Острог

1.

Острог

История эта, как и иные, жестокие, и натурально поганые, началась погожим летним деньком, когда солнце стояло высоко-высоко, всё вокруг зеленело, и мир полнился жизнью в самых чудных её воплощениях. Началась обыкновенно, обыденно, и ничего, казалось бы, не предвещало, но как оно всегда и случается, беда поджидала, затмевая солнечный свет истрепанным, дряхлым крылом.

Но сначала случился конец.

1.

- Вот и конец, - сдвинул брови Кручина, обозревая грядущее. - Чёрт бы побрал это проклятое место.

Приложив ко лбу ладонь, он с удивлением и плохо скрываемым раздражением вперился в укутанный дымкой горизонт. Раскинувшаяся над ним чудовищная, необъятная взору громадина предстала во всём своём невероятном величии. Действительно, это был он - самый что ни на есть настоящий конец. Предел мироздания, так же в простонародье именуемый краем земли. Втянув носом горячий воздух, Кручина присвистнул и покачал головой.

Поверить глазам своим было непросто, ведь там, на краю, вереницей неровных клыков вгрызался в небесную твердь исполинский горный хребет. Черные зубы земли, чьи вершины терялись в синевато-белёсой мгле, вздымаясь на невообразимую высоту. Кручина поёжился. Он слышал об этих горах. И то, что он слышал, доверия к ним не внушало. Ведь то были Острожьи горы. Восточная марка, последний рубеж, дьявольский зев, или, как их звали когда-то – Игарайский каменный пояс. Горы, за которыми не было ничего. Верней так: что-то за ними конечно же было, но вот что именно, достоверно сказать не смог бы никто из живущих. Однако, вопреки здравому смыслу, сей факт только подливал масла в огонь, вынуждая разнообразных фанатиков определять по ту сторону то, адскую бездну, то родину гиблых чудовищ, то давно сгинувшую язычную твердь, вокруг которой, всё едино, раскинулась адская бездна. Много чего говорили, но как бы там ни было, сам он, то есть Кручина, ни в коем случае и ни за что на свете опровергать эти фантазии не собирался. Он ведь тоже считал, что ничего хорошего там оказаться не может.

Кобыла, будто почуяв его беспокойство, подалась в сторону, но Кручина вернул её обратно. Предчувствие было скверным. Слишком скверным на этот раз. Он знал, что Острожьи горы рады им не были.

Внизу у подножья холма, на который они взобрались, сгрудилось небольшое село. Два десятка бурых соломенных крыш, низкий амбар, загон для скота, и над всем этим почерневший от времени крест, воткнутый в главку деревенской часовни. Кручина, и раньше подозревавший, что в здешних краях жизнь простой оказаться не может, теперь, оценив высоту частокола, решил, что местные наверняка на ночь заупокойную друг по другу читают, а утром всем скопом ставят по свечке за то, что проснулись живыми. Ещё бы, с таким то соседством.

Говорят, что зимой здесь погано. Нескончаемая завеса мокрого снега заволакивает землю от края до края. Туманы сползают по склонам, забираются в густые чащобы. Они несут собой мор, тащат хищную мерзость, а земля истекает потоками грязи, волокущими между камней позабытые кости. Они укрывают луга, обращая их в утыканные сухостоем погосты, пустынные и обманчиво тихие. Тогда время тянется варом под сенью разбухших от хмари небес, и никто не отважится выйти в туман, предпочитая заточение неминуемой смерти. Лишь в летнюю пору, когда небеса проясняются, заснеженные пики сверкают будто бы высеченные из хрусталя, и склоны их, изрезанные шумными, ледяными потоками, вздымаются над долинами, словно обломки низвергнутых и забытых в эпохах престолов всех тех, кто правил миром когда-то, и о ком теперь не осталось воспоминаний.

Говорят, что места эти прокляты. Будто сам чёрт наложил на них лапу. Толкуют, что бога здесь нет, и всякий, кто отважится тут поселиться, неминуемо сгинет. Много чего говорят, но пропускать подобные бредни мимо ушей Кручина научился раньше, чем взбираться на лошадь, и считал первое достижением гораздо более значимым. Ему больше верилось тем иным, чьи рассказы казались лишенными привкуса опостылевшей чертовщины, но в то же время гораздо более мрачными.

Как-то раз, будучи ещё мальчишкой, у ворот монастыря, при котором провёл он всё своё недолгое детство, жизнь свела его с одним таким искателем приключений - одноногим калекой, лицо которого было наполовину содрано с черепа и с годами зажило так, что к людям он поворачивался только здоровой его стороной, потому как при виде другой разбегались даже собаки. Так вот он утверждал, что вопреки его внешнему виду, жизнь на краю света весьма затруднительна по гораздо более прозаичным причинам, главной из которых был голод.

Пытаясь вспомнить как звали того бедолагу, Кручина в очередной раз решил, что голод тот определённо был не человеческим, поэтому продолжая тихо ругаться, он тронул кобылу и аккуратно двинулся вниз по склону высматривая в деревенском частоколе ворота.

- Гляжу не спокойно тебе. - Голос был едкий, скрипучий. Ехидная морда его обладателя так надоела Кручине за эти несколько дней, что он с радостью разбил бы её, но к сожалению здравый смысл и пустые карманы этому сильно противились.

Загривок догнал его, ухмыльнулся и ткнул пальцем в плечо. Кручина потянул поводья. Все снова остановились.

- Неужто в штаны опростался?

Кручина стерпел.

- Чего тебе нужно? – выдавил он холодно. Очень холодно.

- Ну что мне от тебя может быть нужно? – На тонких бесцветных губах расцвела дрянная ухмылка. - Наоборот, дурень, это нужно тебе. Потому как глупость, хоть и не порок, но недостаток, поверь мне, существенный.

- Обойдусь я без твоих поучений, – почти безразлично бросил Кручина. Но Загривок не дал себя провести.

- Обойдёшься? Оно, конечно, возможно. Как-никак до нынешних лет ты всё-таки дожил. Но мне-то как дальше быть? – Он карикатурно нахмурился. - Я и так слишком долго терплю твою бестолковость.

Кручина посмотрел Загривку в лицо, затем бросил поводья и поскрёб ногтями ладонь. Загривок заметил.

- Вот скажи мне дружок, откуда в тебе столько злости? Не уж-то дурное влияние? - Он бросил через плечо укоризненный взгляд. - Конечно, а как же иначе? С дурной компанией ты якшаешься.

Он приподнялся в стременах и уставился в даль, изобразив при этом задумчивость. Весьма неумело изобразив, надо сказать.

- Была у меня бабка, - после недолгого затишья, продолжил Загривок. - Часто ныла и причитала, что я мол не поддаюсь воспитанию. Но рук при этом не опускала. На колени меня бросала, лбом била о каменный пол. Весь зад розгами исхлестала. Только вот я однажды не вытерпел, да запустил ей в морду её же расписную доску. Тяжелая была, зараза, однако бросил я метко. Угодил бабке в лоб. Довела она меня, знаешь ли. Вынудила. А доска эта рухнула и раскололась. Я тогда не на шутку встревожился, думал забьёт она меня теперь до смерти. Точно так и подумал. Однако знаешь, что дальше случилось?

- Нет, – ответил Кручина, совершенно точно не зная, что же случилось дальше, хотя бы потому, что байка оказалась свежей.

- Уставилась она на щепки свои, разявила рот, а потом... - Загривок уселся в седло скосился на Кручину и потянул того за плечо. - Потом сдохла. Отдала богу душу. Догадываешься к чему я клоню?

- Нет, - всё так же холодно ответил Кручина. Ногти его впились в ладонь. Он стиснул зубы и приготовился. После четырёх дней пути он был сыт этим по горло.

Но Загривок вздохнул, неспешно развязал воротник, а затем снова расплылся в улыбке и закатил глаза.

- К тому, что только теперь, глядя на твою глупую рожу, я понимаю, как был не прав.

Арефий, прозванный в народе Загривком, нарываться на неприятности очень любил. Порой до того, что зубы его, застигнутые врасплох чьим-нибудь кулаком падали на заплёванный пол какого-нибудь кабака, освобождаясь наконец таким образом от необходимости пропускать сочившееся из пасти дерьмо. Тем не менее, своим отсутствием трепаться они нисколько ему не мешали, и каждый раз, когда дело вновь доходило до мордобоя и поножовщины, Загривок, кроме разбитого рта, получал только выговор, в то время, как истинные зачинщики - те, на которых он указал - отправлялись горбатиться в каменоломни. Или кормить червей. Что и говорить, друзей у Загривка хватало. И кое-кто из них был в состоянии вытащить его голову даже из петли. Например, воевода Полюд, у которого тот с юных лет бегал в дружинниках.

- Трепач, – плюнул Кручина, когда Загривок пришпорил коня и поскакал вниз с косогора.

Все вокруг знали, что тот не гнушался разбоя, и вымогательства, и даже коня своего, пользуясь положением, вытащил из-под заезжего торгаша в уплату очередной надуманной пошлины. Некоторые втихую смеялись над ним: мол, удачу испытывает. Некоторые боялись его. Некоторые всерьёз уважали. Некоторые, но не Кручина. Он знал таких хитрецов, понимал их натуру, сознающую вседозволенность. Знал, и искренне презирал.

- Так ты действительно веришь во всякие бредни про эти чёртовы горы? – Загривок вдруг сбавил ход и вновь приподнялся в седле.

Кручина не верил. На столько не верил, что всю свою жизнь до этого дня старательно избегал здешних краёв.

- Скоро узнаем, - не дождавшись ответа, добавил трепач, и махнул рукой, зазывая солдат за собой.

Четверо копейщиков в сдвинутых на затылки шишаках протрусили мимо. Ни один не обратил на Кручину внимания. К вольнонаёмным дружина относилась как к своре попрошаек, сердобольным хозяином пущенных на двор. Кручина проводил их глазами, подтянул перевязь и двинулся вслед.

Он уже начал спускаться, когда на вершине холма показался ещё один всадник. Кручина окликнул его, но тот, не обращая на него внимания, задрал голову к небу. Прищурившись, Кручина проследил его взгляд и высоко над собой увидел несколько черных кружащихся точек. А потом с удивлением заметил, как птицы сбились вплотную, стрелой метнулись к земле, но через мгновенье рассыпались и разлетелись в стороны, постепенно уходя обратно в небесную высь. Понаблюдав немного за ними, всадник похлопал коня и стал догонять. Кручина опустил слезящиеся от солнца глаза, потёр веки ладонью и в который раз недовольно вздохнул.

А вороньё хрипело и ветер сносил вниз обрывки проклятий.

- Эй! - рявкнул Кручина. - Отворяйте!

Мгновение спустя над частоколом показалась лысая голова. Показалась и тут же исчезла. Кручина догадывался, что их ждали. Заметили ещё на холме и теперь поджидали, скрываясь за зубчатым гребнем ограды. Знали, что мимо они не пройдут. Дальше идти было некуда.

- Вы кто такие? - донеслось с той стороны.

- Свои, - ответил Кручина.

- Свои по эту сторону сидят, а ваши рожи мы отродясь не видывали, так что подите прочь.

- Я тебе сейчас так пойду, ублюдок безумный, - взбеленился Загривок. - Ты что, скотина, глядишь плохо, разобрать не можешь кто я такой?!

Он спрыгнул с лошади и потряс кулаком. Голова вновь показалась над кольями, нахмурилась, на что Загривок сорвал с шеи мытарский знак и что было сил бросил его, целя лысому между глаз. Промазал. Медный кругляш врезался в стену, зазвенел, закрутился, и шлепнулся в траву.

- А ну открывай, паскуда! Открывай, пока я тебе башку не проткнул!

Он вырвал из налуча лук и в самом деле потянулся в колчан, однако Кручина схватил его за рукав. Лысый исчез, но тут и там стали выглядывать мужики, очевидно не очень довольные тем, что кто-то ломится в их подворье с угрозами. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы осознавать, как в подобной глуши крестьяне относятся к чужакам, и стерегут свою безопасность. К несчастью, голова у Загривка была горячая, а пустота внутри ни коим образом остудить её не могла, потому его было не остановить.

- А ну отпусти! – взвился он пуще прежнего. - Я спалю вашу яму вместе с оградой, если сейчас же не отопрёте ворота! Ах вы сукины дети, почуяли, что драть вас приехал, так сразу на семь запоров прикрылись?! Будет вам, гады! Я вас, поганцев, всех до единого на этом заборе и вздёрну!

Загривок вновь запустил руку в колчан, но все быстро попрятались. Тогда орать он стал со всей силой. Не питая особых надежд прервать эту тираду, Кручина решил подождать, когда тот запыхается. Ждать пришлось долго. Тем не менее с той стороны частокола тоже молчали.

- Ежели докажем, что прибыли по поручению князя, вы нам откроете? - примирительно вскинул руки Кручина, когда Загривок наконец успокоился.

- Откроем, - донеслось сверху. - Но коли вы действительно от князя, значит знать должны, что подати мы уплатили, стало быть нечего вам здесь и делать.

- Ах ты сволочь! – Загривок пнул воротину с силой, но та в ответ лишь слегка покачнулась. Это разозлило его ещё больше, правда окружавший село длинный ряд вкопанных в землю, оструганных брёвен, слажен был добротно, стоял крепко и подобным подступам сдаваться отказывался. Слишком далеко стояло село, чтобы здешние могли позволить себе роскошь самоуверенности. Ведь, как известно, на краю мира надежда на то, что никто ночью не стащит тебя с кровати, да не отгрызёт голову, обреталась с невероятным трудом.

Копейщики молча сидели по сёдлам. Холодные глаза равнодушно следили затем, как дерёт глотку их предводитель. Вопреки комичности, Кручина знал, что тот действительно мог не пустословить. Он же был княжьим посланцем. Даже побрякушкой соответствующей обзавёлся. Однако упустил из виду, что князь сидел далеко, а страх пред его гневом чаще всего был обратно пропорционален расстоянию до палат.

Лысый выглянул снова и потребовал предъявить ему значок, но на сей раз нормально. Загривок поднял побрякушку, вскинул руку и замер, с перекошенной злостью рожей. С высоты в десяток локтей лысый, оказавшийся в последствии сельским старостой, вряд ли мог как следует рассмотреть, чем ему тычут, но почему-то предпочел поверить. Он быстренько спустился и велел мужичью отпереть ворота. Что он ещё там велел, Кручина не слышал, но подозревал, что наперво было наказано держать наготове оружие.

Створки скрипнули и раздались. Копейщики переглянулись, подтянули щиты. Кручина подошел ближе. Загривок скривил было рот, но промолчал, презрительно щуря глаза.

Наружу явилась знакомая лысина, а следом и бледное лицо с водянистыми бледными глазками, широким носом и реденькой бородой на обвисших щеках. Старик обвел взглядом гостей, устало вздохнул и навалился, веля мужикам подсобить. Как только расстояние между створками оказалось достаточным, Загривок убрал свой значок, подскочил и отвесил лысому такой подзатыльник, что аж зазвенело. Тот, обомлев, свалился на задницу. Недолго думая, Загривок махнул солдатам рукой, растолкал мужичьё и вступил в село, сразу же провалившись в грязь и коровий навоз.

- Когда-нибудь доиграется, - проворчал Кручина, провожая нахала глазами.

- Скорее, чем думает.

Всадник придержал коня и остановился с левого бока. Посмотрел на крестьян. Те в ответ глянули на него, а рассмотрев, стали ругаться в бороды и отворачиваться. И, надо сказать, Кручина их понимал. Лицо всадника пятнала густая щетина, короткие серые волосы топорщились вокруг застарелых отметин. Стальные глаза впивались едва ли не с вызовом, подолгу задерживаясь на людях и лицах, а высокий рост, видный даже в седле, внушал вполне обоснованные опасения. Но самым заметным, разумеется, был длинный, кривой, отвратительный шрам через половину лица, даже издали не походивший на что-то, совместимое с жизнью.

Лысый поднялся, взглянул на всадника исподлобья, отвернулся, перекрестился. Захлёбываясь лаем из ворот выскочила собака и заплясала вокруг лошадей.

Долговязый спрыгнул на землю, сунул за пояс топор, и рукавом вытер пот, во всей красе демонстрируя ползущий через висок и левую щёку угловатый бледный рубец.

