Остров

Глава 1

Не бывает одиночества в абсолютно безлюдных местах. Как можно испытывать одиночество, если вокруг нет никого. Ведь одиночество это не когда ты один, а когда на тебя не обращают внимания или обращают, но как-то не так. Неприятненько как-то обращают. И обращение это всегда ставит тебя лицом к глухой обшарпанной стене.

Он лежал на берегу и смотрел, как море принимает в свою пучину солнце. Море шипело и пыталось закипеть, но у него почему-то не получалось. И казалось, что лежишь не на песчаном пляже, а стоишь на дискотеке, когда от огромного нелепого шара отбиваются лучи и бьют тебя в глаза, словно предупреждая: «Не смотри, тебе не понравится!». Он и не смотрел. Отвернулся от солнечных зайчиков, перевернулся на спину.

Что-то приятное произошло с ним, и он не сразу понял, что именно. Лежал-то на песке, а песок не стал на спину налипать. «Надо же. Всю жизнь мечтал, а сбылось – похвастаться некому».

Над головой было небо. Все такое же синее, хоть солнце уже наполовину утонуло и не собиралось останавливаться. Не было ни единого облачка, синь наверху прикрывали только деревья. Они были высокими, хвойными и с оранжевыми иголками. Словно их покрасили — все равномерно оранжевые. Было тихо.

Он полежал так несколько минут, глядя на небо, и понял, что его глаза устали смотреть на это буйство красок. Он опять перевернулся и увидел, что самый краешек солнца торчит над водой. От него разбегались волны, которые, как ни странно, быстро успокаивались. Будто воде было неприятно волноваться. Последний комок светила упал в коктейль моря и на секунду наступила темнота.

За эту секунду он понял, что хочет только одного; чтобы в мире осталось лишь то, что он видит, – ничего. И еще было смутное чувство, будто он виноват. Непонятно за что и перед кем, но виноват.

Но секунда прошла, и снова стало светло. Будто солнце стояло в зените, но не было там никакого солнца. Небо было пустым. Он лежал на животе, подложив руки под подбородок, и смотрел на тихое спокойное море, на кромку берега, что не волновалась от волн. Не море, а бассейн какой-то.

Однако вскоре он заметил, что к берегу идет волна. Одна единственная, с метр высотой. Он никогда не представлял себе, что волна, когда она одна, может быть так прекрасна. И что так приятно знать, что после этой волны на берег не набежит следующая, не смоет свидетельство краткого пребывания ее на бреге.

Волна шла к нему долго, и он начал получать непередаваемое удовольствие, просто видя, что что-то еще меняется. Мир не застыл. Лед еще может тронуться. Присмотревшись, он понял, что на волне видны какие-то смутные картинки. Словно под ней был экран телевизора, что-то там показывали, но волна была еще слишком далеко, чтобы разглядеть, что именно.

Но через непродолжительный отрезок времени, он смог увидеть, что показывало ему море. Это время действительно кто-то заботливо отрезал. Вроде волна не прыгнула со своего места ближе к нему, и что-то еще происходило, но для него это была секунда. Просто очень длинная секунда.

Волна показывала ему человека. Сначала зародышем, потом ребенком, все этапы взросления и дряхления, а потом уютный гробик и червей. Он был бы рад отвернуться, но уже не мог позволить себе даже такой малости. Он наблюдал за тем, что происходило в волне. Плод стал маленькой девочкой, которая росла, ходила в детский сад, потом в школу, институт. Потом работа, еще одна, пенсия, смерть. Он видел ее мимолетных любовников и болезненные, но чаще незаметные расставания. Он видел, как ей было хорошо и было плохо, как она ссорилась и мирилась с кем-то, достигала вершин и падала оттуда. И глядя на червей, он понял, что ее жизнь была абсолютно никакой.

Ничего интересного.

Она лежала на песке и думала, что неплохо бы сейчас искупаться. Несмотря на свое желание, она не сделала ни малейшего движения, чтобы приблизиться к его осуществлению. Как иногда появлялось желание ударить кого-то, но это не служило командой к действию, а проходило мимолетно, как и положено. Зачем портить светский раут, потешать публику зрелищем избиения какого-то жирного урода миловидной шатенкой?

Она подняла взгляд от земли и увидела спокойное море. И она обрадовалась ему, как умела радоваться ему до шторма, в котором чуть не погибла. «Чуть не считается», - пронеслась сумбурная мысль в ее голове и затихла. Она уже было вознамерилась исполнить свое желание искупаться, но ощутила чужое присутствие и огляделась. Слева от нее лежал, облокотившись на руки, молодой парень. Симпатичный, но не блещущий красотой.

Она удивленно взглянула на него и даже немного расстроилась. «Стоило ли получать в подарок это место, если рядом тут же окажется кто-то, кто захочет «скрасить мое одиночество» и воспользоваться моим дезабилье?» Только тут она заметила, что действительно была голой, волосы растрепались, а на лице то же дебильное выражение любопытства и брезгливости, что и у ее соседа.

— Кто ты? — долетел до нее его голос. Голос был приятным, не раздражающим, как большинство. Тем более что парень выглядел настолько молодо, что мог оказаться обладателем жуткого ломающегося подросткового голоса.

Она пожала плечами в ответ и слегка удивилась, что в этом жесте не было ни капли фальши. Она не знала ответа на этот вопрос, и ей было все равно. Таких ощущений она еще не испытывала. Это оказалось особым видом блаженства — ничего не хотеть. Даже знать что-то нужное, возможно необходимое.

Он помедлил секунду и, слегка улыбнувшись, кивнул головой. Она внимательнее присмотрелась к нему. Он не фальшивил, не показушничал. Он действительно понимал ее. Любопытство медленно съехало с его лица, как автомобиль с автострады на проселочную дорогу. Он положил одну ладонь на песок, прикрыл ее второй, а сверху примостил лоб. Она не знала, о чем он думает, но складывалось впечатление, что ни о чем. В позитивном смысле этого выражения — он не показался ей пустоголовым, скорее умиротворенным. Она прислушалась к себе и поняла, что тоже может приобрести такую одухотворенность, стоит лишь расслабиться.

Он сам не заметил, как задремал. Проснулся с мыслью, что не нужно что-либо делать. Это порождало особую радость. Он перевернулся на спину. Просто ради удовольствия, без какой-либо необходимости. Оранжевые ветви нависали над ним, но не было ни малейшего движения, и потому они казались очень искуссно нарисованными. Ему захотелось что-то вспомнить, но он не смог сформулировать, что именно, и продолжил лежать.

Почувствовал, как капля какой-то жидкости упала ему на грудь, и по привычке захотел встать и посмотреть, что происходит, но сдержался. В этом не было необходимости. Он продолжил лежать и через несколько секунд над ним нависло улыбающееся женское лицо. Казалось, что оно подсвечивается, мило выделяя ямочки на щеках и зеленые глаза, которые удивительно сочетались с ее слегка вьющимися каштановыми волосами.

— Брось валяться. Здесь нет часов, но я думаю, что ты их, часов, проспал около шести. Пошли, покупаемся! Вода чудная!

Он попытался уловить хоть каплю флирта и с легким раздражением, удивившим его самого, не нашел его. Ему понадобилось всего две секунды, чтобы понять, что он бы куда больше расстроился, если бы она действительно пыталась флиртовать. А так она была естественной и искренней. Она просто хотела поделиться ощущениями. И он встал. Мир покачнулся перед ним, словно приветствуя.

Он огляделся и увидел, что находиться на участке суши, выступающем в океан или море. Может, остров или мыс. Став спиной к морю, он увидел, что перед ним начинается дорога в оранжевый лес. Собственно, это скорее была просека. За лесом возвышалась гора: не очень высокая, но все же с покрытой снегом вершиной. Присмотревшись, он понял, что лес слева от него красного цвета, а справа - желтого.

Слегка удивившись, он посмотрел на воду. Она была почти неподвижна. Покосившись на свою спутницу, он слегка ткнул ее в бок и побежал к воде, успев крикнуть напоследок:

— Кто последний — промокашка!

Он чувствовал странную силу. Будто он бежит не по песку, а по беговой дорожке, которую несут десятки рабов. Причем со скоростью, превышающей его собственную. Он с разбега нырнул в теплую, прозрачную воду и поплыл вдоль дна. Даже дно здесь было абсолютно гладким, без барханов, оставляемых волнами и течениями. Только неравномерные россыпи камней и ракушек скрашивали подводный пейзаж.

Заприметив ракушку побольше, красивой формы, он достал ее со дна и всплыл наверх, наслаждаясь подводными бликами солнца. Она стояла у кромки воды, сложив руки на груди, шутливо и скептически глядя на него. Потом ехидно улыбнулась и, помахав рукой, прокричала:

— Наша дура — всех мокрей.

Он поплыл к берегу, приближая себя мощными гребками. Выбравшись на сушу, он с улыбкой протянул ей ракушку.

— Это для твоей коллекции ненужных вещей, — усмехнулся он.

— А с чего ты взял, что у меня есть такая? — улыбнулась она, обрадовано принимая неожиданный подарок. Пока она рассматривала его, он посмотрел по сторонам в поисках чего-нибудь вкусненького. Есть не хотелось; хотелось приятных вкусовых ощущений.

Он помедлил еще пару секунд и с уверенным видом направился к лесу. Буквально в десятке метров от опушки он обнаружил лиственное узловатое дерево, отдаленно напоминающие можжевельник, но с большими фиолетовыми плодами, похожими на баклажаны. Плоды висели не слишком низко, но это было идеальное для лазанья дерево — словно живая лестница. Сорвав четыре плода, он вернулся на берег, где его новая знакомая разлеглась на песке и увлеченно рассматривала пустое небо, пока он пытался определить, фрукт, овощ или ягода у него в руках.

— Не знаю что это, но думаю, что можно рискнуть и отобедать этим, — обратился он к ней, протягивая плод.

— Надеюсь, ты не принадлежишь к группе ученых-извращенцев, считающих, что все опасные эксперименты следует проводить на домашних животных, потом на женщинах и только убедившись, что все работает, как надо, давать мужчинам? — рассеяно поинтересовалась она, примеряясь, куда бы запустить зубы в этой массе фиолетовости.

Он тоже покрутил плод в руках и оторвал черенок. Как ни странно, внутри плод тоже напоминал баклажан. Сохраняя упругость только что сорванного баклажана, он, тем не менее, на вкус был баклажаном запеченным. Яркая смесь остроты и солености резко заполнила рот после первого укуса. Дав подачку вкусовым рецепторам, он сглотнул слюну и поинтересовался:

— А баклажан это овощ, или как?

