Остаться (с) человеком

Часть Первая.

«…. Это не сказка такая, это жизня такая», - домовёнок Кузя.

В некотором царстве, в нашем государстве, жили - были…. Хотя, стоп, почему в некотором. Царство было абсолютно конкретное: садоводство, которых, на наших болотистых местах вокруг Петербурга, ох, как хватает. Так вот, «царство» с незатейливым и незапоминающимся названием – «Дружба-3». И жили (а по большей части – были) в нём люди обыкновенные, с которыми случилась странная история.

Надо сказать, что советский садовод - это огромная созидательная сила, которая может очень многое и даже немножко сверх этого. Вот нарежь, к примеру, этому человеку кусок болотины, в деревцах, кустарниках и густонаселенной лягушками, и оставь там ненадолго. Глядишь - к концу нежаркого и недлинного лета, хлипкий интеллигентный мужичонка вгрызётся в край участка, шарахнет ручным «экскаватором» отводную канаву. И нет лягушкам места для раздолья и кваканья. А кусты и деревца, подобно цирюльнику прошлых лет, изведёт при помощи инструмента диковинного - лома и топора, так что глядеть на территорию станет любо – дорого. Прямо бальзам на душу, когда видишь участок сухой да раскорчёванный. А уж потом из подручного материалу забабахает хоромы царские… (не выше, правда, двух этажей, обладающие не больше, чем одной верандой). Как в указе государственном и уставе СНТ прописано. А уж дальше будет жить – поживать, добра наживать….

И омывши бывшее болото ни единожды своим потом, пролив ни одну слезу горючую над хоромами, оставит, в конце концов, родовое «гнездышко» детям, а опосредовано - внукам. И пройдут года, пролетят птицами стремительными, и уже внуки будут лить поты на землю и удивляться жизни соседей. Ведь встречаются у нас соседи диковинные, да и с привычками странными….

Так и случилось в садоводстве «Дружба». Внезапно, аки тать, налетел на садоводов вид связи иноземный, называемый не по человечески «Вотсап». И перепискою в нём, называемую словом заморским «общий чат», стал сеять зерна вражды между соседями. Сеять да насевать, рознь глубокую. Рознь глубокую, вражду чёрную….

Надо сказать, к моменту появления того самого чата, а точнее первого сообщения, смутившего множество умов в СНТ, уже частично утеряли люди приязнь соседскую. Где дети первых поселенцев, а где и внуки, жили, на соседей не сильно оглядываясь. Нет, здоровались при встрече, не хамили и вели себя вежливо, но не было у них них сплоченности отцов и дедов. Как-то отпала она за ненадобностью в тяжёлые перестроечные годы. И до последнего времени этого никто не замечал. А зря….

Да и старожилов уже вовсе не осталось, кто-то, плюнув на гнёздышко, загнал дачку посторонним, кто- то помер, не оставив наследников… А общему собранию – свои бы проблемы разгрести, отвести от СНТ тучи чёрные, драконов огнедышащих… Тех что зовут именами диковинными: Пожнадзор, Ростехнадзор да и множество других «зоров» ….

И внезапно умолкли гусли, пальцы замерли над струнами. Затихли рожки и сопелки. В образовавшуюся тишину явственно просочилось шуршание шин и дальний шум города….

Первое сообщение всем участникам чата резануло, сначала слух (блямкнуло не сильно раненько) в воскресенье. А потом уже и глаз, потому как содержало странный набор слов. Приводим чат в его первозданном виде, сохраняя орфографию и пунктуацию участников.