Старик назвался Фёдором Жулькой. Лет ему было за пятьдесят, и до того он был дородный, что едва проходил в дверь собственной избы. Кто, когда и за какие заслуги избрал его деревенским старостой, осталось неведомым, но Кручина надеялся, что заслуги эти были хоть сколь-нибудь значимы.

Четыре дня они провели в дороге, слезая с лошадей лишь для того, чтобы немного вздремнуть. Ехали налегке, припасов не брали. Загривок, ссылаясь на назначение, преспокойно изымал их во встречных хозяйствах. А потому как солдатня аппетит имела непомерный, провожали их озлобленным шепотом, с увеличением расстояния переходившим в проклятия.

В первом же хуторе Загривок отыскал и выволок на двор целый бочонок браги. Хозяин спорить не стал и отдал бочку не дожидаясь пока ему разнесут стены и голову. Предложил и хлеба, лишь бы курей не резали. Резать курей не стали, но кладовку опустошили изрядно, одним караваем не удосужившись.

Пьяный Загривок то и дело порывался на поиски девок, или пускался в рассуждения о жизни, порой успешно совмещая одно с другим.

- Неблагодарные, - пояснял он, вытирая сеном сальные руки, - Ведь добром к ним, а они знай своё: скотину не трогай, грядки не топчи, много не жри, баб не ищи!

Затем он плевался, качал головой и обиженно, да как будто серьёзно бил себя в грудь.

Я зачем на службу-то шёл, а? Чтобы такая вот дрянь, за которую я живот подставляю, мне всё подряд запрещала?

Кто и за что должен быть ему благодарен, Кручина не знал, но не преминул спросить, когда Загривок, зверея от пьянки, взялся прореживать хозяйский курятник не жалея на то ни стрел, ни ругательств. За что немедленно получил кулаком в затылок. Завязавшаяся было драка, тут же сошла на нет усилиями копейщиков. Подопечные бросили кружки и скоренько утащили своего предводителя в хлев, где он смог проспаться и хорошенько подумать над целесообразностью устроения конфликта. Ведь в конце концов кто-то неминуемо растерял бы кишки. На утро Загривок держался за темя и усердно вздыхал. Рта он не открывал, но всем и так было ясно, что он ничего не забыл. Сучий сын не имел обыкновения забывать обиды.

- Здравия вам!

Жулька встал на крыльце и склонился перед прибывшими насколько позволяло сложение. Собравшиеся по обеим от него сторонам мужики угрюмо молчали, смотря на солдат с плохо скрываемой неприязнью.

Ему не ответили. Загривок увлёкся каким-то подсчётом, усердно сгибая пальцы, а Кручина, не желая разговаривать первым, с интересом осматривал окружавшие избы. Все было слаженно крепко, добротно. Даже часовня, казавшаяся снаружи слегка обветшалой, на деле же оказалась, вполне себе крепкой и даже ухоженной. Только главка с крестом почернела. Кручина решил, что от сырости, которой в зимой здесь должно быть в избытке, после чего перевёл взгляд на мужиков. Рубахи у тех были расшиты, лапти и поршни не сношены. Кое кто щеголял сапогами.

Видать не так плохо им тут жилось, вдали от городищ, с их нищетой, болезнями и голодухой. Хотя, следует признать, что кое-какие блага цивилизации всё же добрались и сюда. Например, налоги. Собственно, по вине последних они и прибыли в глушь. Но не за податью, нет. Была у них работёнка поинтереснее.

- Вы верно по тому-самому к нам пожаловали, - продолжил староста, сунув пальцы за пояс. - Но вот что скажу. Давеча бывали у нас прислужники княжьи, всё и забрали. И оброк изъяли, и спросили за всё. Так что чего спрашивается вам тут делать? Мы люди честные, ничего не таим. Всё рассказали, как было. Всё заплатили.

- Ты, чёрт пузатый, оправдываться не начинай, - процедил Загривок, закончив с подсчётами. – Рановато ещё.

Жулька сдвинул кустистые брови, но перечить не стал.

- Давай-ка мы присядем, да пожрём с дороги. А уж тем потом ты и поведаешь нам свою небылицу. Но уж постарайся, чтоб интересно.

Копейщики спешились, разгоняя кур подбитыми сапогами. Жулька велел забрать лошадей, затем протиснулся в дверь, зазывая всех за собой. Кручина с сомнением взглянул на его жилище - вместительным оно не казалось, но Загривок опасений не разделял, а потому велел одному из солдат остаться снаружи, и скалясь от предвкушения, переступил порог. Остальные вошли за ним. Кручина пропустил Долговязого и закрыл за собой дверь.

Изба деревенского старосты совсем не походила на грязную, с дырявой крышей землянку, какими изображали жилища дальних крестьян окультуренные купцы, с ними торговавшие. Не походила ни размерами, ни убранством. Исключением, пожалуй, могли показаться только покрытые копотью стены над печью, в остальном же все было чисто и опрятно. Тканные платки, полочки с глиняной и долблённой посудой, увесистый с лучиной каганец. В углу, под потолком, устроились божницы. Вдоль стен тянулись тяжёлые рубленные лавки, у окна встал большой кованный железом сундук.

Поместились все; осталась и ждавшая внутри хозяйская дочь. Жулька пытался её спровадить, но та принялась стряпать ужин гостям и оставить отца одного отказалась. Поставили стол, запалили лучину, даже скатерть нашли. Расселись, стали ждать. Жулька не вытерпел грозных взглядов и стал говорить.

- Змей тот не только ваших подрал, солдат то бишь. Тогда же и сосед наш полёг. Кинулся в помощь, но куда там. Задрала его гадина, распорола от шеи до задницы, да так, что потроха наземь упали. Сразу и помер. Жаль его, хороший мужик был...

Старик старался встречаться глазами с Загривком. Догадывался, что понимания от того ждать бессмысленно. В конце концов сбился и опустил голову.

- Ты говори, говори. Мы тебя слушаем. - Загривок бросил значок на стол. Тот коротко звякнул и лёг на скатерти грязным пятном.

- Служивых мы схоронили, - послушался старик. - Так вирник велел. Оружие он собрал и увёз, вместе с тем, что уготовлено было.

- Это я уже слышал. И от вирника, и от воеводы, и даже от князя. Веришь? - Загривок довольно ухмыльнулся. – А знаешь, что ещё князь мне сказал? Нет, конечно, куда тебе. Выручай, говорит он, Арефий! Беда, говорит - мытника нашего прибили! Да так прибили, что на его место теперь хрен кого сыщешь! Делать с этим что-то надо, говорит. Вот мы подумали-подумали, и решили что-то, да сделать. И как же ты думаешь, с чего нам начать?

Загривок достал из-под замызганного кафтана нож и аккуратно положил его рядом со знаком. В доме повисла тревожная тишина. Лысина старосты в миг покраснела и покрылась испариной. Дочка, увидев кривое и страшное лезвие, бросила миску. Та грохнулась о глиняный пол и разлетелась осколками. Загривок покосился на девку, усмехнулся и закинул руки за голову. Нож остался лежать на столе.

-Расскажи мне про змея вашего, - наклонился к Жульке Кручина.

Тот вздохнул, взял со стола ложку, но сразу бросил назад.

- Не знаю, что тут сказать. Змей, как змей. С лошадь размером, коли хвост оттяпать, да голову по самое тулово. А может и с две. Большой. Большой, стало быть. Крылья нетопырьи, серо-синие, кожистые. А сам... Сам как капуста перезрелая. Морда длинная, глаза красные, а зубищи, что ваши ножи. А то и длиннее.

- И какого же пса ему тут понадобилось? - вмешался Загривок.

- Так жрать захотел, как же иначе.

- Жрать захотел, - передразнил княжий посланец. – Вы, дураки, его тут подкармливали?

- Можно и так это выставить. – Насупился старик. – Да только выбора у нас не было. Повадился он на поля к нам летать ещё по весне. Баб пугал, посевы топтал - в общем, панику сеял. Раз прилетит, покружит, да и сгинет. Люди, конечно, страсть, как пугались, но ничего страшного вроде не приключалось. Пока он не начал таскать животину. Накрыл как-то овец и ухватил одну за бок. Сожрать сразу у него не вышло, потому как в пасть не пролезла. Змей этот, как я и сказал, не из больших будет. Загрыз он её, да и утащил к себе. Тогда-то и началось.

Вспоминая подробности произошедшего, старик как следует сдабривал их собственным мнением и рассуждениями на тему бесполезности любого противодействия, однако старался при этом не слишком затягивать. Слушали все, кроме Загривка. Тот переключил внимание на Жулькину дочку и с удовольствием рассматривал все её прелести, ничуть не смущаясь собственной наглости. Жулька это, разумеется, видел, но мешать не посмел.

- Видать понравились ему наши скотинки, - повысил он голос, - да так, что вернулся он вскоре. Задрал и другую, да так с тех пор и заглядывал. Поначалу мы не знали, что делать. Проклятая гадина так мужиков пугала, что мчались те, словно ошпаренные. Всё бросали - и инструмент, и бурдюки с брагой - и драпали за забор. Не ума им, дуракам, что змей тот летучий - что ему этот забор? Захочет и перелетит его. Только он отчего-то не перелетал. Сцапает прикормку и ну обратно в горы свои.

- Когда говоришь, он начал на вас налетать? - спросил Кручина. - По весне? И каждый раз по овце забирал?

- Да вы что! Мы б так не напаслись на него. Нам самим кушать бы нечего стало, если б мы его скотиной домашней кормили. Когда поняли мы, что гадина не уймётся, стали ему дичь всякую отлавливать и оставлять в поле. Порою для виду даже шерстью облепим, чтоб овечкою пахло, да на козлы поставим, чтоб за живую сошла. Ему-то всё едино - сожрёт, не заметит. А что уж там - овца, аль не овца, разве станет разбирать. Он же змей. Так вот и жили. Пока это самое не случилось.

- Пытались разделаться с ним своими силами?

Конечно Кручина не верил, что деревенские смогли бы учинить над тварью расправу, но уж попытаться того отравить было вполне ожидаемо.

- Куда там, - отмахнулся старик. - Мы к нему и близко не подходили. Сразу прочь, как только он морду свою казал.

Кручина кивнул.

- И морить тоже не пробовали, - добавил Жулька, опровергая догадки. - Кто ж знает, что у него там в кишках перевариться может, а что не может. Накормили бы его отравой, а он бы стошнил её, сгадил, да сожрал бы в отместку всех нас.

- Да и черт бы с вами, - воскликнул Загривок. - Жалко вас что ли? Черт бы с вами со всеми. А вот мытника жалко. Кто же теперь в такую глушь будет таскаться? Сначала забрались на край света, а теперь еще и служивых изводите. Нельзя так. И поэтому спрашиваю: что будем делать?

Старик заёрзал на лавке. Видно было, что беспокоится он не на шутку.

- Что делать? – глуповато повторил он.

Загривок сдёрнул со стола нож и с размаху всадил острие между мисок. Грохнули чашки, подпрыгнул значок. Жулька вскрикнул, вскочил, и едва не опрокинув лавку, вытаращился на торчащее лезвие.

Загривок прыснул и разразился хохотом, глядя, как бледный от ужаса деревенский староста хватает ртом воздух. Кручина сгрёб скатерть к кулак и посмотрел на Долговязого. Тот сидел, уставившись в угол и казалось разговор занимает его не больше жужжания мух.

- Ну что, хозяюшка, - хмыкнул Загривок, не сводя глаз с обтянувшего грудь сарафана, - кушать давай. Мы ведь с дороги.

Он постучал пальцем по миске, и свистнул. Копейщики дружно кивнули. Девчушка вытащила из печи горшок и плюхнула его на стол, ловко орудуя длинным ухватом.

- Поди, доченька – указал ей на дверь Жулька. - Дай нам поговорить.

На этот раз она не ослушалась. Поклонилась гостям и пошла.

- Поди, поди, - проводил её глазами Загривок. – Только не далеко, а то вдруг мы ещё чего захотим.

Неприязнь старика становилась всё более ощутимой, но нож, торчавший в столешнице, убеждал держать её при себе.

Три дня назад, когда они собирались в дорогу, боярин Всеволод, прозванный в народе Угрюмым, будучи невероятно озабоченным собственным благополучием, лично напутствовал им разобраться в сложившейся ситуации. Напутствовал почему-то от имени князя, хотя сам имел полное право взыскивать справедливости как ему вздумается. Однако, внимавший тогда Загривок почуял в приказе личную выгоду, и ухватился за это напутствие, обеими лапами. Никакой князь до его ничтожной персоны, разумеется, не снизошёл, но тем не менее именно так Загривок клятвенно пообещал поступить - разобраться. Виновных наказать, повторения предотвратить и, самое главное, с корнями вырубить слухи о том, что на своей земле князь стерпит подобное вероломство. Потому что не стерпит. И любая сволочь, в том усомнившаяся, будет висеть на столбе со вспоротым пузом.

А ситуация была такова: некая тварь, величиной с лошадь, а то и с две, весьма кровожадно умертвила сборщика податей вместе со всей его свитой. Рухнула на них и бессовестно разорвала на куски. Мытник, писец и пятеро солдат в несколько мгновений обратились кровавым месивом, картинно разлетающимся по окрестным полям. Воевода, которому потом посчастливилось лично обозревать эту картину, малость, правда, подвяленную, рассказал им, что дело там обстояло не иначе, как действительно с чудищем. Сам он его, конечно, не видел, но не сомневаться, что произошедшее не было делом рук человеческих, ни в коем разе не смел.

Вся эта кутерьма привела к тому, что солдат пришлось выскребать из брони, а огрызок мытника стаскивать с частокола, где он оказался, пролетев два десятка шагов в сторону от собственных ног. Староста упомянул так же кого-то из местных, погибшего в тот злополучный день, но Кручина сильно сомневался, что тот действительно спешил солдатам на помощь - скорее уж оказался рядом случайно. За это и поплатился.

Итого получалось восемь человек. Восемь мертвецов, которые оставила за собой эта некая тварь. Впрочем, следовало отметить, что никого из погибших змей – как назвал его староста - не утащил. Похоже вкус человечины его не привлекал.

В итоге же ситуация вырисовывалась отнюдь не простая. А если учесть то, что им предстояло в ней разбираться, становилась она совсем безнадёжной. Но, не смотря на все вышесказанное, Загривок, которому поручили начальствовать, не слишком-то беспокоился. И Кручина начинал подозревать, что приказы они понимали по-разному.

- Прежде, чем что-то предпринимать, надо бы выяснить что это за змей, - сказал он, положив ложку на стол.

- И так понятно, – подал голос один из солдат. Был он рябой, борода клочками торчала на изрытых оспинами щеках. Посреди лба красовался след от удара, ума который ему не прибавил. Как и остальные, он уселся за стол скинув лишь шлем с головы. Как и все они, меч положил на колени.

- Что тебе понятно? - удивился Кручина.

Солдат сморщил лоб и обвёл взглядом товарищей.

- Дракон это!

- Какой ещё, к черту, дракон? - оживился Загривок. После того, как девушка вышла, он сидел и рассматривал настенную вышивку, без особого интереса ковыряя в миске.

- Самый что ни на есть настоящий. Огнём дышит, девок ворует. - Мина рябого от слова к слову становилась всё более дельной.

- Девок значит ворует? - Загривок глянул на старосту. - У вас тут девок воруют?

- Никого у нас не воруют, – буркнул тот. - Дракон этот, как его ни назови, есть обычный летучий змей. Животина дикая, но обыкновенная, как медведь, только с крыльями. И девки ему без надобности.

- Стало быть дикая, - фыркнул Загривок. - Ну что ж, может и так. Был бы поумнее, сожрал бы тебя. Сытнее бы было.

Солдаты залились смехом, изо ртов прыснула каша. Староста растянул губы в улыбке, но осознав, что подыгрывать получается плохо, тут же стянул их обратно.

- Дракон это или змей, или хрен собачий - не важно! - обозлился Кручина. – Он вернётся сюда. Но нападём на него, и нам крышка. Разорвёт он нас к чёртовой матери всех до единого.

- Ты что же, дружок, опять опростался?