Пробираясь под низко стелящимися оранжевыми ветками с неколючими иголками, она оценивала своего невольного товарища как полового партнера, а соответственно, как будущего отца для своих детей. Она жутко злилась в первый раз, когда отметила про себя эту черту: совмещать оба этих понятия. Она не хотела детей и не мечтала о них, но любой половой партнер рассматривался ею как отец, что испортило немало ее отношений. Человек, идеально подходивший на роль любовника, не устраивал ее по каким-то смутным критериям отцовства, и как бы она ни сопротивлялась, в какой-то момент она либо бросала его, либо начинала вести себя, как последняя стерва. Что, само собой, тоже не способствовало длительным отношениям.

Она улыбнулась, когда отметила, что Он мог бы стать очень даже неплохим отцом, и, с очистившейся совестью продолжила двигаться вперед.

Она хотела найти что-нибудь милое и приятное для Него. Он уже третий день (если уместно говорить о днях в месте, где нет солнца и ночей) баловал ее приятными подарками, от которых, правда, не было никакого толку. За исключением еды и источника питьевой воды — родничка с вытекающим из него ручьем. Этот подарок ей нравился особенно. Она считала ручей своим и могла часами сидеть на берегу, разговаривая с водой и думая, что ее никто не видит.

Продолжая одаривать ее всяческой чепухой, Он, тем не менее, не делал никаких попыток к созданию пары. Это возбуждало ее.

Лес как-то очень внезапно закончился, и перед ней открылась огромная скала, которая прямо таки возвышалась над ней. Утес с рыхловатым грунтом был почти отвесным, под ним лежали кучки камней, видимо, откуда-то скатившиеся. На вершине торчало усохшее дерево. Она огляделась и увидела, что один из камней странно расколот. Среди булыжников и щебня, составлявших когда-то цельный камень, лежало три куска. Один из них явственно напоминал топор без рукояти. Два других были похожи на лезвия ножей. Камень раскололся так удачно, что она испугалась, как бы не порезаться, пока будет нести все это добро на пляж.

Это казалось идеальным подарком. Она видела, что Он мается без дела, но ничего путного придумать не могла. У них был необходимый минимум для проживания, но не было чем занять себя в бесконечные часы досуга, и ей показалось, что Ему будет приятно что-либо сделать своими руками. В конце концов, это один из основных предметов мужской гордости.

Он сидел на берегу и воскрешал безмятежность. В последнее время он был очень занят всякой чепухой. Оставшееся от прошлой жизни желание что-либо делать не давало ни секунды покоя. А с тех пор, как она принесла ему инструменты, он и не вспоминал о безмятежности. Еще бы! Он мастерил украшения из дерева, строил навес, который, надо признать, был абсолютно бессмысленным ввиду отсутствия солнца и осадков, делал мебель… в общем, всячески убивал время.

Теперь он пришел просить у времени прощения.

Он застыл.

Сохраняя полную неподвижность, он впитывал в себя тепло песка и прохладу воздуха, запах воды и леса. На обонятельной периферии был слышен запах шатенки.

Он закрыл глаза, чтобы впитать все-все-все глубже и сочнее, словно он никогда не тратил столько времени на бессмысленную работу, а только складывал все эти пропущенные ощущения в мешок, который теперь распахнул.

Затем он открыл глаза, чтобы увидеть под-мир. Видение под-мира являлось его собственным изобретением. В той жизни ему не часто доводилось посмотреть на это странное место. Для этого надо было сильно сконцентрироваться и отбросить все желания и мысли, тревоги и радости.Опустошить себя.

Здесь же, на этом клочке суши, ему вообще не пришлось напрягаться. Под-мир пришел.

Он понял это по штормовому ветру, который трепал его волосы, по запаху гари и фиолетовому свечению. Под-мир был ужасным, но завораживающим местом. Сотни видов созданий жили там и тратили большую часть своей жизни на борьбу. Один раз, воспользовавшись тем, что он лежал в больнице под капельницей, он пробыл там почти неделю и видел, как существа, пытавшиеся победить других, уменьшались в размерах. Они словно тратили не только свою жизнь, но и свое тело, материю из которой оно состояло.

Действовать в под-мире было невозможно. Можно было только смотреть. Отдельные существа иногда видели его. Некоторые убегали, некоторые пытались прикоснуться, но он не существовал в под-мире физически, и их старания пропадали втуне.

Иногда, наблюдая за под-миром, он считал, что большинство людей, проводящих свой нехитрый досуг в желтых домах, пребывали там. Видели это и их. И, возможно, действия инквизиции тоже были как-то связаны с под-миром.

Под-мир был очень густо заселен, и сражение за место под тамошним солнцем не прекращалось. Большинство существ имели ярко выраженную демоническую внешность и подобие дистрофии. Ему было жаль их. Даже солнце не пробивалось в под-мир более чем красной точкой размером с горошину. Низкие фиолетовые облака, двигавшиеся с огромной скоростью, не давали солнцу осветить ни пяди земли.

Несмотря на то что он физически не существовал в под-мире, он улавливал запах гари и вонь разлагавшегося мяса; чувствовал ветер; во рту иногда становилось горько. Это добавляло остроты восприятия. И еще было очень трудно двигаться. Любое движение требовало колоссальных усилий, даже движение век. Поэтому он не двигался.

В этот раз под-мир был почти пуст. По всему побережью были расставлены огромные, метра три высотой, костры, тучи ползали медленнее, и солнце иногда умудрялось бросить более чем один красный луч в темно-серые воды бушующего моря и на побережье. Трупной вони, равно как и трупов, не было. Существ тоже, если не считать того, кого он привык называть шаманом.

Он увидел его в первое свое посещение под-мира. Если бы не шаман, он никогда больше и не полез бы туда. Видя сутулую худую фигуру шамана, он словно перенесся в первое свое посещение, вспоминая все в малейших подробностях.

Он попал в под-мир случайно. Он был в ужасе от увиденного, что усугублялось тем, что попал он туда из города, которого попросту не существовало в под-мире, хотя ландшафт остался почти тем же. Редкие чахлые деревца с мелкими, почти белыми листьями были погнуты ветром. С одного из нескольких холмов неслись полчища тварей, навстречу которым по равнине бежали, ползли и летели еще более мерзкие создания.

Неслись они, к счастью, не в его сторону, иначе он потерял бы остатки душевного спокойствия и больше никогда не вернулся бы в это дикое место.

Из-за его спины медленно вышел шаман. Его кожа была синюшной, с оттенком серого. Его одежда представляла собой грязные тряпки. Его нос, казалось, может проткнуть пространство, такой он был длинный и тонкий. Уши были невероятной длины, но не торчали, как у всяческих эльфов, а висели, как у собак. Они были связаны у него за спиной, не давая ветру растрепать сальные пряди белых волос. Глаза были яркого желтого цвета.

Шаман сел перед ним и поднял руки, показывая, что они пусты. Пальцы были длинными и покореженными, словно вообще не могли сжиматься в кулак. Грязные когти и ослепительно белые ладони завершали картину, отдельным пунктом в которой стояли его браслеты. Казалось, на создание этих браслетов пошли все материалы, которые могли быть найдены под этим небом. Ни один не повторялся. Элементы браслетов были разными по форме, длине и, похоже, весу.

Шаман несколько секунд глядел на него. Потом опустил ладони на колени, издал хлюпающий звук и замер. Еще через минуту он поднял одну руку и, сопровождая движение выражением лица, которое можно было трактовать как вопросительное, показал один палец. Смысл вопроса Он понял так: «Первый раз?».

Емупришлось приложить немало усилий, чтобы кивнуть. В работу пошли даже мышцы, отвечающие за сжимание пальцев на ногах. Все тело в едином порыве сдвинуло голову на полмиллиметра и водрузило обратно. Казалось, сам воздух противился рассеканию себя.

Шаман удовлетворенно кивнул и, слегка улыбнувшись жабьим ртом, звонко щелкнул его по лбу.

Он вылетел из под-мира, как пробка из-под шампанского. С облегчением вдохнул воздух родного мира. Онуже было начал убеждать себя, что все ему почудилось, когда в углу комнаты материализовался шаман. Собственно, не так уж он и материализовался. Он оставался расплывчатым, с нечеткими контурами, и просвечивал. Шаман внимательно посмотрел на него и с огромным трудом сделал жест, означавший приглашение. Повисев еще пару секунд, он исчез.

Ему пришлось собрать всю свою волю, чтобы не броситься наутек, а сесть по-турецки и войти в то состояние транса, которое позволило попасть в под-мир впервые.

У него получилось. Он оказался в том же месте, и шаман радостно улыбнулся ему. Не сказать, чтобы ему шла улыбка, но выражение каких-либо эмоций, кроме ярости, воспринималось в под-мире крайне положительно.

С тех пор он еще несколько раз бывал в под-мире, иногда встречая шамана, иногда нет. Это не имело особого значения. Важно было сделать первый шаг, преодолеть испуг, и шаман помог ему в этом, показал, что не все обитатели под-мира были взбеленившимися монстрами.

Никакого практического смысла в посещении под-мира не было, но ему нравилось просто уходить от надоевшей реальности с ее проблемами и недостатками. Пожалуй, если бы он был счастлив в своем мире, его бы не тянуло в под-мир. Созерцание войн тварей наводило на мысль, что проблемы его мира всего лишь мелкие недоразумения.

Шаман стоял около одного из костров, спиной к нему. Словно почувствовав его взгляд, шаман обернулся и, слегка улыбнувшись, направился к нему. От каждого шага шамана, в воздух поднималось облачко песчаной пыли. Шаман подошел поближе и сел.

— Приветствую, брат. Я долго ждал этого момента, — произнес шаман. Голос был низким и слегка шипел на отдельных буквах, но главное — слова были понятны! И если бы не требовалось прикладывать сумасшедших усилий, он разинул бы рот от удивления. Шаман же продолжал свою речь:

— Под этим моментом я подразумеваю место, в которое ты попал. Если ты немного напряжешься, то сможешь говорить, и это будет намного удобней нам обоим.

Он попробовал, но не смог даже открыть рот. Со всей злостью на свою беспомощность он попробовал снова, но результат не изменился. Шаман не прекращал улыбаться.

— Нет. Ты не должен пытаться произносить слова. У тебя не хватит сил на такой подвиг. Во всяком случае, пока…

Собрав все силы, он мысленно проорал: «А как же мне говорить с тобой, не произнося слов?»

— Так и говорить. У тебя неплохо получилось, но орать необязательно. — Шаман улыбнулся пошире. Неужели получилось? — он замер и похолодел. Неужели так… просто? Собрав силы для очередного предложения, он начал думать, концентрируясь на желании быть услышанным:

«Почему? Почему раньше я не мог говорить с тобой?»

— Ты мог, но я бы не понял ни единого слова.

Краткость предложений шамана наводила на мысль, что он хочет, что бы его гость продолжал говорить. Возможно, практики ради.

«Почему теперь ты понимаешь меня, а я тебя?» — немного устало поинтересовался гость. Словно с тупым ребенком разговаривать.

— Что-что? Плохо подумал. Давай еще. — Шаман улыбнулся еще шире. «Да он же издевается надо мной!» — мелькнула мысль в его голове. Он повторил свой вопрос, снова концентрируя внимание на желании быть услышанным.

— Да так намного лучше! Ты уже понял основной принцип, не так ли?

«Да! А как насчет моего вопроса?»

— Мы теперь находимся в зоне, свободной от языков. Поскольку все языки умерли вместе с их носителями, наши мыслине скованы знаниями о языках.

«Умерли?»

— Я сказал: умерли? — Шаман даже перестал улыбаться и повесил на лицо расстроенное выражение. — Правильнее сказать — исчезли. Перестали быть.

«Почему?»

— Что, тебя в детстве не научили другим вопросам? Прекращай докапываться до причин, ищи выход или выгоду!

Последнее прозвучало как цитата, но он не имел ни малейшего представления, откуда она, поэтому просто передал шаману образ расстроенного выражения лица с элементами раздражения. Шаман, видимо, принял образ, так как вздохнул и, немного поелозив задницей по песку, ответил:

— Наши миры прекратили свое существование. Все, кто по тем или иным причинам были достойны существования за концом, собраны здесь, на этом острове.

«Откуда тебе знать, что это остров? И за какие такие заслуги я попал сюда?»

— Так много вопросов… Эх, юность, юность! Я уже бывал здесь. И ты, кстати, тоже, но об этом позднее. Хотя именно то, что ты здесь уже бывал, и послужило причиной твоего после-существования. Лучше скажи мне, что ты знаешь об этой девчонке, которая везде лазит вместе с тобой?

«Я видел ее жизнь, но, похоже, что она не помнит ее с определенного момента.»

— С какого?

«Не знаю. Я не спрашивал.»

— Зря, зря. Узнай. Это может быть очень важным. Но в любом случае, тебе придется отправиться на гору. Когда доберешься до вершины, — он сделал паузу, словно подбирая слова, — выходи на связь. Удачи тебе!

«Удачи»: успел подумать он, прежде чем вывалиться в обычный мир.

Она возвращалась от ручейка, рассеяно помахивая частым гребнем, который Он сделал для нее. Он даже не поленился вырезать на гребне какие-то растительныеузоры. Ее радовало это состояние свободы и лени, в которое они провалились.

Он все больше привлекал ее, но при этом в ней зрело чувство, что спешить некуда, возможно впервые в жизни (жизни ли?) ей представился случай не торопиться в отношениях. Она блаженно улыбнулась, осознав, что Его даже никто не сможет отбить.

Ее волновало только то, что в этом месте ее мыслительные процессы как-то неуловимо замедлились, словно ей приходиться думать через сон. Ее радовало вольготное состояние расслабленности, но она не хотела платить за это состояние своим острым, как ей когда-то казалось, умом.

Она остановилась на небольшой полянке, где ей послышалось журчание воды. Здесь росло прекрасное дерево, огромное, напоминающее оранжеволистный дуб с синими цветками, с ладонь величиной. Обойдя дерево, она заметила, что за ним находиться углубление, в котором прозрачная вода расходиться кругами от льющейся из под корней тонкой струйки воды. Один из цветков сорвался с дерева и плавно опустился в пруд. Она улыбнулась, глядя на раскачивающийся цветок, напоминающий лотос.

Цветок не спеша плавал по пруду, пока внезапно не попал под струю. Лепестки были достаточно плотными, чтобы удерживать наливающуюся воду, и цветок пошел ко дну. И внезапное чувство пустоты опустилось на нее серым саваном. Будто осталась она совсем одна. Не раздумывая, Она побежала к пляжу. Ей было ясно, что с Ним что-то случилось.

Ветки хлестали ее по лицу. Несколько прядей волос запутались в кустарнике и остались висеть на ветках, ей это было все равно. С Ним что-то произошло. И Она бежала.

Вот под ее ногами уже пересыпается песок вместо лесного грунта, вот она уже на берегу, но Его нигде не видно. Вдруг Он не здесь, а, например, в лесу? Где Его искать? Отбросив волосы с лица, она попробовала успокоиться, чтобы трезво оценить ситуацию. Постояв несколько секунд у кромки воды, она развернулась и пошла к навесу, надеясь увидеть, взял ли Он что-либо с собой.

Стоило ей обернуться, как она Его увидела: Он сидел по-турецки в десятке метров от нее, но при первом же взгляде становилось понятно, почему она не заметила Его сразу. Он был полупрозрачным. Неровным шагом она направилась к Нему, даже не заметив, как затаила дыхание.

Она присела перед Ним. Его глаза были закрыты, на губах играла призрачная улыбка, почти незаметная; периодически Его губы дергались, словно собираясь сложиться в гримасу боли или отчаяния. Ее сердце заныло от какой-то неясной тоски, но она не успела проанализировать это ощущение: она дернулась и упала на песок, отпрянув от Него.

Его глаза открылись.

Его тело перестало быть призрачным и инородным.

Ее переживания утихли. Он здесь. Он не исчезнет. Он здесь.

— Что… — начало было она, но почувствовала, что голос ее не слушается и, кашлянув, решила начать сначала, но осеклась. Его глаза были открыты, но ничего не видели. Она вновь приблизила свое лицо к Нему, стараясь рассмотреть малейшие детали.

Ее паника снова начала подступать к бастионам крепости ее спокойствия, однако атака сорвалась. Он не двигался, но былздесь. Пока ей было этого достаточно. Внезапно в Его глазах мелькнула какая-то желтая вспышка, словно глаза отражали не то, что было на самом деле, а что-то невидимое ей.

Его тело стало напрягаться. Он силился что-то сделать, но не мог. Она стала заламывать руки в отчаянии от того, что никак не может Ему помочь.

Напряженность Его тела постепенно спадала, а она продолжала терзать себя, что ее не оказалось в нужный момент рядом с Ним. Быть может, она смогла бы предотвратить это? Она встала и начала нервно расхаживать перед Ним, бросая на него острые взгляды.

По Его глазам пробежалась еще одна желтая вспышка и они приобрели осмысленное и немного растерянное выражение. Она кинулась к Нему, но остановилась, увидев выражение Его лица, когда Он заметил ее.

— Кто ты? — Его голос был подобен мириадам игл, впивающимися в ее беззащитное тело, а интонация звучала, как некий неясный, но страшный приговор.

Для него было неприятным сюрпризом обнаружить ее у самого своего носа сразу по возвращении. Он хотел спокойно обдумать все, что произошло, но ее присутствие доказывало, что ему это не удастся. Шаман знал, что говорил и как говорил. Его слова и интонации породили сомнения и настороженность.

И все еще находясь под впечатлением от под-мира, от его жестокости и неприветливости, он выпалил фразу грубо и жестко, как гестаповец на допросе:

— Кто ты?

Задав этот вопрос, он сам изумился. Он хотел узнать совсем другое. А глядя на ее испуганное и растерянное лицо, он смягчился и окунулся в ручей чувства вины. Несмотря на все его подозрения, она была его напарницей по этому опустевшему миру. И, возможно, невольной. Он привстал, надеясь смягчить свои слова каким-то жестом, но не успел, она испуганно дернулась и побежала прочь.

— Эй, подожди! Я не то имел в виду! — успел он крикнуть, прежде чем она скрылась в оранжевых зарослях. Злобно сплюнув на песок, он побежал было за ней, но ноги порядочно затекли от долгого сидения, бежать было неудобно. Он поковылял вслед за ней, старательно пытаясь делать это как можно быстрее.

«И что на меня нашло?» — гневно размышлял он, углубляясь в оранжевые джунгли: «Она тоже хороша: подкралась ко мне, уставилась удивительными зелеными глазами, испугала, в конце концов!»

Он резко затормозил перед каким-то кустарником. «Удивительные глаза»?

Его пробрала дрожь, когда он понял, что бежит не за ней, а к Ней.

Он попытался ускорить шаг, хотя угнаться за Ней все равно не было никакой возможности. Он не видел, куда Она побежала, а следов на лесном грунте Она оставить не позаботилась. Он мог только предположить, что Она отправилась к своему ручейку.

Ковыляя, он горестно размышлял, что, возможно, потерял на пляже много больше, чем ему показалось сначала. Говоря по совести, Она была идеальна. Любой жест был совершенен. Даже Ее немногочисленные недостатки только добавляли Ей шарма, дополняли картину идеальности.

И, возможно, он уничтожил свой единственный шанс сблизиться с единственным обитателем этого мира.

К ручью он пришел уже на нормально двигающихся ногах. Ее там не было. Там вообще никого не было. Только тень, прохлада и шелест воды в ручье. Он потоптался на месте пару секунд, а потом подошел поближе к ручейку. Он ополоснул лицо и присел на прибрежные камни.

«За что мне все это?»

Он просидел там около четверти часа, но ничего не изменилось. Кроме того, что его ярость превратилась в тихую печаль, которая звучала в унисон с ручьем. Уставший, как после марафонского пробега, он побрел на пляж, надеясь, что Она вернулась туда. Хотя бы для того, чтобы плюнуть ему в лицо.

Тишина оранжевого леса напоминала алкогольный коктейль, разбавленный шорохом его шагов и хининовой горечью тоски.

Вокруг было очень красиво, но эта красота резко не совпадала с его душевным состоянием. Десятки видов деревьев и кустов с разными листьями и изгибами, корой и высотой создавали удивительную картину. Желто-серый песок удивительно оттенял кору и добавлял яркости листьям, которые, в свою очередь, разукрашивали небо, добавляли глубины цвета. Это не было похоже на осенний лес. Осенний лес хранит в себе увядание, порождающее тоску, а этот лес напоминал картины импрессионистов и мультфильмы: яркие сочные цвета, гармонично переплетающиеся, но контрастирующие.

Эта красота также подсвечивала печаль. Если бы его сердцу пришлось болеть в под-мире, он бы переносил свой крест с большей легкостью и, возможно, определенным изяществом. А так — шатался под его весом, шел неровно, меняя скорость. Замедлялся, когда крест внезапно тяжелел; ускорялся, когда ему казалось, что есть какая-то надежда.

Чем ближе он подходил к пляжу, тем длиннее и интенсивней были периоды утяжеления. Его ноги становились ватными, и он понимал, что все, что ему требуется — сбросить этот тяжелый и неуютный крест, который временами приобретал вид гранитной скалы или даже мраморной статуи. А прибит он был к этому кресту своим страхом.

Возможно, лучшей идеей было бы ненадолго перенестись в под-мир, чтобы тамошние места облили его холодной водой, но ему подумалось, что было бы лучше найти Ее самим собой, а не «кем-то, увидевшим другое». «Герой — это тот человек, который может действовать вопреки своему страху, а не просто не испытывает его», — вспомнилось ему. Тяжко вздохнув, он сделал последние несколько шагов, отделявших его от пляжа.

Она преспокойно лежала на спине возле навеса, находясь слева от него, оперевшись на локти, согнув правую ногу в колене. Ей не хватало открытого купальника и солнцезащитных очков, чтобы стать окончательно похожей на голливудскую актрису, проводящую отпуск где-нибудь на Багамах или в другом подобном месте.

Он остановился, сраженный Ее красотой. Нет, он знал, конечно, что Она красавица, но сейчас он это почувствовал. Он вышел так, что видел Ее сбоку. Видел все плавные линии Ее тела, чувствовал Ее гармоничность и странную эстетику. Он виделЕе. Она смотрела на море и, вероятно, даже не подозревала о его присутствии. Песок отлично заглушал звуки ходьбы.

Она вальяжно, не отпуская от себя расслабленность, сменила ладонями свои локти на посту опорных точек, выгнулась дугой, словно потягиваясь, и вытянула левую ногу, разгоняя сладкую дрожь, которую было видно даже ему, по всему телу. Затем Она расслабилась и посмотрела в его сторону. Ее взгляд приковал его к месту.

Это был взгляд, полный равнодушия. Так смотрят на мучения мухи на стекле. Хуже — так смотрят на пустое место. Он словно исчез из Ее жизни. Его сердце громко ударилось в ребро, подтверждая: «Да, это конец!».

Он медленно направился в Ее сторону, надеясь, что надежда еще есть, не успелаупорхнуть птицей из клетки, уехать в другой город или, чем черт не шутит, в другую вселенную.

Он подошел к Ней и мягко присел рядом.

— Послушай, извини, что так сорвался. Я не хотел этого. Я… — он застрял на полуслове, не зная, как выразить все, что он чувствует, как раскаивается. Сглотнув, он начал заново; — я… да посмотри же ты на меня!

Он схватил Ее за плечи и развернул к себе. Ее спокойные зеленые глаза так же отсутствующе смотрели на него. Ей было все равно, что он скажет. Но он не собирался так просто сдаваться:

— Ты не представляешь, что там было, что я видел! Если бы ты там была, то осознала бы, что такие гребаные нервные реакции — это абсолютно нормально после возвращения. Я не хотел тебя испугать или обидеть!

Она молча сняла его руки со своих плеч и, встав, направилась к навесу. Он не видел, что Она взяла, но, развернувшись к нему, Она бросила это ему так, что он невольно словил этот предмет.

Это был синий цветок, напоминавший лотос.

Она развернулась и пошла вдоль берега, в сторону желтого леса. Уходя, она заметила, что он сидит с глупым видом и рассматривает цветок. Она успела сделать несколько дюжин шагов, когда до нее долетел его крик:

— Подожди!

Она, никак не отреагировав, продолжила идти вперед. Он не сдавался:

— Да остановись же ты! Я люблю тебя!

Она замерла в нерешительности, но ее сомнения продолжались недолго. Ровно полсекунды. «Ну, и люби себе на здоровье!» Она мрачно продолжила идти вперед, словно ничего не случилось. Его излияния оставили ее почти равнодушной. Она полюбила его, но теперь ненавидела. Она сама не совсем понимала истоки этой ненависти, но такие мелочи, как непонимание чего-то, ее уже давно не волновали.

Ее волновало, что она чувствовала. Причины и последствия она оставляла мужчинам. Они любят логику? Пусть любят, это их проблемы. Раньше ее часто считали дурой просто потому, что она делала все, основываясь на чувствах, не логике.

Она считала, что логика сковывает. Она поняла это, впервые влюбившись. Тот мальчик был абсолютно не в ее вкусе, но она его полюбила. Попыталась найти логику — не получилось. Тогда она плюнула и растерла. Ей понадобилось еще четыре года, чтобы вообще перестать обращать внимание на логику.

Ее не волновало, насколько он на самом деле был виноват, насколько правдивы и логичны были его объяснения, насколько искренним он был в тот момент. Если ее ненависть не прошла, значит, он что-то сделал не так. Значит, плохо старался. Значит, ему надо стараться сильнее.

Лес слева от нее уже стал желтым и больше напоминал осенний. Только не было некрасивых черных и коричневых прожилок на листьях. Она приметила за буйством краски знакомые плоды «баклажанного» дерева и свернула в ту сторону. Ей требовалось как-то отвлечься от неприятных переживаний. Вкус этих плодов очень даже неплохо подходил для решения этой задачи, хотя, надо заметить, что если бы в этом месте было с кем переспать кроме «Него», она бы с радостью воспользовалась представившейся возможностью. Причем качество секса играло бы далеко не решающую роль.

Уже сорвав и начав сосредоточено поедать плоды, она отметила, что ей стыдно. Стыдно за мысли заменить его кем-то еще. Причем в такой неприглядной манере. Она со злостью посмотрела на «баклажан», который только что с радостью поедала и смаковала, а затем со всей силой своей злости зашвырнула его в лесную чащу.

«Ну, что, блядь, доигралась?» — с ненавистью спросила она саму себя.

Она заплакала. Свернулась калачиком под деревом и, сдавливая саму себя в объятиях и тоске, печали и злобе на себя, она плакала. Затем она рыдала. Рыдала обо всех ошибках, которые она совершила и которые готова была совершить. За что она рассердилась на него? Да, он был резок и даже немного грубоват, но ему все равно было очень далеко до той резкости и жестокости, которые могла проявить она в свои лучшие (или худшие?) моменты. Более того, она понимала, что это было сделано непреднамеренно. И он извинился за это.

Извинился даже за то, в чем не был виноват.

А она просто ушла, бросив ему злосчастный цветок.

Впервые с подростковых лет ей в голову пришла мысль, что отрицание логики является одним из самых нелогичных действий. Жизненно нелогичных.

Цветок напоминал ему лотос. Он видел его всего раз в жизни, но даже тогда он понял, почему буддисты были готовы провести полжизни, просто рассматривая этот цветок. Только тот лотос был белым, а этот синим. Он меланхолично расправил несколько примявшихся лепестков и оглядел весь цветок. «Ничего так цветочек. Милый. Симпатичный».

Он был пуст. Его мысли отправились в отпуск в дальние страны, мыслительные процессы как таковые ограничились путевкой в Крым. Эмоции объявили забастовку. Он был пуст, как села первого января. Или даже небольшие города.

Просто чтобы чем-то заняться, он встал и пошел к навесу. Там он взял одну из любовно сделанных им самим чаш и направился к океану. Он набрал чистой прибрежной воды и поместил в чашу цветок. Тот плавно покачивался на воде, колыхающейся от его нервно трясущихся рук.

Он постоял с чашей еще с полминуты, а затем опустил чашу на воду. Несколько кругов разошлись от чаши и затихли в неподвижной воде. Ему в голову заглянула мысль, что это не океан, а большая ванная с соленой водой.

Он, усталый и угнетенный, сел на берегу, всматриваясь в неподвижность воды.

Он не знал, сколько он там просидел, но временами ему казалось, что под-мир пробивается к нему. Небо иногда казалось темнее, казалось, что вода бурлит от неистового ветра, а деревья от него же стонут и трещат. Иногда он чувствовал успевший надоесть запах гари и ласкающий запах дыма от костров.

Ему было наплевать. Попав сюда, он думал, что освободился. Освободился от всех проблем и страданий старой жизни, что он попал в идеальное место. Тот рай, которого все так жаждут. Но теперь его рай был разрушен. Разрушен им самим, если вдуматься. Конечно, сложно было предположить, что его слова, а точнее тон и интонации, могут вызвать такую реакцию, но это не умаляло его вины. Во всяком случае, в его глазах.

Он вынырнул из своих горьких дум, услышав крик. Резко вскочил на ноги, определив, что крик доноситься с той стороны, куда удалилась Она. И побежал Ей навстречу, встревоженный как никогда. Его интересовал лишь ограниченный круг вопросов: где, кто, что сделать?

Он успел пробежать всего-то метров двести и обогнуть выступающую к морю часть оранжевого леса, когда ему навстречу вынырнула Она. Она успела порядком запыхаться. Увидев его, Она издала какой-то невнятный полувсхлип, означавший, видимо, облегчение, и бросилась ему на шею. Она вся дрожала, посекундно всхлипывала и, похоже, пребывала в истерике.

Он обнял Ее как можно крепче, пытаясь дать Ей понять, что он здесь и не оставит Ее, одновременно пытаясь рассмотреть, что находиться за Ее спиной, от чего Она убегала. Там было пусто. Побережье острова просматривалось почти на километр, но там было пусто. Только видны были две цепочки Ее следов: ведущие в ту и обратную сторону. Тем не менее он почти не сомневался, что Ее испугало нечто материальное.

Он обнял Ее еще крепче, затем, приложив определенные усилия, оторвал Ее от себя, чтобы снова заглянуть в эти глаза.

— Эй. Все в порядке. Успокойся, все хорошо. Там никого нет.

Она сглотнула и прижалась к нему, заходя в новый абзац рыданий, на этот раз переполненный слезами облегчения. Она просто плакала у него на плече, выражая тем самым благодарность за Его присутствие здесь и сейчас, когда он Ей так нужен.

Еще минут через пять он подхватил Ее на руки и понес к навесу. Она цеплялась за его шею, как маленькие ребенок за протянутый ему палец. «Хватательный рефлекс», мелькнула в голове нелепая мысль.

Он принес Ее к пункту назначения и уложил на землю. Она, видимо, еще не наплакалась, поскольку не отпускала его шею. Он не возражал и только уселся поудобней. Он легонечко гладил Ее по спине и голове, пытаясь прекратить этот поток слез, Она же попросту ничего не могла поделать. Было понятно, что Она плачет уже не о том, что Ее напугало, а обо всех пережитых страхах, всех болезненных ударах, полученных от жизни.

Он придвинулся поближе, чтобы сесть еще удобней и просидеть так столько, сколько потребуется. Она дернулась ему навстречу и заставила их губы встретиться. И тут его мир взорвался.

Это был самый длинный и приятный поцелуй в Ее жизни. Казалось, время остановилось, словно бурная река внезапно разлилась в спокойное озеро. И они плавали там вдвоем, ныряя и всплывая, разбрызгивая эту инертную воду, и ни на секунду не отрываясь друг от друга.

Время как таковое исчезло. Исчезли все ориентиры. Исчезло все, кроме Него.

Его язык и губы стали для нее станцией отправки в вечность. И эта вечность накрыла ее с головой, утащила за собой, провела длинную экскурсию и, побив немного о камни, выпустила обратно. Если можно по отношению к вечности применять эпитеты вроде «длинная» или «короткая».

Стоило ей начать возвращаться к действительности, как она почувствовала касание в районе бедра. Притом что Его руки явственно лежали у нее на плечах.

Медленным движением руки она проверила свою догадку и была весьма удовлетворена результатом исследования. Не прекращая целовать Его, она медленно провела пальцем по Его возбужденности. Он слегка вздрогнул и отодвинулся от нее, разорвав поцелуй.

Он посмотрел в ее глаза, и там она прочитала себя. Себя — Его глазами. Она увидела там все свои слабости и недостатки, всю свою красоту и положительность. Всю. А, заглянув в эти глаза поглубже, она увидела и Его.

Всю Его доброту и искренность, все порывы и стремления, все спокойствие и мудрость. Она увидела там Его подарки ей и другие знаки внимания. Увидела все Его страхи, главнейшим среди которых была потеря ее. И она увидела, как Он откликается на ее движение.

Он был таким, каким она Его и почувствовала. Нежным, но страстным; внимательным и легкомысленным; немного неуверенным, но удивительно долгоиграющим.

А потом океан принял их в свои объятья. Он позволил им распороть свое мягкое тело и вонзиться в него, как комару в кожу. Нежно и незаметно. И они пользовались приглашением океана, ныряли на немыслимые глубины и дышали там друг другом. А потом лежали утомленные и охладившиеся на поверхности воды и рассматривали пустоту неба.

А потом она уснула на ровной водной глади и даже не заметила, как Он заботливо отнес ее к навесу и уложил на свежие листья.

Он проснулся с улыбкой на губах. Такое счастье не переполняло его никогда в жизни. Да и любое другое не переполняло. Он всегда был слишком глубоким, чтобы наполниться. А зачастую еще и дырявым.

Но теперь склеенный и залатанный кувшин его «Я» наполнился, и счастье полилось по стенкам, стекая в пустоту, где этот кувшин и подвешен. Он позволил себе потратить несколько минут после пробуждения на глупое планирование нового дня. Это была его старая привычка. И ни разу то, что он распланировал, не сбылось на все сто.

Это была очень бессмысленная привычка.

Еще несколько секунд были потрачены на воспоминания о вчерашнем дне, и какая-то тень пробежалась по своду черепа в надежде найти дверцу в его разум. Он попытался пододвинуть эту дверцу к этой тени, но тень устремилась прочь. Он пожал плечами и, перевернувшись набок, открыл глаза. Прямо перед ним открылась его любимейшая картина — Она.

Она лениво приоткрыла один глаз, увидела его и, слегка улыбнувшись, поближе прижалась к нему. Он нежно погладил Ее плечо, поцеловал в лоб. Слегка отодвинувшись, рассмотрел все черты ее лица, мягкость кожи, легкий пушок на верхней губе и ощутил небывалый прилив нежности.

Затем тень вернулась.

Она разрослась до таких размеров, что не попасть в осмысленную часть мозга уже не могла. И она попала.

Он резко приподнялся на локте, охваченный страхом. Она открыла глаза и присмотрелась к нему. Оценив выражение его лица, Она села, глядя на него с вопросом.

— От чего ты вчера убегала? — он понял, что в его голосе снова наличествует избыток грозности и попытался сгладить это прикосновением к Ее руке, настолько нежным, что Она могла вообще его не заметить. Она заметила. Потом осмыслила его вопрос. Потом разогнала морщины со лба и ответила:

— Даже не знаю, как это описать. — Он подбодрил Ее легким кивком, и Она продолжила. — Он был очень страшным. Как будто ему лет двести. Очень жилистый и какой-то синюшный. А самое страшное — глаза. Как два желтых прожектора, пытающихся полностью определить, кто я, за считанные секунды. И, по-моему, у него получилось.

Она слабо всхлипнула, распереживавшись. Он крепко обнял Ее, погладил по спине.

— Все хорошо. Спокойней. Все позади, — он скривился, осознавая всю лживость последней фразы. Немного подождав, он нашел в себе еще один вопрос, — Что он делал?

— Ничего, просто стоял на опушке леса и смотрел на меня. Он был полупрозрачный, так что я его даже не сразу заметила! А потом я испугалась, что он что-то хочет от меня. Или, может, такие, как он, питаются людьми? Хотя как бы он меня кушал, если он такой… нематериальный? Может, он хотел съесть мою душу?

Вопросы и предположения стали литься из Нее, как из фонтана. Было видно, что теперь Ее пугает не само существо, а его намерения. А судя по остальным предположениям, еще и его возможности. «Вдруг он придет ночью, вдруг придет в сон, вдруг, вдруг, вдруг…»

Он отодвинул Ее от себя, заглянул в Ее глаза и приложил палец к Ее губам, заставляя замолчать.

— Успокойся. Он ничего тебе не сделает. Это… один мой знакомый. Я называю его шаманом.

Она как-то судорожно дернулась, словно подозревая его в сговоре с этим чудищем, но быстро опомнилась и решила, по-видимому, что будет куда продуктивнее задать несколько вопросов.

— Интересные у тебя знакомые! Где ты таких находишь?

— Ну… это довольно сложный вопрос. Еще недавно я бы сказал, что я его попросту придумал, но теперь… Я, видишь ли, умею как-бы перемещаться в как-бы другой мир. — Она нахмурилась. — Собственно, этим я и занимался тогда на пляже.

— Когда ты сидел полупрозрачным с закрытыми глазами и не реагировал на внешние раздражители? Да, что-то такое, кажется, было… — Она улыбнулась одними губами, Ее шутка явно была сделана через силу. Его же напрягло одно обстоятельство.

— Полупрозрачным? Ты уверена? — Ее утвердительный кивок только расстроил его. Никогда раньше он не погружался в под-мир настолько глубоко, чтобы начать исчезать из своего мира. Когда он лежал в больнице и находился в под-мире по двенадцать часов в сутки, его прозрачность заметили бы! Неужели остров находится ближе к под-миру? Или его самого здесь меньше?

От этих размышлений его отвлек какой-то Ее вопрос. Он переспросил, и Она повторила.

— Тебя это удивляет?

— Да, есть немного. Такого раньше не было. Ну, то есть, может, и было, но однажды я почти неделю торчал в под-мире и никто не забил панику, дескать, человек прозрачным становится.

— Под-мир? Так ты это называешь?

— Да. Если бы ты там была, то согласилась бы со мной. Это как канализация. Кучи отбросов и фекалий. Плюс есть некоторые ассоциации с преисподней, так что название само получилось.

— М-да. — Она задумалась над чем-то своим, он же попытался найти другое объяснение, кроме близости миров в этой конкретной точке пространства. — Ну, если тебя это утешит, ты не все время был прозрачным. Сначала был, а потом открыл глаза, но продолжал сидеть, не реагировал на меня. Я испугалась за тебя, — как-то очень жалобно закончила Она.

Он обнял Ее и принес свои извинения. Ему было очень стыдно за тот всплеск ярости. Всплеск, связанный с шаманом. «Не на это ли он и рассчитывал»?

— Знаешь, — продолжил он, когда Она приняла его извинения, — я думаю, что он приходил просто посмотреть на тебя. Он когда-то помог мне освоиться в под-мире, а сейчас, в последний мой… визит, он очень интересовался тобой, расспрашивал, кто ты да откуда.

— А ты?

Он нахмурился, не понимая вопроса.

— Тебе разве не интересно, кто я и откуда?

— Интересно, но… я считаю это личным делом каждого. Рассказывать что-то о себе, — пояснил он, когда Она снова нахмурилась. — Я стараюсь не лезть в прошлое человека без лишней необходимости. И тридцать лет надеялся, что люди будут отвечать мне взаимностью. Но… как-то не сложилось! — Он улыбнулся, и Она улыбнулась в ответ.

— А сколько тебе, собственно, лет? Я понимаю, что любой вопрос на фоне последних фраз выглядит очень провокационно, глупо и бесчувственно, но это ведь не совсем прошлое, да?

— Не совсем, — улыбнулся он. — Мне было сорок шесть, когда мир закончил свое существование. Хотя я подозреваю, что сейчас я выгляжу моложе.

— Да уж! А я… переместилась сюда, когда мне было тридцать четыре. Во всяком случае, именно столько было свечей на последнем торте, который я помню.

Он улыбнулся Ее шутке, но внутренне удивился. Он ведь видел Ее жизнь в волне. И там, он точно это помнил, Она умерла от старости. Хотя…

— Какое было последнее воспоминание твоей старой жизни? — в его голосе снова прорезались металлические нотки. Она внимательно всмотрелась в его лицо и, слегка помедлив, пожала плечами: — Шторм на море. Катер тогда перевернулся. Я думаю, что я умерла.

Он внимательно посмотрел на Нее, а потом обнял и поцеловал. Было понятно, что эта версия Ее очень пугает, и Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы произнести свою последнюю фразу таким безразличным тоном. Закончив поцелуй, он прижался лбом к Ее лбу и, глядя в такие близкие глаза, произнес:

— Я думаю, что мы действительно умерли, хотя это и не имеет никакого значения. До твоего появления, я видел, как солнце окунулось в океан. И не всплыло. Но это тоже не имеет значения. Мы здесь. Мы чувствуем. У меня есть ты, а у тебя есть я. Может быть, все вокруг наша с тобой общая галлюцинация, а может, и нет. Это не имеет значения! Мы здесь. Бояться нам нечего и некого, кроме самих себя. Шаман не причинит тебе вреда. Здесь нет диких зверей, болезней и прочих радостей жизни и смерти. Здесь есть мы – и этого достаточно. И это, черт побери, прекрасно!

Он видел, как его слова откликаются в Ней, проникают в сознание, оседают комочками в подсознании. Как Ее мысли начинают течь в резонанс с его мыслями, а души переплетаются.

— Знаешь, есть одно место, которое я хочу показать тебе, — после нескольких минут молчания сказала Она.

Они шли, держась за руки, словно не желая отрываться друг от друга ни на секунду. Они молчали всю дорогу, но когда она смотрела на Него, то видела радостную улыбку на Его губах, искрившую в глазах и шедшую из души. И когда она видела эту улыбку, то знала, что и сама улыбается. И ее улыбка является отражением Его.

Она привела Его к пруду и почти не удивилась, увидев одинокий цветок лотоса, плавно покачивающийся на волнах и, к ее явному облегчению, не собирающийся тонуть. Он присел возле пруда и плавно прикоснулся к одному из лепестков. Вторую руку, слегка сжав, словно извиняясь, Он высвободил из ее ладони. Она улыбалась, глядя на Него, и чувствовала, как мыслительные шестеренки ворочаются в Его мозгу, зажигаются дурацкие мультяшные лампочки, периодически всплывает из воды написанное псевдогреческими буквами слово «Эврика». Он вопросительно посмотрел на нее, и она утвердительно кивнула. Он поднес руку под основание цветка и пододвинул его вместе с водой под струю. Цветок тут же наполнился и попытался затонуть, но как-то неестественно дернулся и, перекувыркнувшись, избавился от наполнявшей его воды.

Он встал несколько удивленным.

— Милая, тебя не затруднит выбрать среди этих цветков, которые еще на дереве, тот, который тебе больше импонирует. Я бы хотел провести один эксперимент, — пояснил Он, когда она немного удивилась. Она решила не перечить Ему. Пусть забавляется, ничего опасного ведь не произошло, когда Он окунул цветок в воду. Она просмотрела десяток цветков, еще нежившихся на дереве, и один показался ей еецветком. Она хотела было показать на него (висел он довольно высоко, сама бы она не достала), но цветок сорвался с основания ветки и, словно планируя, приладонился на ее протянутые руки.

— Да. Именно этот.

Он в ответ слегка приподнял одну бровь, но воздержался от комментариев.

— Теперь, собственно эксперимент. Если получится — не пугайся. Сядь поудобнее, закрой глаза и расслабься.

Она хотела поинтересоваться, что он имел в виду под своей двусмысленной фразой про «пугаться», но передумала. Видимо, оба варианта. Она сделала, как он просил, и через секунду услышала звук, который обычно издает наполняющаяся водой чашка — журчание.

Ее волосы взметнулись от резкого порыва ветра, она почуяла запах гари и странный едва уловимый аромат свежескошенной травы. От удивления она открыла глаза и удивилась еще больше. Под-мир. Если бы Он не рассказывал ей об этом месте, она бы попыталась трусливо закрыть глаза, но она уже была частично подготовлена.

Ландшафт почти не изменился, но растительность поменялась разительно. Больше половины деревьев не было, а те, что остались, были неузнаваемы. Чахлые, еле удерживающиеся от своей растительной смерти, с блеклыми белыми листьями, растущие под странным углом к земле, эти деревья, казалось, цепляются за жизнь. Пруд присутствовал, но ручей вытекал из-под ствола маленького деревца с единственным чахлым цветком, а не из-под огромного дерева с размашистыми ветками. Она с удивлением отметила фиолетовые сумерки, царившие здесь повсюду, и хотела уже встать и пройтись, но рядом возник Он, и у нее появилась более неотложная проблема.

Она не могла пошевелиться.

Она начала впадать в панику, ведь ей надоприкоснуться к нему, почувствовать в этом оглушительно холодном и негостеприимном месте Его живую плоть, почувствовать, что Он рядом. Еще бы немного – и она ударилась в истерику, но тут в ее голове зазвучал Его голос.

«Спокойно. Не нервничай. Ничего страшного или неисправимого не произошло. Мы скоро уйдем отсюда, а пока осмотрись.»

Она действительно сразу же успокоилась. Если бы она не видела, что Его губы не шевелились, она бы решила, что Он просто сказал это, таким реальным казался Его голос. Ей вспомнилось, как иногда она вздрагивала вечерами перед тем, как уснуть, когда в ее голове раздавался такой же реальный голос какого-нибудь человека, которого она представляла в этот момент. Ее это всегда немного пугало.

«Если захочешь что-то сказать, сосредоточься на желании сказать это. Тогда ты как бы начнешь громче думать, и я тебя услышу.»

Она попробовала. Потом она попробовала еще раз. С четвертой попытки ей показалось, что она достигла успеха.

«Ну, что? Проведешь экскурсию для дамы?»

В ее голове возникло изображение Его улыбающегося лица. Улыбка была выделена сильнее, чем остальные фрагменты и казалась шире возможного. Потом Его лицо повело себя по-чеширски: исчезло, оставив улыбку, которая растворилась лишь после нескольких секунд. Она напряглась, представив себе то, чего ей хотелось сейчас, и передала Ему. Почти сразу перед ней возникло Его удивленное лицо и одновременно зазвучал голос.

«Ненасытная. Давай подождем до возвращения, а?»

Она улыбнулась про себя.

«Так может, отправимся назад?»

«Есть еще кое-что, что ты должна увидеть. Сейчас, я попробую.»

Он старательно представлял себе шамана. Он хотел, чтобы Ее страхи наконец-то рассеялись, и он был уверен, что это случиться, когда Она познакомится с шаманом. После почти десятиминутных попыток полупрозрачный шаман все-таки появился. Он с интересом огляделся, увидел двух людей, остановился взглядом на Ней, повел костлявым плечом и материализовался полноценно. Он почувствовал, как Она дернулась (мысленнодернулась) и передал Ей успокаивающее поглаживание по плечу. Она в ответ передала ему ехидное поглаживание в области паха. Шаман тем временем материализовал себе какой-то узловатый посох и, опершись на него, сел на пятки.

— Рад вас видеть. Это она?

«Да»

— Я прошу прощения за тот испуг, который тебе пришлось пережить по моей вине, кроха. Надеюсь, ты все-таки перенесла это со стойкостью, присущей твоему роду.

В последней фразе слышался вопрос, граничащий с утверждением. Он почувствовал, что Она что-то ответила шаману, но сам понять этого не смог. Он передал Ей вопрос, но шаман опередил Ее.

— Она сказала: «Вряд ли мои предки гордились бы моим поведением». Но это не так важно. Я уже извинился перед тобой за один испуг, кроха, и должен извиниться за еще один. Заранее.

После этих слов, шаман сорвал с одного из своих браслетов какую-то висюльку, напоминающую не ограненный алмаз, и бросил Ей под ноги. Яркая желтая вспышка на мгновение ослепила его, когда же к нему вернулась способность видеть, Ее не оказалось на месте. Она просто исчезла. Он судорожно дернулся.

— Тихо, тихо. С ней все в порядке. Ты увидишься с ней снова, как только доберешься до вершины горы. Тебе пора. И… лучше проделай весь путь в своем мире — ты еще не готов переносить себя в этом. До встречи.

И шаман исчез.

Он вывалился в свой мир, кипя от злости. Как шаман мог? Как он посмел? Какой смысл забирать Ее у него? Он в ярости ударил по дереву кулаком. Острая боль вернула его к реальности. В голове появилась цитата из прочитанной давно, в прошлой жизни, книги: «Думай не о задаче, а о решении». Слегка успокоившись и найдя решение, он позволил себе вернуться к обдумыванию задачи.

Он резко встал и чуть не свалился в пруд, с трудом удержавшись на онемевших ногах. Мельком глянув в пруд, он увидел, что Ее цветок все еще под водой. Он хотел вынуть его, но передумал. Мало ли, что может случиться. Лучше последовать указаниям шамана. Проклятый ублюдок!

Он со всей возможной скоростью пошел к пляжу. Он решил, что надо бы захватить кое-что для встречи с шаманом. Ярость жгла его изнутри. О, он доберется до этого костлявого урода! И когда он освободит Ее, он покажет ему не только где раки зимуют, но и где их хоронят! Несколько веток, преграждавших его путь, рассыпались в прах. Он даже не удивился.

Чтобы не взорваться, он выпустил немного пара, подняв несколько тысяч песчинок миниатюрным смерчем, затем раздвинул воды морские и позволил им с соединиться, подняв кучу брызг. Он не задумывался, как ему это удается. Он просто захотел, чтобы было так – и так случилось. «Волей моей».

На пляже он заглянул под навес, схватил недавно сплетенный Ею пояс из тонких лиан, повязал его на себе, подвесил туда топор. Немного постояв, порылся в Ее вещах и взял частый гребень, который он для Нее сделал когда-то давно, пару столетий назад. Кое-как засунув его в кармашек на поясе — гребень нахально торчал оттуда, словно подсматривая— он посмотрел на гору. Он сплюнул в песок и пошел к горе, угрюмо бросив в никуда:

— Вижу цель!

Путь до вершины занял два дня. Во всяком случае, это было похоже на два дня. Всю дорогу он не спал, не ел и не пил, почти не творил свои странные, непостижимые чудеса и был неимоверно зол. Он надеялся, что злость пройдет в пути, но поскольку дорога была простой и необременительной, он не успокаивался. Только отдельные проблески мыслей о Ней слегка утихомиривали его жажду шаманской крови. Но такие проблески были редки. Он сознательно старался не думать о Ней, поскольку уже знал, что в ярости он способен на куда большие творения, чем в спокойствии.

Ярким примером служило подножие горы. Когда он добрался до него, то увидел, что его дорогу преграждает утес высотой метров пятьдесят. Задача взобраться наверх не была особо сложной — весь утес был часто утыкан добротными деревцами, но, даже взбираясь с их помощью, как по лестнице, он потерял бы массу времени. Поэтому он обрушил на этот безвинный с абстрактной точки зрения утес свою ярость. Через несколько секунд утес превратился в удобную каменную лестницу, прорезанную в сплошной толще камня.

После утеса гора была более пологой, и он не стал тратить силы на ее облагораживание.

За несколько шагов до вершины он остановился, приоткрыв рот от удивления. Вершина горы была аккуратно срезана. Примерно как усеченная пирамида — ровная гладкая поверхность там, где должны были лежать разбросанные камни и снег. Не было снега, не было и камней — просто гладкая каменная поверхность. Со странным чувством, будто выходит на обеденный стол великана, он прошел последние шаги и ступил на вершину.

И тут же провалился в под-мир. Во плоти.

Она подняла глаза, когда Он, с легким шипением, исходившим от кожи, появился на вершине. И сразу же бросилась Ему на шею. Он крепко прижал Ее к себе, слегка огорошенный, но такой же несгибаемый, как и раньше. По тому, как Он ее прижал к себе, она догадалась, что Он рад видеть ее так же, если не больше, чем она Его. Сжав ее в своих объятиях еще сильнее, он отпустил ее и посмотрел в ее глаза с такой знакомой и такой долгожданной для нее улыбкой. Сколько же она не видела эту улыбку?

— Приятно познакомиться. Альтер. Алексей Альтер, — произнес Он со своей шутливой интонацией, вызывающей предположение, что Он издевается над ней. Но она знала, что это не так. Отступив на шаг, она сделала подобие реверанса, невозможного ввиду отсутствия юбки, и жеманно представилась:

— Франсуаза д’Артье, к Вашим услугам.

Он немного мечтательно улыбнулся и, взяв ее за руку, подтянул к Себе для поцелуя. Она вся отдалась этому поцелую. Когда он, еще одну вечность спустя, закончился, Алексей, пристально посмотрев на нее, спросил:

— Так ты, выходит, француженка?

— Ну да. А на каком языке мы, по-твоему, все это время разговаривали? — Она искренне удивилась, хотя тут же отметила, что «Алексей» -- какое-то странное имя. Он криво улыбнулся.

— Гм. Моя вина.

После этого он замер, словно ожидая от нее какой-то реакции. Она еще немного удивилась («Все любопытственней и любопытственней»), но соизволила ответить.

— Ну? Твоя вина в чем?

— Сложно сказать. Но я произнес эту фразу на латыни, а сам все это время разговаривал с тобой по-русски. Шаман был прав, мы в свободной от языков зоне. Кстати, где носится этот вшивый ублюдок? С него должок.

Последние фразы он скорее шипел, чем говорил. Она этого почти не заметила, пытаясь вспомнить, как по латыни будет «моя вина». Когда же она наконец-то вспомнила («Mea culpa! Mea culpa! Вот как!»), то обратила внимание, что ее возлюбленный потемнел лицом и смотрит куда-то ей за спину. Он осторожно взял обе ее руки в свою левую и завел Франсуазу себе за спину. Правой Он в это время снимал со сплетенного ею пояса топор.

Оказавшись у Него за спиной, она увидела, что в десятке шагов от них стоит шаман, опираясь на свой уродливый посох. Он выглядел спокойным и уверенным, ее же мужчина, начал медленно закипать. Она положила свою ладонь Ему на спину, стараясь хоть слегка успокоить Его.

Но Он, похоже, не обратил на это внимания, поскольку дернул рукой в странном, призывающем, жесте. Камень под шаманом внезапно превратился в мелкую крошку и взвился вверх, опутывая шамана, пытаясь забраться ему в глаза, нос и рот. Шаман не выглядел обеспокоенным. Он завис в воздухе на том же уровне, где и находился. Потом он завел левую руку за спину, дернул что-то в районе головы, и его длинные уши свободно упали на спину. Они были длинной около полуметра, все какие-то лохматые, словно шаман украл их у дракона из «Бесконечной истории». Шаман дернул левым ухом, и вся крошка улеглась ему под ноги, снова превратилась в часть цельного камня.

Ее любимый дернул головой – и сотни неизвестно откуда взявшихся игл, похожих на шипы акации, вонзились в шамана. Тот слегка поморщился, дернул правым ухом, и все шипы аккуратно построились в домик, который можно было условно назвать спичечным. Это было похоже на тонкое издевательство со стороны шамана.

Следующая атака Алексея была похожа на метеорит. Собственно, это он и был. Он был не очень большим, но летел со скоростью достаточной, чтобы оставить от шаманской головы кровавое месиво. Для отражения этой атаки шаман создал у себя над головой медное корыто с водой. Метеорит, угодив в корыто, не пробил его, только испарил всю влагу. Еще одним движением уха шаман избавился от корыта, подхватил оставшийся без опоры метеорит и подбросил его, подкручивая. Небесный камень подлетел вверх, бешено вращаясь, но приземлился рядом со «спичечным домиком» уже в виде маленького роденовского «Мыслителя».

Алексей, видимо, хотел продолжать попытки, но шаман остановил Его легким наклоном посоха. От этого наклона Он замер в немного странной позе, словно собираясь что-то бросить.

— Очень хорошо! Метеоритов раньше не было.

Шамканье шамана звучало удовлетворенно. Франсуаза замерла. Если бы Алексей не был обездвижен, она уверена, Он сделал бы то же самое.

Еще секунду назад он был в ярости. Теперь он был в смятении. Словно прошел из одного вагона поезда в другой, но, переступив порог, оказался на открытой площади. Непонятными оставались направления движения и количество вагонов. Ослышался ли он? Вряд ли. Соврал ли шаман? Зачем ему это? А зачем ему надо было красть у него Франсуазу? Шаман словно прочитал его мысли.

— Если бы я не забрал твою женщину, ты бы еще месяц нежился с ней на песочке, вместо того, чтобы прийти сюда и нормально поговорить.

Да. Все правильно — Она его женщина. Это как найти свой напиток или свой цвет. Ты сразу понимаешь, что это — твое, и никуда от этого не деться. И он действительно не собирался бросать все и идти на эту гору. Нет, месяц бы он ждать не стал, но хоть неделю отпуска он заслужил?

— Я бы, возможно, не стал тебя торопить, но мне тут было довольно скучно. Этот мир уныл без этих забавных существ. Ну, так что? Ты готов отказаться от бессмысленной и неэффективной агрессии или надо… мариновать тебя пару часов, чтобы ты созрел?

Он задумался всего на несколько секунд. Все его атаки действительно были бессмысленными.

«Да»

— Очень хорошо. На.

Он освободился от невидимых пут и сразу прижал к себе сзади Франсуазу. Она мелко дрожала.

«Спокойно. Дай папочке во всем разобраться», — передал он своей возлюбленной, сопроводив послание образом легкой улыбки. Она крепче прижалась к нему, но дрожь постепенно начала сходить на нет.

— Ты сказал «раньше». Что это значит? — Алексей постарался, чтобы его голос не перешел на крик или, упасите боги, на визг.

— О! Я ведь уже говорил тебе, что ты здесь не первый раз. Собственно, мы вместе оказываемся здесь уже тридцать первый раз.

Алексей застыл. Франсуаза за его спиной громко выдохнула. Шаман улыбнулся.

— Ну, право, не стоит так переживать.

— Но почему я не помню своих прошлых посещений этого… острова?

Шаман неспешноначал садиться, и под его костлявой попой тут же возник уютный камень, напоминающий огромный кусок янтаря. Он пристроил посох между своими непропорционально длинными ступнями и вздохнул.

— Знал бы ты, как мне надоело это все рассказывать. Мы пошли разными путями. Изначально мы были равны, но ты решил искать новые пути и заказал себе мир, в котором ты будешь обычным обывателем. Я же предпочитал учиться на своих ошибках, а не забывать о них, надеясь на память брата.

— Постой! Ты сказал — «заказал себе мир»? Как такое возможно?

Шаман снова вздохнул, словно терпеливо пытаясь объяснить тупому ребенку, что огромным топором он с большей вероятностью отрубит себе ногу, чем выстругает табуретку.

— Мы, видишь ли, боги.

Насладившись эффектом от произнесенной фразы, шаман продолжил.

— Во всяком случае, это понятие больше других описывает сущность вещей.

Франсуаза стояла как громом пораженная. Бог? Она влюбилась в бога? Или даже в Бога? Она нервно хихикнула. «Говорила мне мама, что атеизм до добра не доведет.» Правда, ее любимый, похоже, был также огорошен этой новостью, как и она.

— Но… как такое может быть? Я ведь ничего не мог… божественного.

— О, в этом не было нужды. Ты бы имел все, если бы пожелал… заранее, но ты уже трижды выбирал такое положение вещей в своем мире, где ты был обыкновенным обывателем. Понимаешь? Каждый раз, создавая мир, ты планировал себя в нем беспомощным, как только что родившийся щенок. Слепой, глухой, безмозглый, почти беззубый.

Франсуаза нахмурилась. Хотела бы она посмотреть, как кто-либо помимо шамана отбивал бы атаки ее мужчины. Но Его, видимо, интересовал другой вопрос.

— Но какой в этом смысл?

Шаман кисло улыбнулся.

— Предполагается, что ты каждый последующий раз будешь создавать все более совершенный мир. Что-то добавлять, что-то убирать, искать равновесие. А все ошибки будешь выискивать с человеческой точки зрения. — Шаман злобно фыркнул, посмотрев на лицо Алексея. Франсуаза попыталась сделать то же самое, выглянув из-за Его спины. Морщины раздумий скопились на божественном лбу ее мужчины.

— Пожалуй, в этом есть смысл, — задумчиво пробормотал Он. Шаман как-то по-бабски всплеснул руками.

— И это я слышу далеко не в первый раз!

— Что это за место? Почему мы оказались здесь? — Ее мужчина вынырнул из своих раздумий.

— Это наш милый дом. Мы здесь возникли в первый день. Из ниоткуда. Не знаю, почему ни в одной из религиозных книг своего мира ты не написал «Вначале был остров».

— Ну, почему же. В некоторых писал. Я так понимаю, что под-мир принадлежал тебе? Так же, как мой мир — мне?

— Гм. И да, и нет. Я в своем мире царствовал безраздельно, а ты в своем — страшно подумать — ходил на работу!

Шаман, похоже, считал это верхом легкомыслия. Алексея это развеселило.

— Да-да! Какой ужас! Как это глупо с моей стороны попытавшись посмотреть мир людей изнутри, не обзавестись виллой в Каннах и десятизначной сумой в швейцарском банке!

Если бы слова могли источать реальный яд, то шаман, вероятно, даже не успел бы начать корчиться, так быстро бы он умер.

— Здесь мы никогда не сходились во мнениях. Но это все мелочи — твои… странные решения меркнут по сравнению с последним твоим чудачеством, брат. Ты притащил домой ее, постороннюю.

Франсуаза почувствовала, как желтые глаза впиваются в нее, словно пытаются заглянуть ей в душу. Очень неприятное ощущение. Внезапно она вспомнила, что она голая. Но ее обнаженность не шла ни в какое сравнение с обнаженностью ее внутреннего «Я» перед этими желтыми прожекторами.

Алексей прикрыл ее своей широкой спиной.

— И что с того?

— Что с того? Ты создал мир, в котором существовала эта шлюха, причем не уведомив об этом меня…

— Закрой свой грязный рот! Не смей называть Ее… так, как ты Ее назвал! Я этого не потерплю,братец.

Несмотря на пикантность ситуации, Франсуаза возликовала. Он готов вступиться за нее, даже если это глупо и бессмысленно — а какими еще можно назвать эти попытки, если сделать-то Он с равным Себе ничего не может? «Мой герой!» Она мягко пожала Его плечо, успокаивая.

Шаман же, похоже, разозлился. Впрочем, он сдержался и быстро остыл. Но слова все равно слетали с его морщинистых губ, как ругательства:

— Прости мне мою несдержанность.

— Извинения приняты,… а теперь извинись перед ней!

Шаман, видимо, собирался спорить, но снова проявил выдержку. Он встал и медленно поклонился Франсуазе.

— Простите мне мои слова, мадемуазель.

— Извинения приняты.

Франсуаза еле сдержалась, чтобы не ляпнуть «Бог простит», но ограничилась холодностью тона.

Шаман был очень зол. Собственно, он был в ярости и не особо скрывал это. Сколько тысяч лет ему приходится терпеть этого олуха? Тридцать один мир.

Вначале все было очень мило. Они свободно перемещались между своими мирами, захаживали друг к другу в гости, обсуждали своих забавных созданий. Шаман, правда, иногда вмешивался в ход событий в мире Брата, но так, по мелочам. Брату это не нравилось. Он с самого начала любил свои создания, всячески пытался улучшить их мир, в то время как шаман всегда любил смотреть на порочность своих. Сначала его Брат штамповал утопии. Потом создал идеальную и тут же уничтожил ее — ему стало неимоверно скучно смотреть, как его создания (всегда похожие на лысых обезьян) нежатся на мягких ложах и попивают вино.

Шаману эти олухи стали противны намного раньше.

С момента разрушения той утопии (Седьмой мир) Брат непрестанно искал баланс между страданиями и удовольствиями для своих людишек. Он испробовал еще двадцать один вариант, прежде чем у него опустились руки. Еще бы! Девятнадцать раз наблюдать, как его создания оказываются либо слишком изнеженными, либо слишком агрессивными! И тогда ему в голову пришла дурацкая идея смешать все миры в один, объединив их глупой и несуразной Историей, а самому отправиться туда жить.

С тех пор он трижды возвращался в этот мир на том месте, где закончил.

Но более всего в Брате, даже более чем глупость, шамана раздражала его любовь к этим созданиям.

Любовь настолько слепая, что он стал одним из них трижды! Настолько слепая, что он избрал себе жену из этого бесовского племени! И притащил ее домой.

Алексей был занят тем, что обдумывал услышанное.

Он был о себе куда более низкого мнения, чем казалось со стороны.

И один вопрос не давал ему покоя: за каким чертом он трижды, лишал себя всех божественных сил? Отправлялся жить с созданиями, которых он ненавидел. Они почти все были жадными эгоистичными свиньями, способными на любую подлость! За всю свою жизнь он так и не научился любить людей. По крайней мере, в больших количествах. Ему нравились отдельные люди, но не люди в целом. Но тогда зачем?!

Он бы еще понял, если бы это была единичная попытка, но трижды!

Он уже собирался спросить об этом шамана, но передумал. Шаман явно относился к этой идее с еще большим омерзением, чем сам Алексей. Какая глупая непредусмотрительность — лишить себя не только сил, но и памяти. Конечно, если бы память у него оставалось на протяжении человеческой жизни, он был бы предвзят, но почему бы не возвращать себе память по возвращении на остров? Как он мог допустить такую нелепость?

Его взгляд упал на шамана, и он понял – как.

Божественное высокомерие.

Сейчас он оперировал понятиями и нормами, воспринятыми в своей человеческой ипостаси, а значит, мог замечать то, чего не замечал раньше — его брат был очень высокомерен и, вероятно, таким же когда-то был и сам Алексей. Заносчивый болван.

А Франсуаза? Почему они были разделены всю его человеческую жизнь? Почему он сразу не поместил Ее где-то рядом с собой?

И,словно одного желания понять или вспомнить было достаточно,он вспомнил.

Он приехал в Париж на конференцию. Конференция была большой, многолюдной. Присутствовало около тысячи человек. Он приехал туда сам, без друзей или даже знакомых. По-французски он не разговаривал, считая, что его английского вполне хватит для международной конференции. После последнего из трех дней конференции состоялся большой праздничный фуршет, посвященный окончанию этого сборища.

На фуршете он был не менее одинок, чем все предыдущие дни, сидел в углу с бокалом мартини, забросив ногу на ногу и с тоской думая, что он так и не успел осмотреть Париж, а завтра с самого утра его ждет поезд на родину. Он лениво покачивал бокалом, разглядывая участников, когда увидел ее. Она выделялась среди толпы разодетых во фраки пижонов и эмансипированных женщин в брючных костюмах, как черный тюльпан среди увядающих одуванчиков.

Она стояла шагах в тридцати от него, прекрасная в своем темно-синем платье и со своими бриллиантовыми серьгами. Известно же, что люди выглядят красивее всего, когда смеются — а она хохотала. Это было похоже на звон колокольчиков. Нежный, и в то же время немного раздражающий звон колокольчиков.

Еще бы не раздражающий! Она же смеялась не над его шуткой, а над шуткой этого корявого блондина, который стоял смущенный от произведенного эффекта.

А Алексей только успел подумать, что он бы с радостью оказался с ней на необитаемом острове, желательно сразу в неглиже, как она упорхнула куда-то в дальний угол зала. И больше он ее не видел, как ни высматривал.

И не видел до тех пор, пока Она не оказалась лежащей рядом с ним на песчаном пляже необитаемого острова. Точнее, безлюдного.

Но что он может предложить Ей? Стать богиней? Вряд ли это возможно. Джин не может создать другого джина, бог не может создать нового бога. Алексей просто почувствовал это. Просто один из немногих законов мироздания, над которыми он был не властен.

Остаться здесь? Нет. Брат не допустит.

Брат...

Он не может начать строить новый мир, если того же не начнет делать Алексей.

Это знание тоже пришло само по себе. Похоже, он все-таки предусмотрел хоть что-то, лишая себя силы и памяти.

Последний вариант. Снова уйти в созданный мир, взяв с собой Франсуазу. Но и это ему недоступно. Брат сможет помешать ему. А брату не понравится, что он цепляется за свою возлюбленную. Вряд ли брат вообще знал, что такое любовь. Любовь — удел человеческий.

И тогда Алексей размахнулся и бросил топор, который до этих пор был крепко зажат в его правой руке (прошу прощения, «Божественной Длани»). И топор послушно устремился к шаману, отрезая ему правое ухо — треть его силы.

Не мешкая, чтобы посмотреть, как шаман прыгает с ноги на ногу, схватившись за кровавые остатки уха, Алексей мысленноиспарил внутренность посоха и он буквально разлетелся на кусочки. Еще треть силы.

Но шаман уже опомнился, и прежде чем брошенное Алексеем острое как бритва лезвие воздуха отрезало ему второе ухо, он призвал странный светящийся шар и вонзил в него когтистую лапу.

Франсуаза была в состоянии легкого шока. Все происходило слишком быстро. Она просто не успевала свыкнуться с мыслями, с которыми нужнобыло свыкнуться немедленно. Она не могла просто так сразу привыкнуть к мысли, что она уже мертва, и сейчас пребывает в загробном мире (хотя какая уж тут загробность, если ее тело лежит на дне океана). Она даже к мысли о том, что в ее жизни есть мужчина, любовь которого к ней может сравниться только с ее любовью к Нему, привыкнуть не успела! И нате пожалуйста, новые откровения! Они предназначены друг другу; Он бог; у Него есть малосимпатичный брат, преисполненный ревности; этот братец пытается убить ее любимого.

Убить…

Как можно убить бога?

Она сама не поняла, как это получилось, но она выхватила из небольшой сумочки на поясе Алексея частый гребень и бросила его в шамана, метя в левое ухо.

Шаман в это время был слишком занят, отражая атаки своего брата.

Шаман манипулировал такими силами, о которых и подумать не мог. Пусть часть его сил и исчезла вместе с ухом и посохом, но разница в опыте была видна невооруженным глазом. Странные вспышки света блокировали все атаки Алексея, а атаки шамана были непредсказуемы и непонятны. Кроме того, некоторые из них были обманками, не совершающими ничего, когда они достигали цели.

Алексей был растерян. Защищаться от атак брата он не мог, поэтому все, что ему оставалось — это атаковать самому, не давать ему времени опомниться.

Сам не зная как, он обострил свое внимание до максимума, стал воспринимать мельчайшие детали. Он атаковал одновременно с нескольких направлений и разными способами. Волны воды и огня накатывали на вершину горы и вонзались в притворяющуюся тщедушной тушку шамана, отскакивали, не нанося ему видимого ущерба; молнии били с неба, а ветер резал камень, как паутину. От некоторых атак брат закрывался, на некоторые даже не обращал внимания.

Когда Алексей уже начал уставать, Франсуаза выхватила гребень и бросила в шамана. Алексей и так уже проводил четыре одновременные атаки, но смог легкими толчками ветра скорректировать и ускорить полет гребня. Он впился зубцами в ухо шамана, выкручивая его с помощью инерции и ломая хрящи. Конечно, оторвать ухо гребнем — задача нереальная. Но вот повредить…

Пока шаман выл, Алексей отправил еще один тонкий пласт воздуха и отрезал последнее ухо.

«Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род, Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?»

Дж. Р. Киплинг

Эпилог

Семь лет. Это много или мало?

Вопрос не отличающийся, по сути, от вопроса «много ли это — вечность»? Да, вроде много. Но не особо.

Уже семь лет, как мы с Франсуазой вернулись в мир. Возможно, я не прав, но мне кажется, что именно этого не хватало всем моим мирам. Счастливого бога.

А о каком счастье может идти речь, если все приходится держать в себе, если нет кого-то, кто готов разделить твои мысли и чувства, как свои. И какая милость возможна, если ты никогда и никого не любил?

Теперь все иначе. Теперь я знаю, чего не хватает этим людям. Любви и понимания, соединенных с острым умом и вкраплением сумасшествия. Мы меняем этот мир вместе. Я и Франсуаза. И, похоже, что пребыванием рядом со мной позволило ей променять статус жены бога на статус богини. Во всяком случае, теперь она подкуривает свои сигареты щелчком пальцев и перемещается в любую точку мира, просто закрыв глаза.

В свое время мне довелось побывать администратором новостного портала. Так вот: администрирование сайта практически ничем не отличается от божественных обязанностей. Немножко подправить там, немножко тут. А когда работа налажена, надо только иногда вносить новые статьи. Чем мы и занимаемся.

Стоит, пожалуй, отметить, что в этом мире я создал копию острова. Это наш с ней остров, где мы проводим отпуска. Ведь если есть обязанности, должны быть и права, не так ли? Я скопировал все: и гору, и Радужный лес, и Франсуазин ручей, и даже Дуб Миров.

Возможно, так я все и планировал. Если уж мне хватило мудрости создать себе идеальную спутницу, то, возможно, я просчитал и все остальное. Память так и не вернулась, а спросить больше не у кого — брат исчез. После последнего моего удара все, что осталось, это грязное тряпье и россыпь браслетов.

Возможно, он все еще жив. Не знаю. Мне, в общем-то, все равно. Из мира исчезли задачи, с которыми я не могу справиться. Единственное мое ограничение — ограничение моей фантазии. Но у меня есть миллиарды помощников, готовых придумывать что-то новое. И впервые за тридцать две вечности, я готов услышать каждого из них.

А все, что мне остается, это повторять за одним полузабытым персонажем:

— А знаете что? Я счастлив!