MirTrudMay

Добрый день! Хочу обратить внимание председателя и правление нашего СНТ на деятельность секты, осуществляющей свою деятельность по адресу ул. Гадючья, участок 59. Мало того, что сам факт существования этого в садовом некоммерческом товариществе, что в принципе предполагает наличие садов и огородов, является дикостью, так их деятельность, связанная с обрядами жертвоприношения животных (в том числе верблюдов, быков, пони, телят, овец и т.п.) ещё и мешает соседям нормально отдыхать. Так вчера бубны и колокола, сопровождающие жертвоприношения, мешали спать лично моей семье до 1.15 ночи. И это с учётом обещания хозяина участка в прошлом году не проводить свои обряды в выходные. После моих двух замечаний соседям о том, что они мешают, бубны и колокола звучать не перестали, и только после моего личного прибытия на этот участок и обещания вызвать наряд полиции, в связи с нарушением закона Ленинградской области от 15.11.2022 № 143-оз «Об отдельных вопросах обеспечения права граждан на покой и тишину на территории Ленинградской области» звуки стихли. Прошу руководство СНТ отреагировать на эту ситуацию, а так же включить в повестку собрания, которое, надеюсь, будет в этом году, вопрос о легитимности и обоснованности самого нахождения данной секты в пределах садоводства. Такое же сообщение направляю в группу ВК, которая является официальным ресурсом «Дружба-3». Сюда пишу, так как этот ресурс является самым читаемым, и, надеюсь, на поддержку членов СНТ, особенно соседей.

Самым первым это сообщение увидел Виктор, лохматый и мохнорылый – негласный администратор чата. Он удивился, оставив только для себя краткую заметку – на листочек у компа:

Sysadmin

Самому стало интересно, у нас там по соседству реально пони режут с верблюдами или у чувака фляга свистит?

И, конечно, вторым отозвался председатель садоводства, Иннокентий Петрович - доморощенный философ, директор небольшой фирмы, бывший офицер, в трудные годы всякое повидавший. Он был единогласно избран председатели по причине ледяного спокойствия и редкостной способности улаживать на раз-два назревающие конфликты.

Lelik

Добрый день. Участкового или наряд вызвали?

И тут, после вступления других садоводов, переписка стала принимать абсурдный характер.

Platon

Если всё, что написано, правда, без преувеличения ...,то вообще-то «жертвоприношения» - противоправная деятельность, вызывайте наряд, чтобы зафиксировать случаи нарушений и принять соответствующие меры. Всё остальное... общественность и т.п. - вторично. Только фиксация правонарушения поможет определить степень его опасности

Lelik

Конституция гарантирует «свободу вероисповедания, включая право исповедовать <…> любую религию или не исповедовать никакой».

А насчет тишины - согласен, но это должно касаться всех - независимо от вероисповедания. Сам грешен, не всегда за временем слежу

Platon

Прокуратура объяснит доходчиво «Права и ...Свободы…» (ухмыляющийся, злорадный смайлик).

Lelik

Не факт. Сейчас это, ой, как не просто.

Platon

Это всегда было не просто)).

Виктор оставил себе ещё одну напоминалку:

Sysadmin (на листочке)

Верблюд в этой истории особенно впечатлил…

Platon

Не хотелось бы иметь рядом скотобойню…

Nezabudka

Во-первых, это не секта, а, во- вторых, на многих участках по ночам гремит музыка, и горланят песни. Это вам не мешает? А визжащие дети, никого не смущают? А пылящие машины? Купите гектар на Дальнем Востоке. Хотя вам и там кто-нибудь помешает. Если человек скандальный, он до столба докапается.

MirTrudMay

Наряд не вызывал.

MirTrudMay

Но следующий раз вызову без предупреждения.

Lelik

Так от меня чего Вы хотите? Чтобы я вызывал наряд или члены правления?

Chelovek

Музыка не мешает, а монотонный бубен напополам с колокольчиками звучит где-то в голове, особенно когда засыпаешь

MirTrudMay

Я описал всё, что хочу

MirTrudMay

Когда у нас собрание?

Nezabudka

Для Вас никогда? На сегодняшний момент

Danya

Он хочет моральной поддержки.

Chelovek

Почему?

Capitan

Я поддерживаю! Хотелось почеловечески, а тут похоже каждый сам за себя. Я думаю если такой сосед жилбы за забором у других, онибы рассуждали по другому!

Lelik

А Вы собственник участка?

MirTrudMay

Мой сын

MirTrudMay

Я уже всё оформил и даже баню застраховал на случай непредвиденного...

MirTrudMay

Про собрание прошу ответить

Nezabudka

Мы живём через пустой участок. Прекрасно видим и слышим когда у них обряды происходят. Стучат и стучат. Мешает не больше, чем музыка, машины, дети.

Lelik

Доведём установленным порядком. За две недели.