- Может и так. Но я, знаешь ли, головой привык думать. Не в пример тебе, к сожалению. Или ты думаешь, что если он нас прищучит, успеешь за помощью сбегать?

- Сбегать? – Загривок изогнул бровь и постучал по столу пальцем. – О нет. Никто никуда не побежит. А ты... Ты видимо забыл кто тут командует. Так я тебе напомню.

Он упёрся ладонями в стол, приподнялся и вперился в Кручину глазами.

- Мне плевать что там за тварь и откуда она прилетела. Плевать на этого хряка и всю его чернь. Но больше всего мне плевать на советы наёмной скотины. Единственное, что меня сейчас беспокоит, так это мои обязанности. Поэтому закрой рот и выматывайся.

Загривок выдернул нож и сунул его обратно за пазуху. Поскрёб кончик носа, затем снова посмотрел на Кручину. На этот раз, ухмыльнувшись.

- Хотя далеко ведь ты всё равно не уйдёшь. Поэтому захвати-ка своего дружка, - он кинул на Долговязого пренебрежительный взгляд. - И выясни что же это за тварь. Только будь осторожен! А нам тут потолковать нужно.

На иссиня-чёрный небосводе рассыпались звёзды. Их было много - тысячи звёзд мерцали над головой, разгоняя холодную тьму призрачным, тусклым свечением. Полночь давно миновала, но нарождающаяся на востоке заря, скрывалась за исполинской стеной края света. Даже луна висела так низко над горизонтом, что едва глядела из-за сельского частокола. Было тихо и пусто.

Кручина стоял, подперев плечом стену, и смотрел в черноту. Перевязь тяготила его. Спина болела от бесконечной тряски в седле, голова гудела, руки дрожали, и он был рад, что никто его сейчас не видит. Скорее всего он просто устал. Устал от чёртовой бесконечной дороги. Скорее всего так и было. Но не смотря ни на что, больше всего на свете он хотел запрыгнуть в седло и убраться подальше от этого места. Дурное предчувствие с каждым часом усиливалось.

Простояв так до тех пор, пока небо не стало светлеть, Кручина вернулся в отведённый им хлев и тихо улёгся на набитый соломой тюфяк. Долговязый сопел, привалившись к столбу. Видно узнал его. Глаз не открыл, только сунул топор под ногу и сложил руки на животе.

Внутри пахло сеном и конским навозом. В углу, за копной, возились мыши, а сверху под стропилами что-то периодически щелкало, поблёскивая при этом глазами. Но раз Долговязый не обращал на это внимания, Кручина решил, что и ему не следует.

Иного места для них не нашлось. Однако, против хлева он ничего не имел - всяко не под открытым небом. И хотя большинству его сотоварищей давным-давно не было разницы, сам он предпочитал спать под крышей. Под любой, только б не просыпаться на рассвете сырым от росы, или, чего доброго, в луже под ледяным дождём. Понятное дело, что о кровати, перине и паре не изъеденных блохами шкур, ему нечего было мечтать, но хоть каких-то удобств он считал себя вполне даже достойным. Жаль, что жизнь редко с ним соглашалась. С этими мыслями он повернулся на бок и попытался устроиться поудобнее.

Проводника звали Вышта. Росту в нём было, как в средненьком срубе, а ширины в плечах и того больше. Он разбудил их чуть свет и велел поторапливаться. Если желали вернуться засветло, то выдвигаться нужно было немедля.

Кручина встал, размял спину, зевнул для приличия, и вышел наружу. Утренний воздух встретил прохладой, в которой угадывалось приближение осени. Небо было чистым - ни пятнышка, ни единого серого мазка. Лошади ждали осёдланными. Долговязый притащил от колодца ведро с водой и выплеснул на себя половину. Отряхнулся, вытер лицо рукавом, подал ведро Кручине.

Пальцами вычесав из волос солому, тот закинул назад сальные пряди и закатал рукава. Умылся, стряхнул с лица капли и не смотря на усталость, почувствовал себя посвежевшим. Вода была ледяной.

Быстро перекусив, они разобрали по сумкам остатки еды и выехали, не встретив никого из своих. Даже старик не вышел их проводить - видать не привык подниматься чуть свет. Мужики, бредущие в поле, провожали их мрачными взглядами. Солнце вставало, вокруг пели птицы, ветерок трепал гривы кобыл. Всё было тихо и мирно. Даже кровь с частокола отмыли.

Несколько часов ехали молча. Солнце всходило, редкие заросли сосен и буков, сменялись полосами лугов, поросших высокой травой и утыканных валунами. Последний большак – если уместно так звать едва намеченный в поле просёлок - ушел из-под ног задолго до того, как они приблизились к этим краям, но теперь позади остался даже единственный развезённая грязью дорожка. Парнишка вел их тропами пастухов, выбирая ему одному известные направления. Его гнедая кобылка осторожно ступала в траве, временами пускаясь рысью и снова сбавляя, когда тропа начинала петлять. Вышта не торопился, предпочитая осторожность бездумному рвению.

Кручина беспокойно ёрзал в седле. Невольно он вспоминал всё, что слышал об этих местах и с каждой верстой его беспокойство росло. Он ожидал здесь чудовищ – хищных, крылатых, зубастых, и без сомнения плотоядных. Ожидал дьявольских козней, каких-нибудь необъяснимых явлений, ожидал колдовства, и чёрт знает, чего ещё, но более всего его страшило не это. Хуже всего Кручине казалось нарваться на тех, кого в эти места определяла не только молва, но и вполне себе достоверные святые источники.

Он посмотрел в сторону ближайшей вершины, белевшей на фоне чистого неба и попытался в понятных ему величинах прикинуть её высоту. Результат выходил колоссальный. И только Кручина собрался окликнуть проводника и справится о том, что он на сей счёт думает, как Долговязый свистнул и указал в сторону.

В показавшейся из-за очередного холма рощице что-то взвыло, заверещало. Деревья вокруг содрогнулись, с веток посыпались листья. Кручина застыл, раскрыл рот, и чуть выпустил из пальцев поводья. Даже дышать перестал. Лошадь его тоже встала, как вкопанная.

Вышта выждал немного, повернулся и направил кобылу к ближайшему валуну, осторожно посматривая через плечо, но, в общем-то, не сильно спеша. Кручина, опомнившись, сгрёб поводья и поспешил за ним. Долговязый отправился следом.

- Не часто они сюда забираются, - проговорил парень, когда все трое спешились и уселись в тени огромного камня.

- Кто это?

Кручина не сводил глаз с деревьев. Долговязый тоже смотрел. Вышта же выудил из мешка кусок вяленого мяса, явно интересуясь им больше, чем бушующей в роще громадиной.

- Не знаю, - ответил он. – Но если не лезть к нему, то ничего не случится. Наше счастье, что эти нами не интересуется.

Он сунул мясо в рот и начал усердно жевать, с объяснениями, похоже, закончив. Тем временем чудище, гулко затопало, и стало продираться в противоположную от них сторону. Кручина, посмотрел ещё на слетающих с зарослей птиц и с облегчением вздохнул.

- Ты, гляжу, кое-что знаешь об этих местах. Может расскажешь? Глядишь, не придётся тогда разгуливать по этому чёртову краю.

- Придётся. – Вышта замолчал и уставился в землю, но через некоторое время продолжил: - О местах я может и знаю, но вот как змея этого одолеть, ума не приложу, и в этом вам подсобить не сумею. Отец мой, вот он мог рассказать о нём даже больше, чем надо. Это ж он зверя ему добывал. Кормил гадину. А я... Я не знаю, как быть.

Вышта протянул ему мясо. Кручина взял, оторвал кусок и предложил Долговязому. Тот отказался. Роща затихла, птицы исчезли и вокруг вновь воцарилась стрекочущая гулкая тишина. Казалось, что поблизости не осталось ни единой живой души.

- Сдаётся мне не знаете вы всей правды. Как оно в самом деле произошло с вашим мытником.

Они отправились дальше, потихоньку забираясь всё выше. Местность менялась, становилась скалистой. Среди острых камней, цепляясь корнями за редкие клочья земли, теперь ютились кривые сосенки, да поросли колючих кустарников. Петлявшая по склонам, едва заметная тропка вскоре исчезла совсем, но Вышта уверенно вёл их вперёд. Однако, озирался он чаще, а говорил теперь тише.

- Только нельзя об этом рассказывать. Староста запретил строго. Он видно считает, что из-за этой змеюки нам всем в пору к чертям удавиться.

Кручина старался держаться поближе - парень говорил так, будто стыдясь собственных слов и порой его голос терялся за свистом ветра и стуком копыт.

- Так расскажи, как всё было. Мы не осудим. Может тогда и удастся избежать подобной злой участи.

Вышта обернулся, заглянул Кручине в глаза, ненадолго задумался, а затем махнул рукой и заговорил.

- Мытник ваш и люди его ничего про змея не знали, когда за оброком приехали. Да и откуда им знать было? Никто же им не сказал. Взяли они то, что им причиталось, нажрались, взяли ещё, якобы барину в дар, и уж хотели двинуть назад, но не тут то было. Приспичило кому-то из них козу прихватить. Уж куда она им понадобилась, ума не приложу, но оставить не захотели. А коза та, старая, да больная, паслась на полянке, к колышку привязанная. На той самой полянке, где мой папка харчи оставлял змею. Решил он ему козу нашу в тот день скормить, чтоб хоть какая-то польза была от неё. А то все равно померла б почем зря.

Он помолчал немного, подумал, затем продолжил рассказ.

- Ну взяли они её и потащили, как ни в чем не бывало. Будто так надо. Мало нахапали! Мешки и так лопались, а они... Сволочи.

Вышта покосился на Кручину, но тому не было никакого дела до оскорблений погибшего мытника.

- Отец мой быстро сообразил что к чему, хотел остановить их. Но не успел. Тут-то и началось. Говорят, рухнул змей с неба, аж земля затряслась, и принялась рвать. Кровищи пролилось много, аж жуть. Мытника гадина пополам перегрызла. Солдат перебила. А потом схватила козу ту злосчастную, да сгинула обратно в логово. Тут оно, уже рядом. Думается мне, что лошадок надо оставить подальше, потому как испугаются они, выдадут. И тогда нам не жить. Не знаю, на что вы надеетесь, но тварь эта вовсе не лыком шита. Убьёт она вас. А если числом взять задумаете, толпу соберёте, то в небо сорвётся. А после, когда вы уйдёте, вернётся чтобы с нами расквитаться. Потому как нутром чую - умён этот змей. Умён, не хуже нас с вами. И ежели мы его тогда не прикончим, если не справимся, то смерть всем.

- Скажи ещё вот что, – глянул на парня Кручина. - Откуда ты знаешь дорогу?

Вышта не ответил, но донимать его Кручина не стал.

Лошадей оставили в небольшой впадине, слишком малой, чтобы зваться пещерой, но защищённой от солнца и почти незаметной. Стреножили, расседлывать не стали. Вышта повёл их среди острых камней и пучков желтой травы, первым же делом веля смотреть под ноги. Больше они не говорили. Передвигались тихо, держа оружие наготове.

Склон становился всё круче, справа врезаясь в отвесную стену, слева же ломаным краем спускался в низину. Подбираясь к обрыву, парень пригнулся, затем и вовсе встал на колени и чуть ли не брюхом пополз по камням. Кручина с Долговязым повторили за ним. Добравшись до края, все вместе заглянули вниз и увидели широкое, завершавшееся чёрным провалом пещеры ущелье. Повсюду виднелись сухие хребты, расколотые, выбеленные временем черепа, вросшие в камень клетки грудин, истлевшие берцовые кости. Изучив всё это ветхое разнообразие, Кручина вздохнул, прищурил глаза, затем приподнялся и сел на краю, свесив ноги в ущелье. Долговязый и вовсе встал в полный рост, перекинул топор из руки в руку и втянул носом воздух.

- Похоже, парень, зря мы сюда пришли.

Вышта ему не ответил; озадачен он был похоже едва ли меньше его самого. Наконец насмотревшись, он отодвинулся, встал, и, забыв отряхнуться, побрёл вниз по склону. Кручина поднялся и поспешил за ним.

Только Долговязый остался. Он шагнул к самой кромке скалы и еще раз окинул взглядом ущелье.

Вход в пещеру был наполовину обвален. Куча битого камня успела покрыться коркой земли, обрасти низким кустарником. На одном из них виднелось рассыпающееся птичье гнездо. Всё говорило о том, что логово было заброшено много лет назад. И всё-таки что-то было не так. Долговязый задумался. Что-то неразличимое, едва уловимое висело здесь в воздухе. Что-то такое, чего он не чувствовал уже очень давно.

Осторожно они спустились обратно. Вокруг только ветер носился в утёсах. Несмотря на завершение лета, Кручина взмок так, что всерьёз опасался, будто кольчуга вот-вот спалит рубаху и вплавится в кожу. Пыль вместе с потом и покрыла шею грязными разводами. Он вздыхал, про себя чертыхался, но не отставал от проводника ни на шаг. Обращаться к нему тоже не торопился. Однако вернувшись к лошадям, Вышта развязал их, уселся на камень и заговорил сам.

- Зря вы думаете, что напрасно за мною пошли, – сказал он, перебирая пальцами растрёпанный конец верёвки. – Он здесь. Он должен быть здесь.

- Отец тебе так сказал?

Кручина вытащил кусок полотна из седельной сумки и вытер шею, лицо. Затем задрал кольчугу вместе с рубахой, как следует обтёр бока и сунул тряпку обратно в сумку. Вышта насупился.

- Я верю тебе, парень. Но похоже до этого змея есть дело только нам с тобой. Жив он или мёртв, для тех, кто в послал нас не имеет значения.

Вышта насупился ещё больше, отшвырнул верёвку и опустил голову.

- Не имеет значения, – прошептал он. Затем упёрся в виски ладонями и запустил пальцы в волосы. - Когда этот змей появился, мы решили, что нам конец. Кончилась счастливая жизнь. Но случилось иначе. Спору нет, скотины у нас поубавилось, но в то же время заметили мы, что округа стала спокойнее. Тише. И это с краю-то света. Сами ведь знаете, что про эти места говорят. А тут вдруг даже волки, и те пастухам докучать меньше стали. Хотя они завсегда костей наших погрызть были готовы. И вот как-то так постепенно все и смирились. Решили, что ничего сильно страшного в этом и нет.

Голос его дрожал ощутимее.

- А потом... – Вышта запнулся, провёл по носу тыльной стороной ладони. – Потом мне пришлось отца хоронить. Староста наш только руками развёл. Часовня-то есть, а поп уж третий год как преставился. И на кой она нам спрашивается теперь нужна? Отцу я у леса избушку срубил, будет теперь спокойно спать. Только вот я не буду.

Кручина подтянул перевязь и уселся подле него.

- Почему Жулька не сказал мытнику о змее?

- Не знаю я, – ответил парень.

- Почему никто не сказал мытнику о змее?

- Не знаю! – Вышта вскочил и уставился на Кручину.

- А ты подумай. - Предложил тот. - И ещё попробуй представить, зачем сборщику податей, у которого сундуки забиты под самую крышку, вдруг понадобилась больная коза. И самое главное - попробуй понять причину, исходя из которой ваш старик запретил рассказывать об этом нашему уважаемому княжескому посланцу.

2.

2.

Вернулись к закату. Спины ломило, голод крутил животы, а поникшие лошади еле переставляли копыта. Встали у ворот, позвали, покричали, но открывать никто не спешил. Пришлось стучать. Долговязый ударил в ворота, затем ещё, и ещё. Бил, пока створки наконец не разошлись. Кручина хотел обругать растяп, но заметив, что открывает им староста, передумал. Старик посмотрел на них угрюмо и хромая отошел в сторону. В глазах его читалась плохо скрываемая неприязнь. И оно было не удивительно. Руки и лицо старосты испещрило ссадинами и синяками, а синюшные подглазины открыто сообщали, что гостеприимство его по достоинству оценено не было.

Зашли, закрыли ворота. Внутри было тихо - даже собаки молчали. Вышта забрал лошадей и увёл их в конюшню. Жулька проводил до дому, затем, кряхтя и отдуваясь, проковылял сквозь подворье и уселся на лавку у соседской избы, не проронив за всё время ни слова. На Кручину и Долговязого старался не смотреть.

- А вот и они, - растянулся в дверях Загривок. - Живые, здоровые!

Он был пьян. Заляпанная жиром рубаха висела неподпоясанной, под полами на перевязи болтались пустые ножны. Грязные пальцы сжимали древко стрелы с насаженным на наконечник куском жареной курицы. По губам каталась мерзкого вида ухмылка.

- Эй парни, остался медок-то ещё?

Загривок шагнул с порога старостиной избы, оступился, едва не упал. Из-за спины его разразился тоскливый вопль.

- Нету, говорят, меду, - развел он руками, когда равновесие к нему возвратилось. – Прощения просим.

Сорвав мясо зубами, Загривок сложился в поклоне, да так, что едва не ткнулся носом в собственные колени. За его спиной показались солдаты. Такие же неопрятные и чумазые. Кто-то облизывал пальцы, кто-то жевал, но всех единило одно - они были в стельку пьяны. Их было трое. Четвёртого Кручина не досчитался - видать в пожирании сивухи тот оказался слишком проворным.

- А мы вас уже и не ждали. – охал Загривок.

- Это почему же? - удивился Кручина.

- Он ещё спрашивает! Слышали, парни? Ты же сам, дубина, чуть в штаны не нассал, когда горы увидел. Но я тебя не виню. Все же знают, что об этих местах говорят. – Загривок посмотрел Кручине в глаза, приложил палец к губам и заговорщически прошептал: - Кое кто утверждает будто драконы там водятся.

Он закусил губу и осторожно посмотрел по сторонам. Солдаты за его спиной были слишком пьяны, чтобы подыгрывать, поэтому стояли с глупыми мордами, ожидая более явных указов.

- Но вот вы пришли, и ничего. – продолжил Загривок, растягивая слова. – Целёхонькие. Отсюда можно предположить, что драконы эти не привыкли питаться подобным…

Он прыснул и подавился булькающим смехом. Кручина молчал. Долговязый, как и всегда не желая вступать в разговор, тенью застыл в стороне.

- Не обижайся, – просмеявшись, Загривок хлопнул Кручину по плечу вполне дружелюбно продолжил: - Я не хочу тебя оскорбить. Во всяком случае в этот раз. Но видишь ли в чём дело. Ты, к сожалению, для них… - Он пальцем поманил Кручину, после чего сам приник в плотную к нему и прошептал: - Слишком беден.

Кивнув, Загривок почесал затылок и ткнул стрелой в сторону старосты.

- Правильно я говорю?

Старик промолчал, но даже сквозь сумерки стало заметно, как перекосило его и без того злое лицо.

- Конечно правильно. Так что, либо этот ваш змей предпочитает жрать людей исключительно состоятельных, либо ты, скотина, продолжаешь вешать мне лапшу на уши. Дайте-ка мне лук.

Копейщики пропустили приказ мимо ушей.

- Эй! – прикрикнул Загривок, продолжая держать руку протянутой. – Оглохли?

- Чего? - отозвался один, на вид самый пьяный.

- Лук свой мне дай.

Тот поглядел на левый свой бок, затем на правый и сложил брови домиком и ткнул рукой куда-то за спину.

- Там остался.

Загривок устало покачал головой.

- Ну так принеси.

Растолкав остальных, копейщик отправился в дом. На ногах он стоял не твёрдо, но надо отдать ему должное, лук нашел быстро. Вернулся, протянул предводителю. Тот забрал, повертел лук в руках, затем не спеша наложил стрелу и оттянул тетиву.

- Балаган надо заканчивать.

Наконечник глянул старику в лоб.

- Сколько они забрали? – заговорил Кручина. Голос его был спокоен.

- Достаточно, чтобы перебить их всех. Всех, мать их, до единого. Начиная вот с этой свиньи.

- Ничего мы у вас не брали! – взвизгнул старик. - Нам не нужны ваши проклятые деньги.

- Опять за своё! Всё, надоел ты мне.

- Опусти, - фыркнул Кручина.

- Закрой рот и не открывай, пока я тебе не велю.

- Опусти лук.

- А то что?! – Загривок оторвал глаза от старосты и повернул голову.

- А то у тебя, идиота, более не будет возможности научиться считать. Сколько их здесь? Пятнадцать, двадцать мужиков? Они перебьют нас и скормят волкам.

Загривок на мгновенье задумался, затем вылупил глаза и ухмыльнулся премерзко.

- Опять за своё. – Взгляд его наполняла горячая ярость. – Тридцать семь человек, включая эту свинью. Хотя учитывая то, что он сдохнет первым, можешь в расчёт его не принимать. Но не страшись, теперь нас снова семеро, так что мы в большинстве! Это первое. А вторым будет то, что если даже этим ничтожествам хватит силёнок нас перебить, то следующий, кто явится по их души, начнёт с того, что сожжёт их отхожник к чертям! Слышали меня?! Я знаю, что слышали.

Никто из присутствующих не проронил ни слова. Солдаты застыли, дожидаясь, когда Загривок спустит стрелу, но тот не спешил. Он был не из тех, кто торопился в подобных делах. Предпочитал тянуть, наслаждаясь осознанием неизбежности. Кручина видел это, и видел не раз. Отчасти потому он и ненавидел Загривка. Сукин сын любовался причиняемой болью, упивался могуществом.

И тут из избы вырвалась Жулькина дочь. Сарафан её был чёрен от жира и сажи, рваный подол волочился по доскам крыльца. Она отдёргивала его и прижимала к себе, закрывая синие бёдра. На скулах темнели следы побоев, в уголках рта запеклась кровь.

- Сволочи, - прошипел Кручина. Злость вскипела в нём крутым кипятком.

Девчонка взвизгнула. Кто-то из солдат толкнул её, и она полетела головой вперёд. Сарафан зацепился и сполз. Она шлёпнулась локтями в землю, затем села и обхватила грудь, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Слёзы катились по щекам большими блестящими каплями.

- Это мы-то? Да мы здесь самые непорочные!

Кручина схватился за меч, но не успел. С невероятным проворством Загривок развернулся на пятках и вновь натянул ослабшую тетиву.

- Замри, скотина. Ты и без того почти труп.

Наполовину обнаженное лезвие скользнуло обратно в ножны.

- Стрела у тебя одна, но нас двое, - прохрипел Долговязый. - Не ошибись.

Во мраке сгущавшейся ночи, он стал похож на покойника. Загривок наставил стрелу на него, но мгновение спустя вновь перевёл на Кручину.

- Не ошибусь, уж поверь.

Приковылял Жулька, снял с плеч овечью жилетку и накинул дочери на спину. Он обнял её и попытался поднять. Один из копейщиков врезал ему ногой под зад и тот, крякнув, грохнулся рядом.

- Вместо того, чтобы обвинять меня в жестокосердии, лучше бы попытались понять к чему это всё. Из-за чего. Думаешь дело в деньгах? Отчасти, но не только.

- Не брали мы ваших денег! – заверещал староста. – Не…

Закончить он не успел. Получил сапогом в нос и свалился без чувств. Дочь, причитая, кинулась на него сверху, и закрыла собой.

- Не верю я ему. А знаешь почему?

Кручина не знал, но в ответе Загривок и не нуждался.

- Потому что тот местный пройдоха, что сдох вместе с нашим мытником, погиб от того, что его распороли мечом. Со спины. И как бы ни пытался скрыть это наш гостеприимный хозяин, ни хрена у него не вышло! Понимаешь, что всё это значит? Вижу, что понимаешь. Только вот понимать нужно было вовремя, тем более, что возможность у тебя была.

Голос его дрожал, руки тряслись от натуги. И глядя ему в глаза Кручина всё яснее осознавал, что обратной дороги для него не было. Он улыбнулся и сжал кулаки; действительно, балаган пора было кончать.

Но вдруг из-за спины послышался дикий, звенящий ненавистью вопль. Краем глаза Кручина заметил, как с колуном наперевес из-за угла выскочил Вышта. В три прыжка одолев разделявший их десяток шагов, он взметнул пудовую болванку над головой, но Загривок опередил его и спустил тетиву. Перья коротко свистнули, и стрела с хрустом вонзилась парню под челюсть. Стальной наконечник пробил шею насквозь. Ноги его подкосились, и он рухнул на землю. Колун полетел дальше, грохнул о доски крыльца, отскочил и замер в траве. Вышта захрипел, забрызгал щёки кровавою пеной, и скорчился, хватаясь за шею. Загривок опустил лук. В тот самый момент он жалел об одном - о том, что бросил меч на столе, наивно считая, что для него всё обойдётся бескровно.

Он знал, что не успеет. Долговязый сорвался вперёд, как одуревший от голода волк. Кручина выхватил меч и бросился следом. Их разделяло всего несколько шагов. Если бы и была вторая стрела, он бы не успел. Но стрелы не было и Загривок, схватив за шкирку одного из солдат, толкнул его им навстречу, а сам рванул прямиком внутрь.

Но солдаты не справились. Их реакция была настолько неподобающей, что казалось, будто сами они ищут смерти. Первый обнажил меч, второй схватился за древко стоящего на пороге копья, третий просто упал. Тот, что с мечом, получил топором в висок, не успев замахнуться. Носок лезвия снёс надбровные дуги, глазницы и переносицу. Солдат, каким-то чудом не погибший мгновенно, вцепился руками в лицо и заорал. Сквозь пальцы хлынула чёрная кровь. Долговязый пинком отшвырнул его в сторону. Второй развернулся и налетел на стену. Кручина подскочил и рубанул его сверху. Древко копья раздалось надвое. Солдат выпучил глаза и съехал, хватаясь за рассечённую грудь. Третий, тот самый рябой, прикрылся руками и попытался что-то сказать. Кручина занёс было меч, но замешкал. И это чуть не стоило ему жизни. В руке рябого оказался нож и он ударил, целя Кручине в живот. Воткнул бы по самую рукоять, не окажись Долговязый проворнее. Ударом ноги он отвёл нож и взмахнул топором. Рябой закричал и уже приготовился сдохнуть, как вдруг случилось кое-что непредвиденное.

Порыв ветра принёс сильный удушливый запах, и через мгновение соломенная крыша обернулась огромным кострищем. Пламя взвилось в ночи, гулко взревело. Дождём посыпались искры и из сгущавшейся тьмы вырвались громадные перепончатые крылья.

Змей рухнул на крышу точно скала. С грохотом сложились стропила и балки. Волной горячего воздуха Кручину сдуло с порога. Стены накренились и затрещали, изба превратилась в пылающий стог. Рябого накрыло горящей соломой, и он утонул в огне. Падая, Кручина увидел, как у того вспыхнула борода. Огонь вился вокруг, пожирая всё, до чего мог дотронуться.

Пряча голову, на двор выскочил ошалевший Загривок и что было силы рванул чёрт знает куда. Дверной проём за его спиной покосился, посыпался, сквозь него показалась клыкастая пасть. Змей вытянул шею и клацнув зубами, поймав Загривка за шкуру. Тот заорал, заметался, срывая рубаху. Мелькнула окровавленная спина, Загривок вывернулся и побежал.

Девчонка визжала, схватившись за голову. Очнувшийся Жулька, как мог, укрывал её от огня, пытаясь оттащить в сторону. Она упиралась, рыла пятками землю, обезумев от страха.

Обломки и щепки летели в разные стороны, соседские крыши мгновенно занималась огнём. Улочку затянул серый дым. Люди толкали наружу детей и выскакивали сами. Надрывались собаки, дико ржали одуревшие со страху кони. Кто-то распахнул хлев, погнал скот. Под ногами запутались куры, завизжали свиньи и козы. С трудом поднявшись среди безумия на ноги, Кручина попятился, рукой закрываясь от жара.

Разметав по округе останки избы змей устремился вдогонку. Огненный вихрь, преследовавший его, заволакивал всё на пути. Загривок бежал. За спиной он слышал хруст развороченных стен, вопли и тяжёлую поступь рвущейся гадины. Быстрее, ещё быстрее. Он перепрыгнул невесть откуда взявшуюся козу, оттолкнул бабу с ребёнком, оглянулся и увидел, как те исчезают под измазанным сажей брюхом. Крик повис в воздухе, задрожал, оборвался. Лопнул будто перетянутая жила. Осознавая, что вот-вот станет следующим, Загривок хотел было свернуть, скрыться за ближайшим углом, но налетел на мужика с ведром и врезался в стену приземистой житницы.

Молниеносно очутившись рядом, змей прибил мужика, отшвырнул переломанный труп, и зубами схватив Загривка за ногу, оторвал его от земли. Тот завопил дико, надрывно, теряясь в чудовищной боли. Кровь хлестала на бедро и живот. Змей тряхнул мордой, ещё раз, ещё. В конце концов нога не выдержала, сломалась. Клыки заскрипели на берцовой кости. Загривок хапнул воздуха ртом и бессильно повис, расставшись с сознанием. Последним, что он разглядел, стал горящий яростной злобой кроваво-красный глаз гадины.

Долговязый не колебался. Втянув носом воздух, он усмехнулся, покрепче сжал топорище, и бросился следом за тварью. Кручина знал, что всё будет именно так. Надеялся, но понимал, что тот себе не изменит, поэтому схватил валявшееся под ногами копьё и, пригнувшись, поспешил за товарищем.

Улочка тонула в крови. След тянулся за тварью, словно вонь за больным катафалком. Трупы валялись в пыли, перемазанные, уродливые в свете пожарищ. Посреди дороги, шарахаясь то в одну сторону, то в другую, скулила дворняга. Долговязый пролетел мимо, тихо, почти не заметно. Лезвие его топора скользило над мёртвыми, пальцы белели от хватки. Шаг за шагом, он подбирался всё ближе.

Змей услышал его. Он вздёрнул крыло и подался на сторону, однако Долговязый был слишком близко. Наскочив, тот ударил что было силы, и распорол перепонку до самой кости. Кожа хлопнула, полоснулась, словно мокрая тряпка; в воздухе повисла кровавая пыль. Долговязый выдрал топор, отскочил, разворачиваясь. Когти со свистом прорезали воздух, возле его живота.

И тут подоспел Кручина. Заметив его, змей хотел уйти в сторону, но сжатая в зубах туша Загривка сделала своё дело, и Кручина с ходу вогнал копьё ему в глотку. Стальной наконечник пробил шкуру и вышел между зубов, распоров основание языка. Кровь полилась сквозь клыки. Змей захрипел, забил крыльями, замотал головой. Он вырвал копьё у Кручины из рук, попутно отшвырнув в сторону тело Загривка. Древко проехало по земле, задело изгородь, но глотку покидать не желало. Тварь захлебнулась кровью, заверещала. Бешенство и гнев уступили невольному страху.

Визжа и изворачиваясь, змей наступил на копьё, рванул головой раз, другой, но наконечник сидел в пасти крепко. Кровавая жижа хлестала из раны. Он рвал и метал, и в конце концов древко треснуло, переломилось. Долговязый, не став дожидаться, когда чудище окончательно оклемается, взмахнул топором и прыгнул вперёд. Кручина вновь взялся за меч, замахнулся, но в тот же момент длинный костяной хвост сбил его с ног и потащил по дороге. Перед глазами мелькнуло черное небо, расцвеченное вереницей сияющих искр, а потом всё поглотила тьма.

3.

3.

Когда он очнулся, рядом не было никого. Ночь была на исходе и редкие облака уже золотились рассветным заревом. Лёгкий ветерок шелестел листьями яблонь, сгонял дымку тумана с окрестных холмов. Где-то поблизости щебетала зарянка. Кручина продрог. Волосы слиплись, в боку ныло так, будто всю ночь он лежал на холодном булыжнике, о который загодя сломал себе рёбра. Булыжника под ним не нашлось, но на счет рёбер он не ошибся. Мысли тонули в вязкой трясине бессилия, и чем старательней он пытался их выудить, тем глубже они уходили. На самое дно больной головы. Он вспомнил крики, вспомнил огромную тушу, извивающуюся в огне. Рваные крылья на фоне пожарищ. Вспомнил ночь, пустоту. И вот он здесь, один-одинёшенек. Усталый, побитый, но всё же живой.

Кручина попробовал встать. С трудом повернулся на бок, крякнув, как селезень, слегка приподнялся и вновь свалился на землю. Если чувства его не обманывали, то перелом был сплошной - от шеи, до задницы. Чудище прошлось по нему будто в жернов по скорлупе. Напрягшись, он застонал, и через несколько наполненных болью попыток, всё-таки смог сесть. Каждый вдох отдавался в нём нестерпимым желанием сдохнуть.

Осторожно поворачивая затёкшую шею, он выискивал глазами людей, однако, вокруг было пусто. Только он и мёртвая темень прогоревших, дымящихся стен, окружавших курганы печей. Птица умолкла. На разорённый могильник спустилась зловещая тишина. Взяв, наконец, себя в руки, Кручина оторвал от земли продрогшие кости и встал.

Село погибло. Превратилось в пустырь, в клочок мёртвой земли. В накренившемся частоколе зияла широкая брешь. Затянутое дымом пепелище скотного двора щерилось костями скотины. Смрад вышиб слезу. Кручина зашелся кашлем и боль согнула его пополам.

Довольно скоро сквозь гул в голове пробились какие-то звуки. Пробились и тут же исчезли. Он оглянулся - вокруг никого. Вздохнул, поморщился и снова услышал. То появляясь, то исчезая, звуки эхом блуждали среди обломков. Кручина вытер влажное от росы лицо, размазав по щекам пепел и побрёл на поиски.

Источник шума оказался в саду. Среди уцелевших от пожарища яблонь Кручина увидел грязного с ног до головы деревенского старосту, который, орудуя обгоревшим заступом, усердно рыл большущую яму. И, видимо, рыл уже давно. Старик сопел, отдувался; пот лил с обожженного лба. Рубаха насквозь промокла, ладони истёрлись в кровь, но он продолжал швырять землю. Вокруг рассыпались луковицы, торчали хвосты моркови, редиски, перебитые стебли укропа.

И венцом живописности стала сваленная подле груда погибших. Из-под влажной соломы торчали руки и ноги: обутые и босые, большие и маленькие, вывернутые, переломанные, обожженные. Их было много, но недостаточно, чтобы наполнить вырытый старостой овраг. Кручина с трудом оторвал от картины глаза и уселся на край. Старик опустил лопату и выпрямил спину. Глаза его были пусты.

Кручина не знал, что сказать, поэтому только сидел и смотрел. Он молчал. Жулька отвечал ему тем же, но скоро выпустил заступ из одеревенелых пальцев, попятился, толкнул землю спиной.

- Нужно зарыть их поглубже, - прошептал он.

- Здесь так несёт, - отмахнулся Кручина, - что за версту можно учуять. Были бы рядом - уже б пришли.

- Придут, - возразил Жулька, глядя куда-то в пространство. - Покуда запах змея стоит, никто не сунется. Но потом…

Налетел ветерок. Воздух стал чище, свежее. Яблони зашелестели листвой в предвкушении зари.

Кручина осмотрел тела. Он расшвырял солому, открывая обгорелые головы, свёрнутые шеи, проломленные грудины. Первым ему попался Вышта. Парень лежал лицом вверх, с обломком стрелы в горле. Из кровавой каши, облепившей рубаху, торчала трава. С его скул съехала кожа, челюсть свернуло на бок, выставив зубы сквозь дыры в щёках. Кручина вздохнул и понадеялся, что умер он до того, как оказался под брюхом у зубастой скотины. Жаль было парня, тот пришелся ему по душе. Но судьба заимела дурную привычку забирать тех, с кем он водился. Держался один Долговязый, но того ничем не проймёшь.

А девушка... Кручина покачал головой. Видать старик её всё же не удержал. Васильковый сарафан виднелся за кучей земли, чуть поодаль. Подол был опущен, избитые ноги прикрыты. Сверху, укрывая её с головы до пояса, был наброшен жилет. Кручина не стал её беспокоить. Всё что он мог - это не трогать её.

Чтобы опознать погибших солдат, пришлось потрудиться. Того, что остался в избе, определить получилось только по сапогам, вернее по пригоревшим к стопам подбойкам. Ещё двое были чуть более различимы. Первый, с рассеченной грудью, порядком обгорел выше пояса. Второй ожогов почти не имел, но голова при этом у него тоже отсутствовала. Скорее всего был это тот, что получил топором. Не хватало рябого. Кручина оглядел остальных, но так и не нашел его тела. Загривок тоже пропал. С ним ситуация была объяснима - либо ублюдок, как и всегда, оказался удачливее других, либо змей его просто сожрал. Почему интерес твари оказался столь узок и кровожаден, Кручина не понимал, но под закрывавшим лицо куском рукава, не преминул невесело усмехнуться.

- Нет его там, не ищи, - еле слышно проговорил старик.

Кручина заглянул в яму. По измазанной грязью и соплями щеке сельского старосты катилась слеза, оставив за собой тонкую светлую полосу. Старик смахнул её, вновь затерев лицо грязью, и опустил голову.

- А если б и был, я бы к нему не притронулся. Таких, как твой друг, в земле хоронить не пристало.

- Знаю, - согласился Кручина, и сам подивился тому, как допустил, что всё могло оказаться иначе.

Долговязый взмахнул топором. Оплетённая рукоять крепко врезалась в руку. Он знал этот топор, и умел с ним обращаться. Он знал, что нужно сделать. Он жаждал обагрить топор кровью.

Дым затянул пространство между пожарищами. Пламя гудело, полыхавшие срубы трещали, стреляя в ночь искрами. Рядом кто-то выл и стенал нечеловеческим голосом. Смерть бушевала в селе, обрядившись в огонь.

Змей закрутил головой, пытаясь выдрать из глотки наконечник копья. Покрытый костяными наростами хвост лупил по земле, превращая в щепки то коновязь, то забор. С грохотом разлетелась стена занимавшегося огнём амбара. Змей крушил и метался, снова крушил, бешено рвал воздух крыльями. Очередной удар зацепил Кручину и тот, не успев увернуться, кубарем покатился в сторонку. Но Долговязый заметил. Он отскочил, ушел в сторону, развернулся и рубанул. Не достал. Ударил ещё раз, но сталь рассекла только воздух. Даже раненым, подставляться змей не желал.

Крылья хлестнули землю, в воздух взметнулось горящее сено и пыль. Жар стоял нестерпимый, но Долговязый вился словно гадюка, и подбирался всё ближе. Над головой у него щелкнули зубы. Кислая вонь ударила в нос. Змей зарычал и изогнулся, клацнул когтями, но зацепил только воздух. Бил снова, но Долговязый уходил от ударов, едва ли не разрываясь на части. Он ждал. Сталь ревела в руках, но он ждал. С холодной решимостью он выжидал самый точный момент и, наконец, дождался. Обезумев от боли, от бессильных попыток уничтожить двуногую падаль, змей, выгнул шею, толкнул землю лапами, подскочил и обрушил вниз свою тушу.

Долговязый пригнулся, нырнул под крыло, пролетел под трепещущей перепонкой. Топор ударил со свистом; чавкнул распоротый бок. Змей инстинктивно метнулся, пытаясь убраться, но ярость и лютая злоба заглушили в нём всё. И он напал. Зубы клацнули снова у самого уха, зацепили плечо. Долговязый развернулся и прыгнул, метя под брюхо. Пролетел под чешуйчатой шкурой, вскочил и двумя руками вбил лезвие в основание шеи чудовища.

Змей верещал истово. Ему стало больно, и, несмотря на всю свою злость, он задрожал. Рана прыснула густой нечеловеческой кровью. Топор уцепился бородкой за кость и крепко засел внутри. Долговязый рванул, но пальцы только скользили по рукояти. Змей упал на бок, толкнул кособокий амбар и развалил его окончательно. Съехала крыша, сверху посыпались головни. Под ударами крыльев пламя прибило к земле. Чудовищный визг вклинился в голову, разрывая её изнутри, но Долговязый не отпустил. Он рвал топор снова и снова. Змей же вгрызался в пустое, без разбора молотя лапами, плевался кровью и верещал.

Кислая вонь ела глаза. Долговязый вдруг понял, что задыхается. Грудь распирало удушливым кашлем. Он согнул колени, почти повис на топорище, вложил все свои силы в рывок, гневно оскалился, и вдруг понял, чего тот будет ему стоить.

Кость треснула, переломилась. Топор вырвал из раны осколки. Кровавый шлейф, что он потянул за собой, пролился на землю в десятке шагов, почти на другом конце улочки. Змей саданул его лапой и удар его был такой силы, что размозжил Долговязому грудь. Когти прорезали куртку и мясо под ней. Кровь забулькала в горле. И Долговязый упал.

Огонь. Он жрал почерневшую плоть, жёг трупы изнутри и снаружи, переползая с одного на другой. Волосы скручивались, плавились в жаре, кожа лопалась, вскрывая жёлтые кости, что тут же темнели под натиском жара. Кровь закипала в канавах, парила, растворяясь в дымных столбах, тянущихся к небу. Она смердела. Смердела гнилью и слабостью. Смердела трусостью. Огонь подбирался всё ближе, и ближе. Мгновения ползли. И смерть ползла следом.

Воздух с трудом втискивался в разбитую грудь, свистел между рёбер. Боль прошивала насквозь, сотрясая тело жгучими спазмами.

- Вставай! – повелела она. - Погибнуть успеешь, время придёт. Сейчас же - вставай!

Воля мертвела, пальцы загребали золу. Голос гремел в голове.

- Ну же, вставай!

Мгла застелила глаза. Не было сил поднять веки.

- Время ещё не пришло. Тебе рано обратно. Они не простят. Так что вставай, пока можешь. И не смей больше соваться! Иначе тебя сотрут в пыль.

Долговязый вдохнул. Чья-то рука схватила за горло, забрала из цепких лап смерти. Когтистые пальцы прошлись по лицу, царапая кожу. Воздух теплел, мгла рассеивалась. Всё стихло, но голос ещё отдавался где-то внутри. Долговязый сплюнул и выругался. Когда в глазах наконец прояснилось, он понял, что всё ещё жив.

Топор лежал рядом, в луже, у пустого ведра. Тот, кто бросил ведро сам лежал неподалёку, разорванный почти пополам. Мёртвые глаза смотрели с укором. Долговязый нащупал пальцами рукоять. Труп не сводил с него глаз. Долговязый пихнул его ногой и тот уткнулся носом в землю. Туда, где ему самое место.

Он встал, скинул рваную куртку и вытер лицо. Выбрался на дорогу. Дым раздирал горло, мешая дышать. Пламя бросалось со стен, ветер швырял в лицо искры и пепел. Горело всё - казалось сама земля раскалена под ногами. Тусклый отсвет пожарища виднелся даже на затянувших небо тучах. Вопли исчезли. Никто больше не звал на помощь.

Заскрипела обуглившимися досками, просела и с треском обвалилась часовня, выбросив в небо столб огненных искр. Дымящийся крест упал наземь и мгновение спустя перед ним вздыбилась тень. Долговязый смотрел; глаза слезились от дыма, но он не торопился их закрывать.

Змей упёрся лапами в землю, и, задрав вверх длинную шею, тяжко сопел. Боль остудила его, выдрав из яростной пасти безумия. Между клыков сочилась черная жижа. Сквозь шкуру изрубленной шеи виднелся обломок кости. Красные в огненном свете глаза глядели Долговязому прямо в лицо.

Воздух свистнул в проткнутой глотке. Долговязый почуял тухлятину, сплюнул. Топор в его руках выжидающе замер. Впившиеся в оплётку ногти треснули от натуги. Он стоял, неподвижно, будто высеченный из камня. Стоял и не сводил с бестии глаз.

Змей опустил голову, хрипло заголосил, разверз пасть, резко втянул в себя воздух, а затем с силой изверг. Но ничего из этого не вышло. Сверкнул под языком наконечник копья и бурным потоком, распространяя жуткую вонь, из глотки хлынула жижа. Выпучив глаза, змей поперхнулся; брызги упали на землю и вспыхнули, встретившись с тлеющими головнями.

Время повисло будто бердыш палача, а затем с хрустом врубилось в плаху пространства. Освобождая натянутые жгутами мышцы, Долговязый сорвался с места со скоростью арбалетного болта. Лезвие, свистнув, взлетело. Рассекая расцвеченный красным туман, оно стремительно бросилось прямо на тварь. Но змей не позволил себя разрубить. Он молниеносно вытащил голову из-под удара, и топор обрушился вниз, едва зацепив один из шипов на виске. Долговязый пролетел вперёд, развернулся, но под бедро ему врезался рог. Змей ударил его покрытым наростами лбом, и с силой швырнул прямиком в пылающие останки амбара. Однако, в тот же момент чёрная жижа, густо залившая морду и шею чудовища, ослепительно вспыхнула. Пламя втиснулось глотку, забурлило внутри. Оглушительный рёв наполнил и без того гудящую ночь. Змей растопырил крылья и рванул прочь, орошая землю пылающей кровью и кусками облупившейся шкуры. В щепки разнеся частокол и умчался, сверкая, словно сигнальный костёр, пока наконец не исчез, растворившись во тьме.

Потирая ушибленный бок, Кручина нахмурился. История ему не понравилась. Хотя теперь он не знал пенять ли на судьбу, которая наградила его мятыми боками, или благодарить её за то, что в следствии этого он упустил большую часть побоища лёжа в канаве. Ведь иначе быть и ему среди мертвецов. Уж в этом-то он был уверен. И всё-таки благодарности в нём не нашлось.

Старик замолчал, наблюдая как в земле копошатся мокрицы.

- Стало быть тут конец, - подытожил Кручина.

Откровенно говоря, он всё ещё не хотел верить, что стал свидетелем чего-то подобного. Конечно ему доводилось слышать про змеев, вивернов, и прочих былинных чудовищ, обивающих границы фантазии особо усердных любителей древней истории. Слышал, и даже всерьёз допускал возможность их бытования в те далёкие, стародавние времени. Допускал, но, разумеется, никогда не считал, что самому доведётся столкнуться с чем-то подобным. И подход этот его абсолютно устраивал. Жаль только, что истина, хоть и оказалась чуть более прозаичной, менее жестокой от этого не становилась. Кручина посмотрел на проломленный частокол за остывающим пепелищем, и тяжко вздохнул.

- Отнюдь, - возразил Жулька. – Это был совсем не конец.

Кручина поморщился.

- Если ты ещё не всё выложил, то досказывай.

Но староста медлил, словно обдумывая с чего бы начать. Или, вернее, чем бы закончить. Думал он долго и заговорил только несколько минут спустя. Голос его, и до того не звучал, но теперь стал похож на бормотание умалишенного.

- Выполз он из огня. Выполз живой. Одежда аж дымом шла, а ему хоть бы что.

Старик хрустнул коленями и, подперевшись лопатой, кое как выпрямился.

- Подумалось мне тогда, что не осталось среди людей ничего святого, коль по земле бродят такие, как этот.

Птицы на яблонях смолкли совсем. Небо светлело. Вдалеке кто-то протяжно завыл. К нему присоединился другой и скоро выла целая стая. Были то волки, или же нет, Кручина не знал, но не сомневался, что очень скоро ему предстоит это выяснить.

Долговязый выбрался из корыта и встал. Вытянулся в полный рост, пошевелил руками-ногами, сжал кулаки, осмотрел свою грудь. Тело трещало, как завалившийся ствол, но силы остались. Он стряхнул с себя воду, прислушался. Не услыхав ничего подозрительного, глянул по сторонам. Среди обугленных брёвен и останков скотины, во множестве торчали вилы, рогатины, острия кос и хищные зубья колов. Настоящая волчья яма. И он стоял в её центре. Живой. Долговязый сплюнул ещё раз, на этот раз с пренебрежением.

Рана в бедре кровоточила и ныла. Не сильно, но достаточно для того, чтобы напомнить ему о себе. Долговязый поморщился. Кожа на лице натянулась и заболела. "Значит и морду прижег" - решил он, и уловил запах палёных волос. Откашлялся, высморкал гарь, зачерпнул немного воды из корыта и промыл ею глаза. Затем снял с плеч сырую рубаху, свернул в её жгут и перевязал ногу. Кровь унялась. Осмотревшись, нашёл зарывшийся в парящее сено топор и решил, что пора выбираться.

Покидая останки амбара и обходя прилаженный к нему сбоку дровник, Долговязый внимательно следил за происходящим вокруг. Наверное, поэтому он и заметил то, что заметил, а не то, что всё ещё ожидал высмотреть поверх стреляющих искрами досок. Среди поваленной морковной ботвы, в самом центре пересеченной бороздой грядки с капустой, стоял одинокий сапог. И всё бы ничего, но Долговязый узнал в нём подбитый сапог дружинника.

Идти пришлось недалеко. След вёл через гряды, петлял между столбами оград, и в конце концов, исчезал под развесистым кустом смородины. Долговязый приблизился и осторожно приподнял топором ветви.

Под кустом лежал человек. Обхватив руками изувеченную ногу, он тоненько скулел, глядя как очередной сгусток крови сочиться сквозь пальца и падает наземь. Долговязый ткнул его обухом. Загривок воздел к нему дикие от боли глаза и в ужасе изогнул губы. Даже сквозь завесу страдания он смог уловить, что ничего хорошего встреча ему не сулит.

Но Долговязый не стал долго пугать его физиономией. Свободной рукой он ухватил Загривка за здоровую ногу и рывком вытянул его из-под куста. Смертельно бледнея, тот распахнул рот, но вместо крика из него вырвалось только беспомощное гортанное бульканье. Не долго думая, Долговязый перехватился и потащил Загривка обратно к амбару, через чертовы грядки и бьющую по щекам ботву.

Продержался Загривок недолго. В какой-то момент, боль захватила его, сделалась невыносимой; он отпустил свою рану, невидящим взглядом уставился в небо, и провалился в беспамятство. Долговязый же проволок его с десяток саженей, затем бросил на землю, ударом ноги перевернул опрокинутое корыто, приподнял за край, и накрыл им калеку.

Чтобы попасть обратно на улочку, пришлось лезть в огонь. Ходить кругами Долговязому надоело и он, вдохнув поглубже, попытался протиснуться сквозь дымящие стены. Раскалённый воздух спёр грудь тисками, вцепился в лицо, пробираясь в череп сквозь ноздри. Долговязый знал, что огонь этот – проклятый огонь - пожрёт всё, до чего только дотянется. Ведь он не единожды видел пожарища, и сам не раз становился зачинщиком. Он знал какую силу имеет тот, кто разит огнём недругов. И знал, как слабы те, кто боятся его. Но сам он не был ни слаб, ни пуглив, и равно как сталь, раскалялся в огне, да так, что остудить его не способно было ничто. Кроме победы.

Может быть эти мысли и привели к тому, что на мгновение утратив внимание, он совершил очередную ошибку. Правда на сей раз не такую фатальную, но от того не менее обидную. Он упал. Зацепившись штаниной за остатки кормушки, он ткнулся плечом в обгорелую балку, потерял равновесие, успел выставить ногу, но позабыл о том, что в ней теперь зияет дыра. Долговязый зашипел, перевалился на спину, кое как оттолкнулся и перекатился с углей, ругаясь и в проклиная свою невнимательность. Добавив себе ещё несколько досадных ожогов, он встал, стряхнул с кожи пепел, и тяжелым шагом отправился дальше.

А Кручина так и лежал на дне грязной канавы, присыпанный пеплом и затянутый дымом. Только, в отличие от многих других, он был жив. Долговязый прощупал его, осмотрел.

«Повезло, - порешил он – а ведь мог и погибнуть»

Вытащив товарища на дорогу, и удостоверившись, что вокруг никого нет, Долговязый стёр с топора остатки змеиной крови и пошёл следом за ним. Нужно было завершить начатое.

- Не подходи ко мне! - Шаг за шагом, Рябой отступал. Борода его сгорела почти целиком, щёки чернели ожогами. Чёрт возьми, он едва выбрался! А теперь позади снова дымилось пожарище, к которому он, бессильно размахивая мечом, неумолимо приближался. Спину жгло всё сильней; он знал, что ещё чуть-чуть и под ногами захрустят головёшки.

- Сгинь! Сгинь, тварь! - Глаза рябого выползли из орбит, лицо перекосила бессильная ненависть. И страх. Он был готов бежать без оглядки, если бы верил, что бегство спасёт. Но он не верил. К тому же ни за что не повернулся бы к нему спиной. Ведь этот дьявол только того и ждал.

- Ты, и дружок твой, сдохните, как собаки! Будете знать, гады, как на своих кидаться!

Жар усиливался, кожу на спине припекало. Он остановился, руки затряслись пуще прежнего. Долговязый подходил, медленно водя перед собой топором.

И тогда рябой решился. Коротко замахнувшись он швырнул клинок в Долговязого и в два прыжка оказался рядом со стариком. Наплевав на остатки воинской доблести, рябой вырвал у него девку, ухватил поперёк груди и подтащил к себе, прикрывшись ей, словно щитом. Сверкнул нож.

Долговязый отклонил голову, пропуская летящую железяку, и встал, не сводя с рябого ледяных глаз. Старик посмотрел на одного, потом на другого, перевёл взгляд на дочку, безвольно повисшую в руках последнего из дружинников, и тихо заплакал. Так он и сидел на пожухшей траве, сотрясаясь в рыданиях. И Долговязый понял, что ничего у рябого не выйдет.

- Брось её, - прохрипел он.

Рябой пялился на него, продолжая скрести ножом горло девушки. Глаза её закатились, запёкшаяся кровь превратила лицо в жуткую маску.

- Брось, - повторил Долговязый. - Она тебе не поможет.

Рябой моргнул раз-другой и после нескольких непростительно долгих мгновений понял, что Долговязый не шутит. Посмотрел девчонке в затылок и ослабил хватку. Тело съехало вниз, ускользая из рук. В конце концов он бросил её; девчонка грохнулась коленями в землю и повалилась на бок. Волосы скрыли лицо. Не обращая внимания на рябого, старик подполз к ней и уложил к себе на колени, запричитал.

Рябой опустил нож. Взгляд его метался между лезвием топора и равнодушными глазами зверя в человечьем обличии. Цепкие когти страха кроили сердце на ленточки. Он знал, что ублюдок хорош, но после того, как тот одолел змея... Что он мог сделать?

Медленно, не сводя глаз с рябого, Долговязый приблизился, отобрал нож и резким ударом свалил его наземь, затем взял за ворот, и поволок. Поначалу рябой не сопротивлялся. Но придя в себя и увидев к чему всё идёт, начал метаться, да так, что потерял штаны. Долговязый доволок его до дымящихся останков дровника и смахнул с чурбака щепки.

- Посмотри, – указал он топором поверх щербатой поверхности.

Рябой посмотрел. Затем зажмурил глаза, снова раскрыл и вытаращил их в неподдельном испуге. Заскулил пуще прежнего. Ему показалось, что в глубокой тени, за проломленным частоколом он увидел девицу. Росту в ней было, как в средней избе, от чего даже серп в её пальцах, казалась коротеньким ножичком. Она улыбнулась рябому так искренне, и так кровожадно, что у того защемило в груди, затем указала на него пальцем, и растворилась, будто и не было её вовсе. И только тогда рябой стал понимать, во что же ввязался, сунувшись в эти края. Жаль, впрочем, что понимать поздно.

Долговязый вдавил его головой в чурбак и взмахнул топором. Рябой зажмурился. Он вдруг подумал, что неплохо бы помолиться, жаль только времени не осталось. Да и молитв он не помнил, а может никогда и не знал. Долговязый ухнул и могучим ударом вбил топор в дерево, расколов чурбак надвое. У самой макушки рябого. Затем швырнул копейщика в сторону и не глядя сказал:

- Беги.

Тот, в конец ошалев от происходящего, толкнулся ногами, прокатил спиной по земле, перевернулся, быстро пополз. И только уткнувшись лбом в столб, кое как встал, натянул обратно штаны и без оглядки ринулся к настежь разверстым воротам.

Старик упал лицом на грудь дочери и застонал. Ветер утих, деревня догорала и ночь вокруг становилось темней.

4.

4.

Вновь вдалеке кто-то взвыл. Кручина потянулся к мечу, скорее по привычке - он знал, что меча больше нет.

- А говорят, будто солнца бояться, - Буркнул он под нос.

Старик молчал. Оглянувшись на него в последний раз, Кручина забрал валявшийся неподалёку меч одного из дружинников и поплёлся к прорехе в ограде. Короткий клинок с закруглённой гардой и массивным эфесом, тихонько звякнув, скользнул в его ножны.

- В порядке, гляжу.

Появившийся навстречу Долговязый хлопнул его по плечу и хотел видимо что-то добавить, но Кручина сложился в погибель, и хватил воздуху, словно карась на песке.

- Нет, - выдавил он, когда боль отпустила, - На ногах еле стою.

Выглядел Долговязый ужасно. Иначе охарактеризовать его вид было просто нельзя. Грязные, рванные в коленях штаны, перетянуты остатком рубахи. Грудь крыла корка запёкшейся крови. На обожженном, и прежде часто угрюмом лице, теперь не осталось ни следа хоть какого-то благодушия. Он и прежде бывал в переделках, но в этот раз превзошёл сам себя. Хотя кажется данное обстоятельство его ничуть не смущало.

- Идём, - сказал Долговязый, и не дожидаясь ответа, быстрым шагом отправился в противоположную от пробоины сторону. - Время не ждёт.

Кручина поковылял за ним. Под ногами захрустела зола. Дым лежал кругом тусклым саваном, и когда они вошли в него, стало трудно дышать. Кручина закашлялся, Долговязый не стал подгонять. Он был благодарен за это - спешить Кручина был попросту не в состоянии.

Рядом с догоревшим амбаром они наткнулись на хромую дворнягу. Кручина свистнул, подзывая её к себе, но та заскулила, поджала хвост и сбежала, сверкая проплешинами.

- Ну и чёрт с тобой, – бросил он раздосадовано. – Все равно здесь кроме старика никого теперь не осталось.

Он пнул сапогом головёшку и кое как сплюнул, поджимая ушибленный бок.

- А всё из-за того, что один дурак возомнил себя вершителем судеб. Как считаешь, стоило оно того?

- У него и спроси, - предложил Долговязый, не настроенный сокрушаться по поводу чинённых вокруг беспорядков. - Если не умер.

Договорив, он уцепился за край перевёрнутого корыта и рывком запустил его в сторону, да так резво, что оно, рухнув, раскололось о землю надвое.

Взгляду предстал скорчившийся, смертельно бледный Загривок, чей изуродованный и окровавленный остаток ноги, явственно сообщал, что если он и жив, то только по чистой случайности. Остекленевшие глаза его уставились в пустоту, не обращая на гостей никакого внимания.

- Похоже всё-таки умер, - навис над ним Долговязый.

- Жив он, - возразил Кручина, поднеся руку к лицу Загривка. - Дышит, скотина.

Кручина присел и раз-другой ударил его по щекам, но тот не шелохнулся.

- Сгодится, - заявил Долговязый.

Кручина с интересом на него покосился, но тот не стал объяснять.

Кое как выдрав из-под кольчугой кусок грязной рубахи, он не без труда разжал пальцы Загривка, сбил тряпкой грязь и перетянул его рану. Мина Загривка слегка изменилась, но всё ещё не достаточно сильно, чтобы принять это за осмысленную реакцию.

Когда Долговязый ушел, Кручина опустился на землю. Голова гудела будто осиный рой. Он был уверен, что ещё немного, и она лопнет, расколется, будто орех. Взмокшие волосы облепили лицо. Солнце вставало, разливая вокруг тяжелое марево.

Он ждал, временами поглядывая на искалеченного Загривка, и прикидывал стоит ли ему добить того прямо сейчас. Хотя бы из жалости. Прикидывал, но рвать его муки не торопился.

Долговязый вернулся скоро. Он вёл под уздцы вороного коня, который то и дело взбрыкивал, крутил мордой и норовил куснуть его за руку. А ещё конь был расседлан, и даже не смотря на то, что гужевым не казался, всё равно не унёс бы троих. Кручина тяжко вздохнул. Он любил вздыхать, особенно, когда сказать было нечего. Конь посмотрел на него темным глазом, и пренебрежительно фыркнув, отвернул морду.

Вручив поводья товарищу, Долговязый ухватил Загривка за кафтан и без лишней осторожности забросил на конскую спину. Раненый запыхтел, застонал, бормоча что-то неясное и неприятное, приоткрыл глаза, но вслед за этим бессильно повис. Не проявляя к состоянию Загривка ни малейшего интереса, Долговязый забрал поводья и повёл коня прочь. Кручина поплёлся следом.

Зачерпнув горсть земли, Долговязый размял её в ладонях, поднёс к лицу и втянул носом воздух. Чем пахло, известно было только ему, и делиться этим он не стал. Но Кручина и не настаивал.

Борона от змеиного брюха обрывалась посреди поляны, с двух сторон окруженной старым сосновым бором, редким, но очень высоким. Далеко вверху деревья смыкались ветвями в единое полотно, решетом пробитое косыми солнечными лучами. Внизу же, вгрызаясь в землю корнями, стволы утопали орешнике. Было тихо, но заросли безопасными отнюдь не казались.

Всё утро они двигались вдоль кромки леса, избегая подходить к нему слишком близко. Всё утро оглядывались и прислушивались. Верней, занимался этим один только Кручина, но с усердием, достойным лучших разведчиков. И осторожность эта, как уже было сказано, не являлась напрасной. Не отойдя и вёрсты от деревенского частокола, они наткнулись на труп. Точнее на то, что от трупа осталось. Определить его не представлялось возможным, но учитывая произошедшее, сомнений не было – мертвецом оказался кто-то из сельских. Что же заставило беднягу бежать в эту сторону, осталось загадкой, но вскоре стало понятно, что бежал он сюда один. Следы встречались на пути с завидной регулярностью, и многие были отмечены кровью. Людей, переживших пожарище, гоняли тут словно дичь. Гоняли и забивали. "Из огня, да в полымя."- подумал Кручина. И оказался прав.

Вокруг стояла необычайная, плотная тишина. Лес утопал в ней, словно в смоле, не в силах породить ни единого звука. Шуршала трава под ногами, гудели стрекозы, где-то вдалеке колотил дятел. Но больше ничего. Ни единого звука. Даже конь перестал фыркать, притих. Вероятно, почуял. Но когда Долговязый потянул его дальше, нехотя поддался. Кручина же остался на месте. Насторожённо он рассматривал заросли на другом краю поляны и по спине его крались мурашки. Теперь он догадался, что за ними следят.

Долговязый обернулся и свистнул, призывая двигаться дальше. Конь, осмелев, пренебрежительно фыркнул. Кручина сжал зубы и поспешил, осторожно переступая следы. Меч он держал наготове.

- Не дразни их, - предостерёг Долговязый.

Он не собирался никого дразнить, но к совету вынужденно отнёсся со всей серьёзностью. В конце концов Долговязый, похоже знал, с чем имеет дело.

- Не уж то опять храбростью штаны опростал? - проскрипел перекинутый через конскую спину Загривок. - Не удивительно, что вся окрестная лють сошлась по душу твою.

Руки его болтались с одной стороны, ноги с другой. Кровь тонкой струйкой текла по скрюченным пальцам, капала на траву. Вокруг вились слепни. Конь, явно тем недовольный, обивал бока хвостом и время от времени пытался сбросить поклажу, но Долговязый пресекал своеволие.

- Надо же, не помер ещё, - отозвался Кручина, смахивая пот со лба.

- Не помер, - согласился Загривок. - Ещё нет.

Головы он не поднял, только слегка повернул, да так и смотрел, краем глаза.

- Но что ж тут поделать, - задумчиво продолжал он. - Видно доля моя такова. Всем над однажды придётся страдать. Верно? Конечно верно. Но неужели я, человек честный и не беспринципный, в житие своём так нагрешил, что даже будучи одной ногою в могиле, - он усмехнулся ироничности собственных слов, - всё равно обязан лицезреть ваши мерзкие рожи?

Всеми силами придавая лицу надменное выражение, Загривок плевался словами, будто всерьёз принимал их за правду. Однако, вкупе с тем, что макушка его уставилась в землю, а рожа была невыносимо бледна, выглядело это довольно забавно. Кручина даже позволил себе улыбнуться.

- Ты лучше бы помолчал, да помолился, пока время есть.

Загривок, ухмыльнулся и уже открыл рот, но конь вдруг взбрыкнул, и тот, тоненько пискнув, выпучив глаз.

- Потому как я искренне надеюсь, - продолжил Кручина, хлопнув ему по спине, - что ты поживёшь ещё хоть чуть-чуть. Так что держись, - да начинай уже причитать по делу.

Отдышавшись, Загривок хрипло захохотал.

- Зачем мне молиться? Я же говорю, каяться мне не в чем. А коли на то пошло, сам же ведь знаешь, что борьба с вероломством есть дело правое и наградное. Равно, как и убиение тех, кто им промышляет. Потому как предатели в сути своей как эти чудовища. Твари проклятые.

- Убиение? - воскликнул Кручина. – Ну ты загнул. Равняешь каких-то предателей с тварями, а сам что? Видел я, как ты бежал от одной такой твари проклятой, аж пятками хлестал по крестцу. А теперь, поглядите, смелости преисполнился. Поглядим, что с ней станет, когда снова шанс выпадет. Убежишь ли теперь?

Загривок прыснул, измазав соплями конскую шкуру. Конь в ответ не преминул как следует взбрыкнуть, заставив наглеца пускать сопли с удвоенной силой.

- Поглядим-поглядим, - выдавил Загривок, сквозь зубы, - Только, дружочек, не путай отсутствие смелости, с прагматизмом, и не перекладывай на меня свои собственные дурные привычки. Вот полез ты на рожон, и к чему это привело? Ни к чему хорошему, конечно же. Но тебе, знай, мало! Нет бы бежать, куда глаза глядят, ты снова на него лезешь! Думаешь повезёт тебе во второй раз?

Загривок вздохнул и поскрёб ногтями затылок.

- Так что я бы на твоём месте о себе беспокоился. В конце-то концов, если я сгину, то меня бог простит, а вот ты не отвертишься. Уж в этом то будь уверен. Особенно после того, как обрекаешь на смерть мало того, что невинного, так ещё и беззащитного человека.

Он скорчил такую гримасу, что сделался похож на базарного проповедника, зовущего к празднику весь честной люд перестать гадить в проулках, разводить вшей подмышками и жадничать на подаяния.

- Невинного человека, - проскрежетал Кручина и прикрыл ладонью глаза. – То есть ты всерьёз полагаешь, что прибить тебя - неугодное дело? Что ж, с твоей точки зрения так оно, вероятно, и есть. Только вот я считаю, что ты ошибаешься. Я, знаешь ли, думаю, что положить тебя в гроб нужно как можно скорее. Ну или не в гроб, а в неглубокую ямку, потому как гроб для такого как ты, колотить даже за деньги побрезгуют. И знаешь, что тут выходит? С собой я в этом вопросе в гораздо больше согласен, чем с кем бы то ни было. А всё почему? И не делай вид, что не догадываешься. Потому что как бы ты, сволочь, не прикидывался, а в поступках своих к господу нашему едва ли окажешься ближе меня. Чем тебе девка-то не угодила? Тебе, или дружкам твоим. Не смогли натуру свою гнилую в штанах удержать?

- Почему же не угодила? – осклабился Загривок. - Очень даже угодила. И не единожды, я бы сказал. Видишь ли, я человек смиренный, и принимаю с великой досадой кое какие допущения. Послабления морали, так сказать, в сторону тех, кто того заслужил. Ну что смотришь, всем нам приходится с чем-то мириться. Но в отличие от тебя, недоумка, я хотя бы знаю, что такое смирение. Подчинение. Уважение. Слышал такое словцо? Нет, конечно.

Без особого успеха княжий посланец попытался устроится поудобнее, выругался, осторожно подвигал здоровой ногой и вновь обратился к Кручине.

- Зачем ты думаешь мы заявились в этакую глухомань?

Кручина не отвечал.

- Ну, умник ты наш, предположи. Змеев ловить? Слюной брызгать, топорами трясти? – Он покосился на Долговязого, но тот его трёп игнорировал. - Нет, дружок, не за этим. Но зачем же тогда? Уж точно не для того, чтобы сжечь всё к чертям и всех перебить! Так что если б вы, парни, были чуточку осторожнее, то ничего бы и не случилось. Сколько людей в селе обреталось? Бабы, дети. А сколько осталось, после того, как вы эту дрянь за собой притащили? Сколько сгорело, в лесах передохло? И не лги себе мыслями о том, что он вдруг напал, по причине того, что злой и всё тут. Он ведь и раньше туда прилетал, да только за скотиной. Никого же не драл. Ну, кроме мытника. Но тот говорят сам виноват. Верно? А вы двое заставили тварь пересмотреть своё отношение к людям. А всё почему? Ведь от этого, - он указал в Долговязого, - за версту проклятой кровью таращит. Выходит, что бы вы сейчас не задумали, помни о том, что мертвецы, дружок, не имеют привычки оживать от осознания собственной отмщённости.

В этот раз Кручина не выдержал. Он схватил спесивца за волосы, рывком задрал голову кверху, но, заглянув в глаза, бросил. Загривок врезался носом в конский бок и зашелся хриплым уродливым смехом.

- Видишь? – продолжил он, удовольствовавшись. – Тебе и возразить нечего. Но даже зная, кто здесь и в чём виноват, ты продолжаешь винить меня и с упорством, достойным, лучшего применения, волочь за собой в могилу. И не смотри на меня так, мы все знаем, что нам не уйти.

В этот раз Долговязый оглянулся. Поправил топор, но ничего не сказал.

- Так вот, о чём я? – заговорил Загривок через какое-то время. - Пока вы праздно шатались, я занимался тем, чем и пристало заниматься каждому уважающему себя служилому - выполнял приказы. И приказы те были просты и понятны. Ты ведь их слышал. Да, возможно не все моменты были твоему уху изложены, но поверь, так было нужно. Да и тебе что с того, что кто-то что-то украл? Разве что тоже позариться.

Загривок прищурил глаза и пригрозил пальцем Кручине.

- А приказано было, как ты и сам уже догадался, наказать тех, кто виновен в опустошении сундука с податями. Тех, кто украл денежки. Да, под всеми теми лисьими шкурами и жбанами с мёдом, их было немного, но всё же достаточно, чтоб досадить боярину нашему. Достаточно, чтоб он разрешил большую часть перевешать. Но ведь я же не зверь. К тому же сказал тебе, что дело не только в деньгах. Мне ничего не стоило разделать старика словно свинью и вырвать из него правду. Но я дал ему шанс. Дал всем им шанс! Вернули бы золото, избрали бы нового старосту, да жили себе, как и прежде. Но ты почему-то подумал, что вместо того, чтобы решить всё своими силами, лучше будет натравить на сельских дракона. Черт тебя подери, дракона! Да сам дьявол не придумал бы лучше! Погоди, через пару годков эта история обрастёт такими подробностями, что при одном только упоминании ваших имён, народ в ужасе станет топиться в реке.

- Так что, дружок, - сказал он после коротенькой передышки, - то, что делаю я, не идёт ни в какое сравнение с тем, что устроили вы. И не говори мне, что в поступках своих, я хуже тебя. Хуже кого бы то ни было. Ведь даже этот кабан, зная, что с его доченькой происходит, всё равно не вмешался. Видать посчитал, что деньги дороже.

- Парнишку забыл, – отметил Кручина.

- Какого парнишку? - удивился Загривок. – А, вон ты о ком. Так он сам виноват. Не стоило нападать на меня.

- И всё-таки ты его убил.

- Я убил его, а ты всёх его друзей и знакомых. И кто же из нас заслуживает порицания? У моих парней тоже бабы и дети. Да ты и сам знаешь, пройдоха. Кто теперь их кормить будет? Подумай о том на досуге.

- Не стану я думать об этом потому, что парни твои были дерьмом, а этот – сыном того мужика, что змея подкармливал. Того самого, которого зарубили люди мытника. Прямо перед тем, как погибнуть. Смекаешь, к чему я клоню?

Если Загривок смекнул, то виду не подал. Разве что немного послабил дурную улыбку, но от Кручины действо не ускользнуло.

- Мог бы и догадаться, - продолжил он едко, - учитывая, что возможность у тебя была. Иначе б откуда ему знать, где логово змея. Так что, раз не хочешь молиться, попробуй переосмыслить причину сложившейся ситуации. А заодно и степень собственной вины.

Но загривок слишком устал. Бессильно опустив голову, он стал внимать гудению мух. Нога его зверски болела, да так, что любое движение резало по живому. Но он терпел. Ему было плохо, как никогда в жизни, но он терпел и старался не подавать виду. Даже если надежды и не осталось, ни один из этих скотов сломленным его не увидит.

- Прибыли, - послышалось откуда-то издали.

С трудом отодрав от конской шкуры лицо, Загривок хотел отплеваться, но во рту как на зло пересохло. Веки слепились, и он ничего толком не видел. Хотелось было вдохнуть, но грудь щемило от бесконечной тряски на конской спине. Он с ужасом представил, что же будет, когда его стащат. Представил, и на секунду забыл о ранах. Тем хуже. Боль незамедлительно напомнила о себе. «Не стоит, Арефий, не стоит о ней забывать. Во всяком случае не сейчас», - сказал он себе и зажмурился. Жить, безусловно, хотелось, но эта боль почти загрызла его. Обглодала до самых костей. Сначала он не понимал, что же болит сильнее, но оказалось, болело всё. От глаз, до кончиков пальцев здоровой ноги. Но здоровой ли? Теперь он не был в этом уверен. О том, что творится с другой, Арефий думать боялся. Её он попросту не ощущал. Вместо ноги мерещился присосавшийся к телу тошнотворный сгусток горящего мяса, натянутый на перемолотую в жерновах кость. К тому же, ещё его жутко мутило. Руки не слушались, сердце стучало в висках, а голова, видать, уже треснула. Загривок искренне не понимал, отчего же до сих пор не свихнулся.

- Я с тобой разговариваю, - донеслось до него. – Слезай.

Как звать эту сволось? Загривок не помнил. Или не знал. Кто их разберёт, оборванцев чёртовых. А ещё говорят, что без таких вот дружина не сдюжит. Дерьмо им грести, да и только, с таким отношением к людям. Подчинение, мать его, уважение. Кому и что он доказывал? Это ж как пичкать свинью грамотой. То, что дерьмом набито, всё в дерьмо превратит. Нашлась тоже, сила наёмная. Твари безмозглые.

- Ну, долго ли? - снова задал Кручина вопрос.

Загривок собирался послать его к черту, но язык прилип к нёбу и вместо ругани изо рта вывалилось неразборчивое бормотание.

Зато второй не стал церемониться – сразу схватил его за руку и скинул с коня. Ему было больно, очень больно. Рухнув на острые камни и вновь ощутив жизнь, в самом мерзком её проявлении, Загривок намерился взвыть, закричать, проклясть всё на свете, но так и не смог. Лишь хрипел, хватая воздух сухими губами.

Когда боль утихла, и пелена беспамятства окончательно спала, пришлось признать, что дела его обстоят скверно. Даже если забыть о присутствии двух кровожадных ублюдков, ведомых каким-то алогичным желанием забраться в глотку чудовищу, шансов на выживание осталось немного. Глядя на искалеченную, изодранную, несчастную ногу, которая теперь распухла и обросла коркой из крови и грязи, он представил, как развёл бы руками какой-нибудь лекарь и в полной мере осознал бедственность своего положения. К тому же он ни минуты не сомневался в том, какую роль ему приготовили.

Что ни говори, а Кручине всё это было совсем не приятно. Пускай ублюдок заслуживал наказания, но глядя на его унылую рожу, Кручина, вопреки собственной воле, умудрился вспомнить до жалости. Громко, наверное, сказано, но что-то во всём этом казалось не правильным. Одно дело погибнуть сражаясь, убегая, или даже прячась, но имея хоть какую-то надежду на выживание, но совсем другое - быть безжалостно брошенным в пасть. Да, ему и без того долго не протянуть, но заслужил ли человек такой страшной смерти?

Они находились в той самой пещерке, которую показал им Вышта. Давно перевалило за полдень и солнце медленно клонилось к холмам. Жара спадала, лёгкий ветерок гулял среди скал, приятно холодил намокший затылок. Кручина положил меч, уселся в тени и вытянул ноги. Сетовать на саднящие рёбра ему давно надоело.

Путь оказался долгим. Невероятно долгим, учитывая, что шли они пешком и несколько раз сбивались с дороги, забредая в такие дебри, что приходилось возвращаться на целые вёрсты и заново искать направление. Но в итоге всё завершилось успешно - дорогу они выбрали верную, судьбоносных встреч избежали, и даже Загривок, всем существом тянущийся в мир иной, каким-то образом выжил.

"Чудеса, да и только", - заключил Кручина, сдирая струп с пересекавшей лоб ссадины.

Долговязый стреножил коня, успокоил, погладив по шее. Животное не сопротивлялось - похоже привыкло к тяжёлой руке.

- Надо двигаться дальше, - обрезал он мысли об отдыхе.

- Погоди чуток, отдышусь, - отозвался Кручина.

Вместо ответа Долговязый подобрал камень, подбросил в руке и шаркнул по лезвию. Сталь зазвенела под каменным сводом.

Дальше они отправились перед закатом. Солнце висело за спинами, уже касаясь огненным краем вершины холма. На чистом бледно-голубом небе рассыпались черные точки кружащих в высоте птиц. Прохладный ветерок, усилившийся с наступлением сумерек, тихонько подвывал среди скал, гоняя облачка призрачной пыли. Едва нарушая неизменную тишину, под ногами хрустела сухая трава. Что-то очень дурное сгущалось над ними. Каждый чувствовал это. Но, как это часто бывает, каждый чувствовал это по-своему.

Кручина свистнул сквозь зубы и хотел было выругаться, но промолчал. Недовольно озираясь по сторонам, он втянул воздух сквозь зубы и зашипел. Слова потерялись где-то на половине пути между ушибленным пальцем и языком. Нарушать тишину он не осмелился. Боль в боку, притихшая во время утреннего броска по предгорьям, вернулась. Кручина сопел, отдувался. Дышать ему становилось труднее. Этот путь измотал его и с каждым шагом казался бессмысленнее. Куда они идут? Зачем? Меч раздражал его, злил. Не будет от него толку. В первый раз не было, а во второй и подавно не будет. С оружием или без, шансов у него не было. Никаких. Но тем не менее он продолжал идти в след Долговязому, сам не понимая зачем. Разве только смотреть, чтобы повисший на его плече Загривок, вдруг чего-то не учудил.

А Долговязый шел. Шел спокойно, уверенно поднимаясь всё выше, и выше. Дорога вела, и он продолжал идти. Кручина плёлся следом, пыхтя будто кузнечный горн, постоянно отставал и терялся среди валунов, но Долговязый молчал и не торопил. Идти осталось не далеко. Он уже чувствовал запах. Почти ощущал на вкус эту вонь. Так пахла земля на поляне и несло от деревенского пепелища. Гнилостный запах страха, перемешанный с немощью кислый дух ужаса. Долговязый втянул его носом. Он знал этот запах. Запах смерти.

Забираться на утёс они не захотели. Обогнули скалу и спустились в ущелье. Кручина подумал заикнуться об осторожности, но Долговязый всё равно бы его не послушал. И он плюнул. В конце концов теперь в уловках необходимости не было. Оборвавшийся след, не смог сбить их с толку - они знали где искать змея. И нашли.

Кости и черепа были размолоты в крошку. Утёс, на котором они сидели вчера, обвалился и сполз, засыпав ущелье обломками. Громадная глыба перекрыла пещеру, оставив небольшую щелку, сквозь которую не пробивал свет.

- Зарылся, - хмыкнул Кручина, забираясь на один из камней. – Верно, на самое дно.

- Слазь, да проверь, - повернулся Загривок. На лице его снова вскрылась маска надменного барчука, резко контрастировавшая с видом, барчукам не присущим.

Долговязый на это сбросил его с плеча, и пинком перевернул на спину. Загривок шлёпнулся и закричал. По ущелью пронеслось длинное тяжёлое эхо. Проклиная их на чем свет стоит, княжий посланец покатился в пыли и расшвыривал пятками крошку. Подсохшая перевязь вновь потемнела от крови. Кручина присел и подтянул её, но проку с этого было мало.

- Что дальше? – спросил он, глянув в сторону зарытой пещеры. - Думаешь сам выйдет?

Долговязый, какое-то время изучавший завал, медленно повернулся. В глазах его читалась абсолютная уверенность в том, что так и случится.

- Выйдет, - подтвердил он. - Мы не оставим ему выбора.

О том, что случилось дальше, Кручина старался не вспоминать. Но даже спустя долгие месяцы, когда воспоминания притупились, а жизненный опыт ощетинился событиями гораздо более отвратительными, он так и не смог забыть тот самый день, в который судьба привела его к этой проклятой пещере.

Долговязый схватил Загривка за шиворот, оторвал от земли и бросил поверх ближайшего валуна. Продолжая всхлипывать, Загривок сначала не понял в чём дело, но через мгновение забился в его руках словно петух, завидевший блеск хозяйского секача. И не зря. Пугающая точность догадки в миг разнесла пух и прах все мысли о славной кончине. В одночасье исчезла надежда, питавшая его всю дорогу. Превратилась в труху, рассыпалась пылью, не оставив после себя даже скелета. Долговязый врезал ему по морде, затем добавил с другой стороны. Загривок обмяк. Всё поплыло перед ним. Испещрённое рубцами лицо, повисло так близко, что он мог бы вцепиться в него, разорвать. Мог бы. Но опоздал. А потом даже страх растворился.

Голос раздался над ухом. Сначала тихий, едва различимый, он постепенно перерос в оглушительный грохот, тисками сдавивший виски. Загривок съёжился, врос спиной в камень, мечтая освободиться, но чёртов ублюдок держал его крепко. Чья-то рука коснулась лица. Острые когти царапнули скулы, съехали по подбородку, надрезав губу. Узловатые пальцы стиснули шею. Он попытался вдохнуть, но не смог. Его затрясло, а затем вырвало. Кровь хлынула носом, стекая к ушам. Она капала на валун, украшая его замысловатым узором крошечных брызг. Загривок вывернул шею, широко раскрыл рот, но голос вдруг стих и хватка ослабла. Долговязый оскалился, бросил его. Собрав все свои силы Загривок перевернулся, пополз, превозмогая пронзавшую тело жуткую боль. Он задыхался, давился, но полз. Двигался, пока мог. Локоть за локтем, пока чёртова глыба не осталась позади. Затем он упал и расстался с сознанием, оставив за собой длинный кровавый след.

Долговязый присел рядом с ним и прохрипел что-то над ухом. Кручина не разобрал значение слов, хотя слышал достаточно хорошо. Одно он понял - в этих словах звучал вызов.

Поднявшись, Долговязый крепко сжал рукоять топора. Лезвие сверкнуло в закатной мгле, первой и единственной холодной звездой. Оно зазвенело, воззвало. Воздух сгустился в мутный кисель. Кровь на камнях почернела и вспенилась, рождая глубокие рыхлые борозды. Загривок дрожал, глаза его закатились, ногти впились в ладони. Тени вокруг пожирали ущелье. Свет вдруг померк и на мгновение Кручина почувствовал, как тишина стала абсолютной, незыблемой. А потом всё вокруг вспыхнуло.

Змей вылетел из пещеры с силой пущенного требушетом ядра. Осколки каменной глыбы лавиной накрыли ущелье. Оглушительный рёв прорезал пространство, и с горящим безумием взглядом змей устремился на них не разбирая дороги. Он принял вызов. Кручина выдохнул и приготовился умереть.

Долговязый сорвался на встречу. Разделявшая их завеса пыли стремительно истончалась. Крошки камней сыпались с неба, царапали искажённое яростью лицо. Скала под ногами гудела. Сталь выла, металась в руке. Кровь стучала в висках, пеленой застилая глаза. Безумная пляска началась.

И вдруг, с оглушительным грохотом скала разломилась. Под ногами разверзлась глубочайшая чёрная бездна. Долговязый прыгнул, оттолкнулся что было силы и полетел над пропастью. Ветер ударил в лицо и что-то огромное поднялось впереди, закрывая собой смутные очертания гор.

Змей появился пред ним с разверстою пастью. Длинный ряд острых клыков метил Долговязому в грудь. Крылья хлестали над пропастью, едва держа в воздухе тушу. Он изогнул длинную шею, пытаясь поймать человека, но в самый последний момент тот каким-то образом вывернулся. Проскочил едва ли не меж челюстей и с огромной силой ударил чудовище в голову. Топор пробил череп, расколол его надвое, выплеснул в воздух струю тёмной чудовищной крови. Гул сделался невыносимым. Продолжая неистово верещать, змей вывернул крылья, перевернулся, и полетел в клубящийся мрак.

Долговязый упал. От удара подогнулись колени. Он покатился по краю, хватаясь за острую кромку обрыва. Нога сорвалась, но он кое как удержался, ногтями вцепившись в уступ. Щебень дождём сыпался вниз. Измазанный кровью топор гулко звякнул о камни и замер, свесив над пропастью рукоять. Чёрная бездна бурлила внизу словно кипящий котёл. Ветер рванул ещё раз-другой, и всё стихло.

- Пора уходить.

Долговязый толкнул его и отодвинулся. Реакция случилась незамедлительно. Кручина распахнул глаза и закричал, хватаясь руками за ушибленный бок. От этого парня можно было ожидать разного, но только не такой гнусной подлости. Только спустя долгую, наполненную руганью минуту Кручина смог овладеть собой и привести мысли в порядок.

- Идём, - повторил Долговязый. - Делать здесь больше нечего.

И действительно, теперь их окружала тихая ночь. Улёгся ветер, осела пыль, скалы перестали дрожать. Лишь едва ощутимый сернистый запах напоминал о случившемся.

- Постой, - простонал Кручина, с трудом поднимаясь на ноги. – Ты кое что позабыл.

Отыскать тело Загривка оказалось не просто, а вытащить его из-под горы щебневой крошки и того сложнее. Но когда это ему удалось, Кручина перевернул того на спину и с удивлением обнаружил, что княжий посланец всё ещё дышит.

- Везучий, гад, - подметил он, сбивая с того кусочки камней. - Никак сдохнуть не хочет.

Конечно же он преувеличил. Глядя на Загривка можно было назвать его как угодно, но только не везучим. Лицо его смертельно белело, глаза впали и закатились, воздух сухо свистел сквозь разбитые губы. Скрюченные пальцы на вывернутых судорогой руках конвульсивно подрагивали. Ногти на них были обломаны, а кое где выдраны вырваны вовсе. Изувеченная нога покрылась неприятного вида коркой, но кровоточить перестала.

- Оставь его. Всё равно не жилец, - сплюнул Долговязый.

- Нельзя его бросить, - возразил Кручина, тряхнув Загривка так, что тот ударился в камни затылком.

- Ошибаешься. Нельзя тащить его за собой.

- Тогда убей его, - холодно бросил Кручина, поднимаясь с колен.

Долговязый посмотрел на него, но с места не сдвинулся. И ничего не сказал.

- Что ты с ним сделал?

- Напомнил, что за всё нужно платить. Напомнил обоим. Но ничего ещё не закончено. Так что подумай, стоит ли тащить за собой этот кусок мяса?

- Ты же хотел довести это всё до конца.

Долговязый подумал немного, а затем произнёс:

- И доведу. Но не сегодня.

Некоторое время Кручина молчал. Показавшийся было месяц скрылся за тучами и вокруг быстро стемнело. Сверкнули вверху чьи-то глаза и ночь наполнилась шелестом крыльев и тихим зловещим шёпотом.

- Заберём его отсюда, - решил Кручина. - Он, хоть и сволочь, но заслужил иной смерти.

- Будь по-твоему, – махнул рукой Долговязый. - Теперь пошли.

Он взвалил тело Загривка на плечи и зашагал прочь. Кручина поспешил за ним, стараясь держаться поближе. Дороги он не разбирал.

Рассвет ждали в той самой пещерке, в которой оставили коня. Бедное животное, натерпевшись видимо страху, встретило их жуткой истерикой. Понадобилось немало времени, чтобы утихомирить его, ведь страх этот не был пустым.

В ту ночь глаз они не сомкнули. Сидели с оружием наготове и смотрели во тьму, слушая тихое ворчание далёкого грома. Сидели молча и были готовы ко всему, но буря так и не перебралась через горы. Лишь, когда ночь посерела, а небо стало потихоньку светлеть, Кручина решился заговорить. Но слов к тому времени у него накопилось не много.

- Кто это был? Там, в ущелье, - прошептал он, не сводя глаз с покрытого дымкой горизонта, кусочек которого виднелся меж скал.

- Не спрашивай о том, чего знать не хочешь, - вздохнул Долговязый. Горизонт интересовал его гораздо меньше собственных сапог.

Кручина не стал наседать. Решил, что и так знает больше, чем надо. Он с головой зарылся в собственные думы, но тут вдруг судьба порешила, что в это утро ему всё-таки следует выснить чуточку больше.

- Ты ведь слышал о сыновьях Хазгората. - Долговязый снял с колен топор, и посмотрел в небо, где гасли последние звёзды.

- Знаю, что слышал, - продолжил он, не дождавшись ответа. - Дети предателя. Так их назвали. И сам он – пожранный бездной клятвопреступник.

И верно, кое что Кручина слышал. Не смотря на забвение, которому предавали это злосчастное имя. Не смотря на то, что его вычеркивали из хроник и летописей, выжигали калёным железом, стирали любые следы и намёки. Не смотря ни на что. Есть имена, которые невозможно забыть.

- Так это был он? – недоверчиво покосился Кручина.

- Нет, - протянул Долговязый. – Конечно не он. Я не знаю кто это был, но думаю тот, кто сделал его таким.

Кручина вздрогнул. То ли от того, что воздух за ночь слишком остыл и утро настало совсем не по-летнему свежее, то ли из-за того, что в голову вновь вклинилось то, что он видел. Или думал, что видел.

- Почему же он нас не убил?

- Потому что время ещё не пришло, - нахмурился Долговязый. Однако, впервые за все совместные их передряги, Кручине показалось, что тот был доволен.

- Но придёт. Время придёт. И тогда, - он крепко стиснул кулак, - пощады не будет.

В путь они двинулись, когда солнце встало достаточно высоко, чтобы тьма расползлась по пещерам и впадинам. Шли быстро, не обращая внимания на усталость. Кручина жаждал убраться подальше, как можно скорее. Долговязый, судя по шагу, и сам был не против.

Обратный путь преодолели намного быстрее. Солнце светило, птицы щебетали в ветвях, оклемавшийся Загривок постанывал на конской спине. Правда за весь переход он не сказал ни единого слова, так что Кручина решил, что тот не в себе.

Время подходило к полудню, когда впереди показалось знакомое пепелище. Они подошли ближе и присмотрелись, пытаясь разобрать хоть какое-то заметное глазу движение, но деревня оказалась мертва. Жизнь, унесённая от чужих распрей аж на край света, погибла, этими распрями и настигнутая.

"От себя не уйти", - подумал Кручина и горестно усмехнулся.

Долговязый глядел на кружащих по небу ворон.

Фёдор Жулька, до недавнего времени бывший сельским старостой, авторитетным управленцем и, скорее всего, хорошим соседом, тихо качался в петле. Переброшенная через яблоневый сук, верёвка крепко держала его толстую шею. Щёки старосты посинели, а вывалившийся язык в купе с пустыми глазами придавал ему вид ужасный, пугающий. В кулаке он сжимал кусок синей тряпки. Одинокий висельник на страже погоста. Вероятно, убился он ещё накануне, потому и ноги его были обглоданы до самых колен. Но, как верно отметил Долговязый, обглодали его обыкновенные волки. Почему же пепелище не посетили иные обитатели окрестных лесов, Кручина не знал, хотя имел на этот счет определённые предположения.

Яма, которую Жулька копал накануне, осталось зарытой и хорошенько утоптанной. Никто не пытался её растревожить.

- Всё-таки жаль старика, - заметил Кручина. Он уселся на перевёрнутый чурбак и снял с себя кольчугу вместе с рубахой. Огромный синяк на боку радости ему не прибавил.

- Жаль, - согласился с ним Долговязый, сажая Загривка у наспех сооружённого креста.

- Жаль, - добавил калека, и продрав глаза, уставился на старика взглядом, лишенным сочувствия.

- Да ты, гляжу, просто смертельно везуч, - хмыкнул Кручина.

Загривок расплылся в улыбке, хотя глаза его оставались такими же мёртвыми. Распухшие губы потрескались, в ранках показалась кровь.

- Что ж, надеюсь везение тебя не покинет, - продолжил Кручина, затягивая на груди обрывки рубахи.

- Бросишь меня. – сплюнул Загривок и кое как вытер рот. Что-то в нём изменилось, но дурная ухмылка никуда не исчезла.

- Не брошу, а оставлю, – пригрозил пальцем Кручина. - Зато не убью. А ведь ты и сам знаешь, что надо бы.

- Конечно надо. А то вдруг выживу, - он устало вздохнул и опустил голову. – Что я по-твоему тогда буду делать?

- Не знаю. Попробуй поискать своё золото. Как видишь, в могилу старик его не унёс.

Загривок невесело усмехнулся.

- Всё ещё думаешь, что я был не прав?

- Оглядись. Какое это теперь имеет значение?

- Может и никакого, да только совесть меня мучить не будет.

Кручина натянул кольчугу и встал. Долговязый сорвал неспелое, совсем ещё зелёное яблоко и вгрызся в него с хищным лицом. Видимо яблоко было не вкусное, потому как перекосило его сильно. Но он не выплюнул - сжевал и проглотил всё, до последней косточки. За вторым, правда, не полез. Вытер о штаны руку и взял коня под уздцы.

- Уходим.

Кручина кивнул, но после шагнул к Загривку и осторожно присел рядом с ним на корточки.

- Удивительный ты человек, – сказал он, пытаясь заглянуть Загривку в глаза. – Жил, как скотина, а теперь вот оправдаться пытаешься. Не уж-то появились сомнения, что бог простит? Не зря. Потому что денег твоих эти люди не брали. Они им здесь просто-напросто ни к чему. Так что я повторю. Если вдруг выживешь, поищи это чёртово золото где-то ещё. Например, в закромах того вирника, который сундук забирал. Или у воеводы за пазухой. Вариантов достаточно.

- Можешь плести, что захочешь, – огрызнулся Загривок. - Можешь считать меня выродком. Но от того, весь этот бред правдой не станет. И смерть того говнюка, кормильца змеева, тому подтверждение. Особенно теперь, когда ты открыл мне глаза, пытаясь переосмыслить степень вины. Так что лучше убей меня сразу, потому что если выживу, то искать стану не золото.

Он вскинул голову и посмотрел на Кручину. Взгляда тот не отвёл.

- Знаешь, я всегда считал тебя дрянью. Думал даже посечь при оказии. Но раз уж сам дьявол не спешит прибрать тебя после всего, что случилось, кто я такой, чтобы торопить твою смерть?

Стиснув зубы и подпирая рукой ушибленный бок, Кручина выпрямился, отошел.

- Но на этот раз помолись, – оглянулся он. - И когда сдохнешь, замолви за меня там словечко. Не забудь.

После чего поплёлся меж сизых курганов, торчащих из пепла стропил и породнившейся с ландшафтом, уничтоженной утвари. Долговязый ждал его у ворот. Загривок ещё некоторое время глядел им в след.

- Не забуду, - выдохнул он, а затем немощно уронил голову.

- Куда мы теперь? - немного погодя спросил Долговязый.

- Куда-нибудь подальше отсюда. - устало ответил Кручина. – В этих краях нам теперь места нет. Слишком много пролито крови.

День близился к вечеру, жара уходила. В небе кружили черные птицы, но на сей раз их было немного. Долговязый кивнул им, и бросил последний взгляд на вершины Острога.

- Крови, - прохрипел он, - Никогда не бывает достаточно.

И они пошли дальше. Усталые и очень голодные. Каждый помышлял о своём, но оба верили, что путь предстоит не близкий. Ветер трепал их одежду. Край мира провожал запахом трав и гудением цикад. Где-то в дали завывали голодные звери, и думалось им, что это были не волки.