многих это вызывает удивление, потому что диаспора выходцев с берегов туманного Альбиона была наиболее малочисленной. Но случилось так, что, когда формировалась государственность Островов, когда избрали первый Парламент, то большинство в нем заняли именно английские переселенцы. Видимо, это у них в крови, и лучше всего они умеют заседать, выступать и спорить.

Но наличие государственного не мешает сосуществовать множеству национальных языков, наречий, а также их смесей.

Остров Центральный не сводился, и сейчас не сводится только к Городу, который расположен на Юго-Восточном берегу. Конечно, по размерам и населению никакой иной населенный пункт не только Центрального, но и любого другого острова архипелага не может в отдельности сравниться с Городом. Но, тем не менее, общее количество островитян намного превышает количество жителей Города.

На противоположном от Города берегу Центрального уже несколько столетий существовал городок, образованный переселившимися сюда каталонскими рыбаками. Сейчас этот городок тоже существует, но чуть в стороне от того старого, который превратили в музей под открытым небом. Музей называется «Рыбацкая деревня».

В те далекие годы, когда клиникой уже начал руководить Джованни, в поселение каталонцев приехала из Испании семья врача, который бежал со своей родины от властей, опасаясь суда за незаконные испытания лекарств на своих безнадежно больных пациентах.

Семья была малочисленная: отец, мать и дочь – Анна.

Попав на острова, Чезарио – глава семьи скоро прослышал про великолепную клинику на Белле и, не откладывая, посетил ее, где и познакомился с Джованни и Адамом. Понравились врачи друг другу, как это обычно бывает, когда встречаются люди беззаветно преданные своему делу, готовые ради него переступить даже некоторые общепринятые нормы.

Вскоре Чезарио возглавил одну из исследовательских лабораторий, живя первое время в клинике. Но потом снял небольшой домик недалеко от нашего дома и перевез на Беллу свою семью.

Анна была младше Леоне на шесть лет, и, когда новый сослуживец Джованни приводил в гости свою семью, Леоне не замечал ее, не обращал внимания, хотя Чезарио с семьей частенько бывал в доме Адама.

Так дом назывался всю жизнь прадеда и долгие годы после его смерти. Я заметил, что мои дед и бабушка так называли его всю свою жизнь, а мои родители уже ввели термин «наш дом», которым пользуюсь я и мои дети.

Когда Леоне учился в старших классах, неожиданно для домочадцев забросил он гулянки, всерьез увлекся точными науками, предпочитая уединение в своей комнате с книгами по физике и математике беседам с гостями и приятелями.

Анне Леоне не понравился, она, находясь в раннем подростковом возрасте, была веселой, заводной, компанейской девчонкой, любившей шумные игры, песни, танцы и никак не могла взять в толк, что за интерес могут вызывать книги не о любви. Не привлекали ее молчаливые, замкнутые люди.

Окончив школу, Леоне поступил в уже существовавший тогда на Центральном острове Университет на факультет физики. Снял себе квартиру в Городе и появляться дома на Белле стал очень редко.

Тем временем Джованни и Чезарио, поддавшись влиянию новой идеи, которая увлекла Адама, занялись организацией при клинике учебных курсов для врачей. Сейчас эти курсы называются Медицинским институтом, поступить в который очень сложно. В наши дни он занимает несколько современных учебных корпусов, глядящих окнами на западное плато острова. Тогда же все начиналось с небольшой комнаты на территории лаборатории и пяти первых слушателей.

Уже учась на последнем курсе в Университете, Леоне навестил отчий дом после сдачи летних экзаменов и попал «с корабля на бал» в прямом смысле этого слова. Сойдя с парома, он прогулялся по знакомым с детства береговым местам, а, подходя к дому, услыхал громкие разговоры, звуки гитары, смех.

В доме Адама слушатели врачебных курсов отмечали окончание очередного учебного года. Среди гостей были, конечно, Чезарио и его семья.

Поговорив немного с родителями, Леоне уединился в своей комнате, его быстро утомляли шумные сборища.

Он прилег, не раздеваясь, на кровать, вытащил из чемодана книгу, открыл ее, только начал вчитываться, как его отвлекла наступившая за стеной неожиданная тишина. Удивленно подняв брови, он отложил книгу, и в этот момент в комнату просочились звуки неспешно перебираемых гитарных струн, а потом все пространство заполнилось грудным, с легкой хрипотцой женским голосом, который на смеси каталонского и местного наречия западной части Центрального пел печальную, завораживающую песню. Леоне лежал, боясь вздохнуть, боясь чем-либо спугнуть это чудо и то тепло и нежность, которыми заполнялась душа.

Песня смолкла, еще несколько секунд в доме стояла полная тишина, а потом раздались аплодисменты и восторженные возгласы.

Леоне вскочил, распахнул дверь и обомлел от вида стоявшей посреди гостиной Анны. Лучи заходящего солнца, пробиравшиеся сквозь ее распущенные волосы, играли румянцем на щеках, смешиваясь с сиянием глаз.

Гости разговаривали, один из студентов, положив гитару на диван, о чем-то беседовал с Анной, та в ответ смеялась. Кто-то скрипел стулом, придвигаясь к столу, кто-то, негромко звякнув стеклами, закрыл окно, кто-то вышел на улицу, кто-то с хлопком открыл бутылку шампанского, праздник продолжался, а Леоне так и стоял, придерживая рукой дверь своей комнаты.

Я прекрасно помню, что, уже будучи в возрасте Леоне, я носил длинные волосы, не признавал другой одежды, кроме вытертых джинсов и линялой футболки, был постоянным посетителем Hard Rock Cafe на Главной площади Города, не признавал никаких других ритмов, с юношеским нигилизмом морщился при упоминании классиков музыки. Но стоило бабушке запеть, я забывал обо всем. Ее голос не потерял с возрастом шарма, а наречие рыбачьих поселков так же глубоко продолжало проникать в души слушателей.

Конечно, когда я вырос, она пела уже редко.

Это бывало, если приезжал к нам в гости бывший однокурсник деда и аккомпанировал ей на гитаре, или в те вечера, когда дед играл на рояле.

С роялем вообще была связана одна из семейных легенд. Дед в молодости не умел играть и никогда не испытывал к этому занятию тяги, но, говорят, что, попросив руки бабушки, он услышал в ответ ее условие: «если ты научишься мне аккомпанировать».

Он играл хорошо, и было видно, что получал от этого удовольствие. Не только аккомпанировал, но частенько садился к роялю и в одиночестве.

Мое детство во многом связано с бабушкой и дедом.

Родился я на Центральном. К моменту моего рождения отец преподавал в Университете и был вынужден купить квартиру в Университетском городке, переехав туда с семьей из дома на Белле.

Дед же занимался теоретической физикой, что не требовало никакого оборудования и постоянного присутствия на Центральном, куда он приезжал один-два раза в неделю на семинары. Поэтому они с бабушкой практически безвылазно жили в доме Адама, к тому времени представлявшим собой современно оборудованное двухэтажное каменное здание с огромной террасой, обращенной к океану.

Так вот, все каникулы, а порой и выходные я проводил с ними на Белла.

Я обожал это время. Дело в том, что на зависть соседским мальчишкам со мной там общались не как с ребенком, а как со взрослым, равным. Такая была манера у бабушки с дедом. Они никогда не заставляли меня что-либо делать, если я упрямился. Они заводили разговор, казалось бы, не имеющий отношения к делу, в котором ненавязчиво, между прочим, высказывали свое мнение по насущному вопросу, порой подтверждая его интересными примерами из жизни. Меня втягивали в эту беседу, и постепенно у меня не оставалось аргументов противиться, я незаметно для себя проникался их правотой. Я как будто сам приходил к мнению, которое они так умело вкладывали в мое сознание.

Иногда добивались они своего почти без слов.

Помню, как-то раз, мне тогда не было и десяти лет, я заигрался с ребятами на берегу и опомнился только, когда начало темнеть, вспомнив, что бабушка ужин готовит к семи.

Дома меня встретили молчанием, ни единого упрека, мы сели за стол и съели остывшую паэлью. Мне было очень стыдно, они ждали меня, а теперь из-за меня ели остывший ужин.

На следующий день дед подарил мне настоящие часы на кожаном ремешке:

- Помни, не принято, чтобы мужчина опаздывал. Я понимаю, что вчера это случилось, потому что ты не мог следить за временем. Теперь мы этот вопрос решили.

С тех пор я никогда никуда не опаздывал, предпочитая прийти заранее.

А часы эти так и хранятся в ящике комода в моей детской комнате в нашем доме Адама.

Бабушка и дед всю жизнь производили впечатление совершенно разных, несовместимых людей.

Бабушка – вечно в окружении подружек, друзей и (этого не скроешь) поклонников. Она любила шумные компании, веселье, короче – праздник.

Дед – скорее отшельник, хотя друзья у него были. Он любил тишину и уединение.

Он, конечно, поддерживал компанию, когда к бабушке приезжал кто-нибудь из знакомых, но ровно до тех пор, пока прием сводился к тихим беседам и воспоминаниям. Стоило встрече начать перерастать во что-то более шумное, дед скрывался в кабинете, погружаясь в свои книги и черновики статей. Делал он это так естественно и незаметно, что гости порой были уверены, что он где-то здесь, вот буквально секунду назад его видели, наверное, вышел на минутку, сейчас вернется.

Бабушка была кладезем всевозможных историй и анекдотов. Сколько же интересных вещей я от нее узнал!

Дед был молчун.

Бабушка легко делилась с окружающими своими чувствами и настроениями, не скрывая их, высказывая их легко, без застенчивости.

Дед производил впечатление безучастного замкнутого человека, будто никакие чувства ему были не свойственны.

Но в те нечастые вечера, когда в доме не было гостей, бабушка и дед выходили вечером на террасу, садились на плетеный диванчик, прикоснувшись друг у другу плечами, а порой взявшись за руки, и могли так сидеть часами, не проронив ни слова.

Как я любил, когда был маленьким, в такие вечера прокрасться на террасу, сесть в уголок ступеней крыльца и смотреть в звездное небо, слушая шелест листьев, гул прибоя и тишину у себя за спиной, где сидели два так мной любимых человека.

Какое же выпало мне в жизни счастье быть внуком такой прекрасной пары.

Дед умирал дома.

Тогда на Белле собралась вся семья.

В один из вечеров мы все сидели на террасе, а бабушка была в спальне, делая деду вечерний укол. Когда она вышла к нам, у нее по щекам катились слезы. Мой отец вскочил ей навстречу, но она подняла руку, отрицательно покачав головой, будучи не в силах еще несколько минут выговорить ни слова. Потом она перевела дыхание, вздохнула и сказала:

- Все хорошо, он уснул, - помолчала и решилась. – Вы не поверите, он взял меня за руку и сказал: «Ты не представляешь, как я тебя люблю!»

Дед умер через три дня в возрасте семидесяти пяти лет.

Бабушка пережила деда на десять лет. С каждым годом в ее рассказах все чаще звучали слова: «Когда мы с Леоне…».

У них был один ребенок – сын, его зовут Валиенте – это мой отец.

Они с мамой продолжают жить в Университетском городке, но не в той небольшой квартире, в которой родились мы с моей старшей сестрой - Виолеттой, а в отдельном домике в профессорском квартале.

Отец пошел по стопам моего деда, окончил Университет и погрузился в прекрасный мир математики. Он этому миру никогда не изменил, хотя у меня есть твердая уверенность, что похоронил он в себе талант актера.

С каким удовольствием я вспоминаю давние вечера, когда отец читал нам Диккенса.

Мы с сестрой уже давно переросли тот возраст, в котором детям на ночь родители читают сказки, мы давно уже умели сами читать, ходили в школу и считали себя взрослыми.

Я уж не говорю о маме, которая неизменно была третьим слушателем.

Но в такие вечера мы все собирались в гостиной, рассаживались на диван, а отец занимал кресло напротив нас: прямая спина, чуть откинутая назад голова, согнутая рука, упертая локтем в подлокотник кресла, книга чуть поднята вверх, чтобы не надо было при чтении склоняться. И начиналось чудо. Мы легко узнавали героя, слова которого в этот момент читал отец. Как он этого добивался? Это было совершенство. Он не менял тембра голоса, но придумывал каждому герою романа свою манеру говорить, свои интонации, свои паузы, превращая чтение в спектакль, с которым мало что может сравниться из увиденного в театрах.

Отец редко бывал дома, я не могу сказать, что он занимался воспитанием детей в том смысле этих слов, который обычно подразумевается. Он не вникал в детали нашей учебы и поведения, не произносил слов наподобие: «Это непозволительно… Это стыдно… Это не подобает…» и так далее.

Он просто был рядом, он просто был и остается собой. Расположенный к людям, верный друг, всегда готовый прийти на помощь, уравновешенный, спокойный, любящий жизнь, неравнодушный, пропитанный литературой, театром, улыбчивый и справедливый, в том числе, к себе.

Во многом наши с сестрой образы лепились без его видимого участия, мы просто, как губки впитывали, создаваемую им атмосферу.

Когда мне раньше или теперь кто-нибудь говорит: «Ты говоришь… Ты ведешь себя … Ты рассуждаешь, как твой отец», то мне становится хорошо и спокойно, я понимаю, что я говорю, веду себя и рассуждаю правильно.

Чем старше я становился, тем больше я сближался с отцом. У меня вошло в привычку обсуждать с ним все интересующие меня вопросы, я старался делиться с ним всеми своими сомнениями, чтобы услышать его мнение.

Мама же, еще до свадьбы окончившая педагогические курсы, напротив, считала своей обязанностью вникнуть в каждую деталь нашей с Виолеттой учебы и воспитания, она не терпела каких-то секретов, которые всегда есть у ребенка, подростка, молодого человека.

Даже теперь, когда у меня есть внуки, если я прихожу к родителям, то с порога слышу мамин голос:

- Что у тебя нового? Как ты решил эту проблему? Зачем ты сказал ему это? Тебе не надо было вмешиваться в эту ситуацию! Ты неправильно себя ведешь!

Это всегда сопровождается доброй улыбкой отца, которой он меня встречает, молча стоя за маминым плечом.

С Виолеттой мы не были близки, в наших отношениях всегда присутствовало некоторое напряжение, которое спало, когда у меня родилась дочь.

Моя сестра никогда не была замужем. Вспоминаю дату своего рождения и, прибавляя к ней три года, понимаю, что уже никогда и не будет.

Лед между нами сломался, когда я был поражен любовью и заботой, которыми сестра окутала мою дочь, вызывая порой ревность у моей жены. Сейчас они – моя дочь и ее тетка - преданные друг другу подруги, несмотря на разницу в возрасте, и моя дочь, отрывая время от своих двух чудных маленьких сыновей, много времени уделяет уходу за сильно больной Виолеттой.

Мой сын и дочь, в отличие от нас с сестрой, в прекрасных отношениях.

Вот и сейчас они со своими половинками улетели на несколько дней в Париж, одарив меня моими внуками: два сына дочери и дочь сына.

Как изменилось время, теперь для посещения Европы не надо долгие дни страдать морской болезнью. Достаточно добраться до Центрального, там - в аэропорт, несколько часов и ты уже в любой знаменитой столице.

Сейчас я, сидя на террасе дома Адама, заканчиваю эти свои записи. Пора идти ложиться спать, потому что завтра ни свет, ни заря зазвучат звонкие голоса моих внуков и их маленькие ручки и ясные, озорные глаза на свой лад начнут менять мой образ, который давно уже слеплен и затвердел, и только в их присутствии обретает мягкую, податливую структуру…»

Я вышел из Открытого архива на Бульвар Капуцинов и двинулся в задумчивости наверх к центру Города.

Я шел по аллее между двумя встречными полосами автомобильного движения, не обращая внимания на толпы спешащих мне навстречу туристов, на яркие витрины сувенирных магазинов, на шумные кафе, в которых когда-то встречались Ауроро с Миррой, мимо замерших неподвижных фигур актеров изображающих скульптуры, я был погружен в свои мысли, навеянные прочитанным.

Мне тоже хотелось вспомнить тех, кто слепил мой образ.

Остров четвертый. Остров Исполнения Желаний

Утро было чудесное. Я сидел за одним из столиков кафе «El Sueno» почти у самого края пешеходной зоны береговой зоны Города. Крепкий кофе, сигарета, океанский воздух, кружение чаек, плеск воды, яркое, но еще не жаркое солнце - кто мне может описать, более прекрасное начало дня?

Я прищурившись смотрел на блики, переливающиеся в мелких волнах, но вот какая-то тень заставила меня полностью открыть глаза.

- Вадим? Какими судьбами?

Передо мной стоял Томи: белоснежные брюки, темно-синий китель с золотыми пуговицами, капитанская фуражка с яркой морской кокардой в виде Герба Островов.

- Томи, привет! - я встал и пожал его руку. – Кофе?

- Конечно. Что еще может быть в этих краях символом утра? – улыбнулся он, присаживаясь к моему столику.

Я помахал рукой и камареро появился возле нас, будто вырос из-под земли.

- Caffe espresso, - заказал Томи, положил на край стола фуражку и вытащил из внутреннего кармана кителя шикарный портсигар.

Я протянул ему зажигалку.

- Что же ты тут делаешь, Вадим?

- Не поверишь, отдыхаю, играю роль туриста-бездельника. Что еще тут можно делать?

- Завидую. Безделье – это самое мое любимое занятие.

Мы с Томи познакомились на пляже северной части Острова Светлый, где он проводил отпуск, а я, как обычно, спасался от дождливого и серого ноября родного города, сидя с зажмуренными глазами в пробке на улице Карбышева.

Официант принес кофе.

Томи прикрыв глаза, как сытый кот на солнце, поднес чашку с ароматным напитком к губам. Пока он пил кофе разговор было бесполезно продолжать, это я помнил еще по первому с ним знакомству.

Наконец чашка опустилась на блюдце, из пепельницы в пальцы вернулась сигарета, что означало, что Томи опять готов воспринимать слова.

- А ты? Что ты здесь делаешь в полном параде в такую рань? – спросил я.

- Предстоит тяжелый день, вечер и ночь, - тяжело вздохнул он.

- Работа или…?

- Вадим, какое «или»?! Я же женат, - он широко улыбнулся.

- Я помню. Кстати, передавай от меня поклон Молли.

- Спасибо, обязательно. Мы часто тебя вспоминали. Такое отличное время провели тогда на Светлом! Сегодня у меня рейс необычный. Вернее, рейс обычный, но с нами идут руководители компании. Они на каждом направлении раз в год устраивают инспекционные выходы в рейс. Придется быть все время, как на смотре.

- Куда идете?

- На остров Исполнения Желаний.

- И такой есть?

- Ты, будто, не знаешь! Ты же тут частенько бываешь. Неужели тебя еще можно чем-то удивить?

- Я в основном на Центральном. Ну, еще на Светлом. Еще на паре бывал, но весь Архипелаг еще не изучил.

- Тогда тебя еще можно удивить. Хочешь, я тебя с собой возьму? Кто-то из пассажиров не смог прилететь, каюта пустует. Я тебя по знакомству, - он, хитро улыбнувшись, склонился ко мне, - как у вас в России принято, ты же говорил, бесплатно возьму. Как ты это называл?

- Халява?

- Да, красивое слово! – он рассмеялся.

- Конечно, хочу. Я бы даже оплатил билет. А чем этот остров знаменит?

- Ты действительно не знаешь?

- Нет.

- Ты меня поразил. При твоей страсти к изучению Островов не знать одну из главных жемчужин нашей страны! – он хитро улыбался, было не понятно, всерьез он или издевается. – Название этого острова полностью отражает то, чем он знаменит. Все места на рейсы туда расписаны на много месяцев вперед, билеты стоят кучу денег, но поток из Европы, как на Мекку.

- Правда, что исполняются желания?

- Вот все сам и узнаешь, - он неожиданно стал серьезным, - только будь острожен. Все мне пора. Отходим через шесть часов, а сейчас побежал принимать комиссию из компании, им надо еще всю бухгалтерию до отправления предъявить. Ох, терпеть не могу эти цифры! Но капитан, как мальчик для битья, за все отвечает. Жду тебя на борту «La Estrella» за час до отхода. Не опаздывай.

Он поднялся, надел фуражку, поставив ладонь вертикально, проверил положение кокарды, улыбнулся и ушел в сторону причалов.

У трапа «La Estrella» меня встретил вахтенный офицер, проверявший билеты у пассажиров. Я назвал свое имя, и он, подтвердив, что имеет указания капитана относительно меня, предложил подняться на борт:

- Ваша каюта номер тринадцать, поверните направо, в сторону кормы.

Каюта была просторна, кроме койки, прикрепленной к одной из стен, имела диванчик, стол, кресло, телевизор и шкаф. Иллюминатор смотрел в сторону океана. Решив, что я еще буду иметь достаточно времени, чтобы любоваться водой, я вернулся на палубу, по которой прогуливались несколько моих попутчиков.

Облокотившись на перила, я наблюдал, как убрали трап, отдали концы и наше судно начало медленно отделяться от причала. В этот момент, скрипя резиной покрышек, на причал вылетело такси, резко затормозив у того места, где только что был трап.

«Вот и опоздавшие», - подумал я.

Из машины так никто и не вышел, только опустилось слегка тонированное заднее стекло. В салоне был виден неясный силуэт мужчины, наблюдавшего за отходящей «La Estrella». Через пару минут такси рвануло с места и устремилось к дальним причалам, где стоят частные яхты.

В ожидании ужина я бродил по палубе, сидел в шезлонге на корме, посетил бар, выпил бокал вина.

Перед ужином меня нашел Томи:

- Извини, просто нет ни единой свободной минуты. Я бы хотел с тобой переговорить до того, как вас увезут на гору. Постараюсь утром выкроить время. Надо тебе кое-что объяснить заранее, - и он убежал.

За ужином стюард усадил меня за столик по правому борту, за которым уж изучал меню мужчина моего возраста в темном костюме, белой рубашке и строгом однотонном галстуке. Я даже почувствовал себя неловко в его присутствии в своей футболке и джинсовой куртке.

- Феликс, - представился мужчина.

- Вадим.

- Очень приятно.

Какое-то время мы молчали, выбирая блюда и напитки.

Сделав заказ, мой сосед с облегчением откинулся на спинку стула и закурил.

- Вы в первый раз? – спросил он.

- Да. Совершенно случайно.

- Так многие говорят, - усмехнулся он, - а что собственно стесняться, каждый же хочет, чтобы сбылось что-то для него важное. Почему все стесняются признаться, что ходили к гадалке или какому-нибудь магу? Или вот сюда - на остров. Почему-то в церковь со своими просьбами и пожеланиями ходить не стесняются.

- Не знаю. Наверное, не хотят прослыть суеверными.

- А церковь разве не суеверие?

- Видимо, это считается общепринятым суеверием. Оно как бы носит характер официального.

- По мне так все едино, что потереть руку какой-то статуи, мысленно прося себе счастья, что те же мысли шептать перед иконой. Знаете, много есть таких статуй или камней, про которые сложили легенды, что они исполняют желания, лечат, привораживают и прочее.

- Конечно, знаю, - улыбнулся я, - я много путешествую.

- Я вот не стесняюсь признаться в своем суеверии. Я уже не первый раз еду на этот остров. А все почему-то говорят о себе: я так просто посмотреть, просто любопытно, хотя сами в душе лелеют надежду.

- Вы уже не первый раз?

- Да.

- И как сбывалось? - не удержался я.

- Я еще ничего не просил.

- Зачем же тогда?

- Я изучаю эту возможность. Я, видите ли, привык ко всему в жизни относиться серьезно. Все надо подготовить. То желание, которое я хотел бы озвучить на острове, слишком важно для меня. Если оно сбудется, то моя жизнь может принципиально измениться. Поэтому важно его точно сформулировать, оценить риски, которые связаны с его исполнением.

Нам подали ужин.

Какое-то время мы молча занимались едой.

В это время за наш столик посадили ухоженную, шикарно одетую женщину лет сорока.

Мы представились.

- Валентина, - ответила женщина.

Она заказал кофе и вино:

- Не могу есть, когда волнуюсь, - ответила она на удивленный взгляд стюарда.

Она курила, непрестанно пытаясь стряхивать в пепельницу пепел, который еще не успевал образоваться.

Когда нам подали кофе, мой сосед продолжил беседу:

- Я знаю некоторых, кто посещал остров. У одной дамы была трагедия, ее сын попал в автомобильную катастрофу, было неизвестно, удастся ли его спасти, все висело на волоске. Она ринулась сюда и озвучила желание. Но она не совсем точно его сформулировала. Оно сбылось. Сейчас ее сын жив. Но он не может двигаться, он не узнает даже ее, он уже не человек, но он жив. Видите, как опасно неточно сформулировать свое желание.

- Да, я как-то об этом никогда не задумывался.

- Видите, вы тоже. Вот вы ляпните так, как на ум придет, а результат? Результат может быть совсем не тот, который вы ожидали, о котором мечтали. Она просила спасти жизнь сыну. Жизнь в биологическом смысле спасли, но мы-то под словом жизнь подразумеваем совсем иное.

- Какие ужасные вещи вы обсуждаете! – вмешалась наша новая соседка.

- Ничего ужасного, - ответил Феликс, - так же бывает и в обыденной жизни. Неточность формулировок часто приводит к непониманию, к спорам между людьми, которые на деле отстаивают одну точку зрения. Поэтому никогда не надо торопиться.

- Неужели там, на острове, могут выполнить только то, что я произнесу? Неужели эта сила не может почувствовать, что я хочу? – женщина прикурила очередную сигарету.

- Я так понимаю, что там могут исполнить только то, что вы просите. Не то, что вы подразумеваете, а то, что просите.

- Как это сложно! – вздохнула женщина.

- Ничего сложного. Когда мы что-то формулируем словами, мы всегда их понимаем так, а не иначе, потому что, кроме озвученных нами слов, мы еще многое знаем, мы знаем на каком основании мы произнесли эти слова, и для нас естественна именно такая трактовка наших слов. Но окружающие не знают, какой путь проделала ваша мысль, прежде чем быть озвученной. Вот вы точно знаете зачем едете на остров?

- Да! – воскликнула она, слишком быстро и громко, будто этот ответ был у нее давно заготовлен или будто ответ она адресовала самой себе, чтобы побороть какие-то сомнения.

- Может быть и другой вариант, - продолжал Феликс. – Один мой знакомый не был большим оригиналом, он пожелал денег. Когда он вернулся в наш город, он выиграл в национальной лотерее уйму денег. Желание исполнено, но он умер через несколько недель. Его убили, отравили наследники. Вот тоже вопрос, а принесет ли вам счастье, если исполнится ваше желание.

Повисла пауза.

- Все надо взвесить, все обдумать, - прервал ее Феликс. – Исполнение желания, важного желания – дело очень ответственное. Я здесь не говорю о сиюминутных, мелких желаниях: желание поесть, желание согреться, желание отдохнуть и прочее. За этим на остров не едут. Сюда едут за тем, что должно изменить вашу жизнь.

- Послушав вас, начинаю опасаться исполнения желаний, - ответил я, сам не понимая в шутку или всерьез.

- Отнюдь, Вадим. В этом нет ничего страшного, если они исполняются так, как и должны.

- А как они должны исполняться? – вмешалась Валентина.

- Нами самими. Тогда это происходит постепенно и именно так, как мы этого хотим, так, как мы это понимаем. Тогда их исполнение и приносит то, что мы желали, если мы были честны сами с собой. Мы не можем понять себя неправильно, если честны с собой, что тоже не всегда бывает. Когда же кто-то исполняет наше желание, то он его исполняет так, как он его понял.

- Но вы зачем-то ездите на остров? – спросил я.

- Я езжу, чтобы до конца определиться, чего же я на самом деле хочу, а чего опасаюсь. Как только я это пойму, я озвучу свое желание и поручу его острову, потому что боюсь, что мне не хватит отведенных лет на его исполнение. Не забывайте, что короток наш век, не все можно успеть, а хочется, вот мы и ездим на остров. Но, похоже, я вас заболтал, пора и честь знать. Завтра нас рано разбудят, мы прибудем к шести. По крайней мер, так обычно бывало. Приятно было познакомиться, до завтра, приятной ночи.

И он ушел.

Я попрощался с Валентиной и вышел на палубу, побрел к корме.

В темноте ночи за нами в кильватере шла огромная яхта, было впечатление, что она преследует «La Estrella». Простояв на корме более часа, я пришел к выводу, что прав – яхта повторяла все наши маневры, а где-то вдали стали видны огни еще одного судна, идущего за нами.

Вспомнив о необходимости рано вставать, я отправился в каюту, хотя ночной океан и очаровывал.

После очень раннего завтрака нас высадили на пирс острова Исполнения Желаний. Всего желающих что-то изменить в своей жизни, не прилагая для этого усилий, либо тех, кто об этом просто мечтал, было двадцать человек, включая меня.

Томи так и не выкроил утром времени, чтобы о чем-то, по всей видимости, важном рассказать мне.

Нас тут же, у трапа, пересчитали и посадили в автобус.

Уже когда мы выезжали с территории порта, я оглянулся на океан и увидел огромную яхту, входившую в бухту.

Дорога была недолгой, но трудной. Автобус, ревя своим дизелем, карабкался по узкому серпантину к вершине горы, которую мы видели еще за завтраком, задолго до того, когда нашим глазам открылся берег острова. Я сидел у правого окна и с ужасом глядел в пропасть, которая с каждым крутым поворотом, углублялась.

Не добравшись совсем немного до вершины, автобус свернул с дороги во двор небольшого отеля. Пытаясь зевнуть, чтобы побороть заложенность ушей, я выбрался из мягкого сидения и последовал в холл гостиницы за своими спутниками.

- Сейчас инструктаж будет, - шепнул мне оказавшийся рядом Феликс. – Будут объяснять, на что мы можем рассчитывать.

У стойки администратора стоял молодой приветливый человек, который терпеливо дождавшись наступившей тишины, приветствовал нас:

- Дамы и господа, очень рад встретить вас на острове Исполнения Желаний. Мне приятно, что именно я сегодня стану вашим гидом. Прежде всего, прошу прослушать краткую информацию. Сейчас вы первым делом пройдете регистрацию и разместитесь в ваших номерах. Затем начнется посещение горы. Вас туда будут доставлять группами по пять человек, таким образом, у нас будет четыре группы. Подъем на гору и высказывание желаний займет для каждой группы около часа. После возвращения последней группы в ресторане отеля вас ждет обед, потом свободное время, которое вы можете посвятить ознакомлению с сувенирными лавками селения, расположенного за отелем, а также прогулке по Главному парку нашего острова. Теперь еще минуту внимания, я хочу вас предупредить о некоторых правилах посещения горы. У каждого из вас будет не более пяти минут, которые вы проведете в Зале Просящих. Туда вы будете входить по очереди. В Зал Просящих запрещено входить, когда там кто-либо находится. Прошу вас с уважением относиться друг к другу и к тайне желаний. Теперь об ограничении желаний. Желание может быть только одно, и оно должно быть реалистичным. Прошу вас не загадывать желания, чтобы у вас выросли крылья, и вы стали ангелом, - улыбнулся молодой человек, - или чтобы ваше тело обрело упругость двадцатилетней девицы. Надеюсь, вы меня поняли. К тому же остров не воспринимает желаний, направленных во вред третьим лицам. Прошу вас со всем вниманием отнестись к моим словам. Итак, ближайшие сорок минут мы посвятим размещению в отеле, а потом отъезд первой группы. Когда автобус с первой группой начнет спускаться с горы, второй автобус отправится навстречу со второй группой, чтобы не терять времени. Поэтому прошу вас до отъезда не покидать отель. Теперь, внимание, я оглашаю составы групп. Первая…

Я оказался в первой группе, Феликс и Валентина, остальных имен я не знал, во второй.

У стойки администратора я получил ключ с биркой, на которой был написан номер комнаты.

Мой номер был на втором этаже – небольшая комната с балконом, с которого открывался прекрасный вид на склон горы и воды океана, далеко внизу. Бросив сумку на кровать, я спустился в холл и вышел на залитый солнцем двор. Там уже поджидал первую группу микроавтобус с логотипом отеля на борту.

Вскоре нас в него усадили. Первая группа, кроме меня, состояла из трех женщин лет пятидесяти и молодого человека.

Автобус выехал со двора и повернул в сторону вершины. Дорога больше напоминала тропу, настолько она была узка. Но каждые пару километров она имела площадки у правой обочины, видимо, место для того, чтобы разъехаться со встречным транспортом.

Путь занял не более пятнадцати минут. И вот площадка, где нас высадили у входа в одиноко торчавший на вершине горы Зала Просящих – сложенное из неровных, бугристых камней здание, высотой не более трех метров, покрытое красной глиняной черепицей. Более ничего на этой голой вершине не было, только ветер и солнце.

Водитель тоже вышел из автобуса, сверился со списком и назвал имя первого просящего. Им оказался молодой человек.

- У вас не более пяти минут, - предупредил водитель.

Молодой человек подошел к изъеденной временем деревянной двери Зала, потянул за железное кольцо и скрылся внутри.

Мне было интересно, и я засек время.

Просящий вернулся через одну минуту.

«Видимо, знал, что просить»- подумал я.

Потом за дверью скрылась одна их женщин.

Прошло пять минут, водитель начал проявлять признаки нетерпения. Женщина с заплаканными глазами появилась через восемь минут, ушла за автобус, чтобы не встречаться взглядом с остальными.

Вторая женщина вышла из Зала через три минуты, глаза ее были затуманены мечтой.

Третья женщина пробыла за дверью ровно пять минут, выйдя оттуда с совершенно спокойным и уверенным видом.

Пришла моя очередь. Неожиданно для себя я испытал робость, но все же дернул за кольцо и шагнул внутрь.

В Зале было прохладно и сумрачно. Площадь помещения не более пяти квадратных метров, голый каменистый пол, пыльные неровные стены и единственное маленькое окно под потолком в противоположенной от входа стене. В этом окне был виден кусочек бездонного неба, не позволявшего оторвать от себя взгляда.

Мне казалось, что я перестал ощущать свое тело. Я весь превратился только в этот свой взгляд, которому вдруг открылось понятие бесконечности, понять которую человеку не дано. Я устремился в эту бескрайность, вслед за взглядом, я растворился в этой голубизне, душа дрожала, разум пронизывали несвязанные мысли, которые сменялись, едва коснувшись какого-либо из желаний. Состояние невесомости укачивало. Мне казалось, что я теряю сознание.

Следующим моим воспоминанием были площадка и автобус. Я не помню, как я вышел из Зала.

На обратном пути, к моему большому удивлению, мы не видели автобуса со следующей группой, но зато отель нас встретил переполохом.

Во дворе стояли два полицейских автомобиля, микроавтобус пароходной компании, в которой работал Томи, и шикарный автомобиль с эмблемой прокатного бюро, широко известного на Островах.

Холл был заполнен людьми, среди которых я увидел Томи.

- Что стряслось? – спросил я его, потяну за рукав.

Томи на мгновение отвлекся от разговора с полицейским:

- Извини, Вадим. Минуту, сейчас поговорим. Мне надо тебя тоже опросить.

Я отошел к лобби-бару. Заказал кофе, но подумав, сменил заказ на порцию двойного виски.

Томи подошел ко мне минут через тридцать, когда я уже успел попробовать несколько сортов представленного в баре виски.

Если честно я так и не пришел в обычное, спокойное состояние. Последствия посещения Зала не оставляли меня, и не желали отпустить меня в состояние хотя бы легкого опьянения. Я не мог даже себе объяснить это состояние, такое впечатление, что я побывал у некоторой грани, за которую не посмел переступить, а был же шанс…. Или не было? Я только сейчас понял, что вчера, после разговора с Феликсом, подсознательно перебирал варианты, чтобы я мог попросить, есть ли у меня реально важные для меня желания, готов ли я ими с кем-то или чем-то поделиться, боюсь ли я, что я не смогу их сформулировать? А правильно ли я их трактую даже перед самим собой? А к чему их исполнение приведет? Оказалось, что это не так просто: четко и однозначно сформулировать, что же ты хочешь в этой жизни.

- Что стряслось? – спросил я Томи.

- Пропала Валентина, одна из членов этой группы.

- Я знаком с ней. Она должна была ехать со второй группой.

- В том-то и дело, что ее не найти. Тут объявился ее муж, известный миллионер из Европы, и несет какую-то околесицу!

- Откуда объявился? Что несет? Объясни толком.

- Короче, он преследовал ее сюда. Он опасался, что она озвучит свое желание, и оно сбудется. Он хотел с ней поговорить, остановить ее, но не нашел.

- Что не нашел?

- Он на яхте шел за нами, чтобы здесь окончательно с ней поговорить, чтобы удостовериться, что она решилась на озвучивание желания. Он приехал сюда на арендованной машине, еще было много времени до отправки ее группы, но он ее не нашел. И мы не можем найти. Вещи ее в номере, но ее нигде нет. Она пропала.

- Черт возьми, что же у нее за желание было? Или это не известно? Тайна все же.

- Какая там тайна! Ты что, всерьез? Ну, ты, Вадим, даешь! Короче, она влюбилась в какого-то молодого охотника за богатенькими дамочками. Муж что-то почувствовал и нанял детективов. Там, у них в стране. Они выяснили, что она выкупила тур на остров Исполнения Желаний. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что желание не относится к мужу. Вот он и бросился за ней следом, чтобы остановить, поговорить, убедить, разоблачить этого негодяя, который оказывается давно известен своими проделками.

- Я помню эту яхту, - вспомнил я, - она вчера шла за нами. Но там еще одна была. Слушай, это значит, он на такси прилетел в порт на Центральном.

- Нет. Он знал, что его частный самолет не угонится за ее Боингом, он заранее нанял яхту. Он надеялся ее только здесь перехватить. А что за такси и вторая яхта?

- Когда мы отплывали, кто-то на такси к трапу подлетел. Но так и не вышел, а потом уехал в сторону пирса для яхт. Там же прокат?

- Да, там. Но это не муж. Тот прямо из аэропорта на яхту попал.

- Кто же?

- А что за вторая яхта?

- Я вчера на корме вечерком курил. Видел две яхты, они обе за нами шли. Одна рядом, другая далеко.

- Интересно. Пойдем со мной. Вот ведь невезуха, стоит комиссии на борт подняться, и сразу же неприятности.

- А ты-то здесь причем?

- Как ты не понимаешь, я же, как капитан, являюсь ответственным за группу. Тут все же на деньги завязано, не дай Бог, что случится. Не оберешься неприятностей и проблем!

- Разве ты не только за доставку отвечаешь?

- Нет, тут все повязано, не успел тебе утром объяснить. Не успел. Ну, сейчас не до того, потому как-нибудь объясню, - он заторопился к выходу из холла.

Я, естественно, последовал за ним, нельзя же упустить такое приключение.

Во дворе Томи подошел к пожилому полному мужчине, который, сверкая на солнце лысиной, стоял рядом с офицером полиции, что-то диктуя ему.

- Прошу простить, сэр, - Томи приложил руку к козырьку фуражки. – Позвольте вопрос?

Мужчина с лысиной повернулся к капитану:

- Да?

- Вы видели яхту, которая ночью шла за вашей?

- Да. Но я не придал этому значения. Это было важно?

- Пока не знаю, - Томи повернулся к офицеру. – Свяжитесь с портом, входила ли в бухту еще какая-нибудь яхта сегодня утром?

- Секунду, - офицер бросился к машине и начал что-то говорить в рацию.

Через пару минут он вернулся:

- Да, была еще одна арендованная с Центрального.

- И…? – нетерпение Томи передалось и мне.

- Молодой человек, который прибыл не ней, арендовал машину и направился в горы.

- Офицер, срочно закрыть выход из бухты! – крикнул Томи, бросившись к отелю.

Убегая за ним, я увидел, как полицейский побежал к рации, а лысый вслед за нами. Уже от дверей гостиницы Томи крикнул:

- Пусть еще перекроют все дороги с горы!

Подбежав к администратору, Томи спросил:

- Был сегодня кто-то кроме просящих?

- Да, в бар заходил какой-то господин. Но он номер не просил. Только выпил воды и ушел.

В холл вбежал полицейский:

- Все! Мы их взяли! Они пытались въехать в порт.

- Кто? – выдохнул Томи.

- Синьора Валентина и какой-то господин. Она связана, он пытался довезти ее до яхты.

- За мной, - крикнул мне Томи и побежал к машине пароходства.

Машина устремилась вниз, скрипя покрышками на крутых виражах, я предпочел закрыть глаза, вцепившись в ремень безопасности, и не произносить всю дорогу ни слова, чтобы дрожь в голосе не выдала ужаса, обуявшего меня от этой гонки по краю пропасти.

В полицейском управлении порта нас проводили в комнату допросов, где сидел молодой очень симпатичной мужчина атлетического сложения.

- Какого черта?! - бросился к нему Томи.

Мужчина оторопело взглянул на него.

- Что вы хотели? - Томи вцепился в ворот рубашки задержанного.

Пара полицейских, подхватив Томи под локти, отвели его к другой стороне стола.

- Зачем вы похитили Валентину? – уже успокоившись, спросил капитан.

Мужчина с удивлением посмотрел на спрашивающего:

- А что мне оставалось? Ее было не переубедить.

- В чем?

- Она всерьез решила озвучить желание. Что ж мне оставалось, мне надо было ее остановить.

- Почему здесь?

- Я не успел. Я натолкнулся на ее дневники, прочитал, понял, что она задумала, бросился следом, успел взять билеты только на следующий рейс. Такси доставило меня в порт, когда корабль уже отходил. Пришлось взять яхту и плыть сюда. Я в последний момент перед ее отъездом наверх успел вытащить ее из номера и затолкать в машину. А тут меня схватили ваши…, - он кивнул на двух офицеров у двери.

- Что же вас так напугало в ее желании?

- Она хотела попросить, чтобы я на самом деле влюбился в нее, как она в меня. Это бы поломало весь мой бизнес….

Не дослушав, Томи громко расхохотался, он долго не мог успокоиться.

- Где сеньора Валентина? – успокоившись, спросил он у полицейских.

- Она в своей каюте на вашем корабле. Она в порядке, - ответил один из них.

- Слава Богу, - облегченно вздохнул капитан и, продолжая усмехаться, двинулся к выходу. – Займитесь этим горе похитителем, а нам пора, - и он поманил меня за собой.

На улице он запрокинул лицо, подставляя его солнцу, снял фуражку, вытер взмокший лоб и с нескрываемым удовольствием сказал:

- Вадим, у меня праздник, все завершилось, все кончилось хорошо. Пошли, я угощаю, а заодно и расскажу тебе то, что хотел сказать утром.

Мы двинулись в портовое кафе.

- Что ты будешь? – спросил Томи.

- А ты?

- Кофе, ты не забыл, у меня комиссия, и через три часа мы отходим. Сейчас уже заканчивают возить остальные группы, потом они погуляют по острову, и в обратный путь. Что будешь?

- Вино.

- Окей, - он поманил официанта и сделал заказ.

- Почему так быстро назад? – спросил я.

- Деньги, дружище, деньги, там, на Центральном, уже ждут новые группы, сменится команда и опять сюда. Большие деньги. Весь вопрос в них. Не нужны нам тут скандалы. Я тебя еще утром хотел предупредить, чтобы ты ко всему этому цирку не относился всерьез, но, смотрю, ты даже поехал на гору. Надо было погулять по селению за отелем, там очень красиво и сувениры такие, какие ни на каком другом острове не купишь.

- Сюда же все-таки не за сувенирами ездят.

- И ты туда же, - засмеялся Томи. – Ты что веришь во всю эту чушь с исполнениями желаний?

- Но…?

- Что но? Это, Вадим, бизнес, это реклама, это супервыгодный бизнес – вложений почти ноль, а доход! Доход такой, что даже трудно представить. За центы построили хибару на горе, пустили слух, и повалили народ, платя бешенные деньги за пару ночей на корабле, пару ужинов и обед на горе, готовы за это порой последнее отдать.

- А желания?

- Ты меня удивляешь, Вадим. Ты поверил в эту сказку? Ты, как маленький ребенок, которому рассказали, что Санта Клаус приносит на Рождество подарки, и который не замечает на подарках штрих-кодов соседнего супермаркета. Ну, развеселил! – смеялся Томи.

- Но желания же, озвученные здесь, сбывались, мне говорил один из пассажиров?

- Конечно, Вадим, но они бы сбылись и в случае, если бы их здесь не озвучили. Ты не задумался, почему тебя предупредили, чтобы ты не загадывал несбыточного? Все для этого, для увеличения числа сбывшихся, якобы благодаря горе. Этим ограничением просто увеличивают процент сбывшихся в силу каких-то обстоятельств. А чем выше процент, тем громче слухи, тем ярче легенда, тем больше желающих, тем больше денег. Все очень просто. Главное, чтобы верили и несли свои кровные.

- А ты не думаешь, что крепкая вера помогает желанием сбыться? – озвучил я мысль, неожиданно пришедшую мне в голову.

- Как-то не думал, - через некоторое время задумчиво ответил Томи. - Но меня все равно поражают взрослые, серьезные люди, которые верят в эту чушь. Вспомни сегодняшних. Ладно, Валентина – богатенькая недалекая дурочка, но ее муж! Серьезный человек, сколотивший себе немереное состояние, не слабого ума человек? А этот жиголо, тоже же хитрости и ума у него должно быть много, он же должен понимать, чувствовать людей. А тоже купился на сказку. Видите ли, она попросит у горы, и он бедный влюбится, перестанет за богатенькими дамочками бегать. Ну и народ! Серьезные же люди, а на поверку – дети малые!

Обратный путь я провел в каюте, на ужин не ходил. Не хотелось никого видеть. Мне все чудилось мое состояние там, на горе, неужели, я просто перегрелся на солнце?

Остров пятый. Марко - рыбацкий детектив

Станция метро «Главная площадь» в Городе Центрального острова имеет три выхода: один – к большому торговому центру, второй – к остановке множества автобусов, которые разбегаются отсюда по всему городу, третий – к Музею Современного Искусства.

Меня интересовали первые два выхода. Я стоял в подземном переходе, решая трудную задачу: то ли выйти в первый и купить темные очки, так как свои я где-то забыл, то ли во второй и выпить кофе в «Hard Rock Cafe»? Из задумчивости меня вывел крепкий хлопок по плечу:

- Вадим, saludo!

Передо мной стоял Марко – высокий, широкоплечий, загорелый, коротко остриженный человек в белой рубашке, повязанной на шее клетчатой косынке, голубых джинсах и сандалиях на босу ногу.

Сверкая белоснежной улыбкой, он схватил мою правую руку обеими ладонями и затряс ее, рискуя вывихнуть мне плечо.

- Сколько лет, сколько зим! M’alegro встретить тебя! Какими судьбами?

- Привет, - с трудом втиснул я в непрерывный поток его приветствий.

- Ты что тут, в подземелье, стоишь? Девчонок надо на пляже выбирать! – расхохотался Марко. – Здесь в потемках точно ошибешься и испортишь себе вечер!

- Слушай, успокойся. Мне надо купить темные очки, и я хочу выпить хороший кофе. Вот и решаю дилемму.

- Ерунда вопрос! Скоро вечер, очки не нужны, а кофе я тоже хочу, - и он потащил меня ко второму выходу.

«Hard Rock Cafe» встретило нас полумраком и обалденным гитарным соло из «Ending Credits» моего любимого Opeth. Зал довольно большой: несколько привинченных к полу столиков, по стенам плакаты Black Sabbath, Dream Theater, Katatonia, Led Zeppelin, Overkill и прочих известных ребят, а у обитой металлом стойки огромная фотография Heaven & Hell с автографом самого Dio.

За стойкой возвышался хозяин кафе – Себастьян – в черной футболке и спадающими на плечи седыми волосами:

- Ciao! Что желаете?

- Привет! – Марко пожал хозяину руку. – Давай два американо и по рюмочке вон того, - он указал пальцем на одну из бутылок, рядами стоявших на полках.

Мы отошли к столику у окна.

- Ты надолго? – спросил Марко, втискиваясь между столиком и спинкой стула.

- На несколько дней. У меня бюллетень.

- Что? – он удивленно поднял брови.

- Это такая бумажка, которая позволяет мне некоторое время не ходить на работу, - объяснил я, подумав: «А также позволяет мне валяться в постели с зажмуренными глазами, представляя себя на Островах».

- Отлично! Дела есть?

- Нет.

- Тогда завтра жду тебя с утра у себя в офисе. Поболтаем.

С Марко мы познакомились несколько лет назад. Тогда он служил в охране порта.

Как-то, когда я сходил с парома, местный воришка вырвал у меня сумку и бросился к выходу с пирса так быстро, что я и рот не успел открыть, чтобы призвать на помощь.

Мужчина в форме охранника, скучавший недалеко на солнцепеке, стал свидетелем сложившейся ситуации, сделал неторопливый шаг в сторону, вынул правую руку из кармана и лениво вытянул ее поперек движения убегавшего.

Уже через пару минут Марко с улыбкой и извинениями вернул мне сумку, а затем по мобильному телефону вызвал «скорую» для лежавшего без сознания у его ног вора.

Так мы познакомились.

Его биографию в общих чертах я представлял – Марко не был скрытным человеком, а встречались мы с ним не один раз.

Родился он в маленьком рыбацком селении De pescadores, которое находилось в нескольких километрах от Города, если двигаться по побережью на север.

Мать его умерла, когда Марко было года три, и его воспитанием занимался отец – потомственный рыбак, хозяин одного из баркасов, которых в селении насчитывалось несколько десятков.

Насколько я понял Марко, отец его был суровым, молчаливым и сильным мужчиной.

В те времена еще не все устоялось с рыбацким бизнесом на Центральном, вернее он оставался в том же полудиком состоянии, что и сотни лет назад. А потому были обложены рыбаки данью одной из группировок, действующих на северном направлении. Частенько баркасы, возвращавшиеся с уловом, перехватывались на подходе к берегу, улов изымался, а тех, кто не соглашался делиться, строго карали.

Однажды, когда Марко серьезно заболел, и на дорогие лекарства нужны были деньги, которых, как обычно, не хватало даже на текущую жизнь, отец шел к берегу с богатым уловом. Путь преградила шхуна.

Кроме двух человек, составлявших команду баркаса отца Марко, никто не знает, что произошло, но через пару дней шхуну прибило к берегу, она была абсолютно пуста, ни души на борту.

Марко выздоровел, а его отец создал бригаду из нескольких наиболее отчаянных рыбаков и взял под охрану баркасы односельчан.

Погиб отец при неизвестных, как говорят, обстоятельствах, когда Марко было уже семнадцать.

Марко не уточнял: что и как, просто сказал в двух словах, что на несколько дней занял должность отца, а потом ему пришлось срочно покинуть Острова, потому что появились некоторые вопросы у полиции.

Он завербовался легионером, успел повоевать в Африке, а в самом конце двадцатого века даже в центре Европы.

Как-то, еще пару лет назад, мы с ним впервые оказались на пляже, он с ходу бросился к воде, стягивая через голову рубашку. Плавал он долго, а когда растянулся, тяжело дыша, на песке, я с уважением смотрел на два шрама от ножа на боку и плече и на оставленный пулей след в виде звездочки на левой стороне груди.

Прошли годы, Марко вернулся на Острова, первое время работал в порту грузчиком, потом перешел в охрану, а уже, когда стукнуло ему сорок, решился и открыл частное детективное агентство «La Vela».

К тому времени Город разросся и давно уже приблизился к De pescadores, еще несколько лет и селение станет просто один из городских районов.

Офис Марко находился в одной из квартир в доме, стоявшем на самой окраине города, и если бы эта квартира была не на первом этаже, а, скажем, на пятом или выше, то из ее окон можно было бы видеть те места, где прошло детство нынешнего сыщика.

Прервав наш разговор, в кармане у Марко задребезжал мобильник.

- Да?

Минуты две он слушал, закатив глаза к потолку, давая мне понять: ничего важного, как они меня достали, или что-то в этом роде.

- Хорошо, скоро буду, - закончил он разговор, убрал телефон и обратился ко мне. – Извини, придется уехать. Опять Кеви одиночество заело.

- Что-то случилось?

- Все, как обычно! – махнул Марко рукой. – Все, как всегда! Старость – страшное дело. А тут еще и одинокая старость.

- Родственник?

- Нет. Наш сосед. Тот сосед, еще из прошлой жизни. Рыбак. Бывший. Короче, клиент мой, вроде того. Я когда открыл контору, он один из первых позвонил. Так и так, меня ограбили, но я, вроде как, спугнул, боюсь, что вернуться, и вся эта ерунда. Я-то все всерьез, вот думаю, круто, сразу серьезное дело. Полетел к нему. Он на отшибе в De pescadores живет. Домок такой, вот-вот развалится. Этому Кеви уже за восемьдесят, а родных – ноль. Ну, прикатил я весь такой – сыщик. Что? Где? А он мне. Вот, говорит, часы настенные украли. Но я, говорит, услышал, вошел в дом, они через окно и убежали, но кричали, что еще вернутся. Мне, говорит, страшно одному. Посиди, мол, со мной. Ну, сел я, так всю ночь просидели, он мне какие-то байки рассказывал. Такой радостный, загрустил только, когда я утром собрался. Я ему, не бойся, при свете не сунутся, а сам все голову ломаю, кому его рухлядь понадобилась? Когда вышел, думаю, что-то не так, и завернул к нему в сарай, где раньше сети хранились. А часы-то там, на полочке аккуратненько лежат. Что ж с него возьмешь, надо же как-то одиночество и старость разбавить. Ничего я ему не сказал, продолжаю делать вид, что верю в этих бандитов, которые к нему вломились. Как его припрет, так и звонит мне, мол, опять за окном кто-то крался или шорохи какие-то. Что ж делать, еду к нему, человек все ж, жалко мне его. Так и играем в бандитов и полицейских. Ладно, Вадим, жду тебя завтра в офисе. Там поболтаем еще. Дел-то у меня немного. Сам увидишь. Ciao, до завтра!

Он пожал мне руку и вышел в сгущавшиеся над Главной площадью сумерки.

Я однажды бывал у Марко в офисе. Мы тогда засиделись в баре, и он предложил зайти к нему выпить кофе, перед тем как отправить меня на такси в гостиницу. Офис – трехкомнатная квартира - был поделен на рабочую и домашнюю части, дело в том, что Марко там же и жил. Холл и гостиная были превращены в официальную приемную детектива, а две комнаты и кухня составляли его личные покои.

В этот раз я подъехал к знакомому дому на такси.

Был уже почти полдень.

За дубовой дверью звонок мелодично отозвался на нажатие кнопки.

Мне открыла очаровательная девица в короткой черной юбке и практически прозрачной белой блузке. Одарив меня стандартной улыбкой, она проворковала:

- Чем можем служить? Вы записаны?

- Нет, но Марко ждет меня.

- Одну секунду, - она посторонилась, пропуская меня в холл, где была пара кресел и, видимо, ее стол с компьютером и телефонным аппаратом, - как вас представить?

Сразу же вспомнилась шутка одного из моих питерских друзей: «Представьте меня в ванной».

- Вадим, - ответил я.

Цокая высоченными шпильками по паркету, она проплыла, качая бедрами, к дверям гостиной, приоткрыла ее и на удивление скучным голосом объявила:

- Марко, пришел Вадим.

- Привет, заходи, - появился в дверях Марко, - Мелла, сделай нам кофе.

Я прошел в гостиную-кабинет, закрыл за собой дверь, закатил глаза:

- Круто живешь! – кивнул я за спину.

- Не раскатывай губу. Она лесбиянка.

- Да ты что! На кой?

- Привыкай, у меня все не как у людей. Уверен, что, если долго находишься рядом с более-менее симпатичной женщиной, то рано или поздно встает вопрос, не пора ли уже с ней переспать. А мне нужен секретарь для работы. Понятно?

- В общих чертах. То есть это вариант: «носят чачу мимо носа, мимо рота – алычу»?

- Не понял?

- Это есть у нас такая песня. Смысл – око видит, да зуб неймет.

- А как у нас: рыба, которая плавает, еще не обед? Это такой примерный перевод на английский.

- Да. Что-то в этом роде.

- Трудно переводить. В том наречии, на котором испокон века говорят в наших рыбацких селениях, очень много специальных слов, связанных с морем, с рыбой, с кораблями. Их трудно переводить. Там одно слово вмещает такой смысл, что нужна целая фраза, а то и не одна. Язык, я так думаю, определяется делом и местом. Нет времени долго говорить о том, о чем говорят постоянно. Вот и приводит это к емким словам в этих вопросах.

- Тебе надо было не детективом быть, шел бы в филологи, - рассмеялся я.

- Смейся, смейся! – улыбнулся Марко. - Мы тоже не на мелководье плаваем. Это тоже такой перевод примерный. Понятно?

- Вроде, да.

Мелла принесла поднос с двумя чашками кофе, поставила на стол и вышла.

Марко вытащил из кармана ключи, подошел к железным дверям шкафа, вмонтированного в стену, открыл их, явив моему взору небольшую оружейную комнату, достал с полки, стоявшую между автоматными рожками, бутылку рома и вернулся к столу.

- Давай, работы все равно пока нет.

В этот же момент зазвонил его мобильник.

- Да? – ответил он.

Какое-то время молча слушал, потом ответил:

- Хорошо, засекай время. Сейчас двенадцать. Да, да, конечно, сегодня. Не волнуйся, я уже начал расследование, - убрал телефон в карман и налил ром в два стакана, стоявших на столе. - За встречу.

- Дела?

- Не дела, а деньги.

Мы выпили.

- Это Маркиза, - объяснил он. – Есть в De pescadores замечательное заведение – ресторанчик в центре – «Cafe del Mar». Им владеет немного свихнутая тетка. Как ее реально зовут, никто уже не помнит. Называют Маркизой. Заведение отличное. Такого больше на берегу нет. Я тебя сегодня вечером обязательно туда сведу. Там всегда по четвергам приходят наши ребята. Ты когда-нибудь слушал рыбацкие песни?

- Нет.

- Вот и пойдем. Рыболовство перешло на промышленную основу. Мало кому нужны теперь рыбаки с баркасами и непредсказуемыми уловами. Вот несколько наших теперь стали зарабатывать пением. В городе по ресторанам отличные деньги зарабатывают. Модно среди туристов. Вроде как, местный колорит. А по четвергам они в родные места заезжают. Послушаешь. Ты же изучаешь Острова, вот познакомишься еще с одной достопримечательностью.

- А про какое расследование ты упомянул? Что-то интересное?

- Нет, это же Маркиза. Я же тебе говорю, она чуть не в себе, хотя и добрая тетка. Зарабатывает на своем заведении хорошо. Муж у нее запойный. Когда работы не стало, многие сорвались. Хотя кто-то все же устроился на городские суда. Но не все. Основная масса разовыми заработками перебивается. Короче, муж Маркизы, как сорвется, так пропадает, пить-то толком не умеет. Маркиза же всем рассказывает, что он пытается ее оставить, что его какие-то сирены околдовали и утащили на дно морское. Короче, бредит. Верит только в меня, что я могу его из неволи освободить. Вот я и пользуюсь, у меня же оплата почасовая, для нее сумма не крупная, а для меня очень даже приятная. Притащу его ей вечером, хотя мог бы и через час доставить, - усмехнулся Марко, - но это коммерческая тайна моего бизнеса. Вот так и работаю. Давай еще по одной, и надо в город заскочить. Там дело минутное.

Мы выпили еще, и Марко, вытащив из-под стола спортивную сумку, убрал в нее видеокамеру и пару кассет, которые лежали на столе.

- Готов? Или у тебя дела?

- Нет. С удовольствием с тобой покатаюсь.

Мы вышли в холл.

- Меня сегодня не будет. Если что, звони на мобильник, - проинструктировал Марко секретаршу, вид которой притягивал мой взгляд, как магнит, и было обидно, что она проскальзывала по мне глазами, как по предмету обстановки.

На улице уже было жарко, даже в тени высотного дома.

Когда мы подошли к машине, за нашей спиной раздался громкий звук мотоциклетного двигателя, сопровождаемый периодическими взрывами в выхлопной трубе.

На нас несся старый мотороллер, на котором восседала необъятная женщина в мотоциклетных очках и облупившемся шлеме, из-под которого торчали, развивающиеся на ветру длинные седые лохмы.

- Марко! Estand! – кричала лихая наездница.

Выполнив приказ, Марко замер, как вкопанный, с улыбкой глядя на женщину.

Та, заглушив мотор, с трудом слезла с сидения, стащила шлем и очки. На вид ей было лет восемьдесят.

- Что, Лиза? – спросил детектив.

- Опять мою собаку похитили! Спаси мою беднягу! Спаси, Богом молю!

- Успокойся, Лиза. Сейчас одно дело закончу и займусь твоей проблемой. Не волнуйся, я отобью ее у похитителей. Это будет страшный бой, но я его выдержу, - улыбался Марко, нежно обняв старуху за плечи, - езжай домой и жди нас с победой. Я все беру на себя. Ты же знаешь, я никогда тебя не подводил.

Старуха успокоилась, но все же с подозрением оглядела меня, завела свой мотороллер, надела очки и шлем, умчалась.

- Что это было? – спросил я.

- Это Элиза, ей уже сто лет в обед. Пес у нее есть, - мы сели в машину и выехали на дорогу в сторону Города, - она его у дома на привязи держит. Он рвется на волю. Иногда ему удается порвать веревку, и он сбегает. Она считает, что кто-то его крадет. Вот я езжу и ловлю его. Денег, правда, с нее не беру, но она всегда свежей рыбой расплачивается. Так что сегодня нам великолепный ужин обеспечен. С ней сын со своей семьей в доме живет. Ему повезло. Его вместе с его баркасом взяли на работу в ресторан «Costero». Знаешь, есть такой недалеко от порта, под горой, под Крепостью Монжуи?

- Не бывал.

- Он очень дорогой. Фишка их в том, что у них есть свой флот – три баркаса. И они кормят клиентов рыбой, которую только что выловили своими кораблями. Это привлекает туристов, туда вечно очередь. В сезон даже приходится записываться. Вот сыну Элизы и повезло туда наняться. Как ему наши все завидуют. Это тебе не на траулере, это, как в давние времена! – вздохнул Марко и о чем-то задумался.

В Городе мы заехали в центр, где на одной из узких улочек Марко остановился, вытащил телефон, набрал номер и коротко сказал:

- Я уже здесь.

Вскоре из дома, у которого мы стояли, вышел неприметно одетый молодой щуплый человек в темных очках и надвинутой на лоб бейсболке.

- Жди, - бросил мне Марко и выскочил на тротуар.

Они перемолвились с молодым человеком парой слов, Марко передал ему сумку, хлопнул по плечу и вернулся в машину. Щуплый, закинув сумку за плечо, быстро ушел в подворотню дома.

- Работа? – спросил я.

- Она. Жить-то на что-то надо. Это мой основной заработок. Слежу за неверными мужьями и женами. А это, - он кивнул вслед молодому человеку, - фотокорреспондент в одной из наших «желтых» газетенок. У меня подрабатывает, улики же надо запечатлеть. Но не с моей же внешностью этим заниматься. Меня за квартал видать, а его и под своим носом не заметишь.

- Согласен.

- Давай перекусим?

- Давай.

Марко опять достал телефон, набрал номер:

- Привет, это я, - голос его неожиданно приобрел нежный оттенок. – Мы тут с приятелем. Можно заскочить? Мы бы что-нибудь съели.

Послушал ответ.

- Хорошо, мы через пять минут, - завел двигатель и рванул с места.

По его губам блуждала улыбка.

Женщина, открыв нам дверь, молча отступила внутрь квартиры, позволяя нам войти.

- Здравствуйте, - и я с любопытством посмотрел на нее. Черные прямые волосы почти до плеч, такие же черные глаза – холодные, непроницаемые, узкое лицо, нос с легкой горбинкой, тонкие губы, прекрасная миниатюрная фигурка в обтягивающем, коротком синем платье. На вид лет тридцать-тридцать пять.

- Здравствуйте, - голос хрипловатый, - проходите на кухню. Я уже разогрела обед.

Мы гуськом прошли по длинному темному коридору в большое помещение кухни. По стенам висели шкафчики и полки, посередине большой круглый стол, покрытый бежевой клеенкой.

- Садитесь.

Она отошла к плите, взяв со стола одну из тарелок, открыла крышку огромной сковородки.

Марко, прошел за ней. Взял за плечи, наклонился и поцеловал в затылок:

- Привет. Я соскучился.

Она слегка повела плечами, высвобождаясь из его рук:

- Садись. Сейчас подам. У меня мало времени.

Понурив голову, Марко вернулся к столу и сел напротив меня. Потом встрепенулся:

- Забыл представить. Это – Вадим. А это – Клементина.

- Очень приятно, - сказал я.

Она не ответила, вернулась к столу, поставила передо мной тарелку со спагетти в ароматном соусе. Потом ушла к плите со второй тарелкой.

Ели молча.

На десерт она подала кофе и тирамису.

Доев, Марко поднялся:

- Спасибо. Как всегда все прекрасно.

Она молча встала.

Я первым вышел в коридор, а Марко задержался, я слышал, как они что-то шепотом обсуждали. Догнал он меня у дверей, потом повернулся к провожавшей нас женщине, наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, но Клементина отстранилась.

- Прощайте, - сказала она перед тем, как захлопнуть за нами дверь.

На лестнице Марко закурил и побежал вниз по ступеням, обогнав меня.

Пока мы не выехали из Города, он не проронил ни звука.

Уже на выезде он притормозил около мясной лавки, не глуша мотор, выскочил на улицу, забежал в магазин и вскоре вернулся с маленьким кульком, который бросил на заднее сидение:

- Вот они служебные расходы!

Когда уже впереди стали видны домишки De pescadores, Марко свернул на пыльную грунтовую дорогу в сторону океана. Вскоре мы выскочили на большое плато, нависавшее над водой.

Вышли.

- Смотри, - указал Марко рукой на дальний конец плато, - там когда-то был мой дом. Там я родился, там начиналась моя жизнь. Дом сгорел во время грозы, пока я воевал. Так вот все странно, рисковал я, а погиб он. Я, когда вернулся, мечтал в него войти, а нашел только остатки фундамента. Баркас отца, как говорят, сгорел в ту же ночь. Гроза лишила меня прошлого, в один момент. Как корней лишила. Вернулся, как опавший лист. Будто завянуть приехал.

Он вздохнул и начал спускаться вниз по тропе.

На диком каменистом пляже расположилась большая стая диких собак. Заметив нас, они насторожились, послышалось угрожающее рычание, некоторые из четвероногих встали, кто-то шагнул к нам навстречу, кто-то отступил к воде, невозмутимым остался только самый крупный пес, он лишь лениво поднял голову, взглянул на нас и отвернувшись опустил морду на лапы.

- Сальвадже! Сальвадже! – закричал Марко, разворачивая пакет, который захватил с заднего сидения. – Иди ко мне. Смотри, что я тебе принес.

Марко тряс над головой куском мяса.

- Иди Дикий, на воле ты не получишь такого угощения. Сальвадже! За все в этой жизни надо платить, - смеялся Марко. – Ну же!

Один из псов двинулся в нашу сторону, подняв голову, то ли прислушиваясь, то ли принюхиваясь. Сделал несколько шагов, неуверенно оглянулся на двинувшуюся было за ним некрупную облезлую собаку.

- Сальвадже! – кричал Марко. – Любовью сыт не будешь! Я знаю, ты от нее без ума, но она тебя не накормит. Иди ко мне, смелее. Эй, приятель, выбирай – любовь или еда!

Пес сделал еще шаг в нашу сторону, опять оглянулся, а потом решительно бросился к детективу, виляя хвостом и повизгивая. Марко бросил к его ногам мясо и, как только пес вцепился в кусок зубами, схватился за ошейник и прицепил к нему поводок, который до этого прятал за спиной.

Битва была выиграна.

Марко терпеливо ждал, пока пес доест, а потом, резко дернув поводок, потащил его к машине.

- Так вот, дружище, чувства чувствами, а есть хочется всегда. Не ты первый, не ты последний выбираешь материальное в ущерб душевному. Ты не дергай. Через несколько дней порвешь веревку и опять сбежишь к своей зазнобе. Еда выигрывает только тогда, когда ее мало, а на сытый желудок ты и о любви вспомнишь.

Наконец пес был погружен на заднее сидение, и мы двинулись в сторону De pescadores, проводить нас поднялась на плато только облезлая собака, остальные, успокоенные видом удаляющейся машины, разлеглись между камней.

Из дома Элизы, куда был доставлен беглец, Марко вышел с большим пакетом, из которого торчал хвост крупной рыбы.

- Что ж, пора и второе дело завершать, - Марко бросил гонорар в багажник и опять погнал машину в сторону побережья.

Мы выехали на скалистый берег на севере поселка.

Марко, заглушил двигатель и вышел:

- Пошли, покажу наши тайные места.

Мы спустились по крутой каменистой тропе и оказались около узкого входа в пещеру, отделенного от воды несколькими метрами мелкого песка.

Пещера оказалась неглубокой, свет дня легко проникал в нее. Обитателей было четверо, они сидели на ящиках вокруг большого плоского камня, на котором красовались несколько бутылок, стаканы, хлеб и крупные куски вяленной рыбы. Беседа была оживленная, нас заметили не сразу.

- Ребята, нам нужен только один из вас, - громко возвестил Марко и подошел к мужчине, сидевшему ближе всего к входу. -Вставай, Блас, жена заждалась. Всему свое время, тебя уже сутки нет дома. Не годится так пугать нашу Маркизу.

Мужчина не реагировал, сидел неподвижно, склонив голову.

Мы обошли его, и стало понятно, что он крепко спит, уронив подбородок на грудь.

- Ребята, не будем вам мешать, - обратился Марко к остальным, молча следившим за нами. – Приятного вечера.

Он наклонился, подхватил Бласа под мышки, поднял, поставил, а затем, присев, взвалил безвольное тело себе на плечо, пошатнулся, расставил ноги пошире, глубоко вздохнул, распрямился и двинулся, тяжело шагая, к выходу.

- Марко, ты же помнишь! – кто-то крикнул ему вслед.

- Конечно, ребята, это святое.

Он несколько раз останавливался, взбираясь на скалу. Однажды его так качнуло назад, что мне показалось, что он падает, но он удержался, дошел до машины, кивнул мне головой, чтобы я открыл заднюю дверцу, и очень аккуратно погрузил Бласа на заднее сиденье. Тот поворочался, перевернулся на спину и громко захрапел.

Перекурив над обрывом, мы сели в машину и неспешно поехали в сторону поселка.

- Что ты должен помнить? – полюбопытствовал я.

- То, что никому нельзя говорить, где я его нашел.

- Почему?

- Все мужчины De pescadores знают эту пещеру, но про нее не знает ни одна женщина. Это закон. Это святое.

Мне вспомнились ряды бетонных питерских гаражей. Видимо, это были наши местные пещеры, они были также святы, хотя про них и знали все. Несмотря на это, гаражи были святым местом, где мужчины могли позволить себе глоток свободы. Как все же мы одинаковы, хотя и живем на разных концах света!

Машина остановилась у аккуратного, ухоженного дома с клумбами цветов перед фасадом. Окна были темны.

Марко вытащил Бласа, опять взвалил его на плечо и, распахнув дверь, скрылся внутри дома.

Вышел он через пару минут:

- Можно уезжать на доклад и за деньгами. Он до утра не проснется.

«Cafe del Mar» располагался в центре поселка.

Над его крышей уже сгущались сумерки, когда мы припарковались на небольшой площадке перед входом.

Вошли в зал, там было тесно и шумно. Множество мужчин сидели за столами, толпились у стойки, стояли у стен. Все говорили одновременно, казалось, не слушая друг друга. Все горизонтальные поверхности были заставлены бутылками, рюмками, пивными бокалами, винными стаканами, пепельницами. Под потолком плавало облако табачного дыма.

Протолкавшись к стойке, Марко громко крикнул:

- Маркиза!

Она вышла из двери, спрятанной между стеллажами с винными бутылками.

Хозяйка ресторана была женщиной лет пятидесяти, достаточно стройной, с длинными темными волосами, собранными в пышный хвост на затылке, веселыми, даже озорными карими глазами, ярко накрашенными пухлыми губами и длинным, заостренным к концу носом. На ней было темное платье, с повязанным поверх него клетчатым передником.

Она облокотилась на стойку напротив нас, слегка поклонилась в знак приветствия, закачались в ушах серьги в виде огромных золотых колец:

- С удачей?

Марко утвердительно кивнул.

Она оглянулась на настенные часы, висевшие у нее за спиной, что-то прикинула и ответила:

- Минус пятнадцать минут. Это время пока ты ехал от моего дома сюда. Это уже не входит в оплату. Задание было закончено, когда ты доставил его домой.

- Хорошо, скряга, - улыбнулся Марко, - и налей. Знакомься – это Вадим.

Она, немного откинув назад голову, будто оценивая, посмотрела на меня:

- Турист?

- Мой друг.

- Тогда, как тебе.

Она поставила на стойку две рюмки, достала откуда-то снизу бутылку без опознавательных знаков и налила нам.

Марко поднял свою рюмку, подмигнул мне:

- Все надо испытать!

Я выпил.

Дыхание вернулось скоро, наверное, не прошло и пары минут, но слезы еще долго мешали ориентироваться.

Марко хохотал, хлопая меня по плечу:

- Со вступлением в клуб почитателей Маркизы!

Пока я промаргивался, Марко получил с Маркизы причитающийся гонорар, спрятал его в задний карман джинсов, поднял с пола пакет с рыбой и протянул его хозяйке ресторана:

- Будь любезна, зажарь нам это, чтобы мы могли после концерта не спеша посидеть на террасе. Нам надо будет еще бутылочку или, - он с сомнением посмотрел на меня, - или две. Моего любимого. Ты же помнишь.

- Марко, я помню вкус каждого, кто хоть раз переступал этот порог.

За нашими спинами началось какое-то движение.

Я оглянулся.

Посетители расступались, сдвигались ближе к стойке, отодвигали столы, освобождая место для пятерых мужчин в атласных свободных черных рубашках и красных косынках, повязанных на шеях. Трое из них были с гитарами. Им подали стулья. На зал опустилась тишина, первые касания струн пронизали ее неспешной мелодией.

Низкие голоса, поочередно вступая, нарастая, заполнили все пространство.

Медленный размеренный ритм песни качал меня, как на волнах. Незнакомые слова, казались понятными, они создавали настроение, которое не нуждается в точных значениях. Я поддался магии суровой печальности рыбацкой песни.

Как же это было красиво, мужественно и одновременно чувственно.

Тишина в зале не нарушалась даже в коротких перерывах между песнями.

Я был очарован!

Но все прекрасное когда-то заканчивается.

Музыканты поклонились и хотели уже покинуть импровизированную сцену – часть зала у стены без окон, но кто-то крикнул:

- А нашу?!

Исполнители переглянулись. Один из гитаристов провел рукой по струнам, второй тихо взял аккорд, третий заставил пальцами левой руки стонать струны на высокой ноте, и зал угрюмым хором затянул протяжную песню.

- Это, вроде как, гимн De pescadores. «Моя рука всегда будет готова тебя спасти, я всегда уверен, что ты рядом» и в том же роде, - попытался Марко перевести мне, склонившись к моему уху, но я отмахнулся, смысл был понятен и без всякого перевода.

Слушатели-исполнители встали, положили руки на плечи друг другу, медленно раскачиваясь в такт своим же голосам.

Я заметил, что глаза наиболее старых посетителей увлажнились.

Песня была очень длинной и оборвалась в тот момент, когда казалось, что больше не будет возможности терпеть напряжение вибрирующих нервов.

Наступила тишина.

И, вдруг, хлопнула дверь, и между слушателями и гитаристами явилась Маркиза: в волосах алая роза, темной платье сменено на яркую, красную блузку и светлую юбку с тремя воланами ниже бедер.

Она сделала знак музыкантам, вскинула чуть согнутые в локтях руки над головой и громко щелкнула пальцами, медленно оторвала от пола одну из ног, обутых в черные туфли на толстом каблуке, и ударила этим каблуком по доскам пола одновременно с первым резким и громким аккордом.

Гитары бесновались, рассыпая вокруг радугу отчаянных звуков.

Каблуки обрушивались на пол все сильнее и сильнее, ладони над головой отбивали ритм, тело, плавно изгибаясь, медленно вращалось вокруг собственной оси.

Сначала робко, а потом все более решительно зрители, кажется, непроизвольно, поддавшись волшебству танца, начали хлопать в ладоши, следуя за нарастающим ритмом. Он ускорялся и ускорялся. Уже было не различить ног танцовщицы, их движения слились в единый фон мельканий, руки не успевали разлепиться перед тем, как опять соединиться, тело уже напоминало волчок, воланы подпрыгивали и ниспадали как попрыгунчик.

«Все! Все! Быстрее уже нельзя!» - и именно в момент, когда пришла в голову эта мысль, гитары резко смолкли одновременно с последним ударом каблука.

Раскрасневшееся, покрытое испариной лицо Маркизы было обращено к зрителям, она сияла. Зал взорвался аплодисментами.

Танцовщица поклонилась и ушла в дверь между стеллажами, а уже через три минуты вернулась в темном платье, клетчатом переднике и без розы в волосах:

- Ребята, мне кажется, пришла пора поднять бокалы за наших гостей-музыкантов.

Зал опять заполнился шумом и сутолокой, как будто и не творилось тут совсем недавно волшебство.

Мы сидели на террасе напротив друг друга на грубых деревянных скамьях по разные стороны стола, придвинутого к стене ресторана, над нами висела неяркая лампа и ночное небо, усеянное звездами. Полумесяц, немного склонившись, с завистью заглядывал в наши тарелки. Теплый, влажный ветерок приносил гул прибоя.

Рыба, действительно, оказалась прекрасной. Ром тоже не подкачал.

Из ресторана расходились по домам посетители, не забывая перед тем, как спуститься с террасы, подойти к нам и попрощаться:

- Спокойной ночи, Марко!

- Марко, ciao!

- До свидания, Марко!

- Марко, рад был тебя видеть!

- Удачи, Марко!

Поток уходивших иссяк.

- Удивительно, они все тебя знают, - сказал я.

- Ничего удивительного, - ответил Марко, отодвигая пустую тарелку, - здесь все всех знают.

- Нет, я не о том. Я тоже дома знаю большинство соседей в лицо, но я не знаю всех имен.

Марко усмехнулся:

- Меня по имени здесь начали называть лет десять назад. Это через несколько лет после моего возвращения. До этого я был – сын Джермана.

- Не понял.

- Джерман – это имя моего отца. Такая у нас традиция. Девчонки с самого рождения зовутся своими именами. Мальчишки, юноши, молодые мужчины называются сыновьями своих отцов до тех пор, пока не женятся или не совершат что-то значимое для соседей.

- Ты был женат?

- Нет. Я удостоился права носить свое имя десять лет назад, когда восстановил справедливость.

- Что ты сделал?

- Я сделал то единственное, чему меня, к сожалению, только и научила моя жизнь. Ничего другого я, как следует делать не умею. Я же тебе говорил, что у меня все не как у людей.

Он закурил, резко проведя ладонью по винтовой пробке бутылки рома так, что пробка отлетела куда-то в темноту, налил нам в очередной раз.

- А что за справедливость?

- Я всегда считал, что нельзя штрафовать на сотню человека, который украл тысячу. Все должно уравновешиваться. Иначе этот человек поймет, что он оказался в прибыли. Я понимаю политиков, которые нам говорят по телевизору про гуманизм законодательства и, как ее, толерантность. Нет, я все понимаю, но я за тот закон, который приносит всем равные последствия за равные поступки. Я сделал то, что счел справедливым. Мои земляки согласились со мной. Они стали называть меня по имени.

- Я помню твои рассказы об отце. Он тоже так поступал? По принципу око за око?

- Да. Так поступают мужчины. Так он меня учил. Точнее не учил, он, вообще, меня не учил, он жил, как жил, не скрывая от меня то, как он живет. Из него воспитатель был еще тот! – усмехнулся Марко, задумался на минуту, а потом продолжил. – Там, в сторону Города, в моем детстве был туристический центр. Это в трех километрах от De pescadores. Теперь там уже город. Этот центр был кварталом бунгало, ресторанов, пляжей. Так вот, там был один дорогой ресторан. В нем официантки должны были ходить в фирменной униформе. Перед каждой сменой или после ее окончания они переодевались в специальной раздевалке. Она была в полуподвале. И там были такие узкие окна под потолком, на уровне земли. Ну, ты понял, мы у этих окон собирались во время начала и конца смены. Мы – мальчишки De pescadores – точно знали время всех смен. Это было здорово! Однажды, когда мы в ночной темноте склонились к ярко светящемуся окну, нас там застукал мой отец. Он случайно проходил мимо. Наверное, случайно. Мальчишки разбежались, надеялись, что он их в темноте не узнал. Я не побежал. Смысла не было. Он стоял надо мной и смотрел на меня. Мне тогда было уже тринадцать. Он стоял несколько минут, что-то обдумывая. Я уже приготовился к трепке. Но отец крепко взял меня за руку и поволок в другой конец этого туристического центра. Там был ночной клуб, а сзади бордель. Он усадил меня у двери и долго о чем-то говорил с хозяином борделя. Потом мы долго ждали. А потом этот хозяин вышел и сказал: «Она освободилась». Отец подтолкнул меня к двери, а хозяин проводил на второй этаж к одной из комнат. Я тебе могу сказать, что девственность я потерял в таких умелых руках, что даже сейчас приятно вспомнить.

Он минуту помолчал, погрузившись в свои воспоминания.

- Но, я уже говорил, у меня все не как у людей. Позже, когда уже подросли ровесницы и начались любовные игры, я никак не мог понять, что моим сверстникам в них нравится. Все не так, все как-то упрощенно, что ли. Совсем не те ощущения, не то удовольствие. Я же после того, первого, посещения начал бегать на причал, на склады, начал зарабатывать и, как только накапливал нужную сумму, бежал в бордель к той моей первой проститутке. Вот так у меня все оригинально в жизни складывалось.

На террасу вышла Маркиза:

- Эй, Марко, мне пора. Если что-то будет надо, ты знаешь, где что. Если что-то будете брать, то деньги на стойку положи. Будете уходить, дверь заприте, ключ под нижнюю ступеньку положи. Удачной вам ночи! А вас, Вадим, надеюсь еще у нас увидеть.

Она помахала нам рукой, спустилась со ступенек и растворилась в темноте уже вступившей в свои права ночи.

Мы выпили и молча покурили.

Я колебался, но все же решил, что в этот раз Марко более откровенен, и задал вопрос, который был для меня не ясен еще с прошлых наших посиделок:

- Марко, ты действительно не знаешь, почему погиб твой отец?

Он вздохнул, докурил, щелчок отправил окурок за пределы террасы и ответил:

- Конечно, знаю. Это и изменило всю мою жизнь. А может и не изменило, а так она и планировалась.

Он налил ром, поднял свой стакан, приглашая выпить, отхлебнул и продолжил:

- Там, - он махнул рукой вправо, - за мысом есть скопище пещер в скалах. Их так много, они так запутаны, что в них можно спрятать все, что хочешь, и можно потратить жизнь и ничего не найти. Эти лабиринты называются у нас – Путанная пещера. Рядом с ней есть старые заброшенные причалы. Не знаю, откуда они там. Может, когда-то было какое-то поселение. Так вот, в те годы, когда мой отец руководил дружиной De pescadores в Путанную пещеру повадились контрабандисты. Не простые. Тогда налаживался через Острова наркотрафик. Это ты себе выдумал такой идеалистический образ наших Островов. Нарисовал безоблачную картинку. Но, Вадим, в жизни все не так. Здесь, как и везде, есть хорошее и плохое, есть добро и зло. И ведут они, как и везде, войну с переменным успехом. Мне, конечно, жаль тебя разочаровывать, но Острова болеют всеми болезнями, которыми болеет и весь остальной мир. Но это так, не по делу. Это я рассуждаю про твои взгляды, извини. Так вот, отец же у меня был человек крутой. Не умел он оценивать свои силы. Как будто не чувствовал опасности. Он первый начал войну с обитателями Путанной пещеры, они не трогали нас – жителей De pescadores. Но ему надо было больше, он считал, что это несправедливо, что они на нашей земле. Не рассчитал он силы свои. Убили его, как только он разорил один из тайных складов там. Он сжег его. Так вот получилось.

- А дальше?

- Будто ты не догадываешься? – Марко криво усмехнулся. – Я же сын своего отца. Мне хватило недели, чтобы вычислить их. Мне было тогда семнадцать. Я пошел один. Я пошел ночью. Их было трое. Они спали в будке на причале. Я их зарезал по очереди. Только третий в последний момент проснулся и взглянул мне в глаза. Это была доля секунды. Я уже наносил удар.

Он замолчал, отвернулся.

- Ты не представляешь, - продолжил он, глядя в ночь, - мне до сих пор этот взгляд снится. Часто. Я же потом сбежал, а там насмотрелся такого, что и говорить страшно. В Африке – массовые казни, когда кровь не успевает сквозь песок пустыни уходить. Песок красится. А на Балканах? Массовые захоронения изувеченных тел, а лагеря! Но там везде я ложился спать после этих зрелищ и засыпал спокойно. Там мне снились только глаза этого парня с заброшенных причалов. Остальное проходило мимо, как кино посмотрел. Вот такая история.

- А ты считал те войны, в которых участвовал, справедливыми?

- Там я об этом не думал. Там об этом думали те, кто войны начинал и вел. Я так понимаю, что каждая война распадается на свои уровни. Понятно?

- Нет.

- Представь, ты глава государства. Что для тебя война? Что для тебя победа? Это разгром другого государства, это захват, это порабощение. Какие-то такие цели. Теперь представь, ты командир взвода. Что для тебя победа? Это захват высоты, селения. А теперь представь, ты – это я. Что для меня победа и моя задача? Это – не погибнуть и защитить тех, кто со мной рядом. А что это значит? Это значит обезвредить, изолировать врага. Врага не в общем понимании, а конкретного человека или нескольких. При этом надо его или их изолировать навсегда. Потому что нет хуже ситуации, когда ты временно изолируешь врага, а потом он, еще более обозленный, опять оказывается рядом. Живой и сильный. Вот так я воспринимал те войны, которые вел далеко, - он вздохнул, - но я так же воспринимаю все войны, в которых я вынужден участвовать и здесь. Вот так я и научился всего лишь одному делу. Давай сменим тему. В такую ночь нельзя об этом говорить. Вообще об этом не надо говорить. Это мое. Ты другой. Нам все равно не понять друг друга. Все это не объяснить. Слова, они и есть слова. Не все они могут передать. Это я про справедливость моих войн. Я не думал, я защищал себя и своих товарищей. Там я спасался от несправедливого наказания здесь. Здесь мне за справедливую войну, я в этом был уверен тогда и сейчас уверен, грозило несправедливое наказание. Мой закон…

Он замолчал. Прикурил. Посмотрел мне в глаза:

- Давай, про что-нибудь другое.

- Давай, - согласился я.

Марко поднял бутылку, покачал ее перед лампой, удостоверился, что она пуста, убрал под стол, зашел в ресторан и вернулся со следующей.

- Меняй тему, - сказал он, наливая ром.

- Хорошо. Ты вот мне объясни. По вашим правилам, если человек женился, то обрел свое имя. Получается, что двадцатилетний мальчишка, который женат, имеет имя, а холостой сорокалетний так и прячется за именем отца? Разве это правильно?

- Не знаю, правильно это или нет. Но так положено. Это же традиция, а традиция – это закон. Если ее не чтить, то будет хаос. Разве у вас не следуют традициям?

- Каким-то следуют, каким-то нет. Время же меняется, меняется жизнь, некоторые традиции отмирают.

- Это плохо. Это, как забыть опыт отцов, это неправильно. Но у вас все там по-другому. У вас там много земли, вы можете разъехаться и не видеться. У нас здесь тесно, все рядом, мы не живем далеко от кладбищ, где лежат предки. Мы все время под их надзором. У нас тесно, мы рождаемся соседями и соседями умираем. У нас традиции не умирают. Мне так видится. Не знаю, может я не прав.

- Слушай, а у вас из-за этой традиции не возникает необдуманных браков?

- Ты о чем?

- Я так понял, что, когда мужчину начинают называть по имени, это некое признание его мужчиной. Это как будто его принимают в общество мужчин, перестают считать ребенком. Правильно?

- Да. Примерно так.

- Не может ли сложиться ситуация, когда мальчишка женится все равно на какой девчонке, лишь бы его признали своим?

- Не думал на эту тему. Даже не знаю, что тебе ответить.

- У тебя не возникало желания быстрее жениться, чтобы стать признанным мужчиной? Ты вообще когда-нибудь думал о женитьбе?

- Не поверишь. Раньше никогда не думал. Я сейчас об этом постоянно думаю.

- Зачем? Ты же уже называешься по имени.

- Ерунда вопрос. Я тебя поражу. Я примитивный, я думаю об этом потому, что очень люблю женщину, на которой хотел бы жениться! – широко улыбнулся Марко. – Такой вот мой неожиданный ответ. Так вот все получилось.

Я действительно не ожидал такого ответа и с изумлением смотрел на собеседника:

- А в чем же дело?

- В том, что Клементина не хочет выходить за меня замуж, - улыбка исчезла с лица Марко, он затянулся и спрятался за облаком выпущенного дыма.

У меня уже готов был сорваться с губ следующий вопрос, но, даже несмотря на количество поглощенного рома, я умудрился себя остановить. Всякое любопытство должно иметь меру.

Марко молчал, я не торопил его, хотя уже почувствовал, что его молчание не будет долгим, я уже был уверен, что он никогда и ни с кем эту тему не обсуждал, хотя ему это было необходимо. Необходимо не для того, чтобы получить совет, а для того, чтобы произнести свои сомнения вслух, услышать их и, возможно, по-другому на них взглянуть, по-другому их оценить.

- Мы познакомились года три назад, - размеренно начал он, делая паузы между словами. – Случайно. Я зашел в «Hard Rock Cafe». Она там пила кофе. Она была одна. Там никого, кроме нее не было. Меня как что-то толкнуло. Я ничего не заказал, а сел за ее столик. Напротив. Я, как идиот, смотрел на нее и молчал. Она допила кофе. Встала. Она хотела уйти. Я преградил ей дорогу. Я сказал: «Давайте я вас угощу кофе». Она села. Мы пили кофе и молчали. Потом она все же встала и пошла к выходу. Я догнал ее на улице. Она посмотрела на меня и все объяснила.

- Что?

- Она проститутка.

Мы некоторое время сидели молча.

- Она мне говорит, что выйдет замуж только за того, кого полюбит. Она говорит, что она меня не любит. Она это твердит все эти годы. Ты не поверишь, я каждый раз, уходя от нее, оставляю деньги. Она сказала, что так надо. Чтобы я не питал иллюзий. Что она меня не любит и никогда не выйдет за меня. Вот так я живу.

Пауза.

- Я понимаю, что это так, но я не верю ей, я отказываюсь верить ей. Это же потеря надежды. Я знаю, что ее подруги выходили замуж, но они выходили за приезжих. Они уезжали. Мне кажется, что она не хочет выходить замуж здесь. Здесь все всё знают. Она не хочет, чтобы когда-то кто-то показал нам вслед пальцем. Это я так себя уговариваю, чтобы жила надежда.

Марко тараторил, как заведенный механизм, слова сыпались из него одно за другим, не было никакой интонации, будто заученный урок. Но вот он опустил плечи:

- Я же говорил, что у меня все не как у людей, - он вздохнул, - все не так. Сколько я себя ни убеждаю, но она уверена, что не любит меня. Это очевидно!

Он отхлебнул из стакана.

- Но знаешь, я никогда не соглашусь, не видеть ее. Она… Она… Я не знаю, как это объяснить. Я никогда не ревную ее к клиентам. Это как там, на войне в Европе. У меня там были замужние женщины. Я никогда не ревновал их к мужьям. Но стоило им обратить внимание на кого-то из моих товарищей, я готов был этого мужчину растерзать. Так и здесь, если кто-то в кафе или ресторане, мы ходим туда, но редко, на нее посмотрит так, ну ты понимаешь, я готов его придушить.

Он еще раз приложился к стакану.

- Короче, я благодарен судьбе, что у меня есть Клементина. Она как какое-то чудо в моей жизни. Благодаря ей, я могу чувствовать себя человеком. Моя любовь отлучает меня от той звериной жизни, которой я жил до встречи с ней. У меня в жизни есть два спасения – это Клементина и моя надежда на ее любовь.

Мы пили молча, каждый думая о своем.

Наконец, Марко нарушил молчание:

- Пора. У меня завтра работа будет. Поехали ко мне. Поздно, я завтра тебя в Город довезу.

Он запер ресторан, спрятал ключ, и мы, сев в машину, поехали из De pescadores.

Утром меня растолкал Марко:

- Вставай, уже Мела пришла. Сейчас кофе и в город.

Я не сразу сообразил, где я? Марко ночью уложил меня на диване в одной из комнат своих личных покоев.

Перед отъездом он спросил у секретарши:

- Корреспондент не звонил?

- Нет.

- Странно. Уже полдень. Он уже должен был все сделать и ждать денег. Черт знает что! Мне после обеда к клиентке с отчетом! Ладно, найду. Если что, то на мобильник.

И мы поехали в город.

- Тебе куда? – спросил Марко.

- В отель. Но, если ты торопишься, то готов прокатиться с тобой.

- Я действительно тороплюсь. Не могу понять, куда пропал этот папарацци. Еще вчера должен был все заснять, а сегодня утром отдать мне запись и забрать деньги.

Мы приехали на ту же узкую улочку, что и вчера.

Марко звонил, потом сходил в один из подъездов, но вернулся еще более озабоченный.

- Ничего не понимаю!

Он рванул в центр. Там припарковался у одного из отелей и, бросив мне:

- Пошли, - выскочил из машины.

Я последовал за ним.

Мы вошли в дом напротив отеля.

- У нас здесь квартирка снята. Просто этот отель очень популярен среди любовников. Вот мы из окон напротив и собираем материал для обманутых супругов, - объяснял Марко, бегом поднимаясь по старинным истертым ступеням.

На третьем этаже он нерешительно остановился у одной из квартир.

Дверь была прикрыта, но не заперта, а замок явно взломан – поспешно и неаккуратно.

Марко медленно открыл дверь, заглянул внутрь, прислушался и вошел. Я за ним.

Щуплый корреспондент лежал в гостиной. Его лицо представляло собой сплошной синяк, на груди, под растерзанной рубашкой, были видны две рваные раны.

Марко присел на корточки, приложил палец к шее молодого человека.

- Уже давно, - констатировал детектив, вставая.

Он подошел к окну, какое-то время внимательно смотрел на окна номеров отеля, потом отвернулся, прошел по комнате, сосредоточенно оглядываясь.

- Камеры нет. Похоже, в объектив попало что-то лишнее, - подвел он неутешительный итог. – За мной!

Мы бегом бросились вниз по лестнице, перебежали улицу и ворвались в холл отеля. Оглядевшись Марко решительно шагнул к ресепшену. Там скучал администратор.

- Ciao, Васко, - начал Марко. – Мне нужна книга регистрации посетителей и запись с видеокамер у входа.

- Что ты, Марко, это невозможно. Это запрещено!

- Васко, у меня времени нет, мне надо срочно, - в голосе Марко звучали металлические нотки, лицо выглядело каменным. – Не шути со мной. Ты помнишь, что я сразу отозвался, когда напали на твою сестру. Ты же знаешь, что эти люди больше никогда ни на кого не нападут. Или у тебя что-то с памятью. Мне нужна маленькая услуга.

Администратор, оглядевшись с опаской по сторонам, вытащил книгу регистрации и протянул ее Марко. Тот начал быстро листать страницы, было впечатление, что он взглядом фотографирует их содержание.

- Теперь видеозаписи. Весь вчерашний день, ночь и сегодняшнее утро.

Администратор вышел из-за стойки, проводил нас в маленькую комнату, где стояло несколько компьютеров, и оставил нас там, вернувшись на свой пост.

Марко, быстро стуча по клавишам, нашел интересующие его записи и начал просматривать их в ускоренном режиме. Все это совершалось в абсолютной тишине и с видом, который не давал даже намека, что я могу что-то спросить.

Наконец Марко поднялся, выключив монитор.

- Все ясно. Номер был триста второй, рядом с тем, который нас интересовал. Я уверен, там была передача денег, а паренек, видимо, засветился напротив со своей камерой. Но я хотя бы знаю их в лицо, - было полное впечатление, что он говорит сам с собой, но, оказывается, он не забывал о моем присутствии. – Вадим, езжай в свой отель. Я тебе вечером позвоню, а сейчас у меня работа. Срочная. Мне еще надо в офис заскочить, кое-что прихватить. Жди моего звонка и приготовь бутылочку рома.

Я еле успевал за ним.

Перед тем, как вскочить в свою машину, он махнул мне рукой и улыбнулся:

- Это мой уровень войны! До вечера! Про ром не забудь, - и он умчался.

Я дошел до своей гостиницы пешком, она была в паре кварталов.

Придя в номер, прилег, не раздеваясь, на кровать. Бессонная ночь дала себя знать, я заснул.

Проснулся я, когда за окном уже начали сгущаться сумерки. Размяв затекшую руку, я проверил мобильник – пропущенных вызовов не было.

Принял душ и спустился в ресторан. Заказал ужин.

В ожидании заказа осматривал зал и увидел Клементину. Она спустилась по лестнице с этажей, где были номера, уже двинулась было к выходу, но тут увидела моего официанта, помахал ему рукой, подошла. Они о чем-то поговорили, и она вошла в зал, присела за крайний столик, положив на него элегантную, как я понимаю, очень дорогую сумочку, достала пачку сигарет и зажигалку. Официант принес ей кофе.

В это время бармен прибавил звук бормотавшего что-то над стойкой телевизора.

- Мы сейчас находимся в районе заброшенных причалов. Сегодня здесь была ожесточенная перестрелка. Местные жители вызвали наряд полиции, но, когда те прибыли на место, перестрелка уже закончилось. У причала был обнаружен катер, готовый к отплытию, а на его борту полиция изъяла крупную партию наркотиков. Как нам сказал начальник отдела расследований, такой крупной партии им еще не удавалось перехватывать. На катере были обнаружены трупы трех неизвестных, а на причале труп местного частного детектива Марко….

Камера отвернулась от лица журналиста и на экране появилась окровавленная белая рубашка и бледное лицо Марко. Я отвернулся и увидел холодный, непроницаемый взгляд Клементины направленный в сторону телевизора. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она сидела неподвижно, спина абсолютна прямая, руки ровно положены на стол рядом с чашкой. Я не мог оторвать взгляда от ее лица, каменность которого завораживала. На ресницах набухла единственная слеза, дрогнула и скатилась по щеке. Клементина встала, пошатнулась, ухватилась за спинку стула, развернулась и пошла к выходу. На столе осталась лежать элегантная сумочка, зажигалка, а в пепельнице тлела недокуренная сигарета.

Остров шестой. Один день с Софией

В одно из своих посещений Островов я стал, если можно так выразиться, жертвой рекламы.

Все началось с того, что, спустившись утром в ресторан на завтрак, я обнаружил на своем столике красочный буклет, призывавший не забыть посетить горные селения Центрального острова и отведать блюда местной кухни. Экскурсия так и называлась: «Изыски местных кулинаров – познакомьтесь с исторической кухней Островов».

Я поехал.

Тур был прекрасен. Красивейшие хребты, самобытные горные поселения, запоминающиеся виды, радушные местные жители и, конечно, обильная, разнообразная, очень специфическая кухня.

Похоже, я не рассчитал свои силы, вернее, силы своего желудка и на следующий день не смог утром подняться. Голова кружилась, перед глазами все плыло, тошнота неотступно преследовала меня. Поднялась температура.

Мое состояние напугало хозяина отеля, и он поспешил вызвать мне «скорую». При этом многословно объяснил, что в больнице меня быстро поднимут на ноги, а в отеле этот процесс может затянуться.

Я высказал сомнение, хватит ли у меня средств на лечение вдали от родных мест. Но хозяин уверил, что он проверил мою страховку, она покроет услуги «скорой», а лечебницу он выбрал очень дешевую. У меня не было сил спорить, и уже через пару часов я лежал в больничной палате.

Подняли меня на ноги за сутки, но врач посоветовал погостить у них еще пару дней, чтобы уж стало окончательно понятно, что лечение удалось.

На следующий день, будучи совершенно «ходячим», я накинул поверх больничной пижамы выданный мне голубой халат и отправился к выходу из корпуса, чтобы побродить по территории клиники, которая располагалась в предгорьях на западе от Города.

Большой сквер за лечебным корпусом был засажен красивыми соснами и туями, между ними проложены неширокие дорожки, а в наиболее тенистых местах стояли скамейки.

Вскоре дорожка вывела меня к сетчатому забору, за которым располагался такой же сквер и стоял корпус, похожий на мой. Но участок за сеткой был более интересен: часть его взбиралась в гору, а ближе ко мне виднелось небольшое озеро.

Мне навстречу шел какой-то господин в таком же, как и у меня, халате.

- Простите, сэр, а что это за территория? – спросил я, кивнув за забор.

- Это один из филиалов Благотворительного фонда при «La clinica de Adan». Называется Горный Благотворительный Отель.

- Не слышал об этом фонде.

- Он финансирует на Островах несколько учреждений, где содержат и лечат одиноких пожилых людей, которые не имеют собственных средств.

«Дом престарелых», - перевел я мысленно его длинную фразу.

- Вы хотите туда пройти? – спросил мой собеседник. – Ниже по дорожке есть калитка, территория Фонда незакрыта, можете сходить. Там есть красивая тропа в горы, а если есть желание, то можно купаться в озере.

- Благодарю.

Мы раскланялись и разошлись в разные стороны.

Калитка в сетчатом заборе была распахнута, и я шагнул в нее, направившись в сторону гор.

Такие же дорожки, такие же скамейки, на некоторых из которых сидели обитатели «Дома престарелых». Кто-то читал, кто-то вел беседы, кто-то дремал. Одни были в таких же пижамах и халатах, как и я, другие в обычной одежде.

Когда я вышел на берег озера, за моей спиной раздался немного дребезжащий хрипловатый голос:

- Signore!

Я оглянулся, на нескольких скамейках сидели люди, было непонятно, кто же меня окликнул.

Но вот женщина, сидевшая в тени невысокой сосны, подняла руку и помахала мне:

- Signore, у вас хватит сил подойти ко мне?

Я усмехнулся и пошел в ее сторону.

Ей было лет под восемьдесят. На седых, коротко постриженных (по-моему, такие стрижки называются каре), редких волосах местами были видны следы черной краски, которой, наверное, пользовались уже давно. Лицо круглое, в сетке неглубоких морщин. Но глаза живые и веселые. В ушах золотые сережки. Фигура округлая, но не толстая. Одета она была в халат, на ногах шлепанцы.

- Вы курите? – спросила она.

- Да.

- Тогда я с удовольствием оценю ваш вкус в табаке.

Я потянул ей пачку.

- Свои в комнате забыла, а среди этих стариканов, - она кивнула в сторону корпуса, - почти никто не курит.

Она с удовольствием затянулась и выпустила дым сквозь почти сжатые губы тонкой струйкой. Сигарету она держала на уровне лица, между большим и указательным пальцами, чуть отведя руку в сторону.

- Вы предпочитаете слабые сигареты, - констатировала она.

- К таким привык.

Она внимательно осмотрела меня:

- Ваш вид дает мне понять, что вы из клиники. Рано вам еще в наш дом.

- Да, я из клиники.

- Вы играете в шахматы?

- Иногда.

Она сделала приглашающий жест, и только тогда я увидел шахматную доску, разложенную рядом с ней на скамейке. Фигуры были расставлены, доска была повернута так, что ближе к женщине стояли белые. Белая пешка уже стояла на Е4.

- Садитесь, я вас испытаю.

Я сел по другую сторону доски.

- Ваш ход, - напомнила женщина.

Мы начали играть. Проиграл я довольно скоро.

- Еще партию, - она не спрашивала, а утверждала, - но в этот раз я опять играю белыми. Так, мне кажется, будет правильно. Вы будете спорить?

- Нет.

- Я так и подумала, когда вас увидела.

Я улыбнулся.

- Вы европеец?

- Мне бы хотелось так думать, хотя у нас сейчас этот тренд не в моде. Я из России.

- Я из Европы. Не спите, ваш ход. Вы напрасно так далеко убрали ваши сигареты.

Вторую партию я продержался дольше, соперница занервничала:

- Вы сначала притворялись, что совсем не умеете играть?

- Нет, - рассмеялся я, - я играю, как могу. Я редко играю.

- А я каждый день. Но здесь никто не умеет играть, у них уже у всех мозги спеклись.

К нашей скамейке подошел старичок, опирающийся на тросточку. На нем был видавший виды костюм и рубашка с галстуком. На носу покачивалось пенсне. Он приподнял шляпу, наклонил голову, имитируя поклон:

- София, мое почтение. Ты сегодня нашла себе нового партнера?

- Ciao, Пабло. Молодой человек умеет играть, не мешай нам, - она даже не взглянула на Пабло, не оторвала взгляд от доски. – Иди, гуляй, тебе надо больше двигаться.

Старичок нерешительно потоптался на месте и, вздохнув, удалился, приволакивая левую ногу.

- Он все время пытается за мной приударить, - передвинув фигуру, объяснила София, - в его возрасте это уже не очень элегантно получается. Пора бы уже помнить, сколько тебе лет. А он все не успокоиться. Смешно на него смотреть. Вас как зовут?

- Вадим.

- Я – София. Я из Европы.

- Очень приятно, - ответил я, но мои слова заглушил радостный возглас:

- Вадим, вам мат! Расставляйте фигуры. Я из Европы. На Острова попала еще в самом начале войны. Моих родителей забрали в концлагерь, а меня соседи спрятали. Ребенок я еще была. Ходите, что вы замерли? Ну же!

Я сделал ход, она задумалась. Потом передвинула одну из пешек и продолжила:

- Нас кто-то потом вывез морем, через Гданьск. Попала тогда на Острова. И знаете, Вадим, что удивительно получилось?

- Что?

- Я начинала свою жизнь на Островах в «La clinica de Adan». А вот теперь я тоже под ее крылом. Тогда нас было несколько детей, которых привезли на остров Белла, поселили при клинике. Вы знаете этот остров?

- Да. Я читал про него, но на нем не бывал.

- Тяжелое тогда было время, нам приходилось работать, помогать сестрам. Вы опять спите? Я не вижу вашего хода. Или вы решили сдаться?

- Нет, нет. Сейчас.

- А вы зачем здесь на Островах? Вы же из России, а это далеко.

- Люблю сюда приезжать. Мне здесь нравится. Мне нравятся здешние люди. Я изучаю, нет – не точное слово. Я, как бы сказать, интересуюсь местами, жителями, историями….

- Вам повезло! – она опять потянулась к моей пачке сигарет. – У вас еще есть?

- Да, в номере, в сумке.

- Отлично, потом сходите, принесете. Вам повезло, потому что у меня тоже есть истории, я же прожила на Островах долго. Я уже не уезжала отсюда, с тех пор, как меня привезли. Вас когда выписывают?

- Завтра.

- Отлично, тогда вы просто обязаны будете меня отсюда похитить.

- Вы о чем? – опешил я.

- Вы производите впечатление надежного мужчины. Не то что Пабло! Он только и умеет преследовать меня своими ухаживаниями. Как только доходит до серьезного вопроса, он вспоминает, сколько ему лет и сколько у него болячек. Он никогда не решится меня похитить.

- Зачем вас похищать? Вас не выпускаю отсюда?

- Конечно, выпускают. Вы что думаете, здесь тюрьма. Нет. Выпускают. Но мне надо, чтобы меня похитили, мне нужен провожатый. Провожатый на один день. Всего один день, но одной мне не справиться. Поймите, Вадим, это важно для меня, боюсь не успеть, - она внимательно смотрела мне в глаза, вцепившись в мою руку. – Вы уже согласны? Я правильно вас поняла?

- Но я еще ничего не сказал. Я еще не понял, что вы от меня хотите.

- Я хочу, чтобы завтра, когда вас выпишут, вы спустились в Город, арендовали машину и…. Или у вас есть машина?

- Нет.

- Я так и знала. Вы арендуете машину и послезавтра рано утром, скажем, в семь, приедете к воротам. Я выбегу к вам, и мы умчимся. Не пугайтесь, вечером я уже должна буду вернуться. Я успею. Вы же согласны?

Не ожидал я такого напора.

- Хорошо, - согласился я, - но при одном условии. Мы пойдем в вашу администрацию и согласуем ваше похищение.

- Я сразу знала, что не напрасно вас позвала. Мы сейчас же идем в администрацию, - она вытащила стоявшую за скамейкой трость, оперлась правой рукой на нее, а левой оттолкнулась от сиденья, встала и, припадая на одну ногу, тяжело пошла прочь.

Я последовал за ней.

- Вадим, вы забыли собрать шахматы и захватить их с собой, - не оборачиваясь, сказала она. – Вы рассеяны, это не хорошо для молодого мужчины.

В администрации мне подтвердили - обитатели Горного Благотворительного Отеля могут свободно покидать его в любое время. Меня поблагодарили за то, что я предупредил о послезавтрашнем отсутствии София:

- При всей свободе нам важно знать, где находятся наши клиенты и с кем они. Вы же понимаете?

Я подъехал к воротам Горного Благотворительного Отеля в шесть сорок пять.

Было ясное солнечное утро, на небе ни облачка, даже вершины горного хребта не были скрыты и сверкали своими ледниками в лучах висевшего над океаном дневного светила.

София уже ждала меня, приложив руку ко лбу в виде козырька и внимательно вглядываясь в проезжавшие по шоссе машины.

Я подъехал как можно ближе к ней.

Узнав меня, она улыбнулась и захромала к автомобилю, тяжело опираясь на трость.

Сегодня ее волосы были черные, как смоль, аккуратно расчесаны и уложены. На ней была черная плиссированная юбка ниже колен, блузка цвета слоновой кости с воротником-стойкой, длинный черный кружевной жакет, черные длинные, почти до локтя, сетчатые перчатки, ослепительно белые носочки и черные туфли на низком каблуке.

В руке она несла объемный пластиковый пакет с логотипом модного на Центральном супермаркета.

- Ciao, Вадим, я сяду сзади.

- Доброе утро, - я распахнул перед ней дверцу.

Первым делом она положила на сидение трость, затем пакет, оперлась правой рукой на мою руку и с трудом залезла в салон.

- Вы так и будете стоять? У нас обширный план. Нам пора, - скомандовала она.

Я сел в машину и отъехал от ворот.

- Какой у нас план?

- Вадим, план у меня. Не волнуйтесь, вы все узнаете. Куда вы торопитесь. Всему свое время. Первым делом в ресторан или кафе. Сейчас же что-нибудь уже открыто?

- Наверное, только кафе.

- Вперед. Проявите инициативу. Вы же мужчина, в конце концов!

Открытое кафе я увидел уже на подъезде к Городу.

Припарковался, помог Софии выбраться из плена сидения.

- Держите, - сказала она, протягивая мне трость, а сама склонилась над пакетом.

Первым делом на свет появилась черная шляпка-клош с лентой завязанной плотным узлом, как полагалось делать замужним женщинам. София надела ее, посмотрела на свое отражение в стекле двери, поправила. За шляпкой появился шелковый зонт от солнца с бамбуковым каркасом и тонкой ручкой. Он сразу же перешел в мои руки. Потом я увидел темные очки «летучая мышь». В завершении моя попутчица достала красиво расшитый бисером черный ридикюль.

- Все. Что мы ждем? – надев очки, повесив на левую руку сумочку и зонт, она забрала у меня трость и двинулась к входу в кафе.

Я поспешил, чтобы успеть распахнуть перед ней дверь.

Она выбрала столик у окна, не садясь, распорядилась:

- Закажите мне земляничное мороженое с тройным сиропом и двойной эспрессо. Я сейчас вернусь, - и ушла в сторону туалетных комнат.

Официант уже успел исполнить заказ, когда она вернулась.

Ресницы были подкрашены, на губах появилась помада, а на щеках легкие румяна.

Она сделал глоток кофе, прикрыла глаза:

- Как все же прекрасна жизнь. Почему у нас там, в Благотворительном Отеле, варят только слабый или без кофеина? Какие же они негодяи.

Пока она поглощала мороженное, не было произнесено ни звука.

Промокнув губы салфеткой, София вспомнила про меня:

- Вы не взяли мороженое?

- Не люблю сладкое.

- Вам не скучно так жить?

- Как?

- Ограничивая себя. Нельзя не любить сладкое, тем более мороженое. Все эти современные диеты – это неуважение к жизни. Как можно жить без удовольствий! Это же неприлично! Дайте сигарету, я свои забыла в комнате.

Я что-то подобное ожидал, поэтому запасся на этот раз двумя пачками.

Она затянулась:

- Опять эти слабые. Идите, купите мне нормальных сигарет. Вы же вызвались меня сопровождать, так делайте все как следует. У вас же все так хорошо получается, но сигареты – это ужас.

Она махнула рукой и назвала официанту одну из местных марок.

Он принес пачку и счет.

- У нас много дел, - поднялась София, - покурю в машине. Нет времени сидеть тут столько времени.

Когда мы отъехали, я спросил:

- Теперь куда?

- На причал, к паромам. Вы же говорили, что не бывали на Белле. Вот и побываете. И поторопитесь, паромы не каждые пять минут ходят.

Белла был недалеко от Центрального. Сверившись с расписанием, я выяснил, что путь займет меньше часа. Попав в крайний ряд вдоль борта, мы даже не выходили из машины.

На пароме София была задумчива, сосредоточена, молчалива. Открыв окно, она подставило лицо лучам солнца. За темными очками было не видно, спит она или нет.

Когда уже стал хорошо виден крутой берег, укрытый густыми кронами дубов, она встрепенулась:

- Вам лучше выйти. Белла красивее всего выглядит с воды, когда паром подходит. Идите, идите, вы же говорили, что вам тут все интересно.

Я вышел на палубу, подошел к поручням и смотрел на надвигавшийся на меня берег острова Белла, вспоминая его второе название, которое никак не сочеталось с открывшимся мне прекрасным видом райского уголка.

При выезде с причала стоял огромный указатель с надписью «La clinica de Adan», он указывал вглубь острова, но София махнула рукой вдоль берега:

- Нам туда. Езжайте не спеша, я хочу посмотреть на все вокруг. Это мой остров. Я хочу увидеть, каким он стал. Не торопитесь. Что вы всегда так гоните?

Мы взобрались на высокий холм, с которого, хотя он и был не на берегу, открывался великолепный вид на дюны и океан.

- Налево, - сказала София, - по этой вот узкой дороге. Вот и приехали.

Перед нами были ворота кладбища.

- Помогите мне.

Я помог ей выйти. Повесив на руку зонтик и ридикюль, она пошла в сторону ворот, бросив, не оборачиваясь:

- Там, напротив, есть лавка. Купите одну розу, желтую.

Выполнив распоряжение, я догнал ее уже на песчаной дорожке, по обе стороны которой тянулись ряды одинаковых могильных плит с выбитыми на них именами и датами.

Шли долго, вглубь кладбища.

Остановились у одной из плит.

- Ciao, Эрик, - тихо сказала София.

Я стоял за ее спиной, она, не поворачиваясь, протянула ко мне руку. Я вложил в нее розу. София поцеловала лепестки и положила цветок на плиту.

- Это мой первый муж. Его звали Эрик. Он работал в «La clinica de Adan». Он был хирург. Он был знаменитый хирург. Его очень все уважали. И я. Он был старше меня на двадцать три года. Вам же интересно? - не дожидаясь, даже не предполагая ответа, продолжила. – Я тогда была так одинока. Я была в растерянности. Я не знала, как и зачем мне жить. Я надеялась, он станет моей второй любовью. Я так и думала, мне так и казалось. Он был для меня, как и для всех в клинике, почти Бог. Он так робко за мной ухаживал, он был так мягок. Никакого напора, все так душено. За мной тогда ухаживали два студента из Медицинского. Вот это был напор и неуклюжесть. А Эрик…. Эрик был…. Даже не знаю, как вам объяснить. Он покорил меня. Он так смущался, когда мы встречали кого-нибудь из знакомых. Ему казалось, что это неестественно – он старый, я девчонка. Но он не мог ничего с собой поделать. Для него это было очень сильное чувство. Я устала, проводите меня к скамейке. Я не могу долго стоять.

Мы вернулись немного назад, там под дубом были две скамьи, обращенные в разные стороны – одна к воротам, вторая вглубь кладбища.

- Дайте мне мою сигарету.

- Они у вас.

- Да? – она порылась в ридикюле и вытащила пачку.

Какое-то время мы молча курили.

- Я согласилась выйти за Эрика замуж. Мне, действительно, тогда казалось, что ко мне пришла вторая любовь. Но потом уже я поняла, что это было другое. Я была с младенчества лишена дома и родных. Я даже не могу вспомнить своих родителей, их увели очень рано. Мне теперь кажется, что Эрик смог дать мне то, чего я была лишена в детстве. Я ему всю жизнь за это благодарна. Он даже порой называл меня: «Моя деточка». Он был в большей степени родителем для меня. У него были взрослые дети – два сына, один из них старше меня. Его жена умерла давно. Но дети все равно не приняли меня. У нас совсем не сложились отношения. Вот когда у нас…, когда у Эрика пошли внуки, тут другое дело. Когда они оставались у нас, как я любила с ними играть. У него было два внука, по одному от каждого сына. Родились в один год. Как мне было хорошо с ними. Они такие славные. Нам Бог детей не послал. У Эрика были свои, а у меня никого. Мы прожили двенадцать лет, а потом Эрик умер. Он заразился какой-то инфекцией на работе и умер. Сыновья его с нами не жили. Сначала еще жил младший, но, когда появилась в доме я, он вскоре снял себе жилье и съехал. После смерти Эрика я имела право на часть дома, но я от него отказалась. Я понимала, это дом его сыновей. Там прошло их детство. Это их гнездо. У меня такого никогда не было. Наверное, поэтому я понимала, что это такое и как плохо без него. Я все оставила им, все оставила. Я уехала на Центральный. Тогда я уже была взрослой, мне не было так страшно.

Конечно, у меня вертелся на языке очевидный вопрос, но я смолчал. Я уже немного изучил эту необычную женщину и понимал, что либо она промолчит, игнорируя мой вопрос, либо отчитает меня, как мальчишку, что я опять куда-то тороплюсь.

Похоже, она прочла мои мысли.

- Вадим, а вы молодец. Вы умеете слушать. Вы умеете не задавать лишние вопросы. Вы даже не задаете вопрос, который напрашивается. Вы умны и понимаете, что вопросы бесполезны. Если человек хочет с вами чем-то поделиться, то он это сам сделает, а, если нет, то и вопрос не поможет. С вами удобно и комфортно.

Она повернулась ко мне, приподняла свои очки, прищурилась, внимательно заглянув мне в глаза:

- Или вы прирожденный хитрец. Вы все пытаетесь рассчитать. Вы уверены, что недомолвки или намеки существуют для того, чтобы собеседник начал расспрашивать, интересоваться. А рассказчику, мол, того и надо. Ему, то есть мне, нужен ваш интерес, интерес слушателя, ваш ажиотаж, ваше желание влезть в мою жизнь. И если вы смолчите, не зададите очевидный вопрос, то я войду в раж и начну сразу же выдавать еще и еще информацию о своей жизни, гораздо больше, чем планировала. И в результате вы узнаете больше, нежели ответ на конкретный вопрос. Вы хитрец или вы, действительно, умелый слушатель.

- Вы меня смущаете, София. Конечно, я хотел бы задать очевидный вопрос, но я понимаю, что ответ на него я сегодня и так получу, но позже. Я уже немного к вам привык, и могу предполагать, что от вас ждать. Мне будет приятнее, если вы не будете считать меня хитрецом. Договорились?

- Вы ставите мне условия?! Молодой человек! – но вдруг она замолчала.

Пауза была долгой, но и она закончилась:

- У вас, наверное, всегда есть с кем поговорить?

- Ну, не всегда.

- Я не про конкретный отрезок времени, я про принципиальное положение дел.

- Тогда, София, я точно вам отвечу, у меня всегда есть с кем поговорить. Поговорить в том смысле, который вы вкладываете в эти слова. Давайте больше не возвращаться к этому вопросу. Давайте будем дальше реализовывать ваш план.

- Вадим, вы умеете себя вести…. Я не ошиблась, я правильно именно вас окликнула у озера. Проводите меня к машине, у нас еще много дел сегодня.

Пока мы шли, она сказала:

- Не знаю, сможете ли вы понять, но Эрик сумел меня ввести во взрослую жизнь, смог научить понимать очень многое. Если бы не он, то не знаю, как бы я справилась со своей жизнью. Я до сих пор, когда вспоминаю его, чувствую себя несмышленым ребенком. Он умудрился, делая меня взрослой, продлить мое детство. Вернее, дать мне детство, которого я была лишена войной. Помогите мне сесть в машину! Вы хоть что-то поняли? Вы же мужчина. У вас в жизни, в детстве, все было хорошо?

- Да.

- Да уж, поезжайте к причалам. Надеюсь, хоть частично вы меня поняли. Хотя…

Она молчала до погрузки на паром. Потом скомандовала:

- Принесите мне двойной эспрессо и рюмку рома!

Я отправился выполнять указание.

Когда я вернулся, она так и сидела у открытого окна автомобиля. Но теперь, когда утреннее ласковое солнце сменилось обжигающими лучами, из окна торчал открытый зонтик.

- Вадим, вы взяли себе ром?

- Нет. Я же за рулем.

- Как с вами скучно. Идите, возьмите, я буду ждать.

Я сходил в бар. За это время чашка опустела, но рюмка, поставленная на подлокотник между передними сидениями, была по-прежнему полна.

София протянула ее ко мне. Мы чокнулись.

- Не забывайте, что каждый миг нельзя повторить, а каждая минута, когда не получаешь удовольствие – это напрасно потерянное время, - она медленно выпила и, протянув мне пустую рюмку, опять надела темный очки и, отгородившись, ушла в свои мысли.

Потом встрепенулась, порылась в ридикюле и вытащила магнитофонную кассету:

- Вадим, поставьте мою любимую песню.

Я с сомнением посмотрел на музыкальный центр, встроенный в переднюю панель нашего автомобиля. Есть проигрыватель CD-дисков. Есть USB-вход, но нет кассетного магнитофона:

- София, нет проигрывателя кассет.

- Как же так, что за допотопная машина!

- Ну, так уже получилось, - усмехнулся я. – А какая песня ваша любимая?

- Вы меня удивляете! Конечно - «Besame mucho». Я начала слушать музыку уже после смерти Эрика. До него было не до того, а он не был любителем, не научил. Я потом уже для себя открыла это удовольствие.

На Центральном она опять начала командовать: налево, следующий поворот направо, теперь долго прямо и так далее.

- София, может, скажите адрес? Центральный я хорошо знаю, найду дорогу.

- Я никогда не могла запомнить названия улиц. Я знаю, как проехать, но не помню названий. Вы сомневаетесь, что я смогу показать правильную дорогу? Думаете, уже совсем из ума выжила?

- Нет, конечно. Куда поворачивать?

Как я уже и ожидал, мы подъехали к очередному кладбищу.

Помог ей выйти и спросил:

- Купить цветок?

- Да. Три лилии, - и она двинулась к воротам.

Опять те же дорожки и такие же одинаковые плиты. Видимо, на Островах существовал стандарт оформления кладбищ.

- Ciao, Дезидерио, - промолвила София над одной из плит, протянула руку и уложила на могилу три лилии.

Она сняла очки, достала из сумочки платок, промокнула глаза, вернула очки на нос, вздохнула:

- Это мой второй муж. Его звали Дезидерио. Он увидел меня в кафе на Центральном. Я там работала официанткой. Я снимала комнату и работала, когда оставила дом Эрика. Эрика уже не было два года. Дезидерио потерял голову сразу, как меня увидел. Он не давал мне прохода, он осыпал меня цветами. Каждое утро, когда я приходила в кафе, а я приходила раньше всех, у порога стояла корзина с лилиями. Мой хозяин хотел меня уволить, потому что Дезидерио обещал купить кафе, если я не буду обращать на него внимания. У нас в кафе каждый вечер играл ансамбль, который пел серенады, объявляя, что они посвящаются Софии. Хозяин утверждал, что он не нанимал этот ансамбль и грозился вызвать полицию, если они не уберутся. Но они не убирались, а он не вызывал полицию, потому что от посетителей не было отбоя. Под моими окнами каждый вечер играли гитаристы. Соседи грозились пожаловаться арендодателю, чтобы он выгнал меня, но не жаловались, они сидели у окон и слушали. Вадим, я же говорила, что не могу долго стоять. Вы совсем обо мне не думаете. Вам не стыдно?

Мы отправились к скамейкам. В этот раз они были отгорожены от дорожки низкорослыми туями.

- Дайте мои сигареты!

- Они у вас в сумочке.

- Вы все время пытаетесь намекнуть, что у меня плохо с памятью? Это неприлично. Вы не умеете себя вести с дамами. Вот Дезидерио…. Тогда я и научилась слушать и наслаждаться музыкой. Он открыл мне дверь в наслаждение. Музыка, танцы, красивые ухаживания, красивая жизнь. Он был грабитель. Он со своими товарищами ездил в Европу и грабил там банки. Он был прекрасен. Мне начало казаться, что я его люблю. Но он научил меня лишь страсти. Страсть была такая, что у меня и сейчас дрожит все внутри, когда я вспоминаю. Я была готова признать его своей второй любовью. Мне так этого хотелось! Я об этом так мечтала! Что может быть прекраснее смеси любви и страсти. Но…. Но у меня не получилось. У меня кружилась голова, пересыхало во рту, когда он прикасался ко мне, но…. Стоило ему уехать, я обретала разум, я могла анализировать. У нас родился сын. Он заболел, когда ему было три года. Он тяжело заболел. Дезидерио сказал, что надо везти его в Европу, он там знает отличную клинику. Я хотела отвезти сына в «La clinica de Adan». Но Дезидерио был мужчиной, он решил, и мы поехали в Европу. Наш сын умер там, там он и похоронен. Туда мне уже не успеть теперь.

Она прикурила очередную сигарету и долго молчала.

- С Дезидерио мы прожили больше тринадцати лет. Из них девять вместе, а четыре врозь. Он перестал чувствовать опасность. Он решился на ограбление на Островах. Его поймали, он оказался в тюрьме. Там он умер через четыре года. Нам разрешалось видеться один раз в неделю. Это был очень тяжелый день. Потому что Дезидерио сломался, я не чувствовала уже его страсти, и моя постепенно умерла, еще пока он был жив. С ним у меня связаны и прекрасные, и очень тяжелые для меня воспоминания. Он был большой частью моей жизни, как Эрик.

Она бросила под ноги окурок:

- Но нам пора. Я понимаю, вам бы сидеть и ничего не делать, но у нас еще дела, - она встала, оперлась на трость, протянула мне сложенный зонтик. – Могли бы и помочь.

- Вадим, вы решили меня голодом уморить?

- Вы хотите обедать?

- Не имейте гнусной привычки отвечать вопросом на вопрос! Это неприлично. Где мы будем есть?

Мы заехали в ресторан на побережье.

София выбрала мясное блюдо, а к нему заказала полный ассортимент самых острых соусов, которые существуют на Островах.

- У нас готовят очень пресную пищу, - объяснила она.

На всякий случай я заказал две дополнительных литровых бутыли минеральной воды.

Пока мы дожидались заказа, и София курила, я отошел к стоявшему у входа старинному музыкальному аппарату, бросил монетку и заказал песню «Besame mucho».

Когда я вернулся к столику, София, сняв очки, вытирала глаза платком:

- Я была совершенно права, когда окликнула вас у озера. Спасибо. Вы, оказывается, можете быть внимательным. Вадим, у вас еще не все в жизни потеряно. Обожаю, когда эту песню поет Cesaria.

Я уже не сомневался, что следующей точкой нашего путешествия будет очередное кладбище.

Я не ошибся.

- Купите две гвоздики. Красные.

Плита, на которую легли цветы, была рядом со входом.

- Здравствуй, Пласидо. Вот и я. Уже столько лет прошло, а я все живу.

Она постояла молча.

- Это мой третий муж. Он работал в тюрьме, где сидел Дезидерио. Я потому узнала, что он ждал каждого моего еженедельного прихода. Он был терпелив и никогда не давал мне повода понять, что я что-то для него значу. Он ждал. Он появился на моем пороге через год после смерти Дезидерио. Он сказал, что оставил семью, что он только меня любит, что он не может представить свою жизнь без меня. Он был моложе меня на семь лет. Мне было очень тяжело, я осталась одна, а я не могу быть одна. Мне страшно. Я боюсь одиночества. Не знаю почему, но я не могу быть одна. Я была год одна, я приняла его признания, я увидела в нем свое спасение. Я никогда не думала, что он моя вторая любовь. Я уже точно знала, что ее никогда не будет. Она есть одна, ничто не заставит меня отказаться от нее. Но это понимание пришло очень поздно. Я искала, я надеялась, но не нашла ничего другого. С Пласидо у нас была ровная дружная жизнь. В ней не было всплесков и провалов. Это не была горная дорога, это была автострада. Я очень благодарна ему, он так аккуратно подвел меня к старости. Он подготовил меня к тому периоду жизни, когда душевные волнения уже не приносят той радостной боли, которую они дарят в молодости. Он очень нежно и бережно вел меня к закату. Но ему это не удалось. Он погиб. Он погиб, его сбила машина. Мне пришлось добираться дальше одной. А я не переношу одиночества. Я переехала в Благотворительный Отель. С Пласидо мы прожили почти тридцать лет. Он стал плохо слышать, он не услышал сигнал. Может зря я любила так громко слушать музыку?

В этот раз мы обошлись без скамейки. Начало смеркаться, и София заторопилась.

- Вадим, уже поздно, а нам надо еще в одно место. Садитесь за руль, я сама сяду в машину. Что вы время тянете? Ох уж, эти мужчины! Как вы неповоротливы.

- Куда едем?

- Вы езжайте, я скажу.

Я понял, почему она торопится. Кладбища на Остовах закрываются для посетителей рано. А вечер накатывался на побережье с неизбежной быстротой.

Каково же было мое удивление, когда София велела остановиться у входа на участок перед небольшим деревянным домом, в котором радостно светились окна.

Я заглушил мотор.

- Вадим, сейчас мне нужна будет ваша поддержка. Я не знаю, что меня там ждет. Я даже не могу этого предположить. Я сейчас отвечу на тот ваш вопрос, которые вы не задали. Не важно, почему вы это не сделали. Но вы дождались своего часа, если вы хитрец. Но это уже все не важно. Это все теперь…, - руки у нее дрожали, она не могла прикурить, выбросила сигарету в окно. - Вы должны быть абсолютно спокойны. Мы сейчас пойдем в этот дом. Там…. Туда вернулся Бенито. Он вернулся на Острова два года назад. Но никто не соглашался похитить меня и привезти сюда. Он уже два года здесь, а я…. Мы были вместе тогда, когда я еще была ребенком, девчонкой. Как я его любила…. Люблю…. Какой можно быть глупой в молодости, когда кажется, что впереди вечность, и все еще устроится. Его родители уезжали в Европу на два года, они получили гранд в какой-то там клинике. Он сказал, что поедет с ними. А я…. Как я могла! Я сказала, езжай, мне нет до тебя дела. И он уехал. Родители вернулись через два года, а он – нет. Я следила за их домом, я знала, что родители приехали. Я следила, чтобы узнать, когда он вернется. Я следила, пока была с Эриком, я следила, пока была с Дезидерио, я следила, пока была с Пласидо, я просила знакомых следить, пока я была в Отеле. Я знаю, что десять лет назад сюда приехал его сын. Он поселился в доме предков. А потом я узнала, что и он приехал. Но у меня не было сил, я не могла одна сюда попасть. А там вокруг одни стариканы, которые ни на что не годны. Вадим, нам пора, у меня уже мало сил осталось. Только будьте спокойны. Откройте дверцу!

Я обошел машину открыл дверцу, помог ей вылезти, подал трость, которую она, не задумываясь, забросила назад в машину и, тяжело опершись на мою руку, почти не хромая, направилась к дверям дома.

Нам открыл парнишка лет пятнадцати.

- Нам нужен Бенито, - сказал я.

- Дедушка, - крикнул мальчик вглубь дома, - это к тебе. Проходите.

Мы вошли в холл.

Нам навстречу со второго этажа спускался очень пожилой мужчина. Копна седых волос, сильные очки, домашняя куртка, футболка и джинсы.

- Добрый вечер, - приветствовал он, - чем могу?

Он перевел взгляд с меня на Софию, замолчал, долго смотрел на нее:

- Это ты?

- Да.

Он нерешительно приблизился, она взяла его за руку, выпустив мою:

- Я знаю, что ты уже давно вернулся на Острова. Я не могла раньше. Никак не могла.

- Проходи.

Они удалились в гостиную. Я топтался в холле. Ко мне вышел мужчина моего возраста:

- Что же вы здесь. Проходите.

София и Бенито сидели на диване.

- Да, - продолжал он, - у меня трое сыновей. Семь внуков и уже три правнука. Вот средний сын переехал на Острова, а, когда умерла моя жена, я тоже вернулся сюда. А как ты?

- У меня все хорошо. Я только всегда хотела тебя спросить, ты почему тогда уехал?

- Ты же сама меня оттолкнула, - улыбнулся он, - помнишь наше детское упорство. Я тебя спросил, мне уезжать? А ты ответила – уезжай, мне нет до тебя дела. Я и поверил, и не поверил, загадал, если придешь утром на причал, то я останусь. Но ты не пришла.

- Ты не спрашивал. Ты утверждал, что уезжаешь.

- Нет, Софа, я спрашивал тебя. Мне было важно, что ты думаешь о нас.

- Ты утверждал…

- Конечно, нет. Я сомневался, а ты так решительно сказала. И утром не пришла.

- Вадим, - София обернулась ко мне, порылась в сумочке, вытащила какую-то визитку, протянула мне, - вызовите машину из Отеля. Мне пора, я устала. Вызовите сейчас же!

- Я вас отвезу.

- Нет. Я не хочу вас больше утруждать. Этот путь я смогу и без вас проделать. Вызывайте. Они быстро приедут, тут рядом.

Я вышел в холл к телефону, набрал номер, объяснил администратору, что требуется и продиктовал адрес, который мне подсказывал сын Бенито, стоявший рядом.

- Может кофе? – спросил он, когда я повесил трубку.

- Нет, спасибо.

Я вернулся в гостиную.

- София, они сказали, что машина будет через четыре минуты.

- Как раз дойти, - она поднялась, опираясь на спинку, стоявшего рядом, кресла.

Бенито тоже встал. Он растерянно переводил взгляд с Софии на меня:

- Так скоро?

София припала к его груди, обняв его за плечи, потом оттолкнулась:

- Вот и все!

Она вздохнула:

- Вадим, проводите меня.

Мы вышли на улицу, она забрала свой пакет и трость из моей машины:

- Спасибо, я не ошиблась в вас. Все же я хорошо разбираюсь в людях. Прощайте.

Она, тяжело хромая, пошла к только что подъехавшей машине с логотипом Горного Благотворительного Отеля. Водитель выскочил ей навстречу, помог сесть, захлопнул дверь, и машина тронулась в сторону шоссе. Вскоре свет ее габаритных фонарей растворился в наступившей ночи.

А я все продолжал стоять возле своего автомобиля.

Мелькали мысли, а что бы было, если бы тогда молодые люди поняли вопросительную интонацию предложения? Жили бы они сейчас на Островах в окружении внуков и правнуков, или бы делили одну комнату в Горном Благотворительном Отеле?

Остров седьмой. Остров Голосов

В этом году январь решил попрощаться с нами затяжным дождем, лужами, грязью и низким серым небом. В Питер вернулась обычная погода, хотя предыдущие недели нам давали понять, что «мороз и солнце; день чудесный!» - это не фантастика, написанная много лет назад, а вполне даже реальность. Казалось же, что жил Поэт в счастливые времена, когда не знали: что такое реагент, который превращает белоснежный зимний покров в жуткую серую кашу, что такое белые разводы на обуви от соли и прочие признаки пришедшей в Северную Столицу зимы.

В этом же году, то ли кризис подкосил бюджет, то ли так наши правители заворовались, что и на реагент денег уже не хватило, но ощутили мы - зимний день и у нас может быть прекрасен и чудесен.

Но хорошее не бывает долгим, иначе его перестанут ценить.

«Здравствуй питерская погода», - сказал я, закрыл глаза и перенесся на свои Острова, еще не представляя, что во время этого визита мне придется не раз мысленно возвращаться в родной город.

Что-то сразу пошло не так.

Пятница, вечер, остров Центральный встретил меня лужами, моросящим дождем и низко висящими тучами.

Неужели и здесь последние январские выходные пройдут под серым небом, а так хотелось тепла и солнца!

Утро субботы не принесло прояснения.

Захватив из стоявшей у входа в отель корзины зонтик, я выскочил под дождь, быстрым шагом добрался до ближайшей станции метро и отправился в свое любимое «Hard Rock Cafe» на Главную площадь.

Себастьян – хозяин кафе - скучал за стойкой:

- Saludo, Вадим.

- Привет.

- Cafe’?

- Кончено, все остальное еще рано.

- Сегодня будет el dia sin visitantes, никто не пойдет под дождь. Только ты и пришел, хотя в это время уже все пьют кофе. Может чуррос?

- Нет, спасибо, я сладкое не люблю.

- Я могу сахарную пудру стряхнуть, больше там сахара нет.

- Нет, Себастьян, спасибо. Я недавно завтракал.

- Пойдем за столик, я тоже с тобой посижу. Делать нечего.

Мы перешли к столику у окна, по стеклу которого куда-то спешили струи воды.

- Вадим, какие планы на выходные?

- Не поверишь, никаких. Погода просто кричит – возвращайся домой.

- Но ты же рассказывал, что у тебя там в это время холодно.

- Кончено, холоднее, чем здесь, но стоило ли забираться так далеко, чтобы смотреть на дождь.

- Я люблю дождь. Он на меня действует успокаивающе.

- Поставь какую-нибудь музыку. А то непривычно тихо у тебя.

- Что ты хочешь?

- Давай блюзы Cris Rea. Под эту погоду очень даже будет в унисон.

- Секунду. Тебе какие?

- Давай, что-нибудь из серии Louisiana и New Orleans.

- О’кей.

Он повозился с музыкальным центром, и полилась музыка.

Себастьян вернулся со стаканом вина.

- Может налить?

- Нет, спасибо. Рано. Приду вечером, не откажусь.

- Слушай, Вадим, у меня к тебе есть такая, не очень обычная, просьба.

Он замялся.

- Ты о чем, Себастьян?

- Видишь ли, у меня тут недавно умерла тетка. Я у нее единственный родственник остался. Там дело в том, что у нее были деньги. Но она, старая карга, банкам не верила, где-то прятала.

- Пойдем клад искать? – улыбнулся я.

- Нет, - он отхлебнул вина, - тут другая задумка есть. Понимаешь, я единственный наследник. Я все уже оформил. Живу в ее доме. Но деньги, которых нигде нет и которые никак не оформлены, их-то как унаследовать. Их надо найти. Я уже везде поискал. Но все впустую. Не рушить же стены. Можно, конечно, вскрыть плиты пола, но жалко. Они старинные, рисунок красивый. Теперь так уже не сделаешь.

- А может, не было денег.

- Были, я точно знаю. Она все обещала сказать где. Но свихнулась, все время боялась всех вокруг. Говорит, в последний момент скажу. А кто же знает, когда этот последний придет. Вот и не успела сказать. Но я думаю, что кто-то мог знать. У нее были друзья, которым она доверяла, как самой себе. Но я с ними особо не был знаком. Так только от нее слышал про них. Даже, если кто из них и жив, то, где же их найдешь?

- Чем же я могу помочь?

- Мне напарник нужен. Вернее, сопровождающий. Ты же про остров Голосов слышал?

- Нет, - удивленно посмотрел я на него, - первый раз слышу. Это где-то далеко?

- Нет, час на пароме.

- Чем же он знаменит? И причем здесь твоя тетка?

- Понимаешь, - Себастьян навалился на стол, - этот остров умеет раскрывать тайны.

Я засмеялся:

- Что ж там экстрасенсы живут или колдуны?

- Ты зря смеешься, - обиделся Себастьян, откинувшись на спинку стула. – Ты не знаешь, а у нас все знают, что это так. Он потому и называется островом Голосов, там ты можешь услышать голоса других людей, которые что-то знали про тот вопрос, который тебя волнует. Ты можешь этих людей и не знал, но звучат голоса только тех, кто что-то знал про то, что тебя очень интересует. Бывает, что люди ни с чем возвращаются, потому что никто ничего по их вопросу не знал. Но многим остров помог. Очень помог. Это не сказка, это реальность. Просто ты приезжий, тебе тяжело поверить, понять, но у нас все про этот остров знают.

- Получается, что у вас нет никаких тайн. Сплавал на остров и все знаешь.

- Зря ты так! Во-первых, не каждый решится, потому что можешь узнать то, что ты никогда бы не хотел знать, а, во-вторых, я же тебе сказал, что не всегда там можно выяснить то, что надо. Потому что может никто не знал, а кто знает, тот не готов еще прозвучать на острове. Зря ты так к этому относишься. У нас все серьезно к этому относятся, десять раз взвесят, прежде чем воспользоваться.

- Как-то все сложно, - усмехнулся я, - ну ладно, поверю, но я-то тебе зачем?

- Туда нельзя без провожатого.

- Почему?

- Мало ли что там человек услышит, ему там может плохо стать. Всегда должен быть рядом тот, кто поможет в случае чего. Это как бы страховка. Понимаешь?

- Хорошо, а если я услышу что-то лишнее, узнаю что-то про того, кого провожаю туда?

- Это невозможно. Голоса слышит только тот, кто первый заходит в зону голосов. Второй ничего не слышит. Так остров устроен.

- Как у вас все сложно! А если мы с тобой одновременно, шеренгой, войдем в эту зону?

- Не знаю, - задумался Себастьян.

- Представь, мы пришли с тобой вдвоем, каждый со своими вопросами. Одновременно вошли. Как эти голоса поймут, кому отвечать?

- Не знаю. Может, каждый из нас будет свои голоса слышать. Слышать только то, что тебя касается. Не знаю. Никогда на эту тему не думал. Пока ты не спросил, все было ясно, а теперь…

- Не бери в голову, Себастьян, я смеюсь. Не обижайся. Просто я не верю во все эти сказки про магов и волшебников. Хоть убей, не верю.

- Зря ты так, Вадим. Люди же просто так не будут говорить. Есть же те, кому помогло.

- Хорошо. Поехали, провожу тебя. Надо к этому как-то готовиться?

- Нет, тебе не надо. Мне надо.

- Что же ты должен делать?

- Я должен вечером, накануне посещения острова, думать о том, что хочу узнать, чтобы голоса знали, что же меня больше всего волнует.

- Ладно, думай. Во сколько завтра за тобой зайти?

- Заходить не надо. Встретимся на причалах в десять. За меня тут завтра моя официантка останется. Ты ее, наверное, помнишь - Мэги?

- Такое не забудешь! – улыбнулся я, вспомнив эту аппетитную девицу.

- Спасибо, тебе! Я не хотел бы, чтобы кто-то из местных знал о моих проблемах.

- Не волнуйся, я не разговорчивый.

- Я уверен. Ну что налить?

- Теперь давай, надо чем-то ускорить переваривание такой информации. Надо как-то себя подготовить к встрече со сверхъестественным!

- Тебе бы все смеяться. Сейчас. Тебе вино или покрепче?

- Под дождь хорошо коньяк идет.

- О’кей. За счет заведения.

- Ты бы предупредил, я бы сразу согласился с тобой ехать.

Почти целый день я проболтался по торговым центрам и кофейням, прячась от дождя. Начал подумывать, а не вернуться ли домой, но уговор с Себастьяном удержал от этого шага.

Уже под вечер опять зашел в «Hard Rock Cafe».

Хозяина не было, крутилась одна Мэги. Посетителей было немного, я сел у окна, заказал виски. Из динамиков продолжали звучать блюзы Cris Rea, флэшка с которыми была воткнута в музыкальный центр еще утром.

- Вадим, это ты такую погоду нам привез? – спросила Мэги, ставя передо мной стакан.

- Надеюсь, что не увезу ее с собой. Себастьян где?

- Его не будет. Ни сегодня, ни завтра. Сказал, что, может, завтра вечером заглянет. Так что я тут – Фигаро тут, Фигаро там. Извини, клиенты пришли.

Я потягивал напиток и наблюдал за официанткой. Приятно было на нее смотреть. Но вот какой-то изгиб ее тела, когда она ставила пивные кружки перед двумя молодыми людьми, вернул меня к воспоминаниям, которые сегодня уже не раз витали в голове, после разговора с Себастьяном.

А натолкнули на них его слова, что на остров Голосов люди едут, чтобы узнать то, что их больше всего волнует.

Вот и потекла мысль, цепляясь то за одно, то за другое, и вывела к воспоминаниям о последнем разговоре с Мишкой, который состоялся уже около года назад.

А началось все с того, что стал я думать, чтобы я хотел узнать на острове, если бы он мог что-то мне рассказать. Сначала пришел к выводу, что живу с собой в согласии, особых потрясений нет, вроде, все мне ясно в моем нынешнем пути по этому миру. Но что-то, видать, внутри скребло, что-то мешало сосредоточиться на прилавках, вдоль которых весь день ходил. Не нравилось мне вспоминать тот наш с Мишкой разговор. Чувствовал себя, как мелкий жулик, пойманный на месте преступления. Вот и пришла мысль, спросить бы у кого-нибудь, намекал ли тогда Мишка на меня, или просто делился сомнениями?

А тут еще изгиб тела Мэги заставил всплыть в памяти образ Валентины.

Как же все это началось.

Если начинать с самого начала, то надо вернуться в год, когда я поступил в Ленинградский Университет и оказался с Мишкой в одной группе.

Мы не были с ним друзьями, даже близкими приятелями нас нельзя было назвать.

Но, тем не менее, как однокорытники, мы ездили вместе в один колхоз, в один стройотряд, участвовали в одних и тех же попойках, и, конечно, ежегодно встречались на дне рождения Феликса.

Феликс жил в огромной квартире с окнами на Фонтанку. Он единственный из однокурсников мог собрать всю группу у себя дома. Это стало традицией, а, как потом выяснилось, традицией сохраненной на многие десятилетия.

Я потерял связь со знакомыми по Университету, когда на последнем курсе перевелся в другой ВУЗ, а потом еще и уехал из Ленинграда на несколько лет по распределению. Ни с кем из старых товарищей и знакомых не виделся несколько десятилетий, но вот уже больше трех лет назад свела меня жизнь с Мишкой на одной из московских телекоммуникационных выставок.

Как полагается, вечером выпили, вспомнили юность, еще выпили, поговорили о политике, еще выпили, поговорили о женщинах, а перед прощанием обменялись телефонами.

Позвонил он мне через месяц:

- Ты знаешь, что дни рождения Феликса продолжаются?

- Нет.

- Приходи в субботу. Адрес старый. Найдешь?

- Конечно.

- Повидаешь ребят. Многие приходят. До встречи.

Народу собралось человек двадцать. Но это не значит, что пришла почти вся группа. Просто большинство были с женами или мужьями. Я уже несколько лет в анкетах в графе семейное положение писал – холост, поэтому был один.

Мишка пришел с женой. Тогда я впервые и увидел Валентину. Она была младше нас, как минимум, лет на десять: стройная, очаровательная блондинка с приятным ухоженным личиком.

Но не случилось ей быть самой молодой женщиной на празднике, Соню – жену Феликса, конечно, никто не смог бы перещеголять. Ей было на вид не более двадцати. Пузатый и лысый Феликс смотрелся рядом с ней очень трогательно. Она весь вечер просидела рядом с ним, не отрывая взгляда от его лица, заливисто смеясь над его шутками, сама не проронив ни слова.

После очередного бокала Феликс обнял ее и провозгласил:

- Теперь пора выпить за хозяйку дома и за то везение, которое выпало мне – старому, бедному еврею!

Насчет старого, я сразу не согласился – он же был моим ровесником, насчет бедного, я усомнился, оглядывая откровенно богатую обстановку квартиры, а с третьим утверждением было трудно спорить – природа всегда права.

С сожалением я поглядывал на хозяина квартиры. Конечно, упругое молодое тело – это прекрасно. Но все остальное время, которое проводишь с этим телом вне постели, чем занять? О чем с ней говорить? Или Феликс и наедине с женой произносит только монологи, а она внимает, не отрывая взгляда от мужа? Не знаю, радоваться за старого знакомого или сочувствовать ему.

В ближайшие, после встречи на Фонтанке, месяцы я еще несколько раз пересекался с Мишкой и Валентиной в гостях у вновь образовавшихся у меня старых знакомых.

На следующий день рождения Феликса я поперся уже без особого приглашения, нежно неся в руке бутылку дорого коньяка. Народу было опять много – кто-то из тех, кто был и в прошлом году, кого-то я увидел в первый раз за последние тридцать с лишним лет.

Соня неизменно, как котенок, притиралась к мягкому и необъятному боку хозяина квартиры.

Мишки не было.

Когда уж сели за стол, появилась Валентина, одна.

Феликс попытался посадить ее недалеко от себя, но она, сославшись на то, что из окна дует, протиснулась между гостями и столом и села на диван, рядом со мной.

Закончились обязательные тосты, общий хор гостей рассыпался на отдельные беседы. С Валентиной оказалось легко и интересно разговаривать как на уровне ничего не значащего трепа, так и на порой всплывавшие интересные темы: о каких новинках в области искусства говорят сегодня в городе, какие наиболее интересные издания ублажили читателей чем-то сногсшибательным и тому подобное.

Разговор мы не прерывали даже, когда я выходил на кухню покурить – Валентина вполне естественно сопровождала меня туда, хотя сама не курила.

- Мишка заболел? - в какой-то момент поинтересовался я.

- Нет. Он на Дальний Восток уехал. Они там объект сдают.

Гости засобирались домой как-то все одновременно, создав в прихожей сутолоку, из которой мы с Валентиной выскользнули одновременно, с облегчением вздохнув весенний воздух набережной.

Никто из нас ничего не предлагал, просто мы пошли рядом, продолжая беседу, а когда оказались у ее дома, она, также ничего не предлагая, взяла меня под руку и увела к себе в квартиру.

Мы долго еще сидели на кухне и пили чай.

Потом, когда Валентина встала, чтобы выключить в очередной раз газ под чайником, а я поднялся за сигаретами, мы соприкоснулись, и это явилось той последней каплей, которой не хватало, чтобы ночь закончилась тем, чем она должна была закончиться.

Самым удивительным для меня было то, что мне не хотелось уходить, когда мы уже под утро оделись и опять вышли на кухню к остывшему чайнику. Такое случалось со мной очень редко, уже не помнил, когда в последний раз. Поэтому я так и не ушел, и все воскресенье мы провели вместе в квартире Мишки.

В следующие десять дней, мы встречались каждый вечер, а затем вернулся Мишка.

Но встречи не прекратились. Они перетекли в кафе, потому что Валентина звонила мне и в середине дня приезжала к офису конторы, где я работал, и мы шли обедать. Порой она умудрялась в конце рабочего дня заехать ко мне домой, но это происходило редко и такие встречи проходили поспешно, в головах тикали часы, нельзя было опоздать. Иногда в такие вечера звонил Мишка, и они с Валентиной обсуждали, что надо купить на ужин.

Потом еще несколько раз Мишка уезжал в командировки, а они у него были достаточно длительные – неделя-две.

А когда он возвращался, снова только совместные обеды, которые незаметно превратились в обязательную традицию. Эта традиция начала мне надоедать и утомлять. Так прельщающее чувство новизны в каждых новых отношениях начало уже угасать, а встречи вне постели стали обретать оттенки обязательности, а это порой вызывало раздражение.

Я не очень понимал Валентину. Мы никогда даже не заикались о каких-то чувствах, не брали на себя каких-то обязательств. В постели было прекрасно, надеюсь, ей тоже, зачем же все усложнять и углублять?

Я обычный мужчина, в нас природой заложена полигамия, мы все время стреляем по сторонам глазами в поисках чего-то новенького, но отнюдь не только общения. Тот же Мишка, мотаясь по командировкам, не был монахом, по крайней мере, так можно было понять из его слов. Хотя тут верить не всегда можно, уж очень любят мужчины наговорить на себя, лишь бы выглядеть в глазах товарищей истинным самцом.

На мой взгляд, регулярные совместные обеды – это не ужин перед страстной ночью, это уже что-то из другой оперы. Это уже игра в какие-то устоявшиеся, постоянные отношения, не сводящиеся только к постели. А нужны ли они были в данной ситуации?

Мне – нет. Меня вполне устраивала моя свободная жизнь.

Валентине, я думаю, тоже - нет. У нее муж, устроенная жизнь, которую можно иногда чуть-чуть разнообразить, если, вдруг, напала скука или муж стал меньше внимания уделять.

Короче, стал я постепенно сокращать количество встреч в те дни, которые не могли продолжиться вечером.

Но Валентина, похоже, не понимала моего мягкого отдаления, количество звонков не сокращалось.

И вот, примерно, год назад я столкнулся с Мишкой на презентации одной импортной компании, после которой мы пошли попить пива.

И тут меня Мишка «убил»:

- Вадим, я чувствую, что меня скоро Валентина покинет. У меня какие-то предчувствия. Даже не знаю, как объяснить, все вроде бы идет нормально. Все еще может наладиться, не все еще потеряно. Я верю, и шансы есть, но я боюсь ее потерять!

Конечно, такие разговоры за выпивкой начинаются из расчета, что собеседник будет расспрашивать, и тут уж ты развернешься, обольешь жилеты всех присутствующих реками своих горьких слез.

Но со мной этот номер не прошел.

Если честно, я просто испугался. Что он подозревает? Конечно, вряд ли что-то конкретное про меня, иначе бы не завел этот разговор. Но все же опасно вдаваться в подробности, какое-то необдуманное, случайное слово может повернуть беседу совершено в другое русло и привести к непредсказуемым последствиям.

Я не был идеалистом и прекрасно понимал, что поступал подло в отношении давнего знакомого. У меня в этом не было никаких сомнений с момента, когда мы с Валентиной оказались на их кухне, придя от Феликса.

Вот если бы я без памяти влюбился в его жену, пришел бы к Мишке и сказал: «Все, друг, я люблю ее и уйди в сторону, теперь она моя!» Если бы так, то не было бы этого невыносимого противного привкуса, который легко в себе гасить, если ты не встречаешься с мужем, знать его не знаешь, а не в случае, когда он сидит перед тобой и пытается еще душу открыть, поплакаться.

Я чувствовал себя, как мерзкий пакостник, который творит свои грешки, а в глазах других представляется благородным человеком. И самое страшное для такого пакостника не наказание за пакости, а то, что все вокруг узнают, что он такой. Пока все в тайне, совесть спит, а стоит образоваться намеку на разоблачение, как заполняет душу запоздалыми муками.

Как это не прискорбно признать, но не думал я, вернее, легко загонял куда-то глубоко эти мысли, о том, что я похотливо залез в чужую жизнь, не имея даже права оправдывать себя или Валентину нахлынувшими неуправляемыми высокими чувствами, которых не было.

После разговора с Мишкой и появления возможности того, что все выплывет наружу, закончится скандалом, я спросил себя: «Вадим, а тебе это надо?» Ответ был отрицательный.

И я, как попавший под подозрение мелкий жулик, сжался, затаился, Валентине стал объяснять, что очень занят, что начальство завалило работой, а потом вообще стал периодически не отвечать на ее звонки, чтобы подтвердить факт своей занятости.

Мы уже долгое время не виделись, а потом неожиданно резко прекратились и ее звонки. Видимо, она поняла их бесперспективность.

Уже несколько месяцев я перестал ходить в компании, где мог случайно встретить Мишку с Валентиной или кого-то из них, я почти перестал о ней вспоминать.

Хотя, если быть абсолютно честным с самим собой, то порой, сидя дома, вдруг чувствовал будто бы легкий укол где-то глубоко в груди, и страницы книги или экран телевизора заслонял ее образ, появлявшийся перед моими глазами.

- Вадим, ты спишь? Может еще виски? – вывел меня из забытья голос Мэги.

- Нет, спасибо. Пойду, пожалуй, завтра дела.

Себастьян утром выглядел не очень хорошо. Глаза красные, синяки под глазами. Видимо, всю ночь думал, что же ему голоса расскажут. Я, наверное, выглядел не лучше, ночь провел, так и не провалившись в сон, обрывки воспоминаний и сомнений не давали окончательно уснуть, полоща мое сознание в полудреме.

Мы, почти не разговаривая, преодолели путь до острова Голосов.

Остров открылся неожиданно, он был окутан туманом, который расступился, когда уже паром подходил к причалу.

Насколько хватало взгляда, широкий песчаный берег был отгорожен от остальной части острова почти вертикальной скалистой стеной, в которой были видны несколько узких проходов. Вдоль берега ни кустика, ни деревца, все залито палящим солнцем, а за спиной, где остался океан, непроницаемый туман.

На пирс вместе с нами сошли еще человек десять. Они парами быстро разошлись по побережью в разные стороны.

- Каждый должен зайти за скалу через отдельный проход, - объяснил мне Себастьян. – Пошли. Вон проход, в который никто не пошел.

Проваливаясь в неожиданно рыхлый для побережья песок, мы двинулись вглубь острова.

- Видишь, развалины? – Себастьян указал на обломки стен слева от причала.

- Что это?

- Тут был монастырь. Говорят, монахи взяли на себя обет молчания. Жили тут молча, а потом остров начал им рассказывать, что друг про друга думали их предки. Они этого не снесли, и началась между ними война. Они извели друг друга, а монастырь опустел и разрушился. Это легенда такая есть, - его слова повторялись громким эхо.

- Эхо? – спросил я, слушая, как мой вопрос прозвучало еще раз.

- Да, - Себастьян указал на скалы, - голоса живут за горами, а нашим голосам туда нельзя. Для этого горы, они отражают наши голоса, чтобы не мешать тем, которые тут живут.

Он был серьезен и, как будто, подавлен.

Если бы не недосып, я бы посмеялся над ним, но собственные нелегкие мысли не располагали к веселью.

Около узкой расселены в скале мой спутник остановился, снял бейсболку, сунул ее в карман куртки, неспешно расчесал седые волосы, собрал их в пучок на затылке, стянул резинкой, тяжело вздохнул и шагнул на каменную тропу.

Сделав несколько шагов, он обернулся и махнул мне рукой, чтобы я следовал за ним.

Скала оказалась неглубокой. Мы быстро вышли на плато, поросшее густым, лиственным лесом.

- Пришли? – спросил я, но даже сам не услышал себя.

Мой голос не звучал, как будто я просто открывал рот, не напрягая голосовые связки.

Я попытался крикнуть.

Тот же эффект – ни звука. Абсолютная тишина, на слышно океан, не слышно шума листвы, хотя я видел, что ветки деревьев раскачивались ветром. Нам, как будто, заткнули ватой уши.

Чувство было неприятное. Нас лишили одного из чувств.

Себастьян неожиданно резко остановился, замер, напрягся, приподнял лицо, немного повернул голову вправо.

Я тоже не двигался, смотря на товарища.

Его взгляд был растерянным, потом затуманился, брови сдвинулись, на лбу выступили капли пота, он напрягся, подавшись вперед, будто во что-то вслушиваясь. Потом поднял руку, словно, пытаясь заслониться от чего-то. Но вот черты лица его разгладились, он улыбнулся, рука немного опустилась, чуть согнувшись в локте, было впечатление, что он кого-то обнимает.

В такой позе он простоял долго, потом сгорбился, по щеке побежала слеза, он вытер ее, резко развернулся и быстро пошел назад к скале, через расселину на берег.

Я еле успевал за ним.

- Все, Вадим, я больше не могу! – повторило эхо его голос. – Очень много для меня. Мне надо было только одно, я не просил все это! Хватит! Дай сигарету.

Он нервно прикурил, делал затяжки одну за другой, не успевая выдохнуть дым.

Видя его состояние, я не решился расспрашивать Себастьяна о том, что же там было, и слышал ли он голоса, или ему были видения, хотя меня очень интересовала природа такого воздействия на взрослого мужчину. Я предполагал очередную аферу, вроде той, что случилась на Острове Исполнения Желаний. Но здесь она была подготовлена более тонко и обстоятельно, если учесть хотя бы эффект глухоты. Что же здесь-то они придумали?

- Ты узнал про деньги? – когда Себастьян докурил, спросил я.

- Да.

- Поедем проверять? – я скрывал скептическую улыбку.

- Да. Но паром еще не скоро. Придется ждать.

- Это не страшно. Здесь, в отличии от Центрального, прекрасная погода. Только ради нее стоило плыть. Наконец я понял, что не зря эти выходные провожу на Островах. Представляешь, в понедельник я появлюсь на работе с загорелой мордой!

- А ты не хочешь первым туда зайти? – спросил Себастьян, он, казалось, меня не слышал и только что вынырнул из своих мыслей.

- Я?

- Ты.

- Смеешься?

- Нет. Иди. Ты же не веришь.

- Не верю, - почти честно подтвердил я, слыша сомнение даже в эхе, повторившем мои слова.

- Давай, я тебя провожу.

Я еще некоторое время сомневался, а потом развернулся и, не оглядываясь, торопясь пока не передумал, зашагал к скале.

Эффект повторился, на плато я мгновенно оглох, мир вокруг был виден, но не слышен.

Но вот я различил неясные шорохи, потом донесся неясный шепот:

- Не волнуйся, мне не было больно, - я узнал голос своей мамы.

Опять тишина.

- Ты не убивал того голубя, помнишь, за которого тебя наказали? – детский голос, такой знакомый, откуда-то оттуда, из далекого детства, - это я подстроила, с Витьком и Серегой. Мы нашли этого голубя уже мертвого. Принесли и подкинули. Это мы сказали твоим родителям, что это ты его убил. Ты нас тогда очень обидел, мы должны были отомстить. Ты же помнишь….

Голос растаял, но картинка из тех времен ожила перед глазами. Остро почувствовалось отчаяние, когда тебе не верят самые близкие тебе люди - твои родители. Они наказывают тебя за то, что ты не совершал, они верят другим детям, а не тебе.

Я чувствовал, что слезы ни с чем несравнимой обиды катятся по моим щекам.

Я протянул руку, хотел крикнуть вслед голосу: «Подожди, ты скажи об этом им!».

Но я молчал.

Тех, кому я хотел хотя бы теперь все объяснить, уже давно не было.

- Мама, как ты меня не понимаешь?! - я узнал голос Валентины.

Опять тишина. Я вслушивался в полную тишину, я закрыл глаза, чтобы ничто меня не отвлекало.

- А знаешь, мы с тобой ошибались, - этот мужской голос пришел уже из моей взрослой жизни, - ты же помнишь, мы все просчитали, но мы ошиблись. Я его встретил здесь и теперь точно знаю, что он не был в этом виноват. Мы сделали ошибку, мы поломали ему жизнь.

Как же мне хотелось, чтобы этот голос замолчал. Не надо! Это слишком трудно осознавать. Мы же не знали!

- Но мы сомневались, мы обсуждали, что есть вероятность, что это не он. Помнишь? Мы взвалили на себя это решение, этот суд. Но мы ошиблись. Я его теперь буду вечно здесь встречать, я не могу чувствовать его душу рядом. Это страшно!

Голос исчез, растворился в абсолютной тишине.

- Конечно, мама, с первой встречи у Феликса, с первого взгляда, как удар молнии, - опять голос Валентины, - Ты же понимаешь, я относилась к этому, как к лебединой песне. Все же уже было известно. Я понимала, что это уже ненадолго. Ты меня упрекаешь, но это было выше сознания. Нет, нет, я никогда бы не подала вида, я бы никогда не призналась, он бы сразу испугался, а так это длилось и длилось.

Голос затих.

Какое-то время тишина.

- Я не знаю почему, - Валентина говорила ровно, - мама, но так получилось, это, как озарение какое-то, один взгляд и я все поняла. Да, я понимала, что это ненадолго, но я готова была все отдать. Что?

Пауза.

- Да, мне очень жалко Мишу, но он ничего не знал. Чувствовал? Не знаю. Никогда ему не желала зла, но, что я могла поделать. Такое случается раз в жизни, если вообще случается. Я и подумать не могла. Мама, нет, это не было помутнение, нет, это не последствия состояния. Все ушло на второй план. Да, ты права, это было без надежды, кончено, бессмысленно, но так прекрасно! Мама, ты должна меня понять, ты же женщина!

Абсолютная тишина, а через секунду я услышал скрип песка, оказывается, это я, выскочив из расселины, бежал к причалу по пляжу.

На обратном пути Себастьян пытался меня о чем-то спрашивать, я отмахивался, но вот уже на подходе к Центральному на моем телефоне затеплилось на экране изображение антенны, сеть появилась.

Я набрал номер и узнал, что абонент находится вне зоны действия сети.

Я набрал домашний номер, ответил Мишка, я повесил трубку.

В отеле я еще несколько раз пытался дозвониться, но безрезультатно.

Видимо, обиделась и сменила номер.

Поколебавшись позвонил общему знакомому:

- Привет, Леха.

- Привет.

- Не подскажешь номер Валентины, я обещал ей фотки переслать, но не могу дозвониться, может номер сменила?

Пауза.

- Вадим, ты не знаешь?

- Что?

- Она умерла три месяца назад.

Я застыл, окаменел, ни одной мысли не было в моей голове.

- Она же давно болела. Несколько лет. Ее лечили, долго, но так все было на грани. Тогда она решилась на операцию, чтобы переломить ситуацию. Ее все отговаривали, но она решила. Она умерла на операции. Там….

Я не стал слушать, опустил руку, выронил телефон.

Наконец, в моей голове все из нашего с Мишкой последнего разговора встало на места – он знал про болезнь, а я нет.

Уже к вечеру я, насквозь промокший, дошел до «Hard Rock Cafe».

Я не помнил, где и как я шел.

Сел за столик у окна.

Подскочил Себастьян:

- Что с тобой? Где твой зонт?

- Себастьян, я слышал голоса только умерших людей, - выдавил я из себя.

- Конечно, - удивленно поднял он брови, - там других нет. Разве ты этого не понял?

- Нет.

- Я думал, ты понимаешь. Какой же иначе смысл?

- Ты не говорил.

- С живыми ты можешь и здесь поговорить. Достаточно встретиться, позвонить, хоть письмо написать. Зачем для этого на остров ездить? Туда едут только за тем, что нельзя здесь сделать. В чем проблема, если человек жив – общайся, сколько захочешь.

- Только если захочешь.

Остров восьмой. Пара писем

Письмо первое

Джерману Парко.

25, Авеню Драссанес,

Город, остров Центральный.

Дорогой мой друг Джермано.

Мне очень стыдно, мучает меня совесть, что не решился я заехать к вам с Сабиной и проститься перед отъездом. Но для меня это было бы очень тяжело. Поэтому прощусь письмом.

Сейчас я сижу в своей каюте, пароход везет меня в далекую Европу. Я думаю, что навсегда покидаю Острова. Хотя, как говорится, никогда не говори никогда. Но я решился и даже свой дом и земли выставил на продажу.

Полагаю, тебе известно, что моя Симона оставила меня. Не представляю, как я это смогу пережить. Оставаться на Островах, где все связано с ней, где даже воздух, кажется, пропитан ею, я не в состоянии.

Поэтому же я и не решился навестить вас перед отъездом, хотя считаю тебя своим единственным другом. Но даже с тобой я познакомился благодаря Симоне.

Сколько чудесных вечеров мы провели с ней в вашем гостеприимном доме!

А сейчас я смотрю в иллюминатор своей каюты на бескрайние водные просторы и чувствую себя никчемной щепкой, которую бросили в волны за ненадобностью, и несет ее течением неизвестно куда, неизвестно зачем.

Надеюсь, что чужие края позволят справиться мне с моей болью.

Меня все время терзают мысли и сомнения, в чем я поступил неправильно, что произошло, в чем моя вина, что заставило Симону уехать, оставить меня одного, разбить мое сердце?

Я пытаюсь разобраться. Сижу и вспоминаю, как все было.

Я одинок, мне не с кем посоветоваться. За последние годы я так привык, что она всегда рядом, что я всегда могу с ней поговорить.

Я бы с великим удовольствием посоветовался бы с тобой, но эта мысль пришла мне поздно, я уже был в пути. Попытаюсь тебе все написать, может быть, ты найдешь какие-то нужные слова и ответишь мне, очень важно услышать твои разумные советы.

Единственное за что я могу не волноваться – Симона не будет ни в чем нуждаться. Это я обеспечил. Надеюсь, у нее все сложится хорошо.

Придется мне опять привыкать к жизни в одиночестве.

Это чувство для меня не ново. Оно очень знакомо еще по детским годам.

Ты же знаешь, я из очень обеспеченной семьи. Мой дед сколотил огромное состояние, которого хватило бы на несколько поколений его потомков. Но так сложилось, что пока его род обрывается на мне.

Дед мой занимался финансами, но, я полагаю, в большей степени финансовыми аферами. Он был очень грубый и жесткий человек. Его жена умерла давно, и маму он воспитывал один. Потом он занимался и мной.

Он построил огромный дом на побережье, отгородив его от мира высокой оградой. Именно за этой оградой я и проводил в полном одиночестве все детство, пока настоящая жизнь протекала за пределами владений деда. Узнавал я о ней больше из книг.

Кстати, в большей степени из маминых книг, потому что дед не читал, и в доме были только купленные мамой любовные, как их еще называют, дамские романы.

Тогда у меня и сложился некий образ объекта любви мужчин – героев книг. Это должно было быть такое утонченное, нежное, слабое существо. То есть образ, совершенно противоположенный образу моей матери. Она была высокая, как дед, с необъятной грудью и бедрами, выпирающим животом. Может, конечно, в молодости она была иная. Но, дело в том, что родила она меня поздно, ей уже было за сорок, поэтому в моей памяти сохранились воспоминания только о чем-то большом, вечно пахнущем сладкими духами и алкоголем.

Мать начала пить, видимо, еще задолго до моего рождения.

Насколько я знаю, у нее в юности был пламенный роман, который прервался по воле деда. Мамин избранник - из рыбаков. Дед, как я слышал, запер маму в доме на несколько месяцев, запретив даже просто выходить на улицу. Он считал рыбака неудачной партией. Не знаю, какова судьба этого рыбака, но мама никогда не вышла замуж.

Кто мой отец неизвестно.

Дед, когда ругался с мамой, кричал, что она пьяная шлюха и подстилка. Что ее пробовал каждый пьяница из портовых кабаков.

Мама говорила, что мой отец – турист из Европы.

Рисовать я начал, когда был еще совсем маленьким, я пытался тогда нарисовать и своего отца. Я мечтал, что когда-нибудь он придет и прижмет меня к своей крепкой мужской груди.

Потом, когда я подрос и начал читать мамины романы, я начал рисовать то, как я видел жизнь в этих книгах.

Я всегда был очень худеньким, как и теперь, ты же знаешь, но в детстве я был еще и очень маленького роста. Часто болел, был очень хиленьким. Тогда дед и решил отдать меня в школу для мальчиков при Морской Академии в Городе. Мне очень доставалось от мальчишек, я был самый слабый. На спортивных уроках надо мной издевались преподаватели, потому что я висел на перекладине, как пожухлый листок, меня даже ветром раскачивало.

Тогда же кто-то из ребят нашел в моем чемодане один из маминых романов. Представляешь, что мне пришлось вытерпеть!

К старшим классам я неожиданно очень вырос, стал напоминать жердь – худой и длинный. Тогда же, уже созревая, я начал мучиться какими-то томительными ожиданиями, еще не понимая, что это признак превращения в юношу.

Как теперь думаю, такие сильные томления были вызваны отсутствием в моем обществе девушек и женщин. В школе даже все преподаватели были мужчины, на улицу нас выпускали только на воскресенье. Но тогда приезжал дед и увозил меня домой, где были только он, мама, а из прислуги – два пожилых испанца.

В школе я ни с кем не дружил, со мной никто не стремился подружиться, хотя со временем и издеваться перестали.

Тогда же, в старших классах, мальчишки затащили меня на крышу учебного корпуса. Они туда часто лазали, потому что с нее был виден двор соседнего дома, где около бассейна любила загорать хозяйка. Она загорала абсолютно голая, думая, что ее надежно скрывает живая изгородь.

Мне кто-то из ребят сунул в руки морской бинокль – смотри.

Неожиданно так рядом, что, кажется, можно рукой коснуться, я увидел женское тело: тяжелые, огромные груди, раскинутые на шезлонге пышные бедра, загорелую кожу покрытую испариной от палящего солнца. Меня это напугало. Я представил, что именно с таким телом мне придется быть наедине, когда придут те чудесные чувства, которые так сладостно описаны в маминых романах.

Это вызвало ужас!

Я сразу вспомнил, как мама по вечерам, когда я был маленький, приходила ко мне в спальню, ложилась на край моей постели. «Я полежу с тобой немного, почитаю тебе сказку», - говорила она. К вечеру она всегда уже была сильно пьяна. Не дочитав и первую страницу, она засыпала, роняла книжку и начинала храпеть. Но самое ужасное было то, что она начинала наваливаться на меня своим необъятным телом, придавливая меня к стене. Я боялся задохнуться под ее тяжестью и в жуткой смеси запахов духов и алкоголя.

И тут вдруг в бинокль я увидел, что все мои надежды на то, о чем я читал в книгах, могут быть раздавлено вот таким ужасным липким телом.

Потом один из мальчиков, его звали Артуром, принес в школы картинки с голыми и полуголыми женщинами. Они тоже все были грудастые и пышные. Меня мучил вопрос: неужели этого не избежать.

А еще Артур эти картинки комментировал, когда мы все столпились вокруг него.

Я не любил и не люблю грубых слов, наверное, потому что их часто употреблял в моем присутствии мой дед и часто в адрес мамы. Но в его устах они были естественны, он весь был груб – и фигура, и мысли, и речь.

А тут!

У Артура было очень нежное, прекрасное лицо, я любовался им. У него губы были четко очерчены, как будто их нарисовал талантливый художник, проведя ровную линию тонкой кистью. И когда эти губы произносили ужасные слова, то у меня этот контраст вызывал оторопь. Мне казалось, что на прекрасную картину кто-то выливает помои. У меня до сих пор перед глазами - красивые губы, утонченное, одухотворенное лицо, а в ушах звучат омерзительные слова.

Когда я окончил школу, как раз успел на похороны деда.

Остались мы с мамой в доме одни. Вернее, остались каждый по одному. Она начинала утро с бокала рома, а я со своей студии на третьем этаже, куда я вернулся после школьной муштры, как в храм после дешевого кабака. Во мне бродили какие-то нереализованные образы, я пытался их перенести на холст, но все напрасно. У меня не получалось выразить саму свою суть, то, что бередило мою душу.

Я теперь имел возможность свободно бродить по улицам, я видел женщин и девушек. Но ушло то томление, которое в школьные годы рождало внутри меня неясные, но прекрасные образы, которое давало мне надежду на что-то прекрасное впереди, которое толкало мою музу. Я что-то утерял.

Я уже начал впадать в отчаяние. Я бродил по Городу, я вглядывался в лица девушек, но за каждым из них мне виделась расплывшееся потное тело на шезлонге.

Какой ужас, женщины стали делать дорогие операции, чтобы увеличить части своего тела, чтобы превратиться в этот кошмар!

Моя мама умерла вскоре за дедом. Я остался единственным владельцем состояния и дома. В доме я запер все комнаты, кроме своей детской и студии наверху. Я пытался поймать за хвост то состояние творчества, которое я испытывал, учась с мальчишками в школе.

Но вот случилось чудо!

Началось оно с того, что я встретил на улице Артура, испытав при этом шок. Он отпустил бороду, лицо его обрюзгло, исчезла та нежность, которую я хранил в своей памяти. А прошло всего-то года три-четыре. Порок, который сгубил мою мать, очень быстро проступил на его лице.

Он узнал меня, предложил зайти в бар. Я не мог отказаться, хотя я так и не привык и не умел пить, как и сейчас не умею. Мы сидели в какой-то забегаловке и вспоминали школьные годы.

Вид Артура вызывал у меня очень тяжелое впечатление, неужели можно так быстро себя погубить. Разочарование было ужасным.

Но именно он предложил мне билет на мюзикл «Мы знаем Америку», про который тогда говорили все вокруг. Это была новая постановка еще неизвестного в те годы режиссера в нашем городском театре. Она была построена на смеси сюжетов как современных американских авторов, так и классиков.

Я согласился, хотя и не был театралом. Просто не хотелось обидеть Артура. И я надеялся, что в театре я смогу увидеть в этом лице ту, так хорошо помнящуюся мне, одухотворенность.

Билет был в первый ряд партера.

И тогда и произошло чудо!

Я увидел Симону. Она играла Тома Сойера. Ее роль была, практически, главной. По задумке режиссера образ Тома пронизывал все американские сюжеты, используемые в спектакле.

Стоило ей появиться на сцене в первый раз, я уже не мог свободно дышать. Меня обуревали все те томления, которые, казалось, покинули мою душу навсегда. Я уже не видел никого вокруг, только ее: в мальчишеской рубашке, широких штанах на одной лямке, с коротко стриженными светлыми волосами, миниатюрная, худенькая, узкая фигурка. Я млел, глядя на нее, я не помню ни сюжеты, ни реплики.

Антракт вообще был наказанием.

За бешенные деньги я скупил билеты на все спектакли на тот сезон, только первый ряд.

Моя жизнь обрела смысл!

На третьем спектакле я решился преподнести ей цветы. Я прошел с букетом за кулисы. Мне показали ее уборную. Я простоял под дверью очень долго, но так и не постучал. Мое волнение было настолько сильным, что мне не хватало воздуха, у меня тряслись руки, я был покрыт потом, у меня стучало в висках.

Я положил цветы у порога и ушел.

Так продолжалось несколько дней.

Но однажды, когда я в очередной раз подошел к двери, она распахнулась, и Симона, нет, тогда она была для меня Томом, так вот, Том распахнул дверь, будто ждал звука моих шагов. Она с улыбкой смотрела снизу вверх мне в глаза. Она ободряла меня, мне так казалось. Но мое смущение и нерешительность были сильнее, я готов был убежать. Она взяла меня за рукав и потянула внутрь комнаты. Также молча она усадила меня в кресло, села напротив, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку. Верхние пуговицы были расстегнуты, под рубашкой была футболка, обтягивающая ее тонкое тело. Не было никаких выпуклостей, которые так меня пугали. У нее были такие же четко очерченные губы, как когда-то у Артура, такое же одухотворенное лицо. Она ладонью взъерошила свои топорщащиеся, как у нечесаного мальчишки, волосы и спросила:

- Вы так и будете каждый вечер оставлять цветы? Тогда мне надо еще несколько ваз купить.

Ее уборная была заставлена моими букетами.

Я не мог ни слова произнести, я и краснел, и бледнел, мне не хватало воздуха – как же она была прекрасна вблизи. От нее, казалось, исходило сияние. Я просто протянул ей букет. Она рассмеялась и взяла его.

- Вы умеете говорить? – спросила она.

Я кивнул.

- Вы что-нибудь скажите?

- Я люблю вас! – первое, что я смог выговорить, даже не успев об этом подумать. Потом вскочил и выбежал из уборной. Я был в ужасе, потому что боялся, что она рассмеется в ответ.

На следующий вечер мое место в первом ряду пустовало, я сидел на галерке, но я видел, что она, заметив пустое кресло, искала меня глазами в зале. Когда я это понял, то был на седьмом небе от счастья!

И я опять стоял у ее дверей.

В этот раз она, затащив внутрь за рукав, не стала усаживать, а встала на цыпочки и поцеловала. Мне казалось, я сейчас умру, потому что все, для чего я родился, случилось. Мне трудно словами выразить то, что обуревало меня в этот момент.

Она все сделал сама.

Мы были обнажены, мы были единым целым, нас было уже не разделить.

Я уже не чувствовал смущения, я стал самим собой, я обрел себя благодаря ей.

Мне тогда было восемнадцать, а ей двадцать девять.

Я считаю, что моя жизнь началась с того вечера. А это было почти двадцать лет назад.

После этого свидания мы с ней уже не расставались до того момента, когда три месяца назад она исчезла из моей жизни.

После того, как произошло наше первое настоящее свидание в гримерке Симоны, я перевез свою любовь со съемной квартиры к себе в дом. Открыл все комнаты, вернул прислугу. Я хотел, чтобы Симона не чувствовала никаких ограничений.

С этого момента моя муза не покидала меня, я работал постоянно, казалось, что мои кисти накалились, стерлись от постоянного соприкосновения с холстом. Я был счастлив!

Жизнь казалась прекрасной!

Я стал спонсором театра, и Симоне дали еще роль в одном из новых спектаклей.

Ты же знаешь, что на Острова она приехала по контракту, только чтобы играть в течение нескольких лет в спектакле «Мы знаем Америку».

Но теперь она вошла в труппу, как постоянная актриса.

Она играла маленького неандертальца. По пьесе его нашли замороженным, разморозили и пытались ввести в современную жизнь. Какой же был симпатичный этот мальчуган в ее исполнении. Я ходил на все репетиции, после которых мы уединялись в ее уборной, выключали свет, и я медленно снимал с нее все эти мальчишеские одежды.

Как я любил ее короткую стрижку. Я начал ходить к тому же парикмахеру, он укоротил мои волосы и сделал мне такую же стрижку, как у Симоны. По-моему, она называлась Гаврош.

Я ходил по магазинам и покупал ей наряды, я хотел, чтобы она могла их менять хоть каждый час. Пришлось купить несколько дополнительных шкафов.

Через пару лет мы поехали на карнавал на Беллу.

Идея костюмов пришла в голову мне.

Мы как-то стояли перед зеркалом: я длинный, худой и маленькая она. И я решил, что мы будем Дон Кихотом и Санчо Панса.

Мы заказали костюмы и грим. Нас на карнавале назвали лучшей парой. Я был в восторге от моей Симоны, мы уединились в каком-то глухом, темном переулке и занимались любовью, не снимая костюмы.

Симона не могла иметь детей. Я чувствовал, что это судьба даровала мне ее, я не готов был к тому, чтобы она уделяла свое внимание кому-то еще. Я с детства привык, что я ни с кем не делю тех, кто рядом со мной. Я боялся, что часть Симоны станет принадлежать не мне. Я бы этого не пережил. Мне никто не был нужен, кроме нее.

Однажды ей в театре дали роль какой-то матроны. Я пришел после репетиции в ее гримерку и ужаснулся. Где же моя любовь? Передо мной сидела обычная женщина в широком платье, с накладными грудями и бедрами. Меня парализовал ужас, неужели это возможно? Нет! Я запретил режиссеру занимать Симону в этой ужасной роли. Я грозил прекратить финансирование театра. И тогда они поставили «Принц и нищий».

Потом она играла в «Двенадцатой ночи». Какое это было удовольствие, смотреть на нее в этих ролях. У меня была своя ложа справа от сцены, я мог видеть и наслаждаться мимикой ее лица. Я купался в тех ощущениях, которые дарил зрителям ее талант.

Симона научила меня любить балет.

Раньше я его не понимал. Однажды мы случайно попали на гастроли мужского итальянского балета. Это Симона меня уговорила, она сказала, что это труппа мировой величины. Они давали три представления на Центральном. Мы пошли. Я был в восторге! И мы посетили все три спектакля.

После этого мы ходили на все балеты, которые привозили на Острова известные театры Европы и Америки.

Эти представления вдохновляли меня, я находился после них в неземном, парящем состоянии.

Многое я узнал в этой жизни благодаря Симоне.

Но годы не могут пощадить никого. Симона сопротивлялась, а я помогал ей.

Я построил бассейн, в котором плавала только она, когда у нее начались боли в спине.

Я построил рядом с домом современный спортзал, куда приходили лучшие тренеры, чтобы заниматься только с ней.

Я все делал для нее. Вся моя жизнь была посвящена ей.

И вот она исчезла, ее не стало рядом.

Не знаю, как мне это пережить? Это так неожиданно!

Джерман, прости меня за такое сумбурное письмо. Я должен был попытаться расставить все по полочкам, но, похоже, только еще больше запутался.

Я не буду перечитывать.

Запечатываю конверт и отправлю его из ближайшего порта.

Прощай.

Искренне твой,

Финджидор.

Письмо второе

Сабине Парко.

25, Авеню Драссанес,

Город, остров Центральный.

Ciao, моя подруга!

Сабина, ты меня просто убила этим письмом Финджидора!

Неужели он так все написал? Неужели он так все это видит?

Похоже, у него сильно развито чувство самосохранения, оно бережет его психику.

Хронология он изложил правильно. Я не говорю про его детство. Тот период мне неизвестен.

Ты прекрасно знаешь, что я приехала на Острова по контракту, который получила совершенно случайно. Заболела наша Нина – главная травести театра в Вероне. Вот меня и подсунули. Благо, тоже играла мальчиков и девочек. Комплекция помогала в работе.

Перспектив никаких. К тому же у меня уже больше трех лет никого не было. А тут, на тебе, воздыхатель малолетний с цветами под дверь. Смешно было.

Но от тебя узнала, кто это, и какие деньги за ним стоят.

Конечно, решила рискнуть, сыграть выгодную роль. Кто же знал, что там впереди.

Какое же это было удовольствие стать первой у такого робкого дитя! Отлично все получилось, а тут еще стало понятно, что он запал на меня всерьез.

Оставалось только не упустить момента. Я старалась.

Вот уже и в особняк переехала.

Все бы хорошо, но чувствую, что начинаю на него другими глазами смотреть. Видно, что мучается человек какими-то своими комплексами. Похоже, что из детства растущими.

Он так искренне мной восхищался, боготворил, что где уж тут было оставаться равнодушной. Ну, я, как дура, и поплыла. Закачалась на любовных волнах. Голова закружилась от перспектив, а сердце растаяло в волнах обожания. Одним словом, заронил он мне что-то в душу. Такое уж дитя было, а нежности в нем, просто через край плескалась.

Вот и не усмотрела я момент, когда разум на второй план отступил.

А когда опомнилась, то уже поздно было.

Все уже в его руках было, и к жизни я богатой привыкла, и роли главные уже без колебаний считала своими.

Первые сомнения у меня появились, когда мы на карнавал попали. Он меня нарядил Санчо. Усики, бородка. Там такой секс был, что просто улет. Только раздеваться нельзя, во всей этой мужицкой одежке. Таким я его еще не видела.

А потом уже стала все сопоставлять.

Он меня нарядами заваливал. Но только их не я сама покупала, а вместе мы ходили. И вот открыла я как-то шкафы, оглядела все, а там всяких брючных костюмов, пиджаков и штанов, просто завались, а юбок всего пара. Из которых одна моя старая.

Потом другое сопоставила. Он вечером всегда при свете начинал игру затевать, а, когда уже пора было в постель идти, он в спальни свет выключал. Я из ванной комнаты всегда в темноте к кровати шла. Не хотел меня голой видеть.

И ласки-то его только плечами и грудью моей плоской ограничивались, будто ниже его рука боялась сунуться.

Так постепенно прозрение и пришло.

А тут еще на этот итальянский балет попали. Там одни мужики, и сюжет такой двусмысленный. Ты не представляешь, в каком он возбуждении домой вернулся. Это надо было видеть!

Я бы давно смоталась. Но он мне денег не давал. Только свою кредитку, если я одна куда-то шла. Не ограничивал, но куда с этой картой денешься. Заблокирует, и все.

Ты бы видела его картины. Там целый зал моих портретов, и чем дальше, тем больше я на какого-то мужика женственного похожа.

Ловко он свою проблему решил.

Нашел себе женщину в мальчишеском обличии. Фигура-то у меня была один в один – подросток. Он мне и волосы не разрешил отращивать, когда я собралась. Его аж затрясло, когда об этом услышал.

Я поначалу не замечала, а потом уже стала обращать внимание. Если мы где-то среди людей, ну на приеме каком-нибудь, то, стоит любой женщине к нему приблизиться, он непроизвольно шаг назад делает. А порой еще и за мою спину вставал.

Мне все время было интересно, он сам-то понимает, кто он? Но судя по письму, не понимал. Все видел в своем ракурсе, который себе придумал.

Он там пишет, про роль, которую мне предложили. Он, как меня увидел в гриме и с накладками, у него ах лицо перекосило, будто что-то омерзительное перед ним. Как он срывал с меня платье и накладки. В таком бешенстве был. Как же это, его лишили любимой игрушки, переодели игрушку!

Мне тогда впервые страшно за себя стало.

А потом совсем начались тяжкие времена. Возраст никуда не денешь. Ты же понимаешь, стала я расти в тех местах, в которых положено нам расширяться с возрастом.

Он совсем покой потерял.

Гонял меня часами в спортзале и бассейне. Но против природы не пойдешь. Ничего у него не получалось, кроме того, что к вечеру я уже ни рукой, ни ногой пошевелить не могла.

Тогда я и поняла, что это край, за которым или свобода, или ад.

В какой-то момент я его перехитрила. В одной компании завела разговор, что не имею своих денег, а там о благотворительности говорили. Видимо, на него удивленные взгляды подействовали. Тогда у меня свой счет и появился.

Это был путь к свободе.

Когда на счет перекачивала с его карты, то, не собирая вещей, сбежала.

Сейчас живу опять в Вероне.

Наслаждаюсь свободой.

Если бы ты мне его письмо не переслала, то и не вспомнила бы. Вычеркнула из памяти все эти годы.

Хотя надо отдать ему должное, первые годы были замечательными, пока я ни о чем не догадывалась. Жалко его, если честно. Как так прожить жизнь в противоречии со своей природой.

Но, надеюсь, он меня никогда не найдет.

Передавай привет Джерману.

Пиши, не забывай.

Целую.

Твоя Симона.

Остров девятый. L’amour с привкусом горького шоколада

Рано утром я выехал из Города на взятой в прокат машине, направился по побережью на север.

У меня не было никакой определенной цели или плана. Хотелось просто насладиться видами Центрального острова в эти теплые, солнечные февральские дни.

Несколько раз я останавливался на приглянувшихся диких пляжах, купался, загорал. Проехал несколько небольших рыбацких поселков, в одном из них пообедал в чудесном семейном рыбном ресторанчике.

И вот уже в надвигающихся сумерках, на фоне закатного неба впереди показался силуэт высокого собора, а вскоре стали видны и крыши городка, раскинувшегося на склоне горы, на берегу тихой бухты.

Автострада уходила вглубь острова, видимо, собираясь обогнуть город. Показалась развилка с указателем направо, на котором было написано «De Livre – 5 km.»

Название вдохновило.

Я свернул.

Уже совсем стемнело, когда я заехал на парковку пригородного мотеля.

Дорога, купание и солнце утомили, и уснул я быстро, поэтому утром встал рано, позавтракал и поехал в город.

Решил ориентироваться на собор, который явно находился в пределах старого города. Когда улицы стали сужаться, я оставил машину на стоянке около супермаркета и дальше пошел пешком.

Улицы были пустынны. Туристы либо не посещали этот чудный городок, либо просто был не сезон.

Мое внимание привлекла вывеска «Шоколад», пора было бы выпить кофе и спокойно покурить.

Толкнув стеклянную дверь, я вошел, сразу же окунувшись в ароматы кофе, корицы, ванили и еще каких-то неведомых мне специй.

- Доброе утро, - приветствовала меня моложавая женщина, стоявшая за прилавком, - что месье желает?

- Здравствуйте. Месье желает чашечку кофе.

- Присаживайтесь.

Я огляделся. Столиков было всего пять. За одним из них сидел невысокий седой мужчина, разглядывавший меня поверх сдвинутых на край носа очков.

Я сел за столик у дверей, достал сигареты, стоявшая предо мной пепельница намекала, что к дыму здесь относятся без предвзятости.

- Месье турист? – спросил меня мужчина в очках, складывая разложенную у него на коленях газету.

- Да, - я слегка поклонился.

- Очень приятно. Меня зовут Виторио.

- Вадим.

- Вы надолго?

- Еще не знаю.

- Виан, - обратился он к женщине, которая уже ставила передо мной чашку с кофе, - предложи Вадиму твое замечательное шоколадное печение. Уверяю, тогда он точно задержится в нашем городе.

- Желаете? – женщина смотрела на меня. – Может, шоколад?

- Лучше шоколад, - ответил я. - У вас есть горький?

- Да. Вас устроит с семьюдесятью процентами? Или более насыщенный?

- Семьдесят подойдет. Спасибо.

Она принесла мне маленькую плитку с эмблемой кафе на обертке.

- Это ее произведение, - пояснил Виторио и придвинул свой стул к моему столику. – Вы просто отдохнуть, покупаться, позагорать?

- Трудно сказать, я люблю Острова, часто здесь бываю. Хочется о них узнать побольше. В ваш город попал случайно, просто ехал по побережью. Увидел собор, решил, что город старинный, вот и остановился. Я бы хотел посмотреть старый город.

- Чудесно. Я вас провожу, мне самому надо в старую часть. На работу пора. Вы пейте, не спешите. Виан, - он отвернулся от меня, махнул рукой, чтобы привлечь внимание хозяйки, - Виан, позвони еще раз, может уже!

- Сейчас, Виторио, - она ушла вглубь помещения, раздалось потрескивание вращаемого диска телефона, недолгий разговор, и она вернулась, - Пока без изменений.

- У меня младшая дочь должна родить с минуты на минуту, - объяснил мне Виторио, - а для меня это очень важный вопрос. Мне нужен внук. Обязательно внук. Иначе не знаю, как мне быть.

- Не волнуйся, Виторио, я уверена. Твоя Мила выбирала именно тот сорт шоколада, который любят те, кто рожает мальчиков. Я-то уж знаю.

- Спасибо, Виан, спасибо за поддержку. Вадим, вижу, вы допили ваш кофе, пойдемте я вас провожу. Никто не покажет вам дорогу лучше, чем я.

Мы вышли на улицу и повернули вниз по мощенной камнями улице в сторону берега.

- Вы не представляете, сколько волнений доставляют мне роды моих дочерей!

- Почему же не представляю, Виторио? По-моему, это всегда волнительное ощущение для мужчин, как людей, которые не могут представить себе, что же происходит.

- Нет, я не о том. Я о законе, который принят в семье.

- Тогда, действительно, не понимаю.

- Видите ли, несколько столетий назад было постановлено, что женщина не может руководить нашим бизнесом, а у меня три дочери, и у старших рождаются только девочки. Единственная надежда на мою маленькую. Все надежда на нее. Иначе…. Иначе придется нанимать стороннего управляющего.

- Что же это за такие строгие у вас законы?

- Вы торопитесь?

- Отнюдь.

- Если не наскучу, то расскажу вам эту историю.

- Виторио, вы мне доставите ни с чем несравнимое удовольствие. Что может быть лучше, чем услышать историю, связанную с Островами? Я весь во внимании. Может, присядем? – я кивнул на каменную скамью.

- Нет, нет, Вадим, мне надо дойти до следующего телефона, чтобы узнать новости из больницы.

- У меня есть мобильник.

- Я не умею набирать все эти длинные коды, чтобы дозвониться в свой город. Ох, эта современная техника. Она меня угнетает.

- Хорошо, пошли к ближайшему телефону.

- Ближайший будет в музее. Вы идите и смотрите по сторонам, а я вам расскажу историю нашей семьи. Если вас что-то заинтересует, не стесняйтесь, перебивайте, спрашивайте.

- Договорились. Но мне почему-то кажется, что рассказ про какой-нибудь дом я могу услышать от любого жителя города, но вашу историю….

- История случилась несколько веков назад. Тогда в городе было две семьи, которые занимались фармацией. Одна – мои предки, другая – Дюмели. Они делили, как теперь говорят, рынок города. У каждой семьи была своя аптека, каждая семья изготовляла снадобья по своим рецептам. Семьи не общались, они враждовали. Мне кажется, что, если бы они занимались не лекарствами, а оружием, то от нашего города остались бы только руины. Вражда была ни на жизнь, а на смерть. В то время в нашей семье подросла дочь, ее звали Джулия, а в семье Дюмели, как на грех, сын – Ромендо. И Богу понадобилось, чтобы эти дети встретились и полюбили друг друга больше самой жизни. В то время мои предки уже согласовали свадьбу Джулии с одним из сыновей Графа Париоссо. Но вы же понимаете, эта молодежь ни в грош не ставит мнение родителей. Джулия тайно повенчалась с Ромендо. Потому случилось несчастье, Ромендо, вступившись за друга, заколол одного важного горожанина и был вынужден бежать из нашего городка в Город. Там он затерялся, сбил со следа преследователей.

Я уже не скрывал своей улыбки, но мне так нравилась та горячность, с которой Виторио мне рассказывал знакомую с детства историю.

- Настало время идти Джулии под венец. Тогда она, зная фармацию, по собственному рецепту состряпала себе зелье, которое должно было на несколько дней погрузить ее в летаргический сон. Сама же она отправила в Город посланника, чтобы предупредить Ромендо, который должен был тайно приехать, забрать ее из склепа, погрузить на корабль и увезти в Европу. Но случилось страшное! Ромендо еще до появления посланника узнал о смерти любимой, хотя это и не было смертью, вы же понимаете всю задуманную интригу. Но он не знал. Он бросился к нам. Он вошел в склеп, увидел ее бездыханное тело и покончил с собой. Джулия через некоторое время пришла в себя, увидела бездыханное тело возлюбленного и умерла. Умерла она, потому что неправильно рассчитала ингредиенты при создании своего зелья. С тех пор женщинам в нашей семье запрещено заниматься фармацией, и, если кто-нибудь из моих дочерей не родит сына, то мне придется нанимать постороннего управляющего нашим семейным бизнесом. Вот такая история, Вадим.

- Да, Виторио, история тяжелая, но не скрою, у меня такое впечатление, что я ее уже слышал, - не мог я скрыть улыбки.

- Конечно, Вадим! Я бы удивился, если бы вы ее не знали. В те далекие годы в нашем городе гостил молодой английский драматург, которого эта история не оставила равнодушным. Я понимаю его, ради популярности и привлечения зрителей, он изменил и саму историю, добавив ей драматизма. Он перенес действие во всем известный город. Было бы странно писать про какой-то городок на никому неизвестных Островах. Но, тем не менее, я вам рассказал оригинал, который потом превратили в раскрученный на весь мир сюжет. Теперь вы понимаете, почему я так волнуюсь по поводу появления мужчины – наследника семейного дела. А вот и наш Собор. Обратите внимание, он построен в стиле готики, является гордостью нашего города.

Я поднял голову, на меня смотрели горгульи, возвышавшиеся на углах огромного здания Собора.

- Падре, добрый день, - обратился Виторио к мужчине, подметавшему тротуар у входа.

- Добрый день, Виторио. Как ваша дочь? Она родила?

- Пока нет, падре, мне надо позвонить, но в храме же нет телефона?

- Нет.

- Познакомьтесь, это Вадим. Он знакомится с Островами. Вот, к нам заехал.

- Приятно, - падре пожал мне руку.

- Падре, ты же можешь тоже Вадиму рассказать историю своего Собора.

- Конечно. Эта история известна. Наверное, Вадим ее уже знает.

- Вадим, вы знаете историю нашего Собора? – спросил Виторио.

- Конечно, нет, - удивленно пожал я плечами.

- Падре, напомните ему.

- Вадим, много веков назад священник нашего Собора взял на себя опекунство над уродливым, горбуном, жившим в городе. Но молоденькая красивая цыганка, которая так прекрасно танцевала….

- Секундочку, Виторио, - перебил я падре, - вы хотите сказать, что этот великий писатель тоже бывал в вашем городе?

- Конечно, это же известно, он посетил нас еще в одна тысяча восемьсот двадцать шестом году. Он как раз попал на юбилей Собора, где ему и была рассказана история Монстре и цыганки.

- Прекрасно знаю историю вашего Собора, спасибо, - я пожал руку падре и поспешил удалиться, рассказ этой истории мог затянуться на несколько часов.

Витроио еле успевал за мной:

- Вадим, учтите мой возраст. Я не могу нестись по булыжникам истории с такой скоростью. Пожалейте меня!

Я остановился:

- Виторио, вы хотите меня убедить, что все сюжеты классической литературы прошлых веков родились в вашем городе?

- Вадим, почему же все? Я этого не говорил. Я вообще ничего про все сюжеты не говорил. Но многие…. Часто литераторы выбирали наш город. И не только прошлых веков. Например, кафе «Шоколад» Виан Роше….

- Роше? – воскликнул я.

- Да, это ее фамилия. Имя Виан ей дано в честь бабушки, у которой и гостила Джоанн Харрис. Что вас так удивляет? Кстати, цыганские таборы у нас бывают часто. Они стояли под городом как во время истории, прославившей Собор, так и в те времена, когда в городе во время карнавала появилась Виан Роше.

- Вы меня поражаете! Никогда же не слышал о вашем городе, но, кажется, прекрасно его знаю

- Еще не прекрасно, Вадим. Вот наш городской музей. К сожалению, сегодня он закрыт для посетителей. Подождите минуту, там есть телефон, я узнаю, как дела. Падре против телефонов, поэтому в Соборе их нет. Он считает, что нельзя общаться, не глядя друг другу в глаза. Но это – его предрассудки. Подождите меня здесь, - и он скрылся за высокой дубовой дверью массивного серого здания.

Я закурил и прошел чуть дальше по улице.

В одной из витрин музея красовалась прекрасно исполненная модель трехмачтовой шхуны. Детали были исполнены в совершенстве. Особенно покоряли яркие алые паруса.

Когда появился из дверей Виторио, я первым делом спросил:

- Вы хотите сказать, что и Александр Степанович бывал в вашем городе?

- А вы сомневались? - Виторио смотрел на меня, как на человека, сморозившего несусветную глупость. – Конечно, месье Гриневский был здесь. Не один раз. Вы внимательно почитайте его произведения, вы же увидите, что часть городов, которые он описывает – это города Островов. Если вы спрашиваете об этом, - он кивнул на макет шхуны, - то месье Гриневский был здесь в начале тысяча девятьсот двадцать первого года, за месяц до того, как сделать предложение своей Нине. Как раз тогда капитан пришел в наш порт на этой шхуне за Ассоль. Эту девчушку все любили в городе, говорят, на пристань вышли почти все жители. Каждому хотелось посмотреть, как сбываются мечты. Вот мы и к моей аптеке подошли.

У здания аптеки росло оливковое дерево, его ветви были увешены свернутыми бумажками.

- Что это? – спросил я.

- Как же, Вадим, это письмо Джулии. Неужели вы никогда не были во дворе дома Джульетты в Вероне? Там тоже переняли нашу традицию оставлять любовные записки на дереве. Ничто в этом мире неново. Родившаяся у нас традиция перекочевала и в Италию. Извините, Вадим, мне надо позвонить.

Он скрылся за дверями аптеки.

Не прошло и пары минут, как Виторио опять появился:

- Все! Сбылось! У меня внук! Вадим, вы приносите удачу! Я ваш должник. Идемте на берег, я буду вас угощать!

Мы двинулись вниз по улице. Я по вековым, неровным камням мощения, а Витоиио по сделанному для каблуков туристок узкому асфальтовому тротуару вдоль стен, помнящих не дающие покоя уже скольким поколениям любовные страсти двух юных сердец.

Прибрежная зона – скопище кафе и магазинов - встретила нас свежим ветерком.

У края набережной, на самом солнцепеке, устремив задумчивый взгляд в морскую даль, в инвалидном кресле сидела женщина лет сорока. Прекрасно уложенные волосы, ухоженная, разглаженная заботливыми руками совершенных косметологов кожа, легкий макияж, уютно упакованные в тонкий хлопковый плед ноги. Она производила впечатление памятника. Как символ ожидания.

- Ондине, добрый день! Не сомневался, что вы здесь, - приветствовал женщину Виторио.

- Здравствуй, Виторио. Как дела у твоей маленькой?

- Спасибо, Ондине. Все прекрасно, у меня внук. Я думаю, что этот молодой человек, - он кивнул на меня, - принес мне удачу. Познакомься, это Вадим.

Она приподняла руку и протянула ее мне. Изумительный маникюр.

Я наклонился и поцеловал ее пальцы.

- Вадим, в некотором роде собирает истории Островов, - объяснил Виторио, - если ты не спешишь, может, расскажешь ему свою.

- Виторио, ты пытаешься сделать из меня достопримечательность De Livre?

- Нет, но, я думаю, Вадиму она будет интересна. Те, которые кто-то уже знал раньше и написал о них, он читал.

- Ты считаешь, что моя еще не описана?

- Ондине, не упрямься. Я схожу, принесу кофе. Тебе какой?

- Капучино. Ладно, у меня сегодня подходящее настроение. Присаживайтесь, - она кивнула на каменный парапет, тянувшийся у ее ног вдоль воды.

Виторио сходил в соседнее кафе и вскоре вернулся с подносом, на котором стояли три чашки.

- А это я прихватил, зная, что вы любите горький шоколад, - он протянул мне плитку в обертке с логотипом заведения Виан.

Теперь, зная, что Виан потомок Роше, я не сомневался, что потрясающий вкус шоколаду придает то, что приготовлен он по древним рецептам индейцев, если мне не изменяет память.

Я осторожно, чтобы не шуршать упаковкой, отломил кусочек…

История Ондине

«Я из очень знатной и богатой семьи. Пожалуй, самой знатной на всем Центральном. Наш замок расположен недалеко от De Livre, в горах.

Воспитывали меня и мою старшую сестру отец и бабушка. Мама умерла очень давно, я еще была младенцем.

Самым строгим воспитателем была, конечно, бабушка. Она строго соблюдала вековые традиции семьи. Отец был более мягким человеком.

У нас с сестрой в детстве почти не было свободного времени. Кроме изучения предметов, принятых в обычных школах, мы занимались и бальными, и современными танцами. Мы изучали европейские языки. Мы занимались фехтованием и экстремальным вождением автомобиля, и плаванием. Нас учили и стрельбе из лука, и верховой езде. Скучать было некогда.

Но…. Но по традиции девочки нашей семьи не могли до достижения двадцатилетия выходить за пределы замка без сопровождения. Если к нам приходили гости, то мы не имели права общаться с мальчиками - детьми гостей – вне присутствия кого-либо из взрослых.

Нарушение этих правил должно было привести к отлучению от дома и изгнанию. Так говорила бабушка, рассказывая примеры несчастных судеб некоторых из наших предков женского пола, кто осмелился преступить семейные законы.

Эти ограничения стали особенно тяжелы, когда мы уже подросли. Нам казалось, что там за стенами замка мимо нас проходит настоящая жизнь. Там в свободном мире живут те прекрасные принцы, которых мы должны были встретить. Нам казалось, что пока мы достигнем двадцатилетия, всех принцев уже приручат другие принцессы.

Не улыбайтесь, эти мысли, действительно, нас мучили. Вам, Вадим, этого не понять.

Первой право на свободное перемещение вне замка получила сестра. Она на год старше меня. Ее закружил мир общения. Я же о нем тогда знала только по ее рассказам.

Но так случилось, что своего принца я нашла еще за несколько месяцев до двадцатого дня рождения.

Меня везли на занятие по фехтованию.

Машина остановилось перед красным светофором.

Я выглянула в окно и увидела его.

Он стоял, прислонившись плечом к дереву на краю тротуара.

Загорелый, стройный, в белых брюках и черной майке. Как прекрасно он был сложен, а лицо!

Он смотрел поверх голов прохожих, взгляд мечтательный, по лицу блуждала легкая улыбка.

Пара минут, и машина тронулась, видение исчезло, а вместе с ним исчез и мой душевный покой.

Он снился мне каждую ночь, а днем сердце замирало, когда перед глазами неожиданно вставал его образ. Я отвечала невпопад на вопросы, я почти не ела, забывая о еде, я не могла читать, буквы не складывались в слова, а фразы не имели смысла. Мои мысли были заняты только им и мечтами о побеге, чтобы найти его.

Когда меня возили на занятия, я просила водителя ехать самой длинной дорогой, придумывая какие-то немыслимые поводы, хотела, чтобы машина, как можно дольше, блуждала по улицам. Я верила, что так я смогу снова его увидеть, хоть на секундочку.

Но все было тщетно.

Я была в смятение.

Я поделилась своей тайной с сестрой, у нас не было друг от друга тайн.

- Если бы я тогда была с тобой в машине и видела его, то могла бы сейчас броситься на поиски. Но твое восторженное описание не позволяет найти этого парня, оно слишком расплывчато, - сочувствовала сестра.

Приближался национальный праздник – День Островов.

Отец и бабушка должны были уехать до ночи в Город на прием к губернатору. Так бывало каждый год.

Накануне вечером сестра мне возбужденно шептала:

- В Большом Танц-холле будет грандиозная вечеринка. Там соберется вся молодежь De Livre. Он, наверняка, там будет. Для тебя это отличный шанс. Надо только придумать, как тебе туда попасть.

Я понимала, что мне нужен сообщник. А им мог стать только старина Андре – наш дворецкий.

Он служил в замке уже далеко не первое десятилетие. Был очень добрый и ласковый. Когда я была совсем маленькая, он придумывал для меня многие увлекательные игры, заменяя порой сверстников, общения с которыми я была лишена. Кроме того, к нему частенько приходила в гости его внучка – моя ровесница, мы с ней подружились. У каждой из нас было то, чего была лишена вторая. Она завидовала моему богатству, а я – ее свободе. Я заслушивалась ее рассказами о том, как они с ребятами бегают купаться на побережье. Не в специально оборудованные купальни, к которым привыкла я, а на дикие пляжи. Как они ныряют со скал, как они лазают в горы. В конце концов, как мальчишки дергают их за косы. Для меня это звучало, как сказка. Я же любила дарить ей свои игрушки, которые ей особенно понравятся.

Дружба с его внучкой еще больше сблизила меня с Андре.

Я понимала, что без его помощи мне не сбежать из замка. В отсутствие взрослых хозяев он становился главным стражем традиций.

После ужина я зашла в его квартиру над гаражами у ворот замка.

Он сидел в кресле перед камином и читал.

Я опустилась на ковер перед ним, обняла его колени, заглянула в улыбающиеся глаза.

- Что, моя крошка? Что тебе тревожит? Я же вижу, что ты в последние дни сама не своя.

- Мне нужна твоя помощь.

- Проси, с удовольствием помогу.

- Андре, мне надо завтра вечером сбежать из замка на несколько часов.

- Деточка, но еще несколько месяцев и ты сможешь это делать, никого не спрашивая.

- Пойми, для меня это вопрос жизни! – на моих глазах выступили слезы.

Он положил мне руку на затылок, поглаживая, склонил мою голову на свои колени.

- Крошка, ты так юна, вопросы жизни еще не раз появятся на твоем пути. Неужели тот вопрос, который есть сейчас, стоит риска потерять все? Ты уверена, что твой вопрос того стоит?

- Да, Андре, я не могу иначе!

Он несколько минут молчал, потом склонился, чмокнул меня в макушку и тихо сказал:

- Хозяева вернутся в начале ночи. Ты должна к этому времени уже быть дома. Ты возьми свою машину, я отошлю охранника по какому-нибудь делу и открою ворота. Когда будешь возвращаться, позвони мне, я открою. Надеюсь, тебе повезет с твоим вопросом. У тебя чуткое сердце, ты не должна ошибиться.

Да, Вадим, вы не ослышались.

У нас с сестрой были свои машины, хотя мы и не могли на них выехать без инструктора или иного сопровождающего до получения свободы. Автомобили нам дарили на шестнадцатилетние, именно на них мы учились вождению.

На следующий вечер я неслась в город, как на крыльях.

Сестра ждала меня на парковке около Танц-холла. Она, как мы договаривались, купила парик и очки. Мне надо было изменить внешность, чтобы никто меня не узнал. Иначе о побеге могли узнать бабушка и отец.

Я металась по залам и барам, я заглядывала в лица, я была в отчаяние – его не было на вечеринке. Побег был напрасен.

Когда стало смеркаться, я уехала. После возбужденных поисков наступила апатия, сердце ныло, слезы сами собой бежали по щекам.

Когда я уже выехала из города, меня на бешенной скорости обогнали два автомобиля, я еле успела прижаться к обочине, чтобы не зацепиться за второй из них.

А за очередным поворотом я их опять увидела.

Они стояли брошенные на дороге, дверцы распахнуты, на асфальте лежал человек.

Вокруг ни души.

Я остановилась. Мне было страшно, но не помочь я не могла, скорее всего, случилась авария, нельзя же на такой скорости нестись по извилистой дороге.

Я не глушила мотор, осторожно вышла, оглядываясь, направилась к лежавшему.

Я узнала его еще издалека, фары моей машины освещали его лицо, по которому струилась кровь.

В этот момент со стороны луга, тянувшегося справа от дороги, раздались крики, а потом выстрел, я обернулась и увидела в свете взошедшей луны несколько фигур, бежавших по траве в сторону расположенной вдали рощи. Прозвучал еще один выстрел. Недалеко от моих ног из асфальта полетела мелкая крошка. Я пригляделась и увидела, что одна из фигур развернулась и направилась назад, к шоссе.

Я не думала, мне было очень страшно, я действовала, как автомат. Подхватила под мышки своего принца и потащила его к своей машине, откуда только силы взялись? В какой-то момент мне показалось, что раненый открыл глаза, я наклонилась, присмотрелась, поняла, что ошиблась.

Я смогла запихнуть его на заднее сидение. Еще одна пуля ударила в асфальт рядом со мной, когда я уже садилась.

Развернулась и, нажав педаль акселератора до пола, помчалась назад в город.

Мой принц был без сознания, но он стонал, значит, был жив.

В голове проносился калейдоскоп разных мыслей:

«Что случилось?

Надо вспомнить кратчайшую дорогу к больнице.

Я опоздаю домой и стану изгоем.

За нами гонятся?

Андре ждет страшное наказание, когда все выяснится.

Нельзя его подводить!

Насколько тяжелое ранение?

Даже если успею, в больнице меня узнают».

Я не могла ни на чем сосредоточиться.

Во время остановки у очередного светофора я оглянулась и увидела в салоне стоявшей в соседнем ряду машины Милу. Мы вместе с ней занимались в Клубе верховой езды и часто там же обедали после тренировок.

Я нажала на клаксон и жестами объяснила подруге, что надо припарковаться за перекрестком.

Это был мой шанс, я очень боялась подвести Андре.

Я сумбурно и быстро объяснила ей, где и при каких обстоятельствах нашла своего принца, упросила ее отвезти его в больницу. Мы с трудом перегрузили раненого в машину Милы и разъехались.

Я успела в замок за полчаса до возвращения бабушки и отца.

Уже в спальне на меня напал тот страх, который все это время таился где-то глубоко, было не до него. Меня трясло.

Но это чувство быстро прошло и сменилось мыслями, как мне попасть в больницу? Какой повод найти?

Как назло, сестра уехала на два дня на Беллу, где праздник должен был продолжиться карнавалом.

Никто не мог узнать, что с моим принцем? Как он?

Телефона Милы я не знала. Клуб верховой езды был закрыт на праздники.

Весь следующий день после праздника я мучилась, не находя себе места, а на второй день, выйдя к завтраку, объявила:

- Я ухожу!

Прислуга замерла.

Отец выронил вилку.

Бабушка даже бровью не повела, спокойно дожевала, выпила несколько глотков кофе, не поворачивая голову в мою строну, обронила:

- Ты правила знаешь. Ворота тебе откроют, но обратного пути у тебя не будет. Прощай, - и опять занялась едой.

Я развернулась и направилась к двери.

Отец вскочил, хотел броситься за мной, но, услышав:

- Сядь, не вмешивайся, это ее решение, - опустился на стул.

У гаража я встретила Андре.

- Открой мне, пожалуйста, ворота и прощай. Я всегда буду тебя помнить, - голос у меня дрогнул и я, шмыгнув носом, обняла дворецкого, почувствовав его слезу на своей шее.

В больнице меня ждало разочарование.

Принца не было.

Врач объяснил, что, действительно, в праздник девушка привезла раненого, оставила его, ему оказали необходимую помощь, рана оказалась несерьезной, хотя была вероятность сотрясения мозга, утром раненый много звонил по телефону, потом примчалась та же девушка, что привезла его, и они уехали.

Я поехала в Клуб верховой езды. Там я узнала адрес Милы и направилась к ней.

Она жила в многоквартирном доме на окраине города.

Поднявшись на лифте на ее этаж, я увидела, что дверь в квартиру не заперта, а только прикрыта.

Вошла.

Никого, но все перевернуто вверх дном, книги и какие-то листки разбросаны по полу, записные книжки навалены около телефона в прихожей.

След оборвался.

На выходе из квартиры я столкнулась с Адель – внучкой Андре.

- Адель? Что ты тут делаешь?

Она замялась, но потом все же ответила:

- Мила просила забрать кое-какие вещи?

- Где она?

- Зачем тебе?

- С ней раненый?

- Да, ты его знаешь?

- Да. Где он?

- Они у меня, им нужна помощь. Они в опасности.

- Едем.

- Ты на машине?

- Да.

- Тогда подожди, я захвачу то, что просили.

Она скрылась за дверью и вскоре вернулась с сумкой в руках.

По дороге она рассказала то, что знала.

Реве, так звали моего принца, работал курьером на одну из группировок Центрального, перевозил с двумя помощниками крупные суммы денег. Один из напарников решился на ограбление. Он со своими друзьями устроили нападение на трассе. Реве ранили, хотя должны были убить, но не успели, потому что второй помощник вырвался и пытался сбежать. Все бросились за ним в погоню, решив, что мой принц никуда не денется в таком состоянии. Потом хотели подстроить все так, что это он украл деньги и скрылся. Поэтому он должен был исчезнуть навсегда.

Второго помощника убили, а Рене исчез.

Теперь его ищут и грабители, и хозяева денег.

- Откуда это все известно? – спросила я.

- Вчера утром Реве позвонил его друг, работающий на группировку, объяснил ситуацию. Часть информации знал и сам Реве. Он вызвонил Милу, потому что это она привезла его в больницу. Она забрала его, когда они отъезжали от больницы, во двор въехали люди группировки. Они, наверное, в больнице узнали адрес Милы, там же регистрируют тех, кто привозит пострадавших. Эти люди приехали к Миле раньше, чем Мила с Реве. Тогда Мила позвонила мне и попросила их спрятать. Но откуда ты знаешь про Милу и Реве?

- Это я помогла доставить его в больницу.

- Тебе же нельзя выходить?

- Я ушла из дома.

- Вот это да! Но ты поможешь нам? Надо их отправить куда-то с Островов, но у нас нет денег. Билеты стоят очень дорого. Их надо срочно отправить.

- Помогу.

Мы вошли в квартиру Адель. Хозяйка ушла на кухню, где кто-то уже звенел посудой, а я вошла в комнату.

Мой принц сидел на диване, голова перебинтована, тот же мечтательный взгляд и завораживающая улыбка.

Ноги не слушались, я села на стул у дверей и смотрела на него, не имея сил сказать ни слова, силы покинули меня.

- Девушка, вы сделаете во мне дырку своим взглядом! - рассмеялся он. – Мы знакомы?

- Нет.

- У меня такое впечатление, что я вас где-то видел, но не могу вспомнить, где и когда? Меня зовут Реве.

- Ондине.

- Какое интересное имя. Оно соответствует действительности? – опять засмеялся он. – Или все же вы живете среди людей?

В этот момент в комнату вошла Мила, и взгляд моего принца наполнился такой нежностью, что и слов уже не надо было, чтобы все понять.

- Привет, Ондине. Адель сказала, ты можешь помочь?

- Да.

- Нужны билеты на ближайший корабль. Сейчас, я принесу наши документы.

Она вышла.

Мой принц смотрел ей вслед.

- Это божественное создание еще и жизнь мне спасла, из такой передряги вытащила! – глаза Реве увлажнились.

Мне хотелось кричать, но я молчала, мне хотелось броситься к нему, но я сидела, как каменное изваяние, мне хотелось закрыть глаза, но я не могла не видеть его. Моя жизнь заканчивалась, только что начавшись. И неожиданно я поняла, что, если бы я всего этого не чувствовала, то и не жила бы, в чем бы был ее смысл?

В комнату вбежали Мила и Адель, говорили наперебой, совали мне какие-то расписания и бумаги с копиями паспортов.

Я была абсолютно спокойна, теперь четко зная, что надо делать, что я должна сделать - я должна спасти свою любовь.

- Я выкуплю билеты на ближайший рейс – это вечером. У вас несколько часов. Билеты будут на ресепшене в здании порта. Я попытаюсь найти деньги, чтобы дать вам в дорогу. Если я не успею к отплытию, то сообщите Адель ваш адрес в Европе, я вышлю позже, - мой голос звучал ровно и спокойно, я знала, что я должна делать

Наверное, я в тот момент выглядела, как моя бабушка, казалось мне.

Мила обняла меня:

- Спасибо, ты настоящий друг!

- Адель, закажи такси заранее, чтобы не опаздывать, но и в порт раньше времени не заходите. Вдруг они там ждут.

Реве встал, подошел ко мне, взял за плечи и поцеловал в щеку:

- Все же я где-то вас видел, - и улыбнулся.

Вы не поверите, но и теперь, когда я вспоминаю этот единственный поцелуй, щека начинает гореть.

Я все сделала в порту, у меня хватило денег на билеты, но на большее не было. Единственная надежда была на сестру. Она уже должна была вернуться на Центральный.

До отправления было много времени.

Я ей позвонила и договорилась, что сейчас подъеду.

Когда подходила к своей машине, меня чем-то ударили по голове, и я потеряла сознание.

Очнулась я, когда на меня выплеснули ведро ледяной воды.

Я была в незнакомой комнате с незнакомыми мужчинами.

Дальше я без подробностей.

Меня били. Я должна была рассказать, где прячется мой принц. Эти люди вычислили меня по машине, которую видели там, на дороге, ночью.

Они объяснили, что единственный для меня шанс спасти свою жизнь, это обречь на мучительную смерть свою любовь.

Когда уже боялась не выдержать, я, воспользовавшись тем, что они отошли в угол, посовещаться, несмотря на связанные руки, выпрыгнула в окно, выбив плечом стекла.

Этаж оказался третий, хотя, когда я смотрела в окно, мне казалось, что мы выше.

Пришла в себя я уже в больнице. Меня увидели случайные прохожие, вызвали полицию и медиков. Они спасли меня, но не спасли мои ноги, я повредила позвоночник при падении.

Отец тогда впервые в жизни пошел наперекор бабушке и традициям. Меня приняли в замок.

Адель узнала адрес Реве и Милы. Деньги я им перевела».

Мы сидели молча.

Закурив, я допил остывший кофе.

Ветер шуршал оберткой горького шоколада мадмуазель Роше, рядом ходили люди, с пляжа раздавались веселые крики, где-то играла музыка, шуршали колеса автомобилей.

- Видите, Вадим, порой не только писатели подглядывают сюжеты в жизни, но и жизнь не стесняется заимствовать свои сюжеты из книг. Неужели, не читали.

- Конечно, читал, но так давно. Тогда, когда еще верил в сказки.

- Теперь я провожу свои дни здесь, на берегу. Смотрю в далекий горизонт, смотрю и…. Но это уже другая история. Я тут почти, как памятник, на этом берегу, все время на одном месте.

Она опустила взгляд на свои безжизненные ноги, плотно обернутые в тонкий плед, углы которого топорщились на ступнях, напоминая плоский раздвоенный хвост.

Остров десятый. Дело об убийстве Майкла Стивенса

В «Hard Rock Cafe», как обычно, в дневные часы было малолюдно.

Гитара Блэкмора и голос Гилана вещали посетителям о солдатах Фортуны.

Мы с Себастьяном потягивали кофе у стойки, обсуждая ближайшие концерты в Городе.

За моей спиной послышались шаги, я оглянулся: к нам приближался импозантный мужчина – высокий, широкоплечий, с густой, подернутой сединой шевелюрой, в легком сером костюме, белой рубашке и темном, узком галстуке.

- Мое почтение, комиссар! – Себастьян приветливо кивнул. – Какими судьбами?

- Привет, вот выдался свободный часок, решил попить твой чудесный кофе, - голос у мужчины оказался на удивление высоким, совершенно не соответствующим его мужественной внешности. – Боялся пробок, а в результате приехал раньше времени. Надо как-то время провести.

- Располагайтесь. Или желаете за столик?

- Нет, спасибо, Себастьян, здесь тоже подойдет.

- Эспрессо? Американо?

- Давай американо, времени много.

- Знакомьтесь, комиссар, это Вадим. Вадим, это Карло. Гроза всей преступности.

Мы пожали друг другу руки.

- Вы турист? – спросил комиссар.

- В некотором роде….

- Он увлекается изучением Островов, - перебил меня Себастьян. – Собирает и записывает истории про них. Может, расскажите что-нибудь интересное? Вы здесь по какому-то делу, комиссар?

- Да. Сегодня ставится точка в деле Стивенса. Помнишь, Себастьян, год назад я закончил расследование.

- Конечно, помню. Но вы же тогда взяли убийцу. Про вас все первые полосы писали. Какие еще нужны точки?

- Сегодня будет оглашено завещание Майкла Стивенса. Интересно послушать, как он распорядился своими деньгами. Тогда же много было угроз с его стороны об отказе в наследстве. Через час назначено время оглашения. Здесь рядом.

- Расскажите Вадиму эту историю? Целый детектив, - Себастьян поставил перед комиссаром большую чашку с кофе.

- Будет ли это интересно? Никаких погонь, никаких перестрелок, никаких громких разоблачений. Вы, Вадим, я так понял, журналист?

- Нет, - улыбнулся я, - я совсем не журналист. Я просто путешествую по Островам. Пишу что-то, вроде путевых заметок. Поэтому с удовольствием послушаю историю без погонь.

- Давайте, комиссар, я уж тоже подзабыл, что там было, - вмешался Себастьян, - интересно будет освежить в памяти.

- Что ж, время у меня есть. Попробую рассказать. История эта произошла год назад…

***

1.

Телефонный звонок в квартире комиссара Карло Баретти раздался в восемь утра, когда хозяин допивал кофе. Звонок во внеурочное время не мог принести ничего, кроме неприятного известия. Так и оказалось.

- Господин комиссар, убит Майкл Стивенс. Труп обнаружен в его особняке. Машина за вами уже вышла, будет у дома через десять минут, - известил дежурный офицер.

- Хорошо, жду, - буркнул Баретти, повесил трубку, допил кофе, надел пиджак и вышел из квартиры.

2.

Дом Стивенса возвышался на берегу океана, на самом краю высокой отвесной скалы. Восточная стена казалась естественным продолжением созданного природой каменного обрыва, о который с шумом разбивались океанские волны.

Ворота были распахнуты.

Проехав по длинной аллее, обрамленной двенадцатиметровыми пирамидальными туями, машина обогнула фонтан перед ступенями широкого крыльца и замерла.

Карло вышел, одернул пиджак и огляделся.

Дом был двухэтажный, имел три входа – центральное широкое крыльцо с навесом в виде балкона и два одинаковых входа по краям дома. У фонтана стояли автомобиль скорой помощи, две патрульные машины и оранжевый «Ford» инспектора Дугласа, у распахнутых дверей дежурил сержант в форме. Завидев начальника, он поспешно отбросил сигарету и шагнул навстречу:

- Господин комиссар, вам на второй этаж, в кабинет.

Баретти кивнул, легко взбежал по ступеням крыльца и нырнул в прохладу огромного дома.

Широкая мраморная лестница привела его на площадку второго этажа, где стояла еще пара сержантов. Приложив руки к фуражкам, они расступились, комиссар зашел в просторный кабинет – помещение метров тридцати, почти квадратное, вдоль стен стеллажи с книгами, посреди огромный массивный письменный стол, напротив двери распахнутое окно, за которым простирался залитый солнцем бескрайний океан.

В комнате двое экспертов изучали содержимое ящиков письменного стола, у окна стоял инспектор Дуглас, капитан Корсо о чем-то разговаривал с пожилым мужчиной, который прислонился спиной к одному из шкафов.

- Ciao, - приветствовал всех Баретти.

- Привет, комиссар, вот здесь, - откликнулся Дуглас и кивнул себе под ноги.

Комиссар обошел стол.

Перед распахнутым окном лежал труп Стивенса – в домашнем халате, под которым была надета белоснежная накрахмаленная рубашка, черные брюки с безукоризненно отпаренными стрелками, на начищенных черных ботинках играли блики лучей утреннего солнца, отражавшихся стеклами окон. На левой части груди было небольшое алое кровавое пятно.

Карло вздохнул:

- Оружие?

- Нет, - ответил Дуглас, - или унесли с собой, или выкинули в океан. Там искать бесполезно.

Комиссар склонился над подоконником: отвесная стена метров тридцати высотой уходила под воду, почти вертикально.

- Гильза?

- Пока не нашли.

- Ищите, как следует, все переройте.

- А если револьвер?

- Все «а если» будут потом, пока ищите. Откуда стреляли?

- Отсюда, - ответил инспектор. – Волнение сильное, снайпер с воды исключается.

- Какой там снайпер, - встрял один из экспертов. – У него на рубашке следы пороха, стреляли в упор. Тут сомнений нет. Посмотрите сами, комиссар.

- В упор? – комиссар встал к ногам трупа, оказавшись практически прижатым к подоконнику.

- Вы правы, - подтвердил эксперт. – Стрелявший стоял между убитым и окном, они должны были стоять вплотную друг к другу. Судя по следам, труп не передвигали, значит, выстрел был со стороны окна. Следов борьбы нет, значит, убитый спокойно подпустил убийцу к себе вплотную, не сопротивлялся, выстрела, видимо, не ожидал.

- Кто обнаружил труп? – комиссар посмотрел на Дугласа.

- Этот, - инспектор кивнул на мужчину у шкафа, - то ли управляющий, то ли дворецкий, черт их разберет.

Комиссар повернулся, двинулся к мужчине и капитану, краем глаза заметил какой-то отсвет под столом, наклонился, присел на корточки, достал шариковую ручку, с ее помощью выдвинул из-под стола позолоченную зажигалку, инкрустированную драгоценными камнями.

- Эй, ребята, забирайте на экспертизу, - приказал комиссар экспертам, - необычное место для хранения зажигалки. Ваш хозяин курил? – обратился Баретти к мужчине у шкафа.

- Нет.

- Вам знакома эта вещь?

- Да, это зажигалка Джо. Джо – сын Майк…, хозяина.

Комиссар пригляделся к говорившему. Худой, высокий мужчина, на вид лет семидесяти.

Тем временем, эксперт упаковал зажигалку в целлофановый пакет и положил ее рядом с другими предметами, уже точно так же запакованными и сложенными в большой саквояж черной кожи, являвшийся гордостью Густава – старшего эксперта Управления.

- Густав, время смерти, приблизительно, я же знаю, опять будешь говорить про вскрытие? – усмехнулся Карло.

- Между семью утра и семью сорока девятью, - ответил эксперт.

Комиссар с удивлением поднял брови.

- В семь сорок девять этот сеньор, - Густав кивнул на мужчину у шкафа, - позвонил в участок.

- Кто еще есть в доме? – комиссар уже обращался к дворецкому. – Как вас зовут?

- Жак Дюваль. В доме сегодня никого не было.

- Вы живете в доме?

- Нет. Мой флигель у ворот.

- Вы вошли в дом только утром?

- Да.

- Дверь была заперта?

- Да. Я ее отпер своим ключом. Как обычно.

- Густав, замок изымайте на экспертизу.

- Комиссар, могли бы и не говорить. Мы знакомы не один год. Замок уже изъят.

- А что с окнами?

- Все окна, кроме этого, - Дуглас кивнул себе за спину, - были заперты изнутри.

- Жак, ваши ключи, - распорядился комиссар.

- Да, сэр, - Дюваль вытащил из кармана связку ключей и протянул ее эксперту, тот достал из саквояжа новый пакетик и, взяв сквозь него ключи, добавил связку к остальным изъятым предметам.

Заметив, с каким усердием Жак старается повернуться так, чтобы в поле его зрения не попадал труп, Баретти сказал:

- Сеньор Дюваль, выйдите на лестницу. Я сейчас к вам присоединюсь, есть ряд вопросов. Корсо, езжай в город, после обеда ты мне доложишь все, что сумеешь нарыть о последних днях жизни убитого. И вообще, побольше информации. Дуглас, заканчивай здесь с экспертами, потом найдешь меня, - и он вышел на лестничную площадку, где ожидал Дюваль. – Где мы можем спокойно поговорить и выпить кофе?

- Пойдемте на кухню, - Жак неспешно начал спускаться вниз, комиссар за ним.

Кухня была почти под кабинетом, чуть левее, ее окна также смотрели на океан.

- Вам черный или со сливками? – спросил Дюваль.

- Черный.

Жак насыпал в ручную мельницу свежеобжаренные зерна с противня из духового шкафа, присел на высокий табурет у плиты и начал крутить ручку, прислушиваясь к шелесту перемалываемых зерен.

Комиссар молчал, понимая, что эту ответственную операцию нельзя осквернять словами, иначе напиток получится не таким, каким должен быть.

Также молча они пережидали время заваривания, наконец легкий ароматный парок начал вздыматься над наполненными чашками, были сделаны первые глотки, и стало прилично нарушить тишину:

- Кто еще живет в доме?

- В левом крыле покои сына Май... хозяина, в правом дочери.

- Вы можете не стесняться, если привыкли называть хозяина по имени, то продолжайте.

- Я служу в этом доме уже сорок лет. Поймите меня правильно, я называл хозяина по имени не за глаза, а в его присутствии. Это было мне позволено.

- Хорошо, хорошо, не оправдывайтесь. Дети хозяина где?

- Не знаю. Дочь, когда выросла, никогда здесь не жила. У нее квартира в Городе. Сын живет в своей части дома.

- Так, Жак, давайте по порядку. Кто дети? Сколько лет? Где их мать? И так далее.

- Хорошо. Мать их умерла уже более пятнадцати лет назад. Сын – старший ребенок, его зовут Джо, ему тридцать лет. Дочь – Стела, ей двадцать шесть.

- Сколько было хозяину?

- Майкл – мой ровесник. Ему было семьдесят шесть.

- Дети поздние.

- Да. Это от второго брака. В первом детей не было.

- Первая жена?

- Она давно уехала в Европу. Никаких известий, насколько я знаю, от нее не было.

- Отношения с детьми?

- Трудные.

- Точнее?

- Майкл тяжелый человек…. Был. Когда сын достиг совершеннолетия, Майкл перестроил дом, разделив его на три части. Себе центральную, сыну левую, дочери – правую, хотя она до достижения совершеннолетия продолжала жить с ним, в центральной. Он решил, что экономней перестроить за один раз. Поэтому отделил ее часть помещений заранее. Но она так в них и не жила. Ушла из дома еще в двадцать лет, за год до совершеннолетия.

- Ясно. Ушла к парню?

- К девице.

Комиссар хмыкнул.

- Сын женат?

- Нет. Живет в своей части дома, но частенько не ночует.

- У кого есть ключи от центральной части дома?

- У Майкла, у меня, у сына, у дочери. Их всего четыре. Замок заказывался с комплектом из четырех ключей. Тогда уже не было в живых Силии, это вторая жена Майкла.

- Вы единственный из прислуги.

- Есть еще Соня. Она приходит убирать помещения дома. Она здесь не живет. Она приходит три раза в неделю. По одному разу в каждую часть дома. У нее нет своего ключа ни от одной из дверей.

- Но дочь же не живет в доме?

- Майкл любил во всем порядок и традиции. Покои дочери Соня убирала раз в неделю, как и все остальные помещения.

- Когда Соня была последний раз?

- Вчера.

- Какую часть она убирала?

- Помещения Джо. Но…

- Что-то было необычно?

- Да. Была очередь убирать центральную часть дома. Но Майкл наорал на нее, сказал, что ему надо работать и пусть она убирает комнаты сына.

- Так бывало до этого?

- Нет. Это было в первый раз.

- Сын был дома?

- Нет. Соня убирала вечером. Он уже уехал и не ночевал сегодня.

- Во сколько он уехал?

- В шесть вечера, вместе с сестрой.

- Она была здесь?

- Да. Она зачем-то приезжала к Джо. Они около часа пробыли в его помещениях, потом уехали.

- Вместе?

- Нет. Она на своей машине, он на своей.

- Дочь заходила к отцу?

- Нет. Она была только у брата.

- Джо был вчера у отца?

- Нет. Он уже много дней не бывал в центральной части.

- Вы уверены?

- Да. Я всегда здесь.

- Как же зажигалка Джо могла попасть в помещение отца?

- Не знаю. Он этой зажигалкой очень дорожит. Мне кажется, это связано с какой-то романтической историей. Он эту вещь никогда не выносил за пределы поместья, только в этих стенах ею пользовался. Один раз Соня при уборке переставила зажигалку со стола на книжную полку. Джо не смог ее найти. Был ужасный скандал. Он очень дорожит этой вещью.

- Понятно. А что еще было необычного в поведении хозяина в последнее время, кроме вчерашнего крика на Соню?

- Ничего. Все было, как всегда, только эта его вспышка. Я вам скажу, что Майкл никогда не позволял себе повышать голос на прислугу: меня и Соню. Он так вел себя только с детьми. В этот раз Соня даже всплакнула, пожаловалась мне.

- Жак, что вас ждет после смерти хозяина? – неожиданный вопрос был задан тихо и задумчиво.

Дюваль растерялся, помолчал, собрался с мыслями и обреченно ответил:

- Не знаю. Я не представляю себе иной жизни. Она вся прошла здесь, - еще раз вздохнув, он поднял полные печали глаза на собеседника.– Я жил и состарился здесь, я не знаю…, я боюсь…, я не могу представить себя…, - он смолк.

Повисла пауза.

Комиссар не торопил собеседника, внимательно наблюдая за его лицом.

Жак сложил ладони, провел ими по щекам, суетливо проверил, пусты ли чашки, повернулся к плите, встряхнул кофейник, поставил его на место, встал, убрал руки за спину, чуть наклонился вперед, потупил взгляд:

- Сеньор, я не знаю, как я смогу жить дальше. Вы не представляете, уже сорок лет я день изо дня делал одно и то же по расписанию, которое установил Майкл. Мне… мне страшно оказаться вне стен этого дома, я не готов к встрече с миром вне его…. Простите.

- Жак, успокойтесь. Ваш кофе прекрасен. Вы просто кудесник. Но я вынужден задать следующий вопрос. Где вы провели сегодняшнее утро?

Дюваль, казалось, с облегчением вздохнул, потому что его никто больше не заставлял представлять себе то, что никак не мог сформулировать его мозг, от него теперь требовали совершенно понятного – перечислить совершенные действия:

- Как обычно, я встал в пять тридцать. В шесть я вышел за ворота. Вот уже сорок лет я каждое утро хожу в поселок к мадам Сеньеж, покупаю у нее бриоши на завтрак для хозяина. Так было и сегодня. Я вернулся в семь тридцать. Прошел на кухню. Молол кофе, заварил кофе и поднялся в спальню хозяина, чтобы разбудить. Но его не было в постели. Я не удивился, Майкл часто вставал рано и до завтрака уже работал. Я прошел в кабинет, и…, - голос изменил старому слуге, дыхание сбилось, он отвернулся.

Баретти выждал и напомнил о своем присутствии:

- Жак, вы ходите пешком или…?

- Пешком. Я не умею водить автомобиль.

- Велосипед?

- Нет. Я хожу пешком. Так было сорок лет.

- Кто может подтвердить ваши слова? – это был обычный, но неожиданно неприятный для Карло вопрос.

- Мадам Сеньеж, - Дюваль задумался.

Комиссар, стараясь не привлекать к своим действиям внимание, вытащил из кармана блокнот и шариковую ручку, начал делать заметки.

- Еще?

- По пути к ней я встретил Кристину. Она живет чуть выше по дороге в поселок. Она выводила хозяйскую собаку на прогулку.

- Еще?

- На обратном пути я заходил на автозаправку у Антонио, у меня закончились салфетки для протирки столовых приборов.

- Еще?

Пауза:

- Все.

- Хорошо, Жак, не буду вас больше мучить. Продиктуйте мне телефоны Джо и Стелы.

- Одну минуту.

Старый дворецкий подошел к комоду возле холодильника, выдвинул верхний ящик, достал из него старую потрепанную записную книжку и, смутившись, оправдался:

- Здесь мои рецепты и все, что еще может понадобиться.

Прищурившись он листал страницы, потом облегченно вздохнул и протянул книжку комиссару:

- Вот здесь. У меня нет с собой очков, я не рассчитывал…, - он пожал плечами и замолчал.

Карло переписал номера, вернул пахнущую ванилью книжку Жаку

- Продиктуйте мне адрес мадам Сеньеж и Кристины.

Дюваль ответил.

Комиссар встал и, предупредив:

- Вам нельзя покидать территорию дома, - вышел из кухни.

Потом вернулся:

- Как мне найти Соню?

- Она живет в поселке. Дом рядом с пекарней мадам Сеньеж.

- Спасибо.

3.

Комиссар вернулся в кабинет.

Труп уже увезли, эксперты собирали свои вещи, Дуглас задумчиво смотрел на океанские волны.

- Эй, мечтатель, - окликнул его Баретти. – Пора вернуться на грешную землю. Вот тебе телефоны детей убитого. Оповести и пригласи на беседу к нам. Если будут артачиться, договаривайся о встрече там, где им удобнее. По дороге заедешь по этим адресам, - он протянул инспектору вырванный из записной книжки листок, - пусть они подтвердят утреннее алиби дворецкого. Я еще в одно место, поговорю с Соней – это та, что убирает дом, потом в Управление. До встречи.

4.

В пекарне Карло узнал, где живет Соня и подъехал к маленькому, утопающему в зелени лип домику.

Соня оказалась маленькой словоохотливой толстушкой неопределенного возраста:

- Какое горе! – слезы полились из ее карих глаз, как по команде. – Как же так!?

- Соня, мне сказали, вчера у вас был скандал с сеньором Стивенсом?

- Что вы! Что вы! – она замахала на комиссара руками.– Какой скандал! Он был просто прекрасный человек. Он просто попросил меня изменить расписание уборок.

- Вы убирали помещения Джо?

- Да. Джо аккуратный человек, у него уборка – это одно удовольствие. Хотя также и у его отца. Они очень аккуратные люди. Все на местах. Никакого беспорядка. Так, только пыль, смена белья и что-то по мелочи. Вы же понимаете?

- Все на местах. Вы не заметили что-либо необычное в комнатах Джо?

- Нет-нет, все, как обычно.

- А его зажигалка? Вы же знаете о ней?

Соня тяжело вздохнула:

- Кому, как не мне знать? Я однажды ее переставила, он так расстроился, что не сразу ее нашел. Господи, как мне стыдно-то было! Ужас, как он тогда расстроился. Боялся, что она пропала.

- А в этот раз?

- Что в этот?

- В этот раз вы ее не переставляли.

- Что вы! Бог с вами! Я с тех пор к ней вообще не прикасаюсь, даже не протираю. У нее же специальная подставка у него на столе. Я даже подставку не трогаю. Джо мне запретил после того случая.

- Вчера зажигалка точно была на месте?

- Конечно. Куда же ей деться. Это я точно помню, я теперь каждый раз смотрю, чтобы даже не сдвинуть ее.

5.

После обеда все собрались в кабинете комиссара.

Открытые окна не спасали от висевшего в помещении облака табачного дыма – кабинет начальника был единственным местом в Управлении, где разрешалось (точнее не запрещалось) курить. Подчиненные пользовались этим, не скрывая удовольствия.

Корсо, склонившись над своими записями, стряхивая пепел мимо пепельницы, продолжал:

- Кроме всех этих подвигов в добывании огромных денег, удалось выяснить, что Стивенс был практически приговорен. Диагноз однозначный. Ему светило максимум еще пара месяцев на этом свете. Диагноз поставили в «La clinica de Adan». Там же его и лечили, оттуда приезжали домой врачи. Но надежды не было. Стивенс был в курсе. Странная поспешность, с которой его грохнули. Причины должны быть очень актуальные именно сегодня.

- Что о семье? – перебил подчиненного Баретти.

- Тут все безрадостно. Дочка – лесбиянка. Не скрывает своей связи с Кэтрин – молодой мулаткой. Живут в открытую. В квартире Стелы. Отец это все на дух не переносил. Принародно грозился лишить ее наследства, все переписать на сына. Об этом в желтой прессе писали. И в тусовке об этом все знают. Короче мотив.

- Сын? - Карло встал, прошел вокруг стола.

- Тоже красота. Два дня назад попал в полицию, да еще под камерами папарацци. Влетел за драку в ресторане. Пришлось залог вносить. Но потом пострадавший куда-то пропал, наверное, решил не связываться с такой семейкой. Дело закрыли за отсутствием заявления. Так вот, в участок приезжал папаша и под камерами прессы заявил, что лишает сына наследства, а было это всего два дня назад. Вот это уже мотив для спешки с отправлением предка на небеса.

- Бизнес? – Карло остановился рядом с Корсо.

- Там все, похоже, в порядке. Никаких претензий. Был в налоговой службе. Но вот много лет назад был скандал. Стивенс начинал дело в паре с Виктором Маре. Бизнес развивался быстро, но потом они перегрызлись. Это было лет тридцать пять назад. Стивенс обвинил компаньона в нечистоплотности, были суды, потом разделение компании. Много они тогда друг на друга грязи вылили. С тех пор Стивенс был единственным владельцем своей компании. Дела вел очень успешно, каких-либо врагов никто указать не может. С Маре больше не общался, совместных дел не было, и конкурентами они не стали. Стивенс после раздела компании постепенно сменил профиль деятельности, ушел из торговых операций, занялся финансами и инвестициями. Но самое интересное мне нашептал один из моих источников из аудиторских кругов. Конечно, официально нам этой информации никто не даст, но, тем не менее, утверждается, что в последние месяцы Виктор Маре и Джо Стивенс организовывают совместный бизнес, храня это пока в полном секрете. Так вот Маре и получит назад деньги Стивенсов. А это, кстати, еще один мотив убрать папашу, чтобы не расстроил сделку, не лишил и ее своего наследства. Это пока все.

- Дуглас, что там с вызовом детей? - Карло опять сел в свое кресло.

- Дочь пока не вызвонил. Телефон отключен.

- Так пошли кого-нибудь на квартиру. Сын?

- Едет к нам.

- Отлично. Алиби дворецкого?

- Все подтвердилось. Кристина видела его, когда он шел в поселок, примерно, в шесть тридцать. В пекарне он был без пятнадцати семь. На заправку заходил в семь двадцать, там есть видеокамеры. Все совпадает. Комиссар, эксперты его осматривали. Следов пороховых газов нет ни на руках, ни на одежде. При его медлительности он бы не успел сходить переодеться. Первая патрульная машина приехала уже в семь пятьдесят восемь. Не похож он на убийцу...

- Что эксперты? – перебил инспектора Баретти.

- Время смерти подтвердили. Замок, - Дуглас разложил перед собой заключения экспертов. – Замок вскрывался только родными ключами, никаких копий или отмычек. Ключ дворецкого – родной. Ключ убитого тоже изъят, и он родной. Осталось найти ключи детей.

- Пошли кого-нибудь, вернуть замок и ключи дворецкому. Нам еще только ограбления не хватало. Продолжай.

- Так, зажигалка, есть несколько отпечатков. Пока есть образцы только дворецкого и Майкла Стивенса. Их отпечатков на зажигалке нет. Нужны образцы остальных, кто мог быть в доме. Пуля. Пуля девять миллиметров. Оружие чистое, в картотеке не значится.

- Гильзу нашли?

- Нет. Или револьвер, или убийца забрал ее с собой.

- Что еще?

- С ноутбуком убитого работают. Пока никаких отчетов нет, им время надо, там много документов и почта забита под завязку.

- Ясно. Что ж, подведем итоги на этот момент. Пока подозреваемых двое – это дети. Мотив – угроза лишения наследства. В этом может быть причина поспешного убийства уже приговоренного человека. Возможности у обоих, у каждого есть ключи от дома, каждый с детства знает расписание жизни дома, в частности время ежедневного утреннего отсутствия дворецкого. Ни одного из детей убитый не испугался бы, легко мог подпустить к себе.

- Да, и денежки там такие, что есть за что рискнуть, - вставил Дуглас.

- Если предположить, что убийца кто-то другой, то значит, его пустил сам убитый. Но ключ при нем, а дверь за убийцей кто запер? Нет, тут однозначно, убийца приходил со своим ключом, - сказал Корсо.

- А еще зажигалка, - сказал комиссар. - Джо ее из дома не выносил. После его отъезда вечером она была на месте. Ее видела Соня. А после убийства зажигалка оказалась в центральной части дома, не сама же она перенеслась туда - задумчиво продолжал комиссар. – Остается узнать, чьи на ней наиболее свежие отпечатки.

Дверь приоткрылась, дежурный офицер доложил:

- Приехал сеньор Джо Стивенс.

6.

Карло встретил Стивенса стоя, жестом пригласив посетителя занять кресло напротив своего стола.

Джо был невысокий, худощавый с длинными светлыми волосами, тонкими нервными чертами лица и наглым взглядом. Плюхнувшись в кресло, он закинул ногу на ногу, ослабив узел галстука, распахнул полы пиджака и, задвинув большие пальцы рук за шикарную позолоченную пряжку, обхватил ремень.

- Сэр, примите мои соболезнования…, - начал комиссар.

- Бросьте, не надейтесь увидеть в моих глазах слезы отчаяния и услыхать стенания о безвременно усопшем, - усмехнулся Джо. – Вы уже, наверняка, разнюхали, что отношения с отцом у меня были далеко не добрыми и не близкими.

- Что ж, сочтем вступительную часть пройденной, - Карло сел за стол. – У вас есть, что сообщить мне в связи с произошедшим?

- Нет. Я узнал о смерти отца от вашего сотрудника пару часов назад. Надеюсь, что это вы посвятите меня в подробности.

- Боюсь, что цель у меня несколько иная. Где вы находились сегодня утром между семью и восемью часами?

- Вас должно волновать не то, где я находился, а то, где я не находился. Меня не было дома, я был в Городе.

- Кто может это подтвердить?

- Никто. Не мое дело оправдываться, ваше дело доказывать свои домыслы. Не надо играть в дурацкие игры. Вы меня подозреваете, потому что отец хотел лишить меня наследства? После скандала с дракой в ресторане об этом не знает только ленивый. Я прав?

- Не буду отрицать. Нам придется взять отпечатки ваших пальцев, - Карло кивнул Густаву, который до этого тихо сидел на стуле около двери.

Эксперт встал и направился к столу.

- Вы же не будете против, если вам нечего скрывать?

- Ради Бога.

Процедура заняла пару минут, и Густав покинул кабинет.

- Что дальше? – Джо откинулся на спинку кресла. – Чем еще могу быть полезен?

- Нам придется немного подождать.

- Вы хотите сказать, что будете сравнивать мои отпечатки с отпечатками, найденными на месте преступления? Их там навалом, я же там живу.

- Когда вы последний раз были дома в кабинете отца?

- Недели две назад.

- А вчера?

- Нет. Я с ним вообще не виделся после случая в ресторане.

- А что там все же произошло?

- Какой-то придурок начал со мной драку без всякого повода. Тут же появилась полиция и какой-то корреспондент. Будто заранее ждали такого случая. Вот и все. Потом этот придурок куда-то исчез.

Дверь отворилась, в кабинет зашел Густав, молча подошел к столу, положил перед комиссаром лист с напечатанным текстом и вышел.

Пробежав текст глазами, Карло поднял голову:

- Где находится ваша любимая зажигалка инкрустированная камнями?

- Дома. Я ее не ношу с собой.

- Как она оказалась в кабинете вашего отца?

- Понятия не имею. Вчера, когда я уезжал, она была в моем кабинете на столе.

- Зажигалка обнаружена на полу на месте убийства, на ней из свежих только ваши отпечатки. Вы так и не вспомнили, кто может подтвердить ваше алиби на это утро?

Повисла пауза.

- Что ж у вас будет время подумать. Я задерживаю вас на сорок восемь часов по подозрению в убийстве Майкла Стивенса, - Баретти нажал на кнопку, вмонтированную в столешницу, вошел дежурный офицер. – Уведите, - распорядился комиссар.

Не проронив ни слова, Джо встал и вышел вместе с полицейским.

Буквально им навстречу в кабинет вошел Корсо:

- Комиссар, новость.

- Что там?

- Я был у нотариуса. Оглашение завещание отодвигается.

- Ты о чем?

- О завещании Стивенса. У нотариуса есть официально заверенное распоряжение убитого. Суть распоряжения в том, что, если его смерть будет носить признаки насильственной, неестественной, то оглашение завещания должно состояться через год после завершения расследования обстоятельств этой самой смерти. Как вам фортель?

- Неожиданно, - поджал губы Карло. – Получается, что он предвидел возможность убийства? Что нам это дает? Возможно, были какие-то угрозы, намеки? Мы чего-то не знаем. Что-то мы упускаем.

Вошел Густав:

- Шеф, я получил биллинг телефона изъятого у задержанного. Аппарат в интересующие нас часы находился в центре Города.

- Час от часу не легче! – комиссар хлопнул ладонью по столу. – Но телефон – это еще не человек. Он мог его специально оставить в городе. А что там с дочерью Стивенса?

- За ней поехал Дуглас. Пока информации нет.

- Густав, а ключ?

- Да, ключ, который изъяли у задержанного – это один из родных ключей от замка дома.

- Так, осталось найти четвертый.

Заглянул дежурный:

- Комиссар, задержанный просится на допрос.

- Давай, - скомандовал Баретти.

7.

- Я был этим утром с замужней женщиной, - сказал Джо, как только за дежурным закрылась дверь кабинета. Без галстука, ремня и шнурков в ботинках он уже имел не такой шикарный вид. Наглость из глаз улетучилась. – Но я не уверен, что она согласится подтверждать мое алиби. Это грозит скандалом. Сегодня вернулся из поездки ее муж, она не сможет без его ведома отлучиться из дома.

- Быстро на вас подействовала камера, а ведь это еще не тюрьма. Это ваши проблемы, уговорить ее дать показания. Решайте, что вам важнее: свобода или избежание скандала. Ее имя?

- Элеонора Маре.

- Жена Виктора Маре? – хмыкнул комиссар.

- Да.

- Что ж, единственное, что могу вам предложить – это право на звонок ей, чтобы не отправлять за ней инспектора. Попробуйте уговорить ее приехать и дать показания, - Баретти указал на телефонный аппарат, стоявший на его столе.

Джо тяжело вздохнул, снял трубку и набрал номер.

- Привет, - он говорил почти шепотом. – Я влип. Мне надо, чтобы ты подтвердила мое алиби на это утро. Я не сошел с ума, - голос его начинал звучать все громче. - Меня обвиняют в убийстве отца, - пауза. – Ты совсем с ума сошла! Какие мои проблемы? – пауза. – Плевать, что ты сравниваешь…? - пауза. – Убийство, ты совсем не понимаешь! Я не кричу. Мне крышка, если ты… Что? Виктор? Где? – он убрал трубку от уха, с удивлением глядя на нее. – Прервала разговор, - обернулся Джо к комиссару. - Сейчас, - он опять набрал номер. – Эля? Виктор? Да, это я. Мне плевать, что она рыдает. Это не я ее довел. Да заткнись ты, мне грозит пожизненное! – он уже кричал во весь голос. – Да, я спал с твоей женой! Плевал я на это! На все плевал! Если она не даст показания, я в газету отдам наши селфи! Ты - старый кретин, мне нечего терять! Хочешь всеобщего скандала, я тебе его устрою! – Джо замолчал и долго слушал, потом повесил трубку.

- Она будет здесь через час с их адвокатом, - он вытер ладонью пот со лба.

У комиссара в нагрудном кармане пиджака завибрировал мобильный телефон.

- Баретти.

- Комиссар, это Дуглас. Я у девицы. С ней плохо. У нее истерика, приезжайте, не знаю, что с ней делать.

- Сейчас буду.

Карло нажал кнопку на столешнице.

- Этого пока в камеру, а ко мне Корсо, - отдал он распоряжение дежурному.

Капитан появился через минуту.

- Я еду к дочери Стивенса. Ты здесь. Через час приедет алиби Джо со своим адвокатом. Оформи все как положено, потом парня отпускай. Я, наверное, сегодня уже не вернусь, рабочий день закончился. Давай, командуй здесь. До завтра.

8.

Стела оказалась миниатюрной блондинкой с короткой стрижкой, в серебристой футболке с расшитым бисером логотипом «Dolce e Gabbana» и обтягивающих джинсах. Лицо заплакано. Она сидела на широком диване в окружении плюшевых игрушек, поджав под себя босые ноги. На журнальном столике перед ней стояла початая бутылка виски и стакан. Дуглас нервно мерил шагами комнату:

- Это единственное лекарство, которое я знаю в таких случаях, - пожал он плечами, встретив удивленный взгляд Баретти, - Извините, комиссар, я не ожидал такого. Она ничего не знала, а я ляпнул сразу.

Карло вздохнул, сел на стул напротив девушки:

- Мои соболезнования, синьорина.

Она подняла на него покрасневшие глаза, выпустила из рук бежевого медведя, наполнила стакан и залпом выпила, как заправский пьяница.

- Папа так любил маму, - в голосе ее слышалась легкая хрипотца. – Я за это готова все ему простить, - слезы набухли и скатились по щекам.

Комиссар решил сходу сменить тему, чтобы избежать дальнейших откровений, по его опыту перевод разговора в деловое русло частенько позволяло избежать новых истерик:

- Где вы были утром?

Комиссар ошибся, Стела расплакалась, стараясь говорить сквозь слезы:

- Я провожала Кэтрин, и теперь я одна, как мне ее не хватает! Зачем? Зачем именно сегодня?

- Куда провожали?

- Она уехала на несколько дней к маме на Беллу. Зачем сегодня!?

Комиссар вздохнул и, подавшись вперед, плеснул в стакан девушки еще несколько глотков.

- Во сколько был ее паром?

- В семь. А потом я вернулась и спала, потом занималась какой-то ерундой, а папа уже…, - она выпила и замолчала.

- Стела, мне очень жаль, что мы пришли к вам с таким известием, - комиссар замялся, - но мы вынуждены поговорить с вами. Соберитесь, это поможет нам. У вас есть ключ от центральной части дома?

- Да, конечно. Он там, в холле.

- Вы можете показать?

Она встала, покачнулась, огляделась, наверное, в поисках обуви, потом махнула рукой и пошла к входной двери, в холл. Полицейские последовали за ней.

У дверей стояла тумба, на которой валялась косметика, какие-то чеки, ключи от автомобиля, изящная сумочка.

Стела дернула верхний ящик тумбы и запустила туда руку, шаря среди множества счетов и листков с рекламой:

- Нет. Куда же они делись? Всегда здесь были, - она резко выдернула руку, следом за которой на пол вылетел большой белый конверт с крупным логотипом компании Стивенса. – Что это еще такое?

Она наклонилась, чтобы поднять, но комиссар отдернул ее за плечо и рявкнул:

- Не трогай!

Девушка вздрогнула, выпрямилась и ошалело уставилась на Карло:

- В чем дело?

- Вы не знаете, что это?

- Нет. Первый раз вижу.

- Когда вы в последний раз видели в ящике ключи от дома?

- Не помню. Как-то…. Нет, не помню. Я ими не пользовалась.

- Идите в комнату. Дуглас проводи, - комиссар достал мобильный телефон, набрал номер. - Густав, это я. Отдыхать собрался? Рано. Давай, бери своего помощника, свои приблуды и дуй на адрес Стелы Стивенс. Какой рабочий день? Ты мне еще профсоюзом пригрози!

Комиссар вернулся в комнату:

- Зачем вы вчера приезжали к брату?

- Там надо было какие-то бумаги подписать, что-то по поводу этой квартиры. Мне позвонил Стив, сказал, что папа решил переоформить квартиру на меня, надо подъехать.

- Кто такой Стив?

- Стив Вайт – это финансовый директор папы, его главный помощник в компании. Вот он мне и звонил. Я поехала, а брат сказал, что никаких бумаг нет.

- Вы отца не спросили про бумаги?

- Нет, - на ее глазах опять появились слезы, - мы с ним не разговаривали, он не мог мне простить Кэтрин. Я уехала.

- Вместе с братом?

- Одновременно, но я на своей машине.

- Вы уверены, что брат тоже уехал?

- Да. Его машина первая выехала за ворота. У меня не было пульта от ворот.

- А где пульт?

- Он на связке с ключами от дома. Я их вечно забываю.

- Вы не брали зажигалку брата?

- Зачем? Я не курю.

- Может случайно?

- Нет. Не брала.

- Когда вы уезжали из дома, никого не видели?

- Нет. Только Жак стоял на крыльце.

- Он не заходил в часть дома Джо?

- Нет. А зачем? Он служит… служил отцу.

- У Жака есть ключ от части дома Джо?

- Да. Он запускает туда Соню. У него есть ключ и от моей части дома, хотя я там не бываю.

- Вы не знаете, Жак заходит вместе с Соней в ваши или брата помещения?

- Обычно нет. Он открывает дверь, если брата нет, а потом, когда Соня уходит, запирает.

- У кого еще есть ключи от ваших частей дома?

- Только у Жака и нас. А зачем еще?

- А если бы ваш отец захотел зайти, он бы у Жака просил ключ?

- Отец и так может. Зачем ему просить?

- Как?

- Но там же на мансарде есть проходы в наши части дома. Он их при ремонте и перестройке сделал.

Пауза была выразительной, но недолгой.

- И вы можете пройти в центральную часть через мансарду? – Карло спросил почти шепотом.

- Нет. Двери в наши части дома запираются только из центральной части. У нас нет этого ключа.

Комиссар выхватил мобильный телефон, дважды нажал клавишу с зеленой трубкой:

- Густав, ты где? Едете? Высаживай своего помощника, пусть такси берет. Да, да, за мой, конечно, за мой счет. Разворачивайся, встречаемся в доме Стивенса, я выезжаю. Не тяни время, там поговорим. Все, отбой.

Пока он говорил, Стела еще раз отпила из стакана, глаза ее уже закрывались, сон, как лучшее лекарство, вступал в свои права.

Комиссар опять достал мобильный телефон:

- Корсо, что у тебя? Приехали. Отлично. Снимай показания, но парня не отпускай. Скажи, что формальности, а их только утром можно решить. Мне надо, чтобы он сегодня под ногами не путался. Все, отбой, действуй.

Карло обернулся к инспектору:

- Дуглас, ждешь здесь эксперта. Снять все пальцы с комода, где были ключи, с конверта, потом конверт в Управление. Я уехал. Завтра, все остальное завтра, - пожав руку инспектору, комиссар выскочил из квартиры.

9.

Машина Густава стояла у запертых ворот особняка Стивенса. Сам эксперт, поставив свой саквояж на газон, присел на капот и мечтательно смотрел на уже появившиеся на темном небосводе яркие звезды.

Баретти остановился напротив ворот и посигналил, махнув эксперту рукой, чтобы тот садился к нему в машину.

Над воротами загорелся фонарь, в свете которого появилась фигура Жака в накинутой на плечи длинной куртке. Карло вышел из машины, дворецкий узнал его и, нажав на кнопку пульта, открыл ворота.

- Жак, садитесь к нам. Появились вопросы. Вы замок уже установили в доме?

- Да.

- У вас ключи с собой?

- Да.

- Садитесь сзади.

Хрустя гравием, машина устремилась к дому, который в свете фар казался таинственно-печальным.

Пока дворецкий отпирал входную дверь, комиссар спросил:

- Жак, почему вы скрыли от меня, что в доме есть проходы из центральной в остальные части?

- Господин комиссар, я этого не скрывал, - Дюваль распахнул входную дверь и включил в холле свет. – Вы меня об этом не спрашивали, вы спрашивали только о ключах от центральной части дома.

- Хорошо, допустим. Проводите нас к двери, которая ведет в помещения Джо.

Они поднялись по мраморной лестнице на второй этаж, прошли мимо дверей кабинета, вышли на вторую лестничную площадку, откуда крутая узкая лестница вела наверх, в просторное помещение со скошенными потолками и мансардными окнами, в которые глядели холодные далекие звезды.

Дворецкий щелкнул выключателем и указал на дверь в левой стене. Из замочной скважины торчал ключ.

- Ключ всегда здесь, - объяснил Жак. – Поэтому с той стороны дверь не отпереть, даже если бы был второй ключ, но ключ этот только в одном экземпляре.

- Прошу, ничего не трогать, - Карло кивнул Густаву. – Приступай, меня интересуют следы на ручке и ключе.

Когда эксперт сделал все, что от него требовалось, комиссар отпер и распахнул дверь, пропустил вперед Жака. Они прошли через левую часть мансарды, спустились по лестнице на второй этаж.

- Жак, где кабинет?

Дворецкий открыл одну из дверей и зажег свет.

Кабинет Джо был оформлен точно так же, как и кабинет его отца, только на книжных полках вместо книг валялись стопки иллюстрированных журналов, а вместо одного из шкафов стоял огромный телевизор и музыкальный центр. Такой же письменный стол, как и у Стивенса-старшего, на котором точно такой же большой коврик черной кожи.

- Майкл, оформил кабинеты детей так же, как свой. Он считал, что экономнее строить по одному проекту, - объяснил Дюваль.

Осмотревшись, Баретти остался на пороге, пропустив вперед эксперта:

- Густав, меня интересуют пальцы на столе, коврике и подставке от зажигалки, вон она на краю коврика стоит.

- Понятно.

Когда все было сделано, трое мужчин тем же путем вернулись в холл центральной части дома.

- Все, Жак, спасибо. С удовольствием бы еще раз выпил ваш чудесный кофе, но уже поздно. Вас подвезти до ворот?

- Нет, спасибо. Я сейчас все тут запру и прогуляюсь перед сном.

- Спокойной ночи.

- Спасибо. Всего доброго.

10.

Утром комиссар собрал своих подчиненных в своем кабинете:

- Пока эксперты обрабатывают собранные вчера улики, давайте составим план. Но прежде, доложите о вечерних результатах. Корсо, начинай.

- Запротоколировал допрос Элеоноры Маре. Она полностью подтвердила алиби Джо. Сейчас дежурный оформляет его освобождение.

- Ясно, Дуглас?

- Эксперт вчера снял все пальцы с тумбы и конверта. Конверт он забрал с собой. Вчера Стела звонила своей подружке. Мне с ней тоже удалось переговорить по телефону. Узнав о событиях, она решила вернуться на Центральный утренним паромом, заехать к нам дать показания, потом к Стеле, - инспектор посмотрел на часы. – По моим прикидкам она должна быть с минуты на минуту.

- Хорошо. Сними с нее показания. Пусть будем иметь алиби и для дочери.

Дверь открылась, вошел Густав.

- Что у тебя? – комиссар жестом пригласил его садиться.

- Есть кое-что, - эксперт сел и разложил перед собой свои бумаги. – Первое, в запечатанном конверте, который изъяли из квартиры Стелы Стивенс, были десять чистых листов бумаги. Больше ничего. Видимо, конверту придавали пухлый вид, чтобы кого-то убедить, что он не пустой.

- Пальцы?

- На конверте пальцев много, среди них отпечатки Майкла Стивенса и еще нескольких человек, женские и мужские. Одного из них выделю и назову - мистер-икс. На листах отпечатков нет. На ящике комода отпечатки Стелы Стивенс, еще одни женские отпечатки и отпечатки мистера-икс. Но…, - Густав сделал паузу.

- Давай без театральщины! – повысил голос комиссар.

- Но, кроме всего выше сказанного, отпечатки мистера-икс обнаружены на ключе от двери на мансарде дома Стенсов и на коврике, который был на столе Джо Стивенса.

В кабинете воцарилась тишина.

Прервал ее вошедший дежурный офицер:

- Инспектор Дуглас, вас спрашивает какая-то девушка.

Дуглас встал:

- Комиссар, это, наверное, Кэтрин. Пойду, допрошу?

- Давай. Интересную ты нам задачку, Густав, подкинул.

- Это еще не все, - эксперт порылся в бумагах, - ага, вот. Ребята закончили с компьютером Майкла Стивенса. В документах ничего интересного: текучка, финансовые планы и отчеты, какие-то доклады, аналитические статьи и тому подобное. А вот в почте два очень интересных письма. Первое – написано Майклом в адрес известной в Городе аудиторской компании, кстати, очень дорогой компании. Вот оно: «Вниманию господина Леммона. Дорогой Ник. Хочу к тебе обратиться по одному очень неприятному поводу. У меня сильные подозрения в отношении моего финансового директора Стива Вайта. У меня есть основания подозревать его в аферах и краже денег моей фирмы. Я бы хотел, чтобы твоя компания провела тщательную аудиторскую проверку всей финансовой документации и отчетности моей фирмы. Прошу тебя сделать это в самое ближайшее время и в очень сжатые сроки. Готов к оплате по срочному тарифу. Ник, будь добр, ответь срочно. Вопрос безотлагательный. С уважением. Майкл».

- Второй раз всплыло имя Вайта, - констатировал комиссар. – Давай дальше, Густав.

- Это письмо отправлено с личной почты Майкла на корпоративную почту аудиторской компании, отправлено в десять утра, накануне убийства, то есть меньше, чем за сутки. Есть и ответ. Он пришел в два часа пополудни того же дня. Но пришел он в два адреса: на личную почту Майкла и на корпоративную почту его фирмы. Я думаю, что этот Ник часто переписывался с Майклом и его почта настроена так, что при ответе подставляются сразу оба адреса.

- Что в ответе?

- «Дорогой Майкл. Я, кончено, готов в самое ближайшее время приступить к работе. Готов завтра в первой половине дня с тобой встретиться у тебя в офисе, или можешь приехать ко мне, если не хочешь заранее привлекать внимание к нашим отношениям. Мы обсудим все детали и список документов, который нам понадобится. С уважением. Ник».

- Что ж, нас можно поздравить с новым подозреваемым, - комиссар встал и прошелся по кабинету, потом опять сел в кресло. – Густав, как бы узнать судьбу той копии письма, которая была отправлена на корпоративную почту?

- Надо попасть на их почтовый сервер.

- Как?

- Поехать к ним в офис. Нужен ордер.

- Ордер я беру на себя. Твои программисты смогут определить, было ли прочитано это письмо в компании и кем?

- Смогут определить, чей аккаунт использовался при чтении, если, конечно, письмо читали

- Хотя бы это.

В кабинет вернулся Дуглас:

- Комиссар, новости.

- Давай. Алиби подтвердилось?

- Да, с этим все нормально. Я разговорил эту мулаточку, спросил, не было ли чего-нибудь необычного. Она мне поведала, что, когда Стела уехала к брату накануне убийства, к ним в квартиру пришел некий господин, представился сотрудником Майкла Стивенса, сказал, что у него важный разговор к Стеле. Когда узнал, что Стелы нет, то попросил воды, попил и ушел.

- За водой Кэтрин на кухню ходила? – догадался Карло.

- Да, этой минуты хватило бы, чтобы достать ключ от дома из комода, - улыбнулся Дуглас. – Вот и история четвертого ключа. А конверт с логотипом компании, наверное, был на случай, если Стела окажется дома.

- Непонятен вопрос, зачем этот посетитель оставил конверт в комоде? Почему не унес его, это же улика? - размышлял комиссар.

- Может в спешке, ища в бумагах ключи, положил его сверху, потому услышал шаги мулатки, поспешно задвинул ящик, конверт не успел выхватить? – предположил Корсо.

- Может быть, - задумчиво ответил комиссар, - но представьте, посетитель застал бы Стелу, если это тот, про кого мы думаем, девица узнала бы его. Он бы отдал ей конверт с пустым листом. Как бы он потом ей это объяснил?

- Может он следил за домом и знал, что Стела уехала? – предположил Дуглас.

- Зачем тогда конверт?

- Может, для правдоподобности, чтобы помахать им перед носом мулатки? Почему на конверте есть отпечатке, а на листах нет? – задумчиво спросил Корсо.

- Конверт многие, наверное, в офисе брали в руки. Секретарь, чтобы кому-то отдать, еще кто-то, а вот листы мог брать из пачки бумаги только тот, кто их положил в конверт, и его отпечатки были бы единственными, - высказал свое мнение Дуглас.

- Ладно, нет времени рассуждать, надо торопиться, - комиссар встал. – Я к судье за ордером. Густав, собирай своего программиста и что еще надо. Дуглас, ты поедешь с Густавом, надо задержать Стива Вайта. Корсо, ты пока выясняй, все что можно, про этого господина. Слухи, сплетни, увлечения, пристрастия и тому подобное, ты же в этом мастер. Не забудьте выяснить, где находился во время убийства его телефон. Дуглас, когда доставишь Вайта, оставь его поскучать и поволноваться у дежурного. Нам надо будет до разговора с ним обсудить, что и кому удалось выяснить. Все, вперед!

11.

Все собрались в кабинете комиссара, когда уже начало смеркаться.

- Начнем с ученых, давай, Густав, докладывай.

- Удалось установить, что письмо из аудиторской компании было прочитано и удалено с использованием аккаунта Стива Вайта.

- Значит, он ознакомился с грозящим ему разоблачением, - констатировал комиссар, - мотив налицо.

- Я этого не говорил, - уточнил эксперт, - я утверждаю, что использован был его аккаунт, а кто его использовал установить нельзя.

- Хорошо, ты всегда осторожничаешь. Что еще?

- Телефон Стива Вайта находился во время убийства в районе дома Майкла Стивенса. С телефона Стива Вайта был совершен звонок на один из домашних номеров Майкла в семь часов три минуты. Телефон с этим номером установлен во флигеле дворецкого. Соединение не было, то есть Вайту никто не ответил.

- Теперь ты скажешь, что не можешь сказать, кто пользовался телефоном Вайта? – усмехнулся Карло.

- Совершенно верно, комиссар.

- У тебя все?

- Да.

- Дуглас?

- Стив Вайт у дежурного. Ведет себя спокойно, полное впечатление, что не понимает, что разоблачен. Или просто – это человек с крепкими нервами.

- Корсо?

- Удалось кое-что накопать. Стив Вайт – финансовый директор в компании Стивенса, работает уже более десяти лет. Судимостей нет. Холост. В скандалах замечен никогда не был. Есть одно удивительное увлечение, он увлекается стрельбой. Несколько раз в неделю посещает тир «Твердая рука». Стреляет из пистолетов. Коллекционирует оружие – пистолеты всевозможных марок калибра девять миллиметров.

- Вот это да! – воскликнул Дуглас.

- Подводим итоги, - встал комиссар. – Что у нас есть? Мотив есть. Попытка избежать разоблачения участия в финансовых махинациях. Подтверждение – письмо Стивенса, ответ аудитора, который стал известен подозреваемому. Улики. Отпечатки пальцев на тумбе, откуда пропал ключ от дома, показания свидетеля, что Вайт был в квартире. Надо будет завтра произвести опознание, не думаю, что с этим могут возникнуть проблемы. Стела, кстати, необоснованно была вызвана к брату именно Вайтом, он расчищал себе путь к ключу. Отпечатки пальцев на ключе от двери между помещениями Майкла и Джо, отпечатки на коврике на столе Джо.

- Почему нет отпечатков на дверной ручке? – спросил Корсо.

- Все может быть, он торопился, по пути туда толкнул дверь плечом, на обратном пути одна рука занята зажигалкой, второй сразу взялся за ключ, чтобы одним движением захлопнуть и запереть дверь. У него времени было в обрез.

- Что же он наследил-то так? – удивился Дуглас.

- Он бухгалтер, а не профессиональный преступник. Еще раз говорю, не забывайте, он торопился, мог вернуться дворецкий. Зажигалку-то он сообразил взять какой-нибудь салфеткой или еще чем-то. Еще надо учитывать, что у него на всю организацию преступления было полдня и ночь, иначе бы Майкл встретился утром с аудитором и процесс проверки был бы запущен. Телефон в районе дома в момент убийства, звонок с него.

- Зачем?

- Хотел удостовериться, что дворецкий, как обычно, ушел за бриошами. И, наконец, пуля девяти миллиметров. Но это уже совсем косвенная улика, хотя для присяжных будет звучать эффектно.

- Хорошо, комиссар, - не унимался Дуглас, - как Вайт узнал, что, кроме Майкла, дома никого нет, что выстрел никто не услышит?

- Я сегодня в обед был в доме Стивенса, говорил с Жаком. Он сказал, что Вайт часто бывал у Майкла дома, в разные часы, порой Майкл его и среди ночи вызывал. Вайт прекрасно знал распорядок жизни в доме, знал, когда не бывает Жака, видел, что во дворе нет машины Джо. Даже, если бы Джо был дома, он бы не услышал выстрела. Вспомните, окно было открыто, гул океана все бы заглушил. Я думаю, что подкинуть улику, указывающую на Джо, у Вайта возникла спонтанно, когда он увидел, что парня нет дома. Жак рассеял мои сомнения и в вопросе с ключом Стелы. Я не мог отделаться от мысли, почему Вайт не сомневался, что ключ в квартире? Он же сам вызвал Стелу в дом отца, могла же она ключ взять. Но Жак сказал, что Стела никогда с ключом не приезжала. Вечно сигналила у ворот, поднимая всю округу, пока ей не откроют. Все, господа, поздравляю вас с раскрытием преступления! Ведите подозреваемого.

***

- Вот так, Вадим, нам удалось раскрыть убийство Майкла Стивенса за два дня, вернее за двое суток.

- Этого Вайта приговорили?

- Да, присяжные были единодушны. Суд приговорил его к пожизненному заключению. Он восстановил всех против себя своим упорством. Он так и не признал вины, раскаяния не было ни капли. Видимо, его адвокат выбрал для него такую неудачную линию защиты. Он все отрицал, выдумывал какие-то немыслимые объяснения. Ого! – комиссар посмотрел на часы. – Уже опаздываю. Кстати, Вадим, если есть желание, можете со мной пойти на оглашение завещания. Вход свободный. Это одно из требований Майкла, чтобы услышать могли все желающие, а обязательное условие присутствие прессы.

- Странно, - удивился Себастьян.

- Я тоже удивился, когда узнал об этом. А не странно, что оглашение через год после смерти? Видимо, любил покойный эффектные театрализованные представления, хоть и серьезный человек был.

- Комиссар, я с удовольствием к вам присоединюсь, - я расплатился и поспешил за Карло.

Мы проследовали на одну из улиц за Торговым Центром Главной площади, вошли в современный деловой центр, поднялись на третий этаж и оказались в небольшом конференц-зале. Большинство кресел уже были заняты, мелькали микрофоны и видеокамеры журналистов, кто-то громко смеялся, кто-то тихо сидел на своих местах, не поднимая глаз. Здесь были те, кто пришел ради исполнения своих профессиональных обязанностей, те, кому было скучно и хотелось зрелищ и те, кто хотел услышать последнюю волю человека, покинувшего наш мир уже год назад, а кто-то хотел еще и понять, какие блага принесет ему уход этого человека.

Спортивного сложения мужчина, сидевший в первом ряду, увидев нас, встал и приветливо замахал рукой, указывая на свободные кресла рядом с собой.

- Вадим, пойдемте, - предложил комиссар.

- Спасибо, вы идите, я здесь где-нибудь, - отказался я.

Карло пожал плечами и двинулся к первому ряду.

Мне было интересно, кто это? Дуглас или Корсо так внимательно отнеслись к появлению шефа?

Я присел на одно из боковых кресел в последнем ряду, внимательно рассматривая публику.

Было очень заманчиво увидеть героев недавно услышанного рассказа вживую.

Вот парочка в первом ряду: блондинка со стрижкой в черном коротком платье, рядом с очаровательной мулаткой. Это, видимо, Стела и Кэтрин.

В другом конце того же ряда молодой светловолосый человек в темно-синем костюме и черном галстуке, нервно крутивший в пальцах пачку сигарет – наверное, Джо Стивенс.

Я чувствовал себя, как гость, попавший на премьеру нашумевшего фильма в окружении исполнителей главных ролей. Было ощущение некой нереальности.

Вот за спинами корреспондентов группа не очень изыскано одетых женщин, что-то суетно обсуждали, перебивая друг друга. Интересно, кто из них Соня? Или я ошибся?

А вот тут уже никаких сомнений. На последнем ряду, в противоположенном от меня конце, сидел худой старый мужчина: спина абсолютно прямая, черный костюм, белоснежная (кажется, глаза ломит, когда на нее смотришь) рубашка, строгий, узкий черный галстук. Он не смотрит ни на кого, он просто смотрит, он, кажется, не дышит. Пусть меня попробуют переубедить – это Жак Дюваль.

Гул в зале неожиданно затих.

К длинному столу, стоявшему напротив рядов кресел, вышли трое мужчин в деловых костюмах. Двое сели, а один, подняв правую руку, объявил:

- Дамы и господа. Мы сегодня собрались здесь, чтобы услышать последнюю волю Майкла Стивенса. По его распоряжению это событие приурочено к годовщине окончания расследования обстоятельств его смерти. Прошу всех соблюдать тишину, прошу выключить ваши мобильные телефоны. Храните уважение к последней воле усопшего.

После паузы мужчина продолжил:

- Прошу свидетелей подойти ко мне.

Мужчина и женщина с первого ряда вышли к столу.

- Прошу вас засвидетельствовать, что печати на конверте с завещанием не нарушены.

Приглашенные осмотрели конверт и расписались в предложенном бланке.

В полной тишине, оратор взломал сургучную печать и достал из коричневого пакета несколько листов.

- Прошу внимания.

Затем он стал зачитывать обязательные пункты: время, место составления завещания, регистрационные данные завещателя и прочее.

Я отметил, что завещание, или какой-то из очередных его вариантов, составлен более чем за месяц до смерти Майкла Стивенса. Судя по всему, он не успел изменить его, чтобы лишить сына наследства.

Оратор перешел к содержательной части:

- Пункт первый. Прежде чем оглашать следующие пункты завещания распоряжаюсь вскрыть конверт, который год назад в нотариальную контору доставил Жак Дюваль. Этот конверт опечатан моей печатью и заверен моей подписью. На конверте написано моей рукой: «Огласить перед оглашением завещания».

Присутствующим был предъявлен означенный конверт. Свидетели засвидетельствовали целостность печати и соответствие надписей озвученным.

Я бросил взгляд на худого на последнем ряду, ни один мускул не дрогнул на его лице.

Конверт был вскрыт с треском.

- «Этот документ написан мной, Майклом Стивенсом, собственноручно. Никакого принтера. Прошу предъявить листы присутствующим, многие из них знают мой почерк».

Читавший повернул листы в сторону зала, все непроизвольно подались вперед. С моего последнего ряда было отчетливо видно, что листы испещрены ровным крупным почерком.

- Я продолжаю, - оратор развернул листы к себе. – «Этот документ я начал писать, сидя дома в своем кабинете, сейчас поздний вечер, через несколько часов вы найдете меня здесь застреленным…»

Чтение было прервано гулом в зале.

- Прошу вас соблюдать тишину.

После паузы, пока ропот в зале затих, чтение продолжилось:

«… через несколько часов вы найдете меня здесь застреленным. Если мой план удастся, то последние строки этого документа я буду дописывать за несколько минут до своей смерти.

Попытаюсь все объяснить последовательно.

В этой жизни я большего всего презираю предательство, нечистоплотность, лень и праздность. Исходя из этого, я строил отношения с людьми на протяжении всей своей жизни.

Первый раз разочарование в человеке, истинное разочарование, я испытал, когда понял, что мой компаньон – Виктор Маре – меня предает. Я не стал мстить ему. Он просто перестал для меня существовать. Для меня мир людей делится на людей и тех, кто не соответствует моему пониманию, что такое человек. Маре не стало.

Моя жизнь была посвящена труду – это было мое творчество, я творил, я жил этим. Я работал каждое мгновение, наверное, даже когда спал. Я ни на минуту не переставал думать о своем деле. Деньги не были целью, они были неким эквивалентом моих успехов в моем творчестве. Если их становилось больше, значит, я правильно творю, если их становилось меньше, значит, я фальшивлю. Это, как аплодисменты композитору – если он сотворил что-то настоящее, то овации, если сфальшивил – тишина и пустой зал. Это, как писатель, если он написал что-то значимое, то в магазине очередь за его книгой, если сфальшивил, то – полки полны его книг.

В моем труде, связанном с деньгами, самое важное – это имя, а значит, честь. Никто вам не доверит денег, если у вас нет имени и чести. Но если люди доверили вам свои деньги, то вам недозволенны лень и праздность, иначе вы лишите людей результата уже их труда.

Так формировался мой взгляд на жизнь.

Слава Богу, мне была дарована длинная и удачная жизнь. Мне не о чем сожалеть, мне нечего стыдиться.

Но вот прозвучал приговор врачей. Приговор, с которым не поспоришь, который нельзя обжаловать, пересмотреть.

И как страшно было на грани исполнения приговора, когда еще шаг, и уже ничего от тебя не будет зависеть, тебя просто не будет, я опять столкнулся с предательством.

Выяснил я это случайно. Вряд ли бы девяносто девять из ста владельцев бизнеса это бы заметили, вряд ли кто-то так, как я, вникает в свое дело. Открытие совершилось, когда я сравнил две транзакции, совершенные с промежутком в два месяца в двух совершенно не связанных друг с другом дочерних компаниях моей фирмы. Может показаться, что это случайность. Но нет, моя компания – это мое детище, только я чувствую, когда у нее появляется легкий хрип при дыхании, или незаметная окружающим испарина на лбу.

Потянув за ниточку этих двух транзакций, я начал разматывать клубок, за которым прятался мой самый доверенный человек – Стив Вайт. Он обманывал мое доверие, он воровал.

У меня не было времени. Мой путь мог оборваться каждый день. Даже самые радужные прогнозы врачей не оставляли мне надежды успеть полностью расследовать деятельность нечистоплотного предателя в своей компании. Надо было еще учитывать его опыт и знание финансовой деятельности, который еще больше затянул бы расследование.

Передо мной встала задача – успеть, успеть наказать. И наказать именно самому.

В это же время было сделано еще одно открытие.

Все тайное, когда-то становится явным.

И до меня дошли слухи о тайных планах Джо и Маре создать совместный бизнес. Виктор не мог успокоиться, спустя столько лет он искал путь к моим деньгам.

Эти два открытия и привели меня к плану, который я надеюсь окончательно реализовать сегодня.

У меня есть друг детства. Это настоящий друг. Ничто, кроме детства нас не связывает. У него были трудные времена, но он никогда не просил у меня денег, а я никогда их ему не предлагал, мы с ним при встречах чувствовали себя малолетними голодранцами. Никогда нас не разделяли взаимные услуги, просьбы, долги. Мы очень много знали друг про друга. Но мы никогда друг друга ни о чем не расспрашивали, каждый рассказывал то, что хотел, а второй сразу об этом забывал. У нас никогда не было деловых отношений, мы были просто друзья детства. И вот настал момент, когда я решился этим пожертвовать. У этого друга детективное агентство. И я понял, что никому не могу доверить слежку за моим сыном и Виктором. Слежка подтвердила все слухи, а, кроме того, выявила роман моего сына с молодой женой моего бывшего партнера.

Времени катастрофически не хватало, я это чувствовал, каждый день мог оказаться последним.

План созрел.

Мне нужен был необычный помощник. Такого мог найти друг моего детства. В силу рода деятельности он был связан с миром криминала.

Мне нужен был вор, который стремится навсегда покинуть Острова, но не имеет денег.

Мой друг нашел такого человека.

У меня к этому человеку было два дела. Одно он сделал сразу и легко – выкрал у моей дочери ключи от моего дома.

Время второго дела надо было выжидать.

Наконец поступила информация, что Виктор уезжает на пару дней в Европу, а значит, его жена остается одна, а значит, она будет проводить ночи с моим сыном.

Тогда тот человек, который мечтал сбежать с Островов, по моему указанию, затеял драку с моим сыном. Я же подстроил, что рядом оказался журналист и полиция. Нанятый мной человек на следующее утро получил деньги и сел на пароход в Европу, а я по всем телеканалам объявил, что лишаю сына наследства за неподобающее поведение.

Это был ход в сторону Виктора.

В тот же вечер я совершил первый крупный ход в сторону Стива.

Зная, что сын проведет ночь в участке, я вызвал Стива вечером к себе домой на «совещание». Перед его приходом я, надев резиновые перчатки Жака, перенес на свой стол коврик со стола сына, положил на край своего стола ключ от двери на мансарде, а рядом пару шариковых ручек.

Когда приехал Стив, я разложил на своей стороне стола несколько документов. Я все время помнил, что мне нельзя касаться коврика, я же не был на половине сына уже несколько месяцев, моих отпечатков там не могло быть. Я, делая вид, что затекли руки, облокачивался на стол только локтями. Я попросил Стива заглянуть в документы, стол широкий, чтобы увидеть текст ему пришлось наклониться и опереться руками о коврик. Одной из следующих моих просьб была – подать мне ключ, слово было произнесено невнятно, он с готовностью выполнил это. Я возмутился - я же просил ручку. Он отложил ключ и протянул мне ручку, которую я взял и затеял длинный, нудный разговор, чтобы отвлечь его от мыслей о ключе.

Часть плана была реализована.

Конечно, было бы хорошо заставить его подержаться за ручку двери на мансарде. Но это не реально. Но я думаю, что полиция придумает подобающее объяснение отсутствию отпечатков Стива на ручке».

Я непроизвольно посмотрел на комиссара в первом ряду. Он был бледен, голова опущена.

-«На следующий день должно было состояться свидание моего сына с женой Виктора. Утром я отправил провокационное письмо в аудиторскую фирму, прекрасно зная, что Ник отвечает всегда на оба адреса – мой личный и корпоративный. Я неотрывно следил за своим почтовым ящиком. Как только пришел ответ, я удаленно зашел на почтовый сервер фирмы под логином Стива и удалил там копию письма.

Потом я позвонил Стиву и вызвал его к себе домой. Надо было исполнить завершающие аккорды финала трагедии.

Первое. Я отдал Стиву распоряжение вызвать мою дочь к ее брату на вечер, чтобы якобы подписать некие бумаги. Стив не удивился, я уже давно общался с дочерью через него.

Второе. Я дал ему распоряжение в отсутствии дочери приехать к ней домой, отослать сожительницу на кухню, а в верхний ящик комода, где дочь держала ключ, положить конверт, якобы с документами на квартиру.

Он выполнил все точно. Позвонил и доложил об исполнении.

Он часто исполнял мои личные просьбы, поэтому эти у него удивления не вызвали.

Я распорядился, чтобы к семи утра он подъехал к воротам моего дома и позвонил Жаку, а тот, мол, откроет ворота. Я сказал, что у меня будет срочное поручение.

Ну вот. Мой план, практически, реализован. Остались последние штрихи. Сейчас уже три часа тридцать семь минут. Чуть менее четырех часов осталось мне, а потом будет пора, пора наказать тех, кто живет по противным мне принципам.

Надеюсь, что полиция правильно разберется в уликах и накажет моего «убийцу», а перед этим заставит моего сына, обеспечивая себе алиби, навсегда лишить Виктора даже мысли о приближении к моему делу.

Пока прерву свои записи. Через несколько часов продолжу, а пока буду ждать перед открытым окном моего самого любимого зрелища – восхода над океаном.

Сейчас семь двенадцать утра. Время последнего аккорда.

Десять минут назад я еще сидел во флигеле Жака, который ушел за бриошами. Ждал телефонного звонка. Когда телефон зазвонил, я вышел к воротам и крикнул Стиву, что он может уезжать, извинился, что поручение отменяется.

Сейчас в кабинете меня дожидается распахнутое окно, а на подоконнике пистолет Беретта калибра девять миллиметров. Надеюсь, полиция докопается до маниакального пристрастия Стива к этому калибру. У него даже брелок на ключах в виде пули девяти миллиметров.

Я еще ночью принес из кабинета сына его любимую зажигалку и бросил на пол под свой стол.

Очень жалею, что пришлось накричать на Соню, чтобы она вчера убирала у Джо и хорошо запомнила зажигалку, из-за которой ей так однажды досталось. Прости, Соня, я не со зла. Может, ты будешь присутствовать при чтении этого документа.

Дальше все будет очень просто. Пистолет упакован в целлофановый пакет, поэтому на моих руках не останется пороховых газов. К ручке на длинной веревке привязан груз, который перекинут через подоконник, как только я нажму на курок, пистолет навсегда утонет в океанских волнах.

Осталось только запечатать этот документ, положить его на стол во флигеле Жака и написать этому верному человеку, куда отнести документ. Потом последний путь по моей любимой аллее, последний взгляд на океан.

Мне очень хочется верить, что мой план реализуется. Что развалится союз Джо и Виктора, что проведет следующий год Стив в камере, сознавая, что впереди вся жизнь в заточении. Мне кажется, что этого года достаточно для его наказания. Верю, что у него хватит времени пересмотреть свои взгляды на жизнь. Хотелось бы, чтобы Стив истратил все украденные у меня деньги на благотворительность. В противном случае можно будет рассматривать это мое послание, как заявление о краже (в Управляющую компанию я передал те немногие, которые успел собрать, документы, подтверждающие нечистоплотность финансового директора моей компании).

Что же пора, запечатываю».

В зале стояла тишина.

Я огляделся. У Жака по щекам медленно катилась слеза, видимо, с возрастом все начинает замедляться, кроме чувств. Стела плакала, не скрывая. Джо был бледен, подергивал головой. Плакали все женщины за спиной у журналистов, поэтому было не понять, кто же из них Соня?

Комиссар не поднимал голову, его товарищ, Дуглас или Корсо, смотрел в сторону.

- Господа и дамы, продолжаю зачитывать пункты завещания, - провозгласил оратор. – Пункт два. В соответствии с моим договором с Управляющей компанией в течение прошедшего года все активы моего предприятия были проданы, деньги зачислены на специальный счет. Все средства, скопленные на этом счете, завещаю «La clinica de Adan».

- Пункт три. У меня было огромное желание оставить детей без наследства, но они также являются детьми женщины, которую я всегда любил, поэтому:

- Пункт три-один. Все средства, находящиеся на счете, открытом на имя моего сына, завещаю Джо Стивенсу, эти средства не позволят ему голодать, если, сын, хочешь большего – трудись.

- Пункт три-два. Все средства, находящиеся на счете, открытом на имя моей дочери, завещаю Стеле Стивенс, эти средства позволят ей прожить достойную жизнь. Кроме того, завещаю Стеле Стивенс квартиру, в которой она проживает.

- Пункт четыре. Все средства, находящиеся на счете, открытом на имя Сони Лейзер, завещаю ей, они позволят ей в будущем убирать только свой дом.

- Пункт пять. Все средства, находящиеся на счете, открытом на имя Жака Дюваль, а так же свой дом завещаю Жаку Дюваль, как моему самому верному другу и самому преданному дворецкому.

- Подпись и дата.

Оратор сложил бумаги и направился к выходу, в зале заговорили, зашумели, устремились к выходу, впереди всех шел, низко опустив голову, комиссар Карло Баретти.

Глядя в эту спину, я думал: «Майкл ты всех наказал, наверное, заслужено, но за что ты так жестоко обошелся с этим трудягой и служакой?»

Остров одиннадцатый. Ненаписанная глава

В этом году, на майские праздники, я, как и планировал, мысленно переносился на свои Острова, провел там несколько дней, вернувшись, решил записать то, что там со мной происходило.

Так выглядело начало этой главы:

«Май, как всегда, начинался дополнительными выходными, и я, не упустив возможности, отправился на Острова, расположился за столиком своего любимого кафе «El Sueno» на береговой пешеходной зоне Города.

Ко мне подсел улыбавшийся Томи:

- Привет, Вадим.

Я испытал deja vu:

- Привет, только не говори, что приглашаешь меня на остров Исполнения Желаний!

Томи рассмеялся:

- Тебе одного раза не хватило?

- Вполне хватило. Ты разочаровал тогда меня, рассеял мою наивную веру в чудеса. Ты лишил меня иллюзий! – я улыбнулся в ответ.

- Извини, извини. Ты надолго?

- На пару-тройку дней.

- Чем планируешь заняться?

- Не поверишь, ничем. Бездельем.

- Тогда есть идея. Приглашаю тебя с нами на Беллу.

- С вами?

- Да, я и Молли едем туда. Детей пристроили к друзьям. Поехали. Там будет некоторое событие, а кроме того, прекрасный пляж и вино.

- Заманчиво. А что за событие?

- Мой отец женится сегодня.

- Поздравляю. Но удобно ли, я его и не знаю?

- Вот и познакомишься. Там не будет королевского бала. Все достаточно скромно. Поехали. Я ему про тебя рассказывал, он поклонник твоего города. Ему будет приятно тебя увидеть.

- Ты всегда умел уговаривать, - рассмеялся я. – Когда отбываем.

- В два по пополудни ждем тебя на причале. Знаешь, откуда паромы отходят?

- Конечно. Я даже один раз был на Белле с очень интересной дамой, правда, только на кладбище.

- Вот по пути и расскажешь о своих романтических похождениях. Я побежал, надо еще кое-что купить. До встречи.

Никаких сомнений не возникало, что Томи не более тридцати пяти лет, поэтому я полагал, что его отец должен быть моим ровесником, но меня ждало разочарование. У выхода с причалов острова Белла нас встречал мужчина намного старше меня: среднего роста, достаточно поджарый, с на удивление густыми, абсолютно седыми волосами. Он стоял, прислонившись к дверце сверкавшей на солнце серебристой Тойоты.

Широко раскрыв объятия, он обхватил Томи, похлопал его по спине, приложился щекой к щеке сына, потом, галантно склонившись, поцеловал руку Молли.

- Отец, знакомься, это Вадим из Санкт-Петербурга. Вадим, это мой отец – Ренато.

- Вадим, - встречавший тряс мою руку, - какой вы счастливец, вам повезло жить в одном из прекраснейших городов мира! Я был там три раза! Я до сих пор под впечатлением от его величавости и небывалой красы!

- Спасибо, - я улыбнулся, - я тоже всю жизнь влюблен в свой город.

- Вы можете ежедневно наслаждаться видами его шпилей и куполов! А Храмы!

- Нет, нет, Ренато, я вас разочарую, я живу на окраине. Но родился и рос в центре, меня почти каждый день водили гулять в Петропавловскую крепость, это было совсем рядом с домом.

Томи сел на переднее сидение, рядом с отцом, мы с Молли сзади.

Ехали недолго, вдоль побережья, остановились у двухэтажного отеля, окруженного сосновой рощей.

В холле нас встретила очень милая женщина лет сорока. Стройная, в строгом костюме, разбавленном легкомысленной косынкой, повязанной вокруг шеи. Каштановые волосы ниспадали крупными локонами на плечи, карие глаза хранили в своей глубине веселый, озорной огонек.

- Виктория, привет! – Томи подошел к стойке регистрации. – Мы сегодня с товарищем. Надеюсь, у тебя найдется еще одна свободная комната. Знакомься, это Вадим.

Женщина протянула мне руку, я аккуратно пожал теплую ладонь:

- Очень приятно.

- Мне тоже, меня зовут Виктория. Сейчас дам вам ключи, - она зашла за стойку, Томи проследовал за ней, что-то тихо говоря.

Женщина с удивлением оглянулась на меня.

- Вадим, лучшая комната вам обеспечена, - сказала она по-русски, без какого-либо намека на акцент. – Редко здесь можно встретить земляков. Можно ваш паспорт?»

Написав эту пару страниц, я застопорился, ну, не писалось никак!

Пытался через недельку продолжить, но строки не заполнялись словами, все отвлекало, было никак не сосредоточиться на сюжете.

Так и забросил этот текст. Сохранил его, на всякий случай, на своей странице в «ВКонтакте» в разделе «Заметки». Это, чтобы он был всегда доступен: на работе, в интернет-кафе, на смартфоне, короче, всегда и везде, хоть за своим, хоть за чужим компьютером, вдруг случится просветление, и возникнет желание дописать.

Так и пролежала нетронутой эта заметка уже почти полгода.

А сегодня я получил e-mail. Письмо, которое я не то что не ждал, а в появление которого никогда бы не смог поверить, если бы сам его не увидел и не прочитал.

«От кого: <Vika@gmail.com>

Кому: Vadim Sazonov <sazonov1960@mail.ru>

Дата: Пятница, 7 октября 2016, 12:32 +04:00

Привет, Вадим!

Это Вика с острова Белла, если ты еще меня помнишь. :)

Даже не знаю, с чего начать.

Долго хотела написать, но все откладывала, ждала, что ты допишешь сам свой рассказ про Одиннадцатый остров. Я нашла в твоих заметках в Контакте его начало. Все ждала. Кстати, спасибо за то, что я «очень милая женщина». Возраст мог бы и не указывать. :)

Но прошло уже полгода, а ты так и не собрался дописать. Попробую похулиганить и дописать его за тебя. Нет, конечно, это не будет рассказ, это скорее мой взгляд на те дни, которые ты прожил в моей гостинице.

Когда вы приехали, мне сразу же Томи нашептал, что ты писатель из Питера, как тут было не растаять, да и внешне ты произвел очень классное впечатление. Это правда! И еще, когда ты прожал мне руку… Нет об этом рано. Пусть будет так, что ты мне просто сразу понравился, к чему какие-то стеснения, буду писать честно. Мне сразу захотелось быть с тобой.

Я не сомневаюсь, что в те майские дни никто, кроме тебя, не знал мою историю. Только ты тогда знал ее во всех деталях, до мельчайшей подробности. Но может за прошедшее время она стерлась в твоей памяти. Напомню. Эти оправдания, скорее всего, от смущения, что я пытаюсь что-то написать. Пробую заменить настоящего автора, пересказать тебе то, что ты придумал…

Короче, я начинаю, можешь не читать!

Родилась я в Зеленогорске, это, как несложно догадаться, под Ленинградом (под Петербургом, если по-современному). Я была третьим ребенком в достаточно бедной, обычной для советских времен, семье. После школы работала официанткой в ресторане «Олень», а потом, через несколько лет, повезло устроиться буфетчицей в ДК Ленсовета, на проспекте Кирова. А там, как известно, проходили гастроли многих заезжих. Приехал туда и Джузеппе со своим оркестром. Там он меня и увидел. Итальянские ухаживания затмили разум в одно мгновение.

Мы поженились.

Уехала я к нему в домик в маленьком городке под Миланом.

Я думаю, что всем моим подругам такое счастье и не снилось – итальянский дирижер, собственный дом, Милан, Италия, заграница и все прочие прелести. Действительно, все было прекрасно. Через год родилась первая дочь, еще через год – вторая. Я не успевала задумываться, я была вся в своих детях, пока они были еще совсем маленькие, и в обожании мужем. Все было чудесно – гувернантка, повариха, тетенька, которая убирала дом, все, как в сказке. Но излишнее свободное время начало подтачивать представление о счастье. Это было счастье в золотой клетке. Джузеппе вечно в Милане, с утра и до вечера, со своим оркестром, а я дома, одна. Мне выходить куда-нибудь без мужа было не положено, я очень скоро поняла, что даже не могу об этом заикнуться. Дома мне не позволяли даже посуду помыть, когда дети немного подросли, я могла быть с ними только, когда к ним не приходил очередной учитель. Дочки знали по три языка, играли на рояле, гитаре и скрипке, их возили ездить на лошадях, мне порой казалось, что они забудут, как выглядит мама.

Нет, я не бросилась к алкоголю, я не впала в депрессию, я научилась читать, не в том смысле, что понимать буквы, я нашла в этом огромное удовольствие. Чтобы чаще быть с детьми, я брала уроки вместе с ними - я научилась играть на рояле.

Но золотая клетка угнетала. И, в конце концов, привела к восстанию.

Мы развелись, было очень тяжело, он настоял на разделение детей – старшая осталась с ним, младшая уехала со мной в Россию, в Питер, в Зеленогорск.

А там – тяжелые времена, хотя, когда они у нас были легкими?

А тут подвернулась подруга детства. Она уже второй летний сезон работала на Островах официанткой. Языкового барьера у меня не было, и я ринулась сюда. Попала в гостиницу на Беллу к Сержио Арнелли. Ему тогда уже было под семьдесят. Он смотрел на меня, как на икону, он даже боялся говорить со мной. Умер он через год, детей у него не было, он оставил мне гостиницу.

Так я и поселилась на Белле в качестве хозяйки отеля.

Вспомнил мою историю?

Ну, слава Богу!

Прошли годы. Дочка, которая была со мной, уже учится в Университете на Центральном, старшая стала известной пианисткой, выступает в Европе, часто заезжает, Джузеппе счастлив, он просто светится, когда присутствует на ее концертах. Он на наиболее значимые ее выступления обязательно покупает мне билет и оплачивает перелет.

Что сказать, мне очень повезло, что он когда-то, приехав с гастролями к нам, зашел в буфет выпить кофе, который по их меркам этим словом нельзя назвать!

И вот приехали вы – ты, Томи и Молли - на свадьбу Ренато.

Поселились в моей гостинице и умчались в церковь, а затем на торжественный ужин, а я порылась в интернете, нашла твою страницу на литературном сайте и прочитала все твои рассказы о наших островах, и еще несколько других.

Вы вернулись поздно. Молли ушла в номер, а вы с Томи еще на какое-то время уселись в холле, заказав вино. Долго о чем-то беседовали, я уже вся извелась, теряла надежду, что вы когда-нибудь расстанетесь, и я, наконец, смогу с тобой поговорить, посидеть…

Вот только не надо мне врать, что в тот момент, когда ты пожал мне руку, ты не почувствовал тоже, что и я! Я всегда буду уверена, что такие ощущения бывают только обоюдные. Одно прикосновение и сразу полная уверенность – это человек, с которым тебя что-то свяжет, который не просто пройдет вскользь по твоей жизни. Я не писательница, я обычная тетка, не знаю, как тебе объяснить это чувство, которое возникло сразу, без каких-либо сомнений.

Наконец Томи ушел, а ты сидел, сидел и ждал, когда я подойду и сяду рядом. Не спорь, ты этого ждал, ты ни на секунду не сомневался, что я подойду. Даже себе не пытайся соврать!

Я подошла.

Мы сидели до утра. Мы почти не пили, хотя я и принесла бутылку отличного вина. Мы задымили весь холл, но почти не пили. Мы говорили без умолку.

Но тогда я уже сделала одно открытие. Оно меня гнетет до сих пор.

Дело в том, что, читая твои рассказы, пока вы были на свадьбе, я сложила для себя вполне определенный твой образ – немного романтичный, чуткий, понимающий, ранимый и тому подобное. Но вот реальное общение, и передо мной совсем другой человек – немного насмешник, замкнутый трепач. Ты был готов говорить обо всем, кроме того, что тебя действительно волновало. Ты представился мне двуличным – один пишет рассказы, другой сидит передо мной. Я никак не была к этому готова, я терялась.

Даже не могла подумать, что ты такой закрытый, как только что-то, что тебя реально волнует – общие фразы, шутки или молчание.

Хотя что-то и удавалось из тебя вытянуть. Так, крупицами. А мне же хотелось узнать тебя настоящего, но так и не смогла понять, где ты настоящий - в жизни или в рассказах?

Эта твоя раздвоенность меня просто убивала. Если ты настоящий в рассказах – хочется перед тобой раскрыться, поделиться сокровенным, если ты такой, как представляешь себя в жизни, то становится неприятно. Ты пытаешься производить впечатление совершенно неэмоционального, рассудочного человека.

Ты же говорил: «Зачем нервничать, не спать, если кому-то плохо, этим никому не поможешь. Надо помогать действиями, а не собственной бессонницей». Меня коробило от этих слов, как можно подчинять чувства разуму! Разве можно управлять переживаниями? Неужели все те переживания в твоих рассказах – это только тонкий расчет задеть читателя, увлечь его? Мне твоя рассудочность больше напоминала равнодушие, а это пугало.

Твои рассуждения по поводу независимости и свободы. Ты, похоже, сам не понимаешь, что грань между свободой и одиночеством очень зыбка, ее можно переступить, не заметив. Твои рассуждения о твоей самодостаточности, что тебе интересно самому с собой – мне кажется, это всего лишь поза, придуманная тобой роль, которую ты привык разыгрывать перед другими.

Может это не твоя свобода, а просто ты никому не нужен, ты когда-то испугался чьей-то близости

Я не про постель, я совеем о другом.

Ты же сам мне рассказывал, что в Питере теперь нет проблем – есть клубы, где пару раз в неделю встречаются одинокие люди, чтобы заниматься сексом, даже не запоминая имен друг друга. Я о другом, я о душевной близости, которую гораздо сложнее поддерживать. Да, для этого надо в чем-то себя ущемить, но зато получаешь такое ощущение, которого никак больше не добиться.

Как ты умело делал вид, что не понимаешь, о чем я?

Мне трудно объяснить. Но вот представь, ты в очередной раз слушаешь «Chi mai», сколько раз ты просил меня сыграть эту вещь. Вот подумай, почему она кажется совершенно печальной – потому что фильм, известный всем, был таким печальным, или все же фильм так печален из-за этой мелодии? Так и в жизни, никогда нельзя разобраться, что придает ей тот или иной оттенок, надо просто быть самим собой, не бояться проявлять чувства. Наверное, это женское, на твой взгляд, рассуждение, но я в это верю!

Помнишь, мы заговорили про свадьбу Ренато. Твое мнение, что он женился, потому что стал старым, нужна помощь. Как ты мог такое рассуждение применить? Он влюблен в свою жену, это видно невооруженным взглядом. Зачем ты строишь из себя такого циника? Никогда не поверю, что ты видишь в желании очень зрелых людей соединить свои жизни только прагматику. Не ври, ты бы не написал своих Островов, если бы так думал!

Почему ты только перед белым листом, на котором пишешь свой текст, не боишься быть самим собой? Что тебя так напрягает в общении с реальными людьми? Зачем эта маска?

Ты вспомни наши три дня.

Мы говорили, мы гуляли, я возила тебя к «La clinica de Adan», ты хотел увидеть эту гордость нашего острова, потому что тебя тронул чей-то рассказ о семье и потомках Адама. Ты мне рассказывал про Софию, про которую я уже читала, мне казалось, что я вижу, что ты веришь, что такая женщина была и ты с ней знаком. Я смотрела на тебя, и не сомневалась, что был Адам и его потомки. Я даже поверила в Остров Голосов.

Мы с тобой практически не расставались эти три дня, но ты ни разу даже намека не сделал, что мы должны уединиться в спальне. Ты не думал об этом. Тебе ни это было нужно. Тебе нужно было общение, тебе нужно было то, что и ты почувствовал, когда пожимал мне руку. Каждому нужен человек, который его понимает. Не говори, что это не так!

Я с нетерпением жду, появиться ли когда-нибудь зарезервированный тобой зачем-то Двенадцатый Остров?

Ты же уже написал финальный остров – Тринадцатый, в котором описал свой и мой любимый Бергамо (недаром эта глава называется «Остров Моей Мечты»), я почувствовала, что он и есть твоя мечта, как и все придуманные тобой острова – это фантазии, в которых ты пытаешься придать мечте реальные черты. А не страшно тебе реализовывать мечты только в текстах, ты не боишься потеряться их в жизни?

Я, уже после твоего отъезда, прочла твою повесть про мой родной Зеленогорск (она называется «Терийоки»). Я уверена, что ты и там среди всех этих мрачных и реалистичных историй создал один фантазийный образ в главе «Чиполлино» - это твоя мечта: писатель, который живет в Бергамо, это единственная глава, где ты не побоялся переступить рамки реализма. Эта глава вызвала у меня самые сильные эмоции! Я ее перечитывала – это как надежда человека на то, что жизнь не напрасна, она прекрасна, даже, когда она сталкивается с горем.

Ты можешь сколько угодно расхваливать свободу и независимость, но ты уверен, что это все же не одиночество? Зачем-то, в конце концов, ты придумал меня, зачем-то придумал те три майских дня, которые мы провели вместе, зачем-то придумал наши задушевные беседы и споры. Зачем, если все, действительно, тебе так хорошо самому с собой?

Прочитав, все, что у тебя выставлено на сайте, поняла, зачем ты придумал, что я родилась в Зеленогорске, зачем ты поселил нас с Джузеппе на пути электрички от Милана в Бергамо. Это мне все ясно – ты прописал меня в своих любимых местах. Но так и не могу до конца понять, зачем ты меня вообще придумал, если так и не открыл мне себя настоящего?

Не обижайся за вольный пересказ твоего сюжета про Одиннадцатый остров.

С надеждой на понимание, Вика».

Я несколько раз закрывал и открывал письмо, даже выходил из интернета, возвращался, но письмо не исчезало.

Остров двенадцатый. Реквием «Прощальный визит»

Вид из окна кабинета Сашки Вернера мне нравился гораздо больше, чем тот, который я наблюдал последние две недели из своей палаты.

За дорогой, насколько хватало взгляда, тянулась роща, где теперь между соснами и елями горели яркой краснотой и желтизной лиственные деревья, разукрасив лес в праздничные осенние наряды. Стоило же выйти из кабинета, пересечь коридор и встать у окна моей палаты – унылый больничный двор, скамейки, прогуливающиеся люди в одинаковых халатах, огромное здание подстанции, осколок гранитной скалы с мемориальной доской в честь семидесятилетия Победы, за редкими кустами унылые пятиэтажки Песочного.

- Вадик, ты точно хорошо подумал? – отвлек меня от созерцания буйства осенних красок печальный голос Сашки.

- Да, Сашок, ты не смог нарисовать мне радужных перспектив. Какой смысл подвергаться вашим пыткам и процедурам, если шанса на иной исход у меня все равно нет?

- Но, все же…

- Саша, ты сам сказал, что шанс, практически, нулевой. Я очень благодарен тебе за откровенность. Я надеюсь, что ту пару месяцев, которые ты мне отмерил, проведу за более приятными делами.

- Поражаюсь твоему шутливому тону.

- Наверное, еще не пришло полное осознание ситуации. Ты мне скажи, когда боли начнутся?

- В твоей ситуации они могут начаться, буквально, в последние дни.

- Ты мне что-нибудь выпишешь на эти дни?

- Давай будем смотреть на развитие событий. Лучше будет сюда вернуться.

- Э-э, нет, сюда не хочу.

- Ой, Вадик, не зарекайся. Не хватит ли пренебрегать врачами, обследовался бы хоть иногда, теперь бы…

- Сашок, кончай, что теперь-то кулаками махать? -я отвернулся от окна, посмотрел на склонившегося над какими-то бумагами бывшего одноклассника: располнел, полысел, но пышет здоровым румянцем.

Вернер поставил точку, убрал ручку в нагрудный карман белого халата, поднял голову, посмотрел мне в глаза и тяжело вздохнул:

- Все. Все оформил.

- Я пойду?

- Давай, - он тяжело поднялся, опираясь руками о столешницу, вышел из-за стола, обнял меня, крепко сцепив руки на моей спине.

Я ничего больше не сказал, подхватил спортивную сумку с вещами, куртку и вышел в коридор, спустился на лифте и вынырнул в прохладу середины октября.

Пока ехал на маршрутке до Питера вспомнил мужика, с которым познакомился, когда пару месяцев назад ходил к Вернеру на первые приемы, еще до того, как лег на обследование. Мужика звали Антон. Он был немного старше меня, уже за шестьдесят. Пару раз с ним пересекался в очереди перед кабинетом, потом, как-то раз, вышли вместе, я шел к машине, он на автобусную остановку. Тогда-то я от него и услышал:

- Надо торопиться, очень надо.

- Может подвезти? – спросил я.

- Нет, я в другом смысле. Они мне определили несколько месяцев, а еще надо столько важных дел завершить. Все время занят их планированием, чтобы что-то главное не упустить.

Что ж, наверное, и мне теперь каким-то планированием придется озадачиться, но пока в голове была полная каша, ни на чем не мог сосредоточиться, скакали мысли с одного на другое, состояние было какое-то разобранное. Ну, ничего, доберусь до дома, там все встанет на свои места.

Дома первым делом заварил кофе, аппарат на первом этаже больничного корпуса был, но все же кофе надо заваривать самому. Встал на кухне около раковины, закурил. За последние годы приучил себя курить только на кухне и только стоя – так количество перекуров сильно сокращалось, лень же вставать из кресла перед телевизором.

Усмехнулся, теперь это ограничение показалось смешным, несерьезным, захватил пепельницу и чашку, ушел в гостиную, удобно развалился в кресле, включил музыкальный центр, прибавил громкость, прикрыл глаза и глубоко затянулся. Докурив, тут же прикурил следующую сигарету.

«Интересно, а много ли привычек успею за эти два месяца поменять?» - мелькнула мысль.

Но надо было уже собираться с мыслями, как тот Антон, планировать, что мне такого важного надо сделать?

С работой все ясно. Там я взял отпуск за этот год и неиспользованный за прошлый. Никому ничего не объяснял, хотя Вернер и предлагал оформить больничный, но я отказался. Хуже нет этих сочувствующих взглядов, или стыдливо опущенных при встрече глаз сотрудников, сочувственных вздохов за спиной и прочие проявления сопереживания, которые выводят из себя хуже равнодушия. Почему так модно всем своим поведением подчеркивать, что твоему товарищу на много хуже, чем тебе? Зачем эти внешние проявления? Почему нельзя общаться, как с нормальным, как со всеми остальными? Почему мы непроизвольно чувствуем вину, глядя, например, на инвалида? Все эти проявления сочувствия только усугубляют состояние отторжения тебя от всего мира, от мира тех, у кого нет твоих проблем, у кого еще не очерчен предел возможностей.

Докурил третью сигарету, допил кофе, прошел в ванную комнату, добавил к сложенным в стиралку летним рубашкам вещи из сумки, включил машину.

Вернулся в гостиную, вспомнил про телефон, сходил в прихожую, вытащил его из кармана куртки, включил, набрал номер, позвонил дочери:

- Привет, Аня.

- Папан! Привет! Ты вернулся? Как отдохнул?

- Отлично, спасибо.

- Где был?

- В Калининград ездил.

- Почему телефон не отвечал?

- Зарядку дома забыл, - телефон я отключил, когда приехал в больницу, не хотел ни с кем говорить.

- Мы с Лешим завтра к тебе заскочим. Будешь дома около часа?

- Буду. Пока, до завтра.

- Целую! Пока.

Пора было подумать о еде, заглянул в холодильник, хотя прекрасно помнил, что специально рассчитал, чтобы ничего в нем не оставлять перед больницей.

Открыл бутылку вина, с наслаждением выпил бокал, стоя перед распахнутой дверцей холодильника.

Вино принесло мудрую мысль - какой смысл теперь вести диетический образ жизни. Мысль определила цель похода в магазин, из которого вернулся с пакетом пельменей, сметаной и бутылкой водки. Последняя последовала в морозилку, пока закипала вода, и варилось содержимое пакета.

Выпил первую рюмку, закусил предварительно окунутой в сметану и изрядно посыпанной перцем пельменей.

На удивление не вызвало восторга. Сразу стало понятно, что есть-то и не хочется.

Вспомнилось, с каким удовольствием ты готов был зимой облизывать любое мороженое в том далеком детстве, когда оно грозило ангиной и суровым наказанием, а как волновал дым любой сигареты или папиросы, выкуренной тайком в подворотне, лишь бы дома не унюхали. Я уж не говорю о том удовольствие, которое доставлял вкус портвейна, когда над тобой висел жуткий страх быть пойманным. А те женщины, на которых ты не имел права, ожидая возмездия с обеих сторон. Но приходит свобода в том или ином вопросе, и ты уже покупаешь только то мороженое, которое тебе нравится (или никакого), куришь только те сигареты, табак которых ближе, наливаешь себе только то вино, которое обожаешь. Женщины начинают случаться и волновать только те, которые рождены для тебя. Все становится доступным, а, следовательно, интересным не в силу запрета, а в силу соответствия твоему вкусу и взгляду на жизнь, на то, ради чего ты ее проживаешь.

Интересно, а породит ли более тонкое отношение к жизни сам факт ее запрета для тебя?

Еще несколько рюмок и насильно запихнутых в рот пельменей, задумчивость и выкидывание недоеденного в ведро, а вот водка пилась на удивление легко, но не вызывала опьянения, не рождала каких-либо желаний и мыслей.

Надеялся, что сформируется список тех важных дел, который надо успеть сделать, во что бы это ни стало, но он оставался пустым.

Пискнула стиральная машина. Встал, сходил в кабинет, поставил складную сушилку, развесил на ней летние рубашки, тренировочный костюм, в котором провел последние две недели, светлые штаны, пару футболок.

Полез в шкаф за утюгом, привычка - сезонные вещи гладить после стирки по окончании сезона, чтобы через год, не задумываясь вынимать их из шкафа и надевать, но сегодня это неожиданно вызвало усмешку, все же водка способствовала более ясной мысли. Покачал головой и убрал утюг. Зачем тратить лишние усилия на бессмысленные действия?

Сел в кресло, смотрел какой-то дурацкий сериал, но, даже будучи мыслями далеко от переживаний его героев, долго не выдержал, выключил, перенесся в мир музыки, льющейся из колонок передо мной.

Налил водки в стакан, чтобы лишний раз не вставать, поддался звучанию нот.

Мысль закрутилась, не пытаясь спросить меня, о чем я хочу думать.

Пришла идея записать флэшку с моими любимыми композициями, чтобы именно они звучали, когда придут последние мгновения. А выдержу ли я здесь? Смогу ли превозмочь боли и не сдаться в больницу к Вернеру? Как не хочется, уйти там, в палате. Кстати, надо будет с ним договориться, чтобы в последние дни мы ежедневно созванивались, если я не отвечу, значит, все. Надо будет в последние дни дверь не запирать, а то она железная долго ломать придется. Да, с Сашкой договорюсь, он все равно все знает, главное, чтобы быстро приехали, не хочется уже вонять, когда найдут. Хотя мне-то уже будет все равно.

Убаюканный неспешным потоком мыслей, музыкой и водкой уснул в кресле.

Проснулся утром с ощущением бодрости и легкости, даже не почувствовал боли в теле из-за неудобной для сна позы, потянулся и вспомнил…

Было уже совсем не раннее утро, успел принять душ, приготовить и съесть завтрак, когда настойчиво зазвучал домофон. Не спрашивая, нажал кнопку с изображенным на ней ключом и, отперев, распахнул входную дверь, в которую в ту же секунду влетел мой внук Алеша:

- Деда, привет! - я успел подставить ладонь под его хлопок по ней своей маленькой еще ручкой.

- Привет, Леший! – ничто бы не смогло запретить теплой улыбке появиться на моем лице. Наклонился, прижал маленькое, доверчивое тельце к своим ногам, чмокнул его в макушку.

- Привет, папа, - Аня потянула меня за шею вверх и поцеловала в щеку.

Пока мы развешивали куртки в прихожей, Лешка уже пробежал в гостиную, забрался на крутящийся стул, включил синтезатор и начал нажимать клавиши, наполняя квартиру отдельными, несвязанными нотами.

- Чай, кофе? – спросил я.

- Чай, - Анна прошла в комнату, села за стол. – Повидался с друзьями?

- Да, - ответил я из кухни, включая газ под чайником, - все отлично, повидался, отдохнул. Все хорошо. Что у вас нового?

- Все нормально. Пока не забыла, у тебя какие планы на новогодние праздники?

Я уже собирался выйти в гостиную, но после вопроса вернулся к плите, чтобы ничем не выдать реакции на такой простой вопрос, ответил, повысив голос:

- Пока никаких. А что?

- Мы в этом году не полетим в Италию, - Анна с мужем каждый год на новогодние выходные раньше летала в Доломиты, кататься на лыжах, судя по видео, Леший, которому всего шесть уже стоял на лыжах лучше, чем на ногах.

- Почему?

- А ты подумай?

Я задумался. Ничего в голову не пришло.

- Папан, какой нынче год?

- Две тысячи шестнадцатый.

- А будет?

- Семнадцатый.

- И…?

- Сто лет революции.

- Меня ваше с мамой коммунистическое детство когда-нибудь доконает! – рассмеялась дочь. – Она также ответила. Вам ничего не напоминает, что мне второго января исполнится тридцать?

- Ну, извини, - я с улыбкой позволил себе выйти из кухни.

- Вот-вот, только извинения, - она сияла. – Я планирую устроить по этому поводу большой прием. Твое и мамино присутствие не обсуждается. Тебе, кстати, привет от нее.

- Спасибо. Как она?

- Да, ничего. Головные боли стали реже. Она, как всегда, называет это таким старинным словом – мигрень. Хотя все это от того, что она родилась ногами вперед, вот ей что-то там и повредили. Второго января часам к пяти, и даже не думай сказать, что у тебя возникнут другие планы.

О своих планах я решил промолчать.

Мы пили чай, о чем-то трепались, когда надоел мой синтезатор, Леший ползал по нам, пинался, требовал послушать его, теребил нас, не уставая сиять такой родной улыбкой.

Потом они ушли, надо было успеть в секцию брейк-данса, которую Лешка обожал.

Я помыл чашки и, вдруг, почувствовал такое жжение и тоску в груди, что, почти не задумываясь, оделся, вышел, сел в машину и поехал на кладбище к родителям.

Мысль нашептала, хоть ты столько пишешь рассказов про жизнь душ на том свете, видать, по жизни ты в это не очень-то веришь, так бы не торопился на прощание с могилами, надеялся бы на встречу через пару месяцев.

Уронив по паре красных гвоздик на каждую из могил, я, поддавшись этой мысли, думал, а, действительно, что же там меня ждет? Интересно кто-то создал человека, дав ему инстинкт самосохранения его самого и его психики. Настолько я об этом отвлеченно думал, будто это меня совсем не касается.

Вспомнил визит дочери и внука. Хватило бы ей ума не брать Лешего на мои похороны. Я первый раз был на прощании с близким человеком, когда мне было уже семнадцать, хоронили деда, какой это был стресс для меня. Тогда и потом, уж совсем во взрослом состоянии – прощание (навсегда) с тем, кто тебе дорог – это очень тяжело, не хочу быть причиной таких чувств для своих близких.

Как бы было здорово просто перестать быть среди них – уехал, надолго уехал, никто не знает куда, зачем? Пусть обижаются, что не предупредил, пусть ругают последними словами, но надеются. Самое страшное, когда нет надежды, когда все без вариантов.

Как тяжело понимать, что я испорчу юбилей своей дочери!

Страшно даже думать об этом. Дай мне Бог не два, а три месяца, пусть ее день рождения пройдет в радости, она никогда не узнает, что ее ждет, какой жуткий сюрприз я ей приготовил.

В этот вечер водки не было, пил вино, уснул хорошо, но ночью несколько раз просыпался, прислушивался к себе, а нет ли где-нибудь уже боли, а выдержу ли я, а не будет ли мне страшно? Эти вопросы сменялись засыпанием, потом очередным пробуждением и мыслями о коротком будущем.

Днем решил, что все же надо чем-то заняться.

Сначала занялся перебиранием фотографий в альбомах. Рвал и выбрасывал те, которые, на мой взгляд, значили что-то только для меня. Любое фото важно для того, для кого оно связано с чем-то конкретным, с его личным воспоминанием. Для остальных – это ничего не значащая картинка.

Затем открыл ноутбук.

Сначала удалил с диска все свои рассказы, их черновики, наброски, записи о сюжетах. Зачем они? Все, чем я хотел поделиться с другими, есть на литературных сайтах, остальное важно только для меня, остальным оно ничего не скажет

Следующим объектом действий стала моя страница «ВКонтакте».

Почистил фотоальбомы, видеозаписи, зато оставил все аудио – их у меня оказалось более четырех с половиной тысяч. Их нет смысла удалять, не я их создал.

Потом решил, что надо, когда уже припрет, и будет понятно, что финал близок, совсем удалить страницу. Иначе она, как и в случае других ушедших, превратится в могильную плиту, на которой будут размещать картинки с цветами, писать слова соболезнования, или иные теплые слова. Все же, на мой взгляд, социальная сеть – это место общения между живыми.

Хотя многие умудряются и кладбище превращать в соцсеть.

Рядом с могилой мамы камень, на котором выбито «… любимой жене». То есть через год-два, тот, кто это установил, вполне может заменить на плите запись на новую: «Извини, встретил другую, теперь она моя любимая жена», а еще через пяток лет на: «Все же ты была лучше, эта стерва ни в какое сравнение с тобой не идет».

Кому адресованы эти надписи на памятниках?

Только тем случайным прохожим, что бывают на этой аллеи.

Даже если не сомневаться в бессмертие души, никогда не поверю, что эта душа читает надписи на могильных плитах, а если и читает, то верит им. Этой душе проще заглянуть в вашу душу и понять, а что же действительно думаете вы, что вас волнует, что вы помните, что для вас важно.

По той же причине не понимаю речей над гробом или на поминках.

Не надо громких слов, не надо добрых слов, просто поговорите вы – живые – о том, кто вас покинул. Просто в беседе вспомните его (ее), не надо выходить вперед всех и поизносить монолог, только диалог рождает реальное воспоминание, реальный образ того, кого с нами уже нет, только диалог способен воспроизвести более или менее реальный образ.

Не терплю на поминках тостов. Поминки – это место, где люди тихо ведут между собой беседы про ушедшего или совсем на другие темы. Почему на поминках не полагается чокаться? Потому что поминки не подразумевают тостов, а значит единого порыва выпить. Нет тоста – нет повода чокаться. Это же так элементарно. Почему мы об этом не помним?

Странные мысли вызвало у меня посещение моей страницы в «ВКонтакте».

И вот я сижу перед бокалом вина в полном недоумении: я сделал все, что пришло в голову, какие же важные дела я могу не успеть сделать за предстоящие два месяца.

Ничего не оставалось делать, кроме того, что закрыть глаза и очутиться в «Hard Rock Cafe»:

- Привет, Себастьян.

- Привет, Вадим. Надолго?

- Нет. У меня к тебе дело.

- Va bene. Секунду, сейчас клиента обслужу. Иди за столик. Или хочешь за стойку?

- За столик. Принеси мне вина.

- Конечно, минуту.

Я сел у окна, с таким удовольствием глядя на Главную площадь Горда придуманного мной Центрального острова.

Себастьян появился вскоре с двумя бокалами вина:

- Ты Вадим относишься к тому разряду клиентов, с которыми я не могу не выпить.

- Себастьян, я уверен, что каждый герой уважает своего автора.

- Ты о чем?

- Так, не обращай внимания. Давай выпьем, никогда у нас не купить такого вина, которое можно выпить у вас. Салют!

- Saludo, Вадим!

Мы выпили, с каким удовольствием мое нутро отозвалось на этот неповторимый вкус.

- Ты говорил о деле? – напомнил хозяин бара.

- Да. Помнишь, ты меня просил оказать тебе помощь в деле, о котором никто не должен узнать?

- Вадим, такие услуги не забываются. Ты обижаешь меня, напоминая об этом.

- Извини. У меня симметричная просьба.

- Что?

- Слушай, ты же все тут знаешь. Есть ли у вас остров, где можно абсолютно уединиться? Где никто не нарушит мое одиночество?

Себастьян опустил бокал, очень внимательно посмотрел мне в глаза, сморгнул, тряхнул головой, вздохнул:

- Ты уверен, что пришло время?

- Да.

- Приходи утром к частным причалам. Приходи к пяти. Я отвезу. Извини, Вадим, я сейчас уйду, а ты вернись домой и приходи к пяти. Я буду ждать. Я возил туда отца, когда умерла мама, а потом, когда у него уже совсем не было сил и времени. Это правильное место, ты обратился по адресу.

Спал я дома в своей постели, в Питере, я даже не ставил будильник, но в пять утра, ежась в утреннем тумане, уже ждал Себастьяна на причале на Островах.

Его маленький катер вынырнул из предрассветной дымки совершенно неожиданно.

- Вадим, прыгай ко мне.

Я послушался, взвыл мотор, и мы унеслись прочь от берега.

Через час нос катера уткнулся в мягкий песок пляжа неведомого мне острова.

Себастьян, не нарушавший всю дорогу молчания, протянул мне пакет:

- Я тут кое-что тебе приготовил. Возьми. Может пригодиться. Там телефон, который работает на Островах. Если что, звони, я сразу примчусь. Если звонка не будет, я буду к вечеру. Удачи.

Он кивнул и махнул рукой, мол, спрыгивай.

Я послушно спрыгнул с борта на пляж. Взревел мотор, и катер уже через пару минут растворился вдали.

Я огляделся.

Остров был настолько мал, что, не сходя с места, я оглядел все его берега. Пляж и пара сосен по центру – тридцать-сорок шагов и ты уже у противоположенного берега, а вокруг бескрайний, безмолвный океан.

Я заглянул в пакет: бутылка виски, двухлитровая пластиковая бутыль воды, несколько бутербродов, мобильник, листы бумаги, конверт и шариковая ручка.

Положил пакет на песок, вытащил бутыль с водой, двинулся к одной из сосен, сел прислонившись спиной к стволу дерева, закрыл глаза и унесся далеко в свою жизнь.

Помню, что когда-то в детстве мне читали (или я уже сам читал) рассказ или повесть о животных, где описывалось, что герои – хищники – сейчас уже не помню, какие конкретно, перед смертью уходили из стаи туда, где их никто не видел, и там умирали в полном одиночестве. Насколько мудры дикие звери, если эта история соответствует действительности.

Я был один среди океана. Ничто не нарушало мое одиночество, ничто не отвлекало меня от моих мыслей, от моего вторичного прохождения по годам, оставшимся позади.

Я сидел с закрытыми глазами.

Мысль не была последовательна, она порой перескакивала даже на воображение о том, о чем тут думал отец Себастьяна в последние свои дни, встречался ли он тут с душой умершей жены, о чем он думал, понял ли он что-то, что не могло открыться раньше.

Я вспомнил, как меня в детском саду звали сказочником, потому что у меня дома был проигрыватель и пластинка, где какой-то актер читал «Трех Толстяков». Я знал эту сказку дословно, больше нечего было слушать. Также дословно я ее рассказывал в садике. Меня слушали, открыв рты. Меня даже воспитательницы не прерывали.

Потом, в младших классах, я пытался записывать те рассказы, которые читали мне родители, а потом и те, что я читал сам. Я их немного менял, так, как помнил и понимал.

Потом, в шестом или пятом классе, я написал свой первый рассказ про преступника, который натирал себя фосфором, являлся обитателям некого замка, как привидение, а на самом деле искал потайную комнату с сокровищами. Сыщик, которого я придумал, нашел убежище преступника по следам фосфора. Короче, фантазия обуяла ребенка, рождая немыслимые сюжеты и образы.

Меня ругали, записи рвали – они отвлекали от учебы, оценки были не такие, какими должны были быть, по мнению родителей. Но рождение образов так и не удалось изгнать из моего сознания, даже если я их не записывал, они толкались в моей голове, мешая сосредоточиться на занятиях.

Были бабушка и дедушка, которые благосклонно относились к этой дурной привычке.

Только им я не стеснялся давать читать то, что тайком от родителей записывал.

Дед находил ошибки и по-взрослому указывал на нелогичность, наивность. Бабушка искренне восхищалась, махая рукой на глупость сюжетов.

Даже не могу понять, зачем эти воспоминания всплыли в моей памяти? Это важно здесь на острове? Наверное, нет.

Логично возникает вопрос: а что важно? Что было важно, чтобы ты стал таким, каким ты прожил свою жизнь?

А разве можно ответить на это вопрос?

Наверное, нет.

Нас воспитали родители и советская школа. Есть такой штамп. Но это – глупость. Да, я многое впитал от своих родителей, может еще больше от прародителей. Прародители более чутко относятся к своим внукам, это могу теперь сказать со знанием дела. Почему так? Не знаю. Но почему-то именно во внуках начинаешь видеть личность гораздо раньше, чем в детях. Парадокс.

Но потом, когда мы вырываемся из-под опеки предков, кто нас формирует.

Мое глубокое убеждение, что меня, мужчину, формировали женщины, случившиеся в моей жизни. Я не про тех, кто проходил легкой тенью, я о тех, кто имел значение в моей жизни, а, как теперь понял, сидя под сосной на острове, таковых было не так уж и много. Но именно их совместное влияние сформировало из меня того, кем я теперь являюсь.

Друзья? Нет, они не оказывали такого сильного влияния на формирование моей личности, если можно к себе применить такое громкое слово.

Ко мне сейчас, под сосной, перед моими закрытыми глазами являлись эти важные в моей жизни женщины, я мысленно беседовал с ними, независимо от того, были ли мы с ними связаны официальными отношениями или только взаимопониманием, страстью, влюбленностью, теплом.

Никто из них меня не обидел и не оставил.

Я обидел и оставил их всех.

Я, сидя под сосной, у каждой из них сейчас просил прощения, просил понимания, пусть это звучит цинично, но я оставлял их только по причине возникновения новых чувств. Я абсолютный эгоист, таковым был всегда и таким остаюсь теперь в последние свои дни.

Сейчас в этом легко признаваться, понимая, что через пару месяцев это уже не будет признанием, а всего лишь дуновением ветерка на Питерском кладбище.

Я признаю, что был плохим отцом, я прошу прощения у Анна и Марии – старшей, которая давно уже живет в Москве, с которой общались последние годы очень редко. Она больше похожа на меня, чем младшая, ей тоже не надо частых бесед, каких-то особенных слов, она также замкнута, как и я.

Неужели я так и не дорос до понимания ответственности за чьи-то жизни?

Наверное, это не всем дано. Я переживаю каждую их неудачу, но я не умею сказать об этом, я не умею найти нужных слов. Скорее всего, это от того, что я сам с очень большим недоверием отношусь к высказанным словам сочувствия в отношении меня. Такие слова ставят меня в тупик, они вызывают недоверие. Я считаю, что нет слов, которыми можно выразить реально рождающееся в душе чувство, оттенков чувства есть столько, сколько еще не придумало человечество слов.

Все же слова менее выразительны и проникновенны, в отличие от молчания, которое имеет миллионы оттенков. Только близкие, абсолютно близкие, люди могут ощутить оттенок вашего молчания.

Если вы с человеком на одной волне, частоте, то достаточно соприкоснуться, и не надо никаких слов.

Таких людей в жизни очень трудно встретить. Большинству не удается всю жизнь.

Мне выпало великое счастье, я таких людей встретил несколько раз.

Наверное, воспоминание о них внесло в мою фантазию Острова, которые я населил людьми близкими мне по отношению к жизни, такими, с которыми бы я хотел столкнуться в жизни.

Наверное, поэтому я перенес на Острова те города, которые мне близки, которые я люблю, мне, видимо, хотелось, чтобы люди, которых я люблю, жили в этих чудесных городах, на этих прекрасных островах.

Этот поток фантазии неожиданно откликнулся. Будучи в палате и уже зная приговор, может еще не во всех деталях, я получил письмо с Островов, оно пришло нежданно, это было письмо, которого не могло, не должно было быть.

Именно в этот момент, когда вспомнил о письме, про которое написал в Острове одиннадцатом, я понял, зачем Себастьян оставил мне в пакете листы бумаги, конверт и ручку.

Встал, взял пакет, вернулся к сосне и написал:

« Привет, Вика.

Конечно, я тебя помню.

Я помню всех своих героев. Несмотря на все проблемы, память мне так и не изменила. Я прекрасно помню то тепло, которое окутывало меня, когда я придумывал вечера, проведенные с тобой на Белле.

Уверен, что ты чувствовала, что я тебе придумал не просто так.

Я, скорее всего и Острова придумал за последние месяцы не просто так.

Кто-то верит в загробную жизнь, в рай, в ад. Я же просто верю в Острова. Я заранее, когда многое уже было известно, написал последний Остров – Остров Моей Мечты – не хотелось завершать эту серию рассказов на печальной ноте. Пусть останется что-то светлое в памяти у тех, кто прочтет мои записи.

Ты помогла мне написать Одиннадцатый Остров.

Я благодарен тебе. Но не за то, что ты дописала этот рассказ для меня, а за то, что подтвердила мою уверенность, Острова есть, я их придумал, как мое убежище, в которое я сбегу уже очень скоро.

Я надеюсь на встречу через пару месяцев.

Я принимаю твое понимание меня, я благодарен, что тебя не испугал мой образ.

Я вернусь!

Вадим».

Под вечер послышался звук мотора.

Себастьян опять вонзил нос катера в мягкий песок пляжа и спрыгнул ко мне:

- Привет, Вадим. Пора?

- Нет, Себастьян, я не поеду с тобой.

- Но…?

- Вот тебе письмо. Обещай, что ты отвезешь его на Беллу. Там есть отель «Тихий причал». Отдай письмо хозяйке отеля. Обещаешь?

- Конечно, Вадим. А ты?

- Я сам отсюда выберусь.

- Как?

- Себастьян, если я смог придумать тебя, то придумаю, как выбраться. Только обязательно передай письмо.

- Не сомневайся, - он неожиданно шагнул ко мне, обнял за плечи, потом оттолкнул и ушел к катеру, мне в последний момент даже показалось, что в его глазах сверкнула слеза.

Звук мотора еще не стих вдали, а я уже сидел в кресле в своей квартире.

Предстояло понять, чем занять ближайшие два месяца, содержание которых еще зависело от меня.

Остров тринадцатый. Остров Моей Мечты

Первое посещение

Впервые я на этот Остров попал уже более двадцати лет назад. Было начало девяностых. Только-только наша власть решила, что гражданам можно позволить удостовериться, что иные страны существуют не только на экранах кинотеатров. Тогда все было в новинку, все вызывало ощущение сна, нереальности. И вот именно в таком состоянии я совершенно случайно попал на Остров Моей Мечты. Его название во многом подтвердилось впоследствии – он и его город – Омагреб - на долгие годы стали олицетворением моей мечты, или так казалось, пока все прелести древних зарубежных городов не стали уже привычным антуражем очередного отпуска.

Я тогда впервые плыл на пароме с Центрального на Остров Светлый. Плавание должно было занять полдня и ночь, но к вечеру нас оповестили, что в машинном отделении возникли незначительные проблемы, мы вынуждены изменить курс и провести ночь на другом острове.

К причалу подошли уже поздним вечером.

Пассажиров предупредили, что для них зарезервированы номера в отеле, который находится вблизи порта. Предложили на выбор: забрать свои вещи с собой или оставить в каюте, так как плавание продолжится утром, после мелкого ремонта.

У меня с собой была небольшая сумка со всем необходимым в путешествии, поэтому я забрал все с собой.

На выходе с причала стояла большая вывеска: «Добро пожаловать на Остров Моей Мечты», а за ней была лестница вниз.

Здесь я позволю себе забежать немного вперед, за пределы Пролога и привести фрагмент из собранных мной сведений об этом Острове

Из давней истории (времен открытия Островов):

Когда впередсмотрящий на первой шхуне каравана купца Франческо обнаружил на горизонте землю необозначенную на картах, суда изменили курс и подошли к огромному острову, носящему теперь название – Центральный.

Проведя ночь на рейде, Франческо утром распорядился трем десяткам человек произвести высадку для изучения побережья, а один из кораблей отправил на разведку – осмотреть ближайшие воды, нет ли поблизости еще островов.

История не донесла до наших дней имя капитана этой шхуны.

Доподлинно известно, что в плавании его сопровождала супруга, которая за год до этого перенесла тяжелейшую болезнь и теперь не могла ходить, стала беспомощной, угасала с каждым днем, и капитан не решился оставить ее на родине, не без основания полагая, что срок плавание окажется намного длиннее отведенного женщине времени жизни.

В течение дня был обнаружен еще один остров (нынешнее название – Белла), обогнув который корабль проследовал дальше. Уже в сумерках на фоне закатного неба появились высокие горы. В темноте шхуна приблизилась к ним и встала на якорь.

Утро было прекрасно: яркое солнце, высокое голубое небо, штиль, изумрудная вода бухты, устремленные ввысь горы, нежного цвета песок естественного пляжа, буйство зелени лесов, покрывавших остров и неимоверное многоцветье невиданных кустов, отделявших побережье от леса.

До корабля доносилось чудесное пение птиц.

Жену капитана вынесли на палубу, а потом погрузили на шлюпку и доставили на берег.

- Ты при жизни привез меня в рай! – тихо промолвила она.

- Я назову этот остров твоим именем, - пообещал капитан.

В это время из зарослей на пляж вышла черная пантера. Она не обращала внимания на стоявших на песке в нескольких метрах от нее людей. Грациозно и без спешки животное направилось к устью ручья, струившегося между камнями, как набережная обрамлявших его, блестящая черная шерсть переливалась на солнце.

Кто-то из моряков поднял мушкет.

- Нет! – воскликнула жена капитана и вскинула руку.

Пантера остановилась, повернула голову в сторону шума и несколько мгновений внимательно смотрела в глаза женщине. Потом мощная прекрасная кошка отвернулась, склонила голову, согнув передние лапы, долго пила. И вот несколько мощных прыжков по камням, и чудеснее видение скрылось в зарослях.

- Это остров моей мечты! – женщина взяла мужа за руку и приложила его ладонь к своей щеке.

Через несколько минут ее глаза закрылись, дыхание остановилось.

Имя ее неизвестно, но ее слова, как последняя воля, увековечились в названии Острова.

Вернемся к первому посещению

Пока я и остальные пассажиры парома шли по подземному переходу, над нашими головами прогремел колесами поезд, а в конце тоннеля лестница вывела нас наверх в помещение небольшого вокзала, перед выходом из которого была круглая площадь, заполненная машинами такси.

После оформления и размещения в гостинице, я, естественно, не лег спать, а пошел осмотреться.

Широкая улица уходила от вокзала к центру острова.

Высокие монументальные серые здания, яркие витрины, нешумные кафе – вдоль всего этого я не спеша шел вдаль от берега. Улица начала изгибаться вправо, а передо мной возникла арка, вглубь которой, куда-то вверх, устремлялись рельсы и подвесные тросы. Около арки была табачная лавка, войдя внутрь, я увидел некое расписание. Пытаясь вспомнить все тогда мне известные английские и итальянские слова, а также используя жесты, купил билет и вернулся к арке.

Вскоре из ниоткуда, сверху, спустился состав, состоявший из двух маленьких вагончиков. Я шагнул навстречу паре человек, вышедших из арки, предъявил господину в фуражке свой билет и вошел в ближайший ко мне вагон.

Не прошло и пяти минут, вагончики дернулись и поползли вверх, сквозь туннель.

Я смотрел в окно на уходящие вниз рельсы, но вот свод надо мной закончился – под моими ногами лежал во всей своей вечерней подсвеченной красе Омагреб.

Еще пару минут, и состав остановился, я вышел, совершенно не представляя, куда приехал. Покинув здание фуникулерного вокзала, оказался на маленькой тускло освещенной площади, от которой разбегались три улочки. Я шагнул по средней из них.

Это было ни с чем несравнимое чудо: ночь, чужая страна, я иду по средневековому городку, находящемуся на высокой горе. Узкие мощеные проходы между домами, древняя архитектура, тишина, безлюдие, благодаря позднему часу. Казалось, что сейчас раздастся цокот копыт, позвякивание доспехов, и мне навстречу появится рыцарь с перьями на шлеме. Но вместо этого я обходил припаркованные современные автомобили, проходил мимо храма, колонны входа которого были установлены на спины лежащих львов, современно оформленные витрины, казалось, естественно вписывались в изъеденные веками камни зданий.

Соборная площадь с фонтаном. Собор высок и основателен, напротив него, как я смог прочитать на бронзовой табличке, колоннада здания самого старинного на Островах Университета.

Еще минут десять, и я вышел к противоположенному склону горы, вершину которой занимал этот прекрасный, с первого взгляда очаровавший меня, город.

Позднее я узнал, что Омагреб делится на две части -Citta’ Alta (Верхний Город) и Citta’ Basso (Нижний город), имеющий более современный вид.

Возвращаясь назад к фуникулеру, я увидел распахнутые двери в одном из зданий.

С верхнего этажа из открытого окна по улице разносились таинственные звуки рояля, кто-то тихо исполнял Адажио Альбинони.

Затаив дыхание, вошел и оказался в сумрачном, едва подсвеченном зале средневекового театра. Надо мной нависали деревянные покосившиеся балконы, а я стоял там, где много веков назад была сцена и буревале разыгрываемые актерами страсти.

Позднее я узнал, что зал театра никогда не запирается, что именно в нем проводятся заезжие современные выставки фотографий, что вход на них всегда бесплатный и круглосуточный.

Из недавней истории (середина двадцатого века).

Альберто не испугался, когда, сидя ночью в зале древнего театра в Верхнем Городе, почувствовал, что он здесь не один.

Альберто частенько приходил сюда по вечерам, а порой и по ночам, если не спалось. Ему казалось, что стены театра помогут ему найти свой путь, свой стиль. Он был в отчаяние от того противоречия, которое сводило его с ума: с одной стороны он не видел для себя будущего, не связанного с кистями, холстом и красками, а с другой, глядя на свои этюды, понимал – это не то, ради чего надо жить. Уже был второй курс Академии, а он так и смог еще выразить себя. Порой отчаяние окутывало его – бросить все!

Кто-то, кого Альберто почувствовал, был за левым плечом.

- Хочешь рисовать? – голос дребезжащий.

- Да.

Альберто не испугался. Он, как и все жители Омагреб, знал, что в Верхнем Городе живут призраки. Горожане привыкали к этому факту с малолетства и не видели в этом ничего страшного и неестественного: летают же в небе птицы, живет же в океане рыба, дует же ветер, встает же утром солнце.

Многие видели неуловимые, казалось, движения воздуха, когда призрак переходил улицу или переносился с одной крыши на другую. Многие чувствовали прохладу на своем плече, если призрак оказывался рядом.

Короче, это было обыденно и привычно. Но дело в том, что немногие могли похвастаться тем, что призраки с ними общались. Это было редко, с очень немногими.

- Что тебя так нервирует? – спросил призрак.

- Я не могу объяснить, но это, как будто я не верю своим рисункам, этюдам. Но мне ставят высокие оценки.

- Я могу тебе помочь.

- Ты кто?

- Я в некотором роде твой давний предок, хотя моя кровь в тебе не течет.

- Как тебя зовут?

- Альберто.

- Как меня?

- Да, я Альберто Скволи.

Юноша потерял дар речи. Легенды об этом великом художнике жили не только в стенах Академии, но и за пределами Острова Моей Мечты.

В Galleria dell'Accademia Carrara, что находилась на площади Giacomo Carrara в Нижнем Городе, была всего одно полотно Альберто Скволи, но самое главное, что это полотно было единственным во всем мире, ни одной картины Мастера больше не сохранилось.

В Галереи этому шедевру был выделен отдельный зал.

- Ты Скволи? - не веря себе, воскликнул Альберто.

- Да. Мне кажется, что, наконец, я встретил того, кого искал сотни лет. Теперь моя душа сможет успокоиться. Я усыновил Марио тогда, в своей жизни, чтобы теперь встретить тебя.

Альберто обернулся. Ему увиделись печальные глаза со стоявшими в них слезами, истощенное бледное лицо, обрамленное длинными седыми волосами, и протянутая к нему тонкая рука, дрожавшая в колебавшемся от сквозняка воздухе.

- Не верь, - призрак усмехнулся, - мы бесплотны, нас нельзя увидеть, я выгляжу в твоих глазах так, как ты меня себе представляешь. Мы с тобой договоримся, завтра ночью ты придешь сюда с красками, холстом, кистями и своими образами. Я попытаюсь тебе объяснить.

Силуэт призрака растворился в сумраке театрального зала.

На следующую ночь Альберто был в театре с красками, кистями и холстом. Он сидел в одиночестве и ждал.

- Что главное в этом образе? – неожиданно прозвучал вопрос в пустоте помещения.

Юноша обернулся на голос.

Сегодня призрак имел более четкие очертания и был намного моложе, даже казалось, что на его щеках играет румянец.

- Это девушка, - Альберто смутился.

- Где ты ее видел?

- В кафе на Viale Papa Giovanni.

- В открытом кафе?

- Да.

- Был ветерок?

- Да.

- Он чуть растрепал ей волосы?

- Да.

- Ты можешь показать мне рукой, как это выглядело?

Альберто неопределенно плавно взмахнул рукой.

- Возьми кисть.

Юноша повиновался.

- Опусти кисть на холст. Теперь, закрой глаза, вспомни тот ветерок и ее волосы. Повтори движение рукой. Открой глаза. Посмотри на холст. Так выглядели ее волосы?

- Да.

Их ночные встречи продолжались почти год, а потом призрак пропал и больше не появлялся.

Во второй половине двадцатого века Альберто стал всемирно известным художником. В Galleria dell'Accademia Carrara есть два зала с его работами.

Вернемся к первому посещению

Я не мог уснуть всю ночь. Перед глазами стояли извилистые улочки Citta’ Alta. Мне чудились кавалеры в шляпах с перьями и дамы в неимоверных платьях. Грань сна и яви была неуловима.

Но вот сквозь окно отеля ворвалось солнце и перезвон колоколов, а под дверь просочился аромат кофе и бриошей.

Я встал и раздернул шторы. Под ногами простиралась привокзальная площадь, она была заполнена спешащими современно одетыми людьми, а за зданием вокзала виднелись причалы и бесконечный океан.

Пора было собираться, скоро уже отплытие, но уже тогда я понимал, что не раз вернусь сюда и попытаюсь узнать историю этого города и острова.

Из давней истории (времен открытия Островов и несколько позже):

Заселение Острова Моей Мечты началось с южного побережья.

Дело в том, что именно здесь горы далеко отступили от берега, предоставив переселенцам огромные поля под посевы, а пологие склоны предгорий – под виноградники и оливковые рощи.

Поселения разрастались, на побережье строились причалы, ставшие впоследствии основой Южного порта. Постепенно увеличивавшееся население начинало занимать побережья в западном и восточном направлениях.

Но еще в самые первые годы освоения острова появился среди крестьян очень деятельный и любознательный молодой человек. Он, собрав отряд из наиболее сильных мужчин, организовал экспедицию по изучению всего побережья.

Более чем через два месяца они вернулись в родное селение, обойдя остров и принеся с собой слух о том, что не был Франческо первым открывателем Островов.

На северном побережье экспедиция обнаружила явные признаки пребывания там людей: кострища, деревянные навесы, под которыми стояли длинные столы и лавки, обрывки канатов, пустые винные бочонки и прочие атрибуты места временного пристанища.

Но людей не встретили.

Таинственные обитатели северного побережья, видимо, поняли, что их стоянки кто-то посещал, и нанесли ответный визит жителям южных селений.

Через пару недель, после возвращения исследователей острова, на рейд напротив селений встали два трехмачтовых шлюпа. Они стояли в непосредственной близости от кромки побережья, на палубах не было никакого движения, но корабли своим видом создали ощущение опасности и тревоги.

Шлюпы были совсем не похожи на привычные суда купцов, частенько навещавших остров, чтобы снабдить поселенцев всем необходимым и забрать урожай оливок и вино нового урожая.

Островитяне, даже те, кто был в поле, дома, словом, далеко от побережья почувствовали необъяснимое волнение, работа начала валиться из рук. Поддаваясь смутному влечению, люди стали собираться на берегу.

Выждав несколько часов, пока большинство жителей уже стояли у воды, на палубах появились члены команд и подняли на мачтах черные флаги. Веселые Роджеры были хорошо видны с побережья. По толпе островитян пробежал взволнованный гул.

Для усиления эффекта с одного из шлюпов был дан холостой залп.

Часть испуганных людей попадали на песок, часть бросилась прочь от берега.

Корабли пиратов снялись с якоря и ушли.

Жители селений вспомнили, что, отправляясь строить новую жизнь на новом месте, они захватывали с собой не только домашнюю утварь, но и кое-что еще, так, на всякий случай.

И вот теперь, кто-то вытаскивал из сараев и дворовых построек старые кирасы, пики, охотничье оружие перекочевала поближе к входным дверям, у кого-то даже нашлись пистолеты.

Появившийся несколько дней спустя купец получил крупный заказ на порох и пули, ему объяснили, что сейчас сезон очень удачной охоты, не одного слова ни про шлюпы, ни про пиратов не было сказано. По молчаливому согласию на эту тему было наложено табу, которое даже и не обсуждалось.

Намек пиратов островитяне поняли правильно, дорога на северное побережье была забыта на многие годы, о ней никто даже не заикался.

Но договор, подписанный холостым залпом корабельных пушек, не нарушался и второй стороной. Пиратские шлюпы не появлялись у южного побережья.

Так и принимал остров: на южном берегу крестьян и виноделов, а на северном – пиратов.

Шли годы, на острове появилось много новых поселенцев, которые и не слышали о пиратах. Их становилось все больше, поселение уже было не одно, обрабатываемые поля и постройки двинулись и на запад, и на восток. Многие начали поговаривать об освоении северных земель, строя предположения, что земли там могут оказаться более благоприятными для виноградников.

Так впоследствии и оказалось.

Виноград, выращиваемый в окрестностях Омагреба, одарил нас всемирно известным вином, которое в Европе сейчас можно позволить себе только по очень значимому поводу.

Пики и пистолеты опять вернулись к лопатам, косам и плугам, ржавели там за ненадобностью, часть кирас превратили в корыта для кормления свиней, огромный запас пороха истратили на охоте, не покупая новый в целях экономии, но, самое главное, что выросли дети, которые помнили рассказы членов экспедиции о лабиринтах пещер в горах северного побережья.

Как родилась легенда, что в этих пещерах спрятаны сокровища пиратов, никто не помнил, но все свято в это верили. Годы стерли страх перед пиратскими шлюпами, развязали островитянам языки. Легенда ползала по домам, по селениям, вместе с бочками вина проникала на суда купцов, а оттуда вытекала на другие острова, а затем отплывала в Европу, где к этому времени закончилась одна из междоусобных войн.

Некий Омагреб, называвший себя Графом и содержавший отряд отчаянных воинов, по окончании войны остался без источника доходов, который до этого получал то от одной стороне, то от другой. Положение становилось критическим, отряд начинал распадаться, теряя солдат в походах по Средиземноморским кабакам. Там-то граф и услышал легенду о сокровищах пиратов.

Отчаянный отряд высадился на южном побережье острова, потому что никто из купцов не решился подходить к северным берегам. Основательно опустошив винные запасы тратторий селений, напугав местных жителей свирепыми лицами, мощными телами и бесконечной бранью, искатели приключений проспались и двинулись в путь, начертанный на карте, потрескавшейся на изгибах, той самой, которую когда-то составили члены экспедиции островитян.

Говорят, что одним темным вечером пираты, высадившиеся на северном побережье и улегшиеся в гамаки после сытного и пьяного ужина, были без единого звука зарезаны выскользнувшими из зарослей людьми. На лодках, под покровом ночи, нападавшие переправились на шлюп, захватили вахтенных и повесили их на реях. Шхуну отогнали за ближайший мыс.

Через пару дней, когда в бухту зашел второй шлюп, и его команда переправилась на берег, захваченный шлюп вышел из укрытия, его батарейная палуба окуталась дымом, канонада стояла страшная, ядра разнесли второе пиратское судно, снесли навесы на берегу. То, что не удалось доделать ядрам, завершили прятавшиеся в лесу сподвижники Графа.

Пушки со шлюпов были перетащены на берег, из бревен возвели мало-мальски пригодные для обороны укрепления.

Оставив охрану, Граф с помощниками углубился в пещеры горы, возвышавшейся в двух-трех километрах от кромки воды.

Надо полагать, что сокровища все же существовали, потому что в течение ближайшего года, отогнав пару пиратских шлюпов залпами своей бедненькой артиллерии, Граф завез на северный берег острова настоящую береговую батарею, а следом за ней архитекторов и строителей. Началось строительство крепости на горе.

Так начал зарождаться Верхний Город.

За пару лет один из пиратских капитанов собрал целую флотилию разрозненных флибустьеров и повел их на остров в надежде отвоевать хотя бы часть, прошу прощения за современное слово, «общага».

К тому времени гора Верхнего Города была обнесена двумя каменными стенами, на вершине строился Храм и жилые дома, гарнизон крепости насчитывал пару сотен обученных воинов.

Осада и битва были долгими и кровопролитными, доведя обе стороны до крайней степени озверения. Пленные с обеих сторон подвергались жестоким пыткам и изощренным казням. Дотла сгорели успевшие к тому времени появиться у подножья горы селения. Только начавшие давать урожай виноградники были снесены ядрами. Недостроенный Храм лишился своего нефа. Улицы Верхнего Города превратились в лазарет, раненых не успевали относить в укрытия. Кровь смешалась с землей, окрасила стены зданий.

Говорят, что даже жители южного побережья слышали канонаду и видели уходящие в небо столбы дыма. Мужчины порывались идти на подмогу северянам, но женщины встали стеной, ни один человек с юга не пришел на помощь новому городу.

Город это не забыл. Прошло несколько веков, а жители острова до сих пор делятся на северян и южан.

После месяца осады, пираты дрогнули, запасы боеприпасов истощились, несколько капитанов увели свои шлюпы и команды, спасаясь бегством, прибрежные укрепления нападавших начали пустеть и остатки городского гарнизона предприняли последний штурм, скатившись с воплями и стрельбой с горы на покрытые трупами пляжи.

Именно там, среди тел, горящих обломков, разбитых укреплений и орудий Лиин Скволи увидел плачущего ребенка – мальчика лет трех. Лиин был женат уже четыре года, но Бог так и не послал им с женой потомство. Опустив на песок раскаленный пистолет, мужчина встал на колени и прижал к груди маленькое тельце, шепча: «Спасибо, Господи!»

Еще доносились с побережья одиночные выстрелы, наверное, защитники города добивали раненных пиратов, когда Лиин переступил порог своего дома с драгоценным грузом на руках.

Первое время в новом доме ребенок вел себя, как дикий зверек. Не позволял к себе притрагиваться, забивался под стол, даже утаскивал туда миску с едой, которую ему давали. Не произносил ни звука.

Но постепенно привык, видимо, понял, что опасности от Лиина и Клары не исходит, вылез из своего укрытия. Еще через пару дней позволил себя вымыть и расчесать, даже надел новую рубаху, которую Клара купила специально для него.

При мытье у него в правом ухе обнаружилась серьга в виде тонкого золотого колечка. Снять сережку не представлялось возможным – она не имела ни замочка, ни какого-либо разрыва – кольцо было сплошным. Так оно и осталось в ухе Агэпито, как назвали мальчика приемные родители.

С возрастом серьга начала врезаться в мочку, стягивать ее, а потом перестала быть видна, утонув в плоти уха.

Мальчик начал говорить через месяц после того, как его нашел Лиин, но никогда не обмолвился и словом о том, что было до встречи с приемным отцом на берегу. Так и осталось тайной, как он попал на поле боя, кто его родители.

Начав говорить, он поразил Скволи беспрестанным сквернословием. Нет, он не ругался, он просто вплетал в свою речь слова, от которых даже мужчин бросало в краску. Много времени потратил Лиин, чтобы отучить мальчика от этой дурной привычки. Ребенок не мог осознать, что от него хотят, он не понимал, почему слова, так естественно вылетавшие из его рта, не нравятся взрослым. Он смирился, ограничил свой лексикон, так и не восприняв необходимости в этом.

А через пару лет он совершил свою первую кражу.

Возвращаясь с берега, где купался с соседскими мальчишками и проходя через ряды рыбного рынка, он, увидев, как один из торговцев о чем-то увлеченно спорил с покупателем, схватил с лотка крупную рыбину и умчался, прежде чем кто-то смог понять, что произошло. Он сделал это, не задумываясь, по какому-то инстинкту, который вместо разума в этот момент руководил ребенком.

Убежав, он не знал, что же теперь делать? Зачем ему эта добыча? Он не голодал. Не придумав ничего, он принес добычу Кларе, вызвав у нее ужас, когда добропорядочная женщина поняла, что произошло.

Лиин многословно пытался втолковать ребенку некоторые прописные истины, но все было тщетно, при каждом удобном случае Агэпито тащил все, что плохо лежало. Если это были продукты, не требующие приготовления, он, делясь с приятелями, съедал их, если их нельзя есть сырыми, то выкидывал, если же удавалось украсть что-то несъедобное, то прятал добычу в укромном месте, приспособив для этого расселину в скале в южной части города.

Со временем он научился продавать часть украденного. Годам к одиннадцати-двенадцати он воровал уже целенаправленно, зная, что он сможет легко реализовать. Тогда же пристрастился тратить вырученные деньги на вино в кабаках, которыми оброс, ставший уже большим порт, выросший на месте битвы с пиратами.

Город разросся, занял своими домами практически всю вершину горы. Поначалу он так и назывался – Город на горе (или Горный Город – это зависит от правильности перевода), но в те годы Граф Омагреб присвоил городу свое имя.

Граф построил себе на обрывистом краю горы, на южной стороне города огромный дом, в котором теперь находится прекрасный Civico Museo Archeologico, в самом конце улицы Бартоломео Коллеони на площади Cittadella.

Граф Омагреб еще за год до начала пиратской осады города женился на дочери одного из европейских архитекторов, которых привез на остров. Как выяснилось, семья жены была многочисленна и образована, сам же Граф образованием не блистал, но имел врожденное чувство, где и как можно заработать. Этот солдат Фортуны однажды случайно вытащил козырного туза в виде легенды про пиратские сокровища, поверил в прикуп, пошел ва-банк и выиграл. Причем выиграл не сокровища, а, как толковал ему инстинкт, выиграл гораздо больше – он выиграл власть, которую надо было поддерживать. Чувствуя, что управление городом, а может и островом ему не потянуть в одиночку, он всеми правдами и неправдами перевез в свой новый дом практически всех родственников жены, приучил их собираться на обед за одним огромным столом, и научился их разговаривать на темы, в которых сам был не силен. За тот же стол он с малолетства сажал трех своих сыновей, понимая, что его старость смогут обеспечить только ихголовы, коль удастся в них вложить мудрость родственников жены и свои, пусть не так умно выраженные, мысли.

Сокровища, как бы они велики не были, имеют свойство таять, а надо их поддерживать.

Тратя большую часть награбленного из пещер горы на строительство крепости, города, Храма, широкой дороги к порту, самого порта, он учился у родственников извлекать из этого не только уважение горожан, но и звонкую монету.

Постепенно были введены пошлины на портовую торговлю, совсем, казалось, грошовые, но, учитывая росший объем этой самой торговли, очень даже ощутимый для состояния Графа.

Вспоминая удачную победу над пиратами, был введен налог на содержание гарнизона, в оправдание которого Граф и сложил через несколько лет свою голову.

Достроили и Храм – Собор Святого Александра (Cattedrale di Sant'Alessandro) – Кафедральный собор Омагреба. Если раньше Скволи ходили туда, чтобы вознести Господу благодарность за посланного им ребенка, то теперь они каждый день просили, направить Агэпито на путь истинный.

Но их молитвы не были услышаны.

Агэпито не только сам не вступал на этот истинный путь, но, казалось, всех вокруг с него сбивал.

Стоило ему войти в кабак, как тотчас же там завязывалась драка, к которой он и отношения не имел, просто его присутствие приводило людей в совершенно неадекватное состояние.

Он уже перешел к ограблениям домов горожан. Несколько лет за ним устраивались погони, и он на несколько недель, а то и месяцев скрывался в лесах за южными склонами горы.

Дело в том, что переселенцы приезжали на остров не только, чтобы трудом своим строить свою новую жизнь, много и лихих людей появлялись на Острове Моей Мечты. Они-то и населяли леса, живя грабежами и налетами на караваны, начавшими курсировать между северным и южным побережьем, которые постепенно стали специализироваться на разном. Юг по-прежнему жил тем, что давала земля, в то время как на Севере начинала зарождаться промышленность – появились ткацкие производства, начали воздвигать кузнечные цеха, уже не было необходимости все завозить из Европы.

Вот к этим лихим людям и сбегал Агэпито, но всегда, рано или поздно, возвращался к семье, принося на лице и теле следы расправ за свой несговорчивый характер.

Бедные приемные родители ничего не могли с собой сделать и прятали беспутного приемыша, вылечивали, откармливали, чтобы через какой-то срок он опять бросался в свою преступную жизнь.

Клара получила место служанки в доме Графа. Огромные помещения и не менее большое количество привезенных родственников требовало много рабочих рук. Граф наполнил новый дом множеством прислуги.

Как-то вечером жена вбежала в дом с безумными глазами:

- Лиин, Граф уводит гарнизон в лес! Там же наш мальчик!

Агэпито в то время уже было семнадцать.

Очередные ограбления караванов вызвали ропот и волнения в городе - налоги на гарнизон собираются, а толку и защиты нет. Граф почувствовал, что дальше испытывать терпение народа нельзя и объявил о походе против лихих людей.

Поход закончился трагически для обеих сторон.

Лесных разбойников изловили и казнили, но при этом Граф получил смертельное ранение и был привезен домой на повозке в бессознательном состоянии. Он прожил еще несколько дней и умер в мучениях. После его кончины в Верхнем Городе появились первые призраки, говорят, что это были как сподвижники Омагреба, так и лихие люди.

Трупы разбойников были привезены к подножью горы и развешены вниз головами вдоль дороги в порт, чтобы горожане могли удостовериться, что их налоги не уходят на увеселение семьи Графа.

Там, среди висевших вниз головами окровавленных трупов, Скволи нашли и своего мальчика.

Лиин два дня выхаживал Клару, потерявшую сознание при виде приемного сына. А на вечер второго дня в их дом пришла и осталась Линда. Она была на четвертом месяце беременности. Ее обесчестил Агэпито, родители этого не смогли принять и изгнали дочь из дома. Ну а Скволи ее приняли.

Мальчик, которого нарекли Алессандро, родился одноглазым.

Нет, у него не было впадины вместо глаза, скорее всего глазное яблоко было на месте, просто веки правого глаза срослись и не имели ресниц, а правая бровь была ниже левой, будто ребенок сильно зажмурил правый глаз.

Он был очень тихим ребенком. В младенчестве почти не плакал, ночами спал, днем спокойно смотрел левым глазом на окружающий мир. Подрастая, был пуглив и застенчив, целыми днями бродил по комнатам, ухватившись ручонкой за юбку бабки или мамы.

Лиин умер, когда Алессандро исполнилось пять.

Воспитание мальчика легло на плечи двух женщин, которые к тому времени очень сдружились, их отношения напоминали больше отношения между мамой и дочерью, чем между невесткой и свекровью.

Клара всю жизнь отличалась мягким характером и расположенностью к людям. Она всегда встречала незнакомцев, прежде всего, улыбкой, изначально полагая, что каждый человек – существо доброе и дружественное. Если она ошибалась, то не озлоблялась, а склонялась к жалости -злой человек требует сочувствия, его и так его злоба ограничивает, огораживает от людей, так надо, чтобы тот, кто рядом, поддержал, иначе ему вдвойне тяжело будет.

Линда же всю жизнь жила в семье очень строгих правил, точнее сказать в семье, построенной по правилам отца, которые и в матери подавили все искренние человеческие проявления. Все было по расписанию, в котором общению с каждым членом семьи было отведено определенное время, и, если его исчерпать, то на сочувствие рассчитывать нельзя. Так на общение с дочерью отводилось тридцать минут после ужина, а перед сном она могла рассчитывать только не традиционный поцелуй, не больше, хотя в ее душе уже накопилось столько вопросов и сомнений, что и ночи бы не хватило, чтобы обсудить. Нет, нельзя сказать, что ее не любили, но разве можно уложить в заранее отведенное время все, что рождается и назревает в сердце ребенка. Привыкла Линда сама строить свое представление о жизни, своем месте в ней, своих оценках людей, их поступков, слов, обещаний.

Попав в распростертые объятия доброй души Клары, Линда расслабилась, неожиданно ощутив себя маленькой девочкой, к ней вернулось нереализованное детство. Сколько ночей, которые промелькивали, как мгновение, она провела с Кларой за обсуждением тем, которые вызывали у свекрови удивление. Она смотрела на мать своего внука, чувствуя, что перед ней маленькая девочка со свойственными ей сомнениями, страхами и ожиданиями.

После кончины Лиина, когда семье требовалось восстановление доходов, резко упавших с уходом кормильца, Клара привела Линду в дом Графа, где в это время потомки Омагреба расширяли штат прислуги.

Работая в этом величественном здании, женщины, пока Алессандро был маленьким, брали ребенка с собой, благо он был тихим, послушным, не создавая никому неудобств.

Малыш бродил по залам дома и часами замирал перед прекрасными полотнами, которые были привезены из Европы и развешены в коридорах и комнатах. Он вставал вполоборота, чтобы левый глаз мог охватить всю картину.

Мальчик и по улицам привык ходить только по правой стороне, чтобы видеть повозки и всадников, которые обгоняли его и представляли угрозу для нерасторопных пешеходов.

Он не сходился со сверстниками, не участвовал и их играх, сторонился шумных компаний, был молчалив, замкнут, но, как бабушка, расположен к людям. Частенько видели, что он помог кому-то из стариков поднять и поднести что-то тяжелое, многие видели, как он травами залечивал раны соседским животным.

А как-то случилось чудо.

Клара, Линда и Алессандро заканчивали субботний ужин, бабушка начала собирать со стола посуду и так, между прочим, спросила:

- Алессандро, почему ты все время молчишь? О чем думаешь?

Мальчик открыл рот, произнес несколько первых слов, бабушка поставила стопку тарелок на стол, удивленно приоткрыв рот, опустилась на стул и застыла, а мать замерла с поднятой рукой, секунду назад собиравшейся поправить волосы – мальчик неспешно и спокойно рассказывал истории о тех, чьи образы он видел на картинах в доме Графа, о тех, кто живет на соседних улицах. Под утро он замолчал и обратил свой глаз на слушательниц.

- Откуда ты это знаешь? – тихо промолвила бабушка, по щекам которой катились слезы.

- Я это придумал. Мне нравится придумывать разные истории.

Ему было тринадцать лет.

На следующий день Клара пошла к Меркурио – старшему сыну погибшего Графа.

Меркурио занимался в эти годы организацией Университета в Верхнем Городе.

Он выслушал пожилую женщину и потребовал, чтобы Алессандро привели к нему.

- Ты умеешь писать? – спросил потомок Графа (дело в том, что сыновья не называли себя графами, испытывая большое сомнение, что этот титул был настоящим, они очень хорошо знали авантюрный характер отца).

- Да. Но плохо.

- Я приглашу писаря, ты будешь говорить, а он писать. Договорились?

Мальчик, склонив голову вправо, внимательно посмотрел на собеседника единственным глазом, подумал и ответил:

- Но я не всегда могу рассказывать.

- Почему?

- Не знаю. Иногда мне это хочется, и я это могу, а иногда я этого не могу. Ко мне не всегда приходят слова. Я не знаю, как с ними договариваться, чтобы они приходили. Они часто приходят, когда я занят, и мне не до них, а когда у меня есть время, они не идут.

- Хорошо. Писарь будет в доме целый день. Когда к тебе придут слова, ты будешь говорить. Писарь будет всегда в моем кабинете, это за лестницей…

- Я знаю, где ваш кабинет.

- Ты мне обещаешь?

- Да.

(Сейчас в библиотеке Университета Верхнего Города хранятся несколько сотен страниц, написанных под диктовку Алессандро. Эти тексты, лично мне, чем-то напоминают мифы Древней Греции – это очень увлекательное чтение, а, если вспомнить, сколько лет было автору, то берет оторопь.

Часть рукописных страниц выставлено в Музеи Университета, а в печатном виде рассказы Скволи можно купить в круглосуточном книжном магазине в Нижнем Городе на углу улиц Витторио Эмануеле II и Франческо Петрарка или в киоске при входе в Университет.

Если вам удастся побывать на Острове Моей Мечты, то, не пожалейте денег, купите эту прекрасную книгу.)

За свою жизнь Алессандро успел надиктовать свои рассказы, жениться в семнадцать лет на Веронике, присутствовать при рождении своего сына Альберто и купить для него колыбель в магазине под северной крепостной стеной.

Магазин находился на левой стороне улицы, выходя, Алессандро не увидел экипаж, который несся из Верхнего Города, спеша в порт. Колеса экипажа раздавили грудную клетку молодого отца, умер он мгновенно.

(Я материалист, в призраков, конечно, не верю, хотя спокойно отношусь к выдуманным легендам про них и с удовольствием читаю мистические произведения. Но я точно знаю, что, когда я в очередной раз приезжаю на Остров Моей Мечты, поднимаюсь вечером на фуникулере в Верхний Город и, нагулявшись по его старинным улицам, захожу в полумрак древнего театра, то та прохлада, которую я чувствую на своем плече или щеке, исходит от призрака Алессандро.)

Несчастья, чередой проходящие через жизни членов семьи Скволи после того, как Лиин, присев на заваленном трупами пляже, прижал к своей груди ребенка, еще не закончились. Вероника – юная мать Альберто – умерла через год после родов от неизвестной инфекции.

Клара и Линда опять стояли в начале пути воспитания нового члена семьи.

Альберто имел обычную внешность, без каких-либо изъянов, а характером походил на отца – тихий, добрый ребенок. Увлечений у него никаких не было. Хотя его, как и Алессандро, женщины брали с собой в дом Графа, мальчик не выражал никакого интереса к картинам. Не вызывали у него видимого сочувствия и соседские животные или пожилые люди, он легко сходился с соседскими детьми, увлекался играми с ними, имел в нужном количестве свойственные мальчишкам ссадины и синяки – был обычным ребенком.

Вместе с ним подрастал и Нижний Город, деревянные селения сменялись каменными домами, улицы мостились камнем, появились первые банки, нотариальные конторы, магазины заменяли рынки, в противовес тесным, мрачным портовым кабакам появились кафе и рестораны, жизнь менялась на глазах.

Благодаря Меркурио, вслед за Университетом Верхнего Города, в Нижнем зародилась Академия Искусств, в которой поначалу преподавали приглашенные из Европы профессора

Однажды, будучи уже в подростковом возрасте, Альберто пришел в дом Графа, чтобы разыскать прабабку, которой обещал помочь. Она была в зале рядом со старой спальней Графа. Над дверями нависали две фигурки купидонов с луками в руках.

- Кто это? - спросил Альберто.

- Это Амуры, - ответила Клара, с трудом подняв голову, чтобы взглянуть на фигурки ангелочков.

- Они охотники?

- Нет, - прабабка рассмеялась, - это ангелы. Если стрельнут из лука этими стрелами и попадут в сердце какой-нибудь девушки, то она в тебя обязательно влюбится.

- Правда?

- Конечно, а что пора уже в кого-то стрелять? – Клара хитро улыбнулась, обняла парня, притянула его вниз и чмокнула в щеку.

Он смутился, вывернулся и убежал, крикнув:

- Глупости все это!

Уже несколько месяцев он ходил в заросли у устья ручья слева от порта. Там любили собираться местные девушки и, сидя на камнях, о чем-то долго разговаривать. Порой серьезно, порой со смехом.

Альберто интересовала только одна из них – черноволосая, высокая и стройная Алина. Он готов был часами сидеть в ветвях дерева и наблюдать за ней. Он даже несколько раз пытался заговорить с ней, встречая, как будто бы случайно на улицах, но она со смешком передергивала плечами, отворачивалась и проходила мимо.

Слова Клары запали в сердце юноше, он не спал ночь, крутился в постели, а на следующий день опять отправился в дом Графа. Прокрался к спальне, выждал, когда никого рядом не будет, подставил стул, взобрался на него, встал на цыпочки и отломил наконечник одной из стрел купидонов. Воровато оглядываясь, выбежал из дома и отправился к ручью.

По дороге сломал несколько веток. Ту, что толще, согнул и натянул бечевку вместо тетивы, вторую – тонкую, но прямую превратил в стрелу. К стреле прикрутил остатками бечевки украденный наконечник.

Мальчишку мучили сомнения – в сердце стрелять, кончено, нельзя, но может достаточно просто попасть в человека, не нанося ему ранений?

Он затаился в ветвях дерева. Натянул тетиву, прицелился в виновницу своих волнений и пустил стрелу.

В этот момент Алина наклонилась за каким-то цветком, чтобы закончить плести венок, а из-за куста вышла другая девушка с распущенными белокурыми волосами, по руке которой и скользнула ветка с наконечником купидона. Девушка вскрикнула и схватилась за раненную руку, на которой выступили несколько капель крови.

Испугавшись ее вскрика, Альберто свалился с дерева и под дружный смех и возгласы девушек убежал прочь, проклиная свою неловкость и глупость, что поверил в сказки, а теперь еще и опозорился. После неудачи он был абсолютно уверен, что слова Клары всего лишь выдумка, как можно было в это поверить, как теперь на глаза Алины появиться? Это ж надо - стать таким посмешищем! Девчонки разнесут теперь слух по городу!

Весь день Альберто прятался в лесу за южной границей города, домой вернулся, когда уже стемнело, есть не стал, ушел в комнату, лег в постель и неожиданно для себя быстро уснул.

Утром, когда он вышел из дома, то нос к носу столкнулся с той девчонкой со светлыми волосами, столь необычными для местных жителей.

- Зачем ты это сделал? – дернула она его за рукав и показала на царапину на своей руке.

- Отстань, я не хотел, - он вырвался и зашагал прочь, но девчонка его догнала.

- Как тебя зовут? – она опять вцепилась в его рукав.

- Отстань, я сказал! - он дернулся, но в этот раз она держала его более крепко.

- Как тебя зовут?

- Зачем тебе?

- Хочу знать, кто охотится на меня.

- Я на тебя не охочусь. Мне нет до тебя дела.

- Не верю. Ты врешь!

- Отстань! – он наконец вырвался.

- Меня зовут Мария, запомни, я все равно узнаю, кто ты! – крикнула девчонка ему вслед.

С тех пор Алина начинала смеяться, как только увидит его, даже издали, а Мария попадаться на пути почти каждый день, будто случайно.

Бессонными ночами Альберто проклинал себя, а, засыпая, видел во сне Алину, днем же он продолжал изводить себя мыслями, что навсегда лишил себя надежды на взаимность с ее стороны.

Так продолжалось больше года, а в тот год, когда ему исполнилось семнадцать, он заболел. Жар, бред, озноб, опять жар. Потом начались страшные головные боли, юноша стонал, а по ночам и кричал. Через неделю он впал в состояние, которое теперь называется – кома.

Клара и Линда сидели над почти бездыханным телом, не имея сил даже плакать, проклятие, нависшее над их семьей, готово было забрать свою очередную жертву.

Лекари, приходившие к ним, лишь пожимали плечами, трясли головами и удалялись.

А через несколько месяцев в дверь кто-то тихо постучал. Клара открыла и увидела белокурую девушку, которая, смущаясь и заикаясь, спросила:

- Альберто уехал?

- Он умирает, - тусклый голос старухи прозвучал, как приговор.

Девушка прижала ладонь к губам, потом встрепенулась, отстранила хозяйку и вбежала в дом. Пока Клара закрывала дверь и возвращалась в комнату, девушка промчалась ей навстречу и выскочила на улицу.

Не прошло и часа, как девушка вернулась, сама распахнула дверь дома, ведя за собой пожилую женщину со свертком в руках – что-то укутанное расшитым полотенцем. В полном молчании гостьи подошли к кровати больного, женщина сняла полотенце и, приложив к безжизненным губам Альберто старинную икону, начала что-то тихо говорить на неведомом языке, склонившись и закрыв глаза.

Клара и Линда молча со страхом наблюдали за происходящим.

Наконец женщина замолчала, открыла глаза и сказала:

- Это все, что я могу сделать. Молитесь и надейтесь.

Клара проводила гостий в залу, нарезала хлеб и сыр, налила вино.

Из неспешной беседы она узнала, что старшую гостью зовут Марфа, что предки ее родом из России, что икона считается чудотворной, исцеляющей, что еще ее бабка научила Марфу специальным молитвам.

«Икона-то на икону не похожа» - думала Клара, глядя на потрескавшуюся краску на чуть искривленной доске. Простое, живое лицо старика с глубокими морщинами, с живыми, с легкой хитрецой глазами, которые, кажется, следят за тобой, когда проходишь мимо изображения, растрепанные седые волосы, шапки нет, ворот рубахи распахнут, такое впечатление, что смотришь не на икону, а на портрет соседа.

- Кто это? – спросила Линда.

- Это Пантелей, сын святого Пантелеимона-целителя и русской женщины, ее имя неизвестно. Мать родила его, когда из Греции приехала. Пантелей тоже врачевал там, у нас на Руси. Долго прожил, многих вылечил.

- А ты как на Остров попала?

- Я здесь родилась. Мать сюда привез ее хозяин. Из Парижа они приехали. Его предок бывал в Петербурге, там женился на дочери русского помещика, остался у них. А сын его потом опять в Париж перебрался, забрал пару слуг и кормилицу. Его кормилицей моя бабка была. А уже его сын приехал сюда, привез мою мать, ее сестру и бабку с собой. Это вот, - Марфа кивнула на Марию, - моя племянница, Машка. Тут наша семья разрослась.

Через семь дней Альберто пришел в себя, открыл глаза. Первое, что он увидел, это взволнованное лицо Марии и икону, стоявшую за ее спиной на тумбе. Первый вопрос, который Мария не столько услышала, сколько прочла по медленно двигавшимся губам, еще плохо подчинявшимся спрашивавшему:

- Кто это?

Она обернулась, проследив за взглядом больного, и объяснила:

- Это икона, которая тебя спасла.

- Кто это? – опять повторил Альберто.

- Пантелей.

- Я видел его там. Он приходил ко мне, - Альберто закрыл глаза и уснул.

Когда Альберто первый раз, после выздоровления, вышел на улицу, он не узнал Город, он не узнал окружающий его мир. Все вокруг играло красками, которые до этого были не видны глазу, все вокруг было наполнено растворяющимися в воздухе образами, все, что раньше не было видимо, обрело нечеткие очертания, вызывая в сердце смутные иллюзии и откровения. Он испытал неведомое досель желание поделиться со всеми тем, как он неожиданно увидел мир. Волнение было настолько сильным, что молодой человек ухватился за стену дома, чтобы не упасть от нахлынувших чувств и ощущений. Он тихо присел на ступени крыльца своего дома. В глазах набухли слезы, сквозь них световые лучи изумительно преломились, и все вокруг еще раз преобразилось, изменив свои краски и оттенки, вдруг увиделось, что женщина, ведущая по улице ребенка, обрела чуть расплывшийся облик, будто она начала отражаться во множестве зеркал, каждое из которых отражали ее в неповторимо ином виде. Вот она еще девочка, а вот в свадебном платье у алтаря, а вот в слезах у открытого гроба, а вот прижимает к груди первенца…

Альберто зажмурился. Не было более сил все это видеть и чувствовать.

Поначалу он отнес это состояние к последствиям болезни, надеясь, что скоро все успокоится, и он сможет смотреть на мир, как прежде. Но удивительное состояние не проходило, оно становилось привычным, постепенно переставало вызывать ужас, он научился анализировать свое новое умение видеть все вокруг не так, как остальные, научился получать от этого даже удовольствие. Но в душе оставалось какое-то волнение, неудовлетворенность, которые он не мог сформулировать, бродя в поисках ответа по Городу, берегу, лесу, пока случайно не остановился у дверей Академии Искусств.

Во всех его скитаниях по вновь открываемым для себя давно известным местам за ним, как тень, следовала Мария. Эта тень была молчалива и незаметна, но она постоянно присутствовала рядом, чтобы, если вдруг понадобиться, прийти на помощь. Она видела и чувствовала, что с Альберто что-то происходит, что он все еще не в себе, но какими-то потаенными в глубине души нервно напряженными рецепторами чувствовала, что вмешиваться не надо, не надо спугнуть это парящее состояние выздоравливающего человека.

Альберто переступил порог Академии, прошел по прохладным коридорам, вступил в студию, где несколько студентов рисовали натюрморт, созданный на столе профессором.

Посетитель, как тень, бродил между мольбертами, заглядывал через плечи учащихся, сравнивал увиденное с тем, что было выставлено на столе, и не видел ничего общего. Там же все иначе, разве можно не видеть истории этих плодов, лежавших в вазе, а как можно придавать вину в бокале такой оттенок, оно же изготовлено из винограда, который собирала женщина, муж которой не вернулся из очередного плаванья? Неужели они всего этого не видят?

Он не обратил внимания на вопрос профессора о том, что он тут делает, он просто сел на лавку у окна и ждал, ждал, пока урок закончится, пока все покинут помещение, пока в здании никого не останется, пока ночь не опустится на Остров. Потом он зажег свечи, взял кисть, на мгновение замер, обратив взор вверх к высоким сводам, потом вздохнул и начал наносить мазки на холст.

Мария стояла за его плечом, почти не дыша, видя, как образы оживают в трепете свечей, она знала, что абсолютно точно понимает, что стоит за каждой линией и оттенком.

- Альберто, ты должен быть благодарен Господу и Марии за свое спасение, - говорила Клара, - именно эта девочка привела к нам твою спасительницу. Кто она? Откуда Мария тебя знает? Я про нее ничего не знала.

- Это девушка, которую я ранил в руку, - ответил Альберто, он в задумчивости, которая стала теперь его обычным состоянием, завтракал на кухне.

- У меня такое впечатление, что ты ее ранил не только в руку.

- Ты о чем?

- Неужели ты не видишь? Она любит тебя. Она нашла тебя, когда ты болел. Она привела Марфу. Она потом не отходила от твоей постели. И теперь, она все время с тобой.

- Разве? Я не заметил.

- Ты вообще ничего не замечаешь! Что с тобой?

- Я хочу рисовать, - он встал, вышел из дома и отправился в Нижний Город, где при Академии была лавка, торгующая красками, кистями и прочими вещами, которые могли понадобиться студентам.

Возвращаясь назад, нагруженный покупками, он в воротах Верхнего Города столкнулся с Алиной. Та, как в прежние времена, усмехнулась и проскользнула мимо Альберто, а он не мог сделать и шага – его захлестнула волна прежних чувств, ему казалось, что сердце замерло, ему не хватало воздуха. Потом сердце обрело обычный ритм, а юноша, испытывая былое возбуждение и вожделение, бросился домой, заперся в своей комнате, натянул холст на подрамник, достал краски и кисти, зажмурился и начал рисовать океан, испытав успокоение, только так образ Алины его отпустил.

Его первая картина «Океан» вызвала ужас у Клары и Линды – мальчик сошел с ума, болезнь повредила его мозг. Они весь вечер, когда Альберто уснул, сидели в зале, пили вино и поочередно вздыхая, качали головами – за что нам такое наказание.

Утором пришла Мария, с удивлением посмотрела на утомленные лица женщин:

- Что?

- Он сошел с ума!

Мария вошла в комнату Альберто. Тот стоял перед картиной. Девушка, как обычно, встала за его плечом:

- Мне кажется, в этом оттенке много зелени, - промолвила она, внимательно глядя на безумно набросанные на холст краски, она указала пальцем в верхний правый угол, - ты же хотел показать ужас кораблекрушения?

- Да, - задумчиво ответил автор.

- В шторм не бывает в океанской волне столько зеленых оттенков.

- Ты права. Спасибо.

- А это потрясающе! – девушка коснулась нижней части картины: - Это же твоя прабабушка на Соборной площади? Очень хороший оттенок, потрясающий тон! Ты этим объяснился ей в своей любви?

- Да. Она самая главная женщина в моей жизни!

Через год Альберто и Мария сыграли свадьбу. Почти три месяца он после этого не притрагивался к краскам, он парил в своем счастье. Если еще за неделю до свадьбы случайная встреча на рынке с Алиной, повергала его опять в состояние, казалось бы давно оставленное в детстве, то теперь, он сталкивался с мечтой своей юности, практически не испытывая волнения, хотя, если быть до конца честным с собой, волнение все же поднималось где-то глубоко внутри.

- Ты в своем уме? Выходить замуж за этого сумасшедшего? – спросила Алина у Марии накануне свадьбы.

- Я его просто люблю, - спокойно ответила невеста.

Алина через полгода после подруги вышла замуж за моряка. Свадьба была веселая и многолюдная, в отличие от свадьбы Альберто и Марии, у которых гостей было мало, многие уже знали, что жених тронулся рассудком, рисуя жуткий бред.

Моряк – избранник Алины - ушел в очередной рейс, не дождавшись даже первенца, рейс затянулся на всю оставшуюся жизнь. Родила и воспитывала сына Алина в одиночестве.

Линда умерла за месяц до того, как Мария родила первого сына, а Кларе повезло повозиться с двумя праправнуками. Угасла она окончательно, перед третьими родами Марии, которые опять принесли мальчика.

Чтобы содержать семью Альберто устроился на работу в Северный порт, продолжая писать свои картины. Те хоть и приобрели со временем более понятные способы выражения образов, блуждающих в воображении художников, но, тем не менее, совсем не походили на привычные для того времени. Поэтому не было никакой надежды продать хотя бы один холст.

Только раз в год он писал портрет жены – абсолютно в стиле реализма. На этих полотнах она была молода и свежа, только менялся наряд, в соответствии с меняющейся модой. Этими портретами были увешены стены во всех комнатах.

Что же было самым удивительным, что Мария действительно не менялась с годами, продолжая оставаться очаровательной и юной, что вызывало жгучую зависть у ее подруг-сверстниц. Они обрюзгли, покрылись морщинами, руки покрылись вздутыми венами, да и Альберто уже давно больше походил на отца Марии, а не сверстника.

Он построил деревянную надстройку на доме, перенеся туда свою студию, чтобы не стеснять растущую семью. Там он уединялся почти каждый вечер, продолжая писать полотна, понятные только ему и его супруге.

Но была одна картина, которую Альберто дописывал постоянно, но никому не показывал, даже жене. Для хранения этого полотна он сделал специальную кладовку на своем деревянном этаже.

Дети росли, появились внуки, но никого из них Альберто не смог увлечь своим занятием, не у кого не возникало тяги к творчеству.

И вот случился пожар.

Злые языки утверждали, что поджог совершила Алина, испытавшая жгучую зависть к молодости подруги своего детства. У самой Алины жизнь не задалась. Первый сын утонул, будучи еще подростком, потом она родила девочку, отец которой был неизвестен. Дочка, достигнув юношеских лет, сбежала с Островов с возлюбленным. Алина пристрастилась к крепким напиткам, опустилась, но, по давней привычке, считала именно Марию гадким утенком. И вот, в очередной раз, воспалив свой разум излишней порцией бренди, она возомнила, что только портреты Марии, написанные Альберто, позволяют подруге сохранять молодость и свежесть.

Дом горел. Мария в этот день гостила у одного из сыновей в Нижнем Городе, нянчась с внучкой.

Альберто увидел дым и огонь еще на подходе к дому, бросился наверх – в кладовку, вытащил тайную картину, завернутую в кусок ткани, вытащил ее на улицу и опять бросился наверх, но в этот момент обрушилась крыша студии, придавив руки художника. Пока он вытаскивал ладони, зажатые горящими бревнами, кожа вздувалась и лопалась, кости пальцев ломались.

Бросив догорающий дом на попечение соседей, которые собрались с ведрами воды, Альберто с обезумевшими глазами спустился вниз, среди ног толпы, ползая в грязи как безумец, отыскал завернутый в ткань холст, прижал его к груди кровоточащими обгоревшими руками и бросился вниз - в Нижний Город.

Он ворвался в здание Академии, крича от боли, растопыривая склеивающиеся обгоревшие пальцы, добежал до зала живописи и ворвался в него:

- Сохраните! – и потерял сознание.

Послали за врачом, развернули сверток, расправили на столе свернутый в трубочку холст и увидели портрет старой женщины, в глазах которой даже непросвещенный зритель читал долгий путь, наполненный радостями и горестями, ожиданиями и разочарованиями и, конечно, любовью, а вокруг портрета нечеткими силуэтами и мазками оживала история Острова Моей Мечты.

(Сейчас специалисты говорят, что в одном из эпизодов, запечатленных на картине, оттенками выписан образ мужчины упавшего на колени на песке берега перед маленьким плачущим мальчиком.

Эта картина сейчас выставлена в Galleria dell'Accademia Carrara в отдельном зале.

Я был там.

Я видел глаза женщины на этой картине, столько чувств и тайн я никогда не видел. Я – человек, ничего не понимающий в живописи, не являющийся ее поклонником и любителем – стоял перед этим полотном, как завороженный.)

Говорят, что после того, как погибли в огне все портреты Марии, она в течение нескольких месяцев состарилась, сгорбилась, морщины исполосовали ее лицо, а глаза потеряли искристость и лучистость – она стала точной копией женщины изображенной на единственной сохранившейся картине Альберто Скволи.

Художник, сохраняя супруге молодой образ в ежегодных портретах, постоянно дописывал ее стареющий образ в своей главной и тайной картине.

Альберто никогда больше не вернулся к своему творчеству.

Даже, когда ему практически залечили обгоревшие руки, и он смог держать кисти, он часами стоял перед холстом, но ни разу не коснулся его кистью.

Он не занимался детьми и внуками, он целыми днями бродил по прибрежному песку около порта, порой оставаясь на ночь там же. Прошел год. И вот как-то, проснувшись на песке в предрассветной дымке, Альберто услышал плач ребенка - так он нашел подкидыша, которого назвал Марио, и взял на воспитание.

Никому из своих детей и внуков, и даже Марио он не сумел привить тягу к рисованию.

Из недавней истории (начало двадцать первого века).

Альберто и Мильвия вернулись домой, когда уже совсем стемнело.

День оказался не только волнительным, насыщенным, но и длинным. Сегодня был день вручения ежегодной Национальной Премии Островов. И именно в этом году лауреатами стали и Альберто (за вклад в развитие изобразительного искусства), и Мильвия (за достижения в области экономики). Вручение проходило в огромном актовом зале Академии Искусств в Нижнем Городе. Народу собралось много, были, конечно, и дети, даже два старших внука, первый раз одевшие галстуки и потому чувствовавшие себя очень важными, но, когда получили разрешение поздравить бабушку и дедушку, бросились к ним бегом и радостными криками, немного разбавив официальную и торжественную обстановку.

Альберто ушел на кухню, открыл бутылку вина, налил два бокала и вернулся в гостиную, где Мильвия, с облегчением сбросив туфли, сидела за роялем и задумчиво перебирала клавиши.

- Предлагаю первый тост за Альберто Скволи, - подойдя к жене, предложил Альберто, - в моем успехе львиная доля принадлежит ему – моему Учителю и воспитателю моего давнего предка Марио.

- Тогда уж и за двоюродную тетушку моей прабабушки, - улыбнулась Мильвия, - без нее не было бы моего успеха.

- Ты никогда про нее не рассказывала, - удивился муж.

- Как-то случая не было. Это все случилось еще задолго до встречи с тобой.

- Расскажи. А кем была эта тетушка?

- Ее звали Елизавета Воче.

- Та самая!?

- Да, та самая звезда оперной сцены. Я училась на третьем курсе в нашей Академии по курсу вокала. Дело в том, что мои родители мечтали, чтобы я стала певицей, задатки были.

- И остались! – рассмеялся Альберто.

- Да, все было хорошо. Даже состоялся мой первый концерт. Очень было приятно стоять на сцене, видеть полный зал и слышать аплодисменты. Приятные воспоминания. Так вот, учась уже на третьем курсе, я как-то вечером гуляла по Верхнему Городу, мечтала о своей карьере. Присела у фонтана на Соборной площади, не заметила, как начало темнеть и тогда услышала голос Елизаветы. Она расспрашивала меня о моих занятиях, планах. Потом мы с ней ушли под южный склон горы, там, в оливковой роще, она попросила спеть для нее. Я пела. А потом…, - Мильвия замолчала, сделала глоток из бокала.

Альберто не торопил.

- Потом она сказала, что, по ее мнению, мне надо бросать Академию и найти себе занятие, в котором я смогу стать одной из первых. Она была очень убедительна. Она говорила, что из меня получится неплохая певица, такая, каких много. «Ты станешь одной из многих, затеряешься в их толпе, а у меня есть чувство, что ты способна стать одной из лучших, но в чем-то другом», - сказала мне тогда Елизавета. Я долго мучилась, вспоминая наш разговор, но, ты же знаешь, у нас на Острове принято верить призракам. В конце концов, я поверила и ушла из Академии, первый раз в жизни пойдя поперек воли родителей. Через год я поступила в Университет, и вот результат, - Мильвия улыбнулась, поставила бокал на рояль, встала, обняла Альберто и нежно поцеловала его.