Lelik

Насчёт времени после "отбоя", как и писал выше, согласен. Но религия тут не при чем

MirTrudMay

Вопрос тишины необходимо обсуждать на собрании. У многих дети и хотелось бы что-бы все оры, крики, песнопения и т.п. проходили в помещении, а не на улице. Есть дни, когда приезжаешь на дачу после 24 часовой смены и тоже хочется отдохнуть, а не слушать пьяные оры и громкую музыку после 23.00.

Lilia

В их защиту скажу, что обычно их реально в выходные не видно не слышно.

Hippy

Это народное творчество? (хохочущий смайлик)

Lilia

Мы живём на против. Я могу сказать очень хорошие люди и ни чем не мешают.

Gomez

Всем добрый день. В дачный сезон, в выходные нас там практически нет и по сравнению с прошлыми годами обрядов на территории практически тоже нет. Вчера жертвоприношение было пиченькоми)

Nezabudka

А что такое пиченькоми?

Gomez

Печенье масло мармелад

Gomez

Фотку скинуть?)

Nezabudka

(три смайлика хохочущих до слёз) печенье, Господи. А я гуглить пошла чё за "пиченькоми"

Nezabudka

Думала термин какой то (три смайлика хохочущих до слёз)

Chelovek

Рубика " ужасы нашего городка" (покатывающийся от хохота смайлик)

Chelovek

Почему просто не позвонить соседу с бубном когда спать мешает зачем писать тут жаловаться ))))

Chelovek

Лично меня сентябрь октябрь даже прикалывали эти бубны

Chelovek

Зато уже точно знаем, если бубны, то дождя не будет.

Тут появилась и третья заметка Виктора «для себя»…

Sysadmin (на листочке)

Кстати, у той, которая ответила за сектантов, на аватарке щеночки. Надеюсь их не того, вслед за верблюдом. (задумчивый смайл) Да и верблюда жалко.

Lilia

Господи не наркоманы, не воры... Кстати нет там никакой секты. Сергей нормальный деловой человек.

Lilia

Редиска вы

Виктор выпал в пароксизме хохота и невольно его руки написали:

Sysadmin (на листочке)

Это ответили тому, кто жаловался

Нелишне упомянуть, что Зоя Каземировна Лилейникова (в девичестве Пржбыльская - та, что в чате выступала под псевдонимом «Lilia») была редкостно раздосадована нападением в переписке садовода «MirTrudMay» на соседского мальчишку, Сергея Ивановича Беспокойникова - Веприняка. Ну как мальчишку – было ему за сорок – ближе к полтиннику, но рос он в своё время прямо у нашей героини на глазах и практически на руках. Поблескивая из-под чёлки светлого каре стёклами очков, женщина, не раздумывая, пришла на помощь парню.

А причиной их давнего знакомства стало то, что очень уж дружили Казимир Янович Пржбыльский и Дормидонт Евлампиевич Веприняк (соответственно отец Зои и дед Серёжи). Причём дружили крепко, по-мужски, несмотря на разницу в возрасте. Что связывало молчаливого, могучего Казимира, величаво несущего свое спортивное тело, и юркого, невысокого, смешливого Дормидонта, готового рассыпаться смехом, спеть, сплясать и превратить в шутку любое, даже неприятное событие – не знал никто. Однако все были в курсе, что встретились они ещё в начале Великой Отечественной. При этом – почему, как произошло знакомство – родным было неведомо. Из Казимира слова было не вытащить, а Дормидонт, из которого фразы сыпались ежесекундно, от этой темы всегда уходил… Светлый был человек, но с чудинкой. Бывало, замрёт внезапно на месте, как будто прислушивается к чему-то, помолчит, засуровеет лицом и, прервав разговор на полуслове, понуро уйдёт домой… Это, конечно, непереводило круглолицего дядьку, фигура которого напоминала композицию из сочленённых шариков, в разряд совсем уж чудаков, но настораживало какой-то странной непоследовательностью.

А вот заводилой среди двух приятелей был именно старший из пары - Веприняк. Было это ему и по чину, и по характеру, ибо войну Дормидонт встретил фотокорреспондентом редакции газеты Ленинградской армии народного ополчения «На защиту Ленинграда», что выходила в свет недолго, но след оставила правильный, хороший.

Потом, в послевоенной жизни, эта работа в редакции не раз помогала Евлампиевичу в делах. Ибо сложно отказать человеку, стоявшему у истоков того самого «Народного ополчения». А значит, открытие двери в Смольный или в какую другую структуру не составляло для Дормидонта особого труда. Теоретически, мог бы их ногой открывать, если бы не врождённая интеллигентность и чувство такта, впрочем, моментально слетавшие со смешливого «шарика», в случае малейшего проявления несправедливости.

Веприняк воспринимал фотоаппарат, как часть себя, и расставался с ним разве что в бане. В остальное время зорким глазом и объективом вылавливая малейшие нюансы происходящего. Перенося на снимок, казалось бы, всё: будь то лёгкое движение травы, туман, ветерок, а если надо, и другие нюансы, как он сам говорил, «карамболи». Именно за эту чудесную особенность, Дормидонт и был прикомандирован в редакцию.

Зоя Казимировна очень любила старую, ещё военную фотографию, сделанную Евлампиевичем и запечатлевшую отца в самом начале блокады где - то в здешних местах. Стоит на снимке папа на фоне могучего, раскидистого дерева и застенчиво, исподлобья на неё, дочку, смотрит. А ещё сияет той самой, редкой улыбкой, которой Зоя удостоилась в жизни раз пять или семь. За эту улыбку и полюбила здоровенного, нелюдимого бойца мать женщины - Екатерина Ильинична, выхаживавшая его после страшного ранения в военном госпитале. Раны, нанесенной пулей, их и познакомили и чудесным образом толкнули медсестричку Катю и «Казика» (как ласково называла за глаза отца мать) в объятия друг друга.

Любовь отвела от родителей Смерть, поджидавшую людей, оставшихся в блокадном городе, на каждом углу, караулившую на позициях того самого народного ополчения, в госпитале, да и на звенящих от морозов 1942-го заснеженных улицах. Смерть, привыкшую брать своё грубо и жёстко – не оставляя свидетелей собственного появления в живых. Но тут – у неё не вышло. Шиш с маслом показал здоровенный парень костлявой, хоть и ходила она за ним по пятам. Но не удалось старухе отнять еле теплившийся при поступлении в госпиталь «огонёк» и заглушить слабенький пульс.

Когда свежезаштопанного Пржбыльского, едва живого после громадной потери крови, привезли в госпиталь, глянул Казимир на медсестричку Катю добрыми светло – голубыми глазами (в этот момент девушка ставила ему капельницу), улыбнулся и, взяв в свою громадную лапищу тоненькую ладошку, потерял сознание на долгие две недели. Разжать ту руку не смогливсемером… Пришлось сестре милосердия находиться безотрывно у койки весь период восстановления, пока крупное тело (часто покрывающееся крупными каплями пота и скрежещущее зубами) боролось со смертью. Неудобно, конечно, было. Было решено отгородить от посторонних глаз внезапных неразлучников, прозванных «Ромео и Джульеттой», тонкой полотняной занавеской.

Ела Катя, что приносили, спала эти медленно тянущиеся дни, сидя, и прямо страшно сказать, каких неудобств натерпелась. Но выдержала, увидела на лице светловолосого парня, прибывавшего без сознания, вторую и ещё несколько солнечных улыбок. А Казимир, уходя в беспамятство, запомнил тонкий силуэт и профиль. А очнувшись, так до конца жизни и не поверил, что хрупкая девушка провела у его изголовья долгие четырнадцать дней, удерживаемая его сведённой в пароксизме боли рукой. Правда, вынырнув из беспамятства и узрев тот самый силуэт, прохрипел:

- Выходи за меня.

Вернее ему показалось, что голос его заполнил всё отгороженное пространство, а на самом деле - подсохшие связки и пересохшие губы смогли еле слышно издать странный звук, немножко напоминавший шипение змеи и, одновременно, закипание в чайнике воды. Отпущенная же на свободу Катя, мгновенно взяв с тумбочки поильничек с кипячёной водой, аккуратно смочила солдатику губы и истосковавшееся по влаге горло. Первый неудобный глоток, а вернее глоточек, дался воину с таким трудом, что чуть не бросил его обратно в колодец беспамятства. Распухший, и, казалось, заполнивший весь рот, язык, оросившийся такой вкусной, прохладной, кипячёной до металлического привкуса, водой смог совершить первое движение. После второго глотка, чуть отстранившись от носика поильника Казимир, не своим, царапающим небеса голосом, повторил:

- Выходи за меня!

Катя вздрогнула от неожиданности и, пролив пару капель на покрывшую за две недели лицо парня щетину, непонимающе на него уставилась.

- Что?

- Выходи за меня замуж, - уже более чётко и членораздельно, просипел владелец руки – капкана.

Его сосредоточенно – хмурое лицо вдруг озарилось изнутри такой светлой, детско–непосредственной, захватывающей дух улыбкой, что, удивившись этим переменам, медсестричка мелко прыснула в кулачок и ответила:

- Ты лежи, сил набирайся, жених!

Не дослушав фразу до конца, Казимир снова потерял сознание….

***

Прятавшийся в чате под псевдонимом «MirTrudMay» товарищ Водоползов был настоящим рабоче – крестьянским аристократом. Как говорится, от головы до пят. На самом деле - это не унизительно быть крепким и заботливым собственником, работягой в каком-то поколении, приемником и продолжателем славных дел трудовой династии. У нас любой труд в почёте, но этого товарища немножко подводила склочность и неуживчивость с людьми, не входящими в «ближний круг». Честно говоря, был Ставр Водоползов человеком так себе. Нет, для родных он расшибался в лепёшку, обеспечивал всем тем, что только удавалось достать, и родственники не испытывали проблем. А для всех остальных являлся гадом редкостным, но заботливо это скрывающим, ибо с самой ранней юности уяснил – будешь пакость открыто – могут и нос набок свернуть.

Был у Ставра ГодИновича такой печальный опыт. Вырос он в детском доме, где и получил от заведующего, увлечённого русскими мифами и былинами, такое редкое, запоминающееся сочетание имени - отчества. От ребят же, взраставших вместе с ним в приюте, прибрёл тот самый свёрнутый немного на бок нос. Его правая ноздря постоянно сопливилась.И ещё в путяге Водоползов получил прозвище «Наш сопливый гений», потому что имя Ставр шло ему, как породистой корове седло арабского жеребца.

И вот незадача - получи парень имя Сергей или там Дмитрий, возможно, потекла бы его жизнь другим, упорядоченным порядком. А, может, и был бы он для знакомых Митенькой или Серёженькой – это уж никому неведомо. А вот фамилию ГодИнович заработал прямо по месту своего обнаружения. Нашли его на берегу Финского залива, ещё не говорящим, но вполне бодро ползающим по мокрому песочку. Бросила малыша какая-то извергиня в женском обличии. Ушла, не оставив после себя ни следа, ни записочки малой с именем.

Детский же дом, свято выполняющие завет товарища Макаренко «Ребёнка ударить можно, унизить нельзя», выковал из пацана то создание, которое теперь все и наблюдали. Ставр, осчастливив родных покупкой недорогой дачи, маниакально копошился на грядках, добиваясь невиданных урожаев всякого фрукта – овоща для напитывания близких полезными витаминами. Кстати, высказывание «Lilia: «Редиска вы!» - очень точно описывало не только характер соседа, но и его любимую сельскохозяйственную культуру, терпеливо взращиваемую на грядке своего восьмисоточного хозяйства.

«Своего» в широком смысле этого слова, потому что записал он купленную дачу на сына, появляющегося на участке чуть чаще, чем «никогда». А значит, предоставлявшем бате широчайшие возможности для самовыражения в огородничестве и садоводстве. Руки и голова у Годиновича были золотыми. Иной не сумел бы запущенные просторы и гниловатый дом превратить в ухоженное, роскошное хозяйство. Ставр же смог, не отвлекаясь на перекуры, сотворить подобное за пару лет. Все соседи могли наблюдать ровненькие ряды грядок и теплицы, крепко стоявшие в строю. Правильно обрезанные яблоньки, аккуратно окрашенные известью до уровня, недоступного залётными лесными зайцами…. И всё это венчал сначала одинокая облупленная «халупа», а затем дом, стараниями хозяина превращённый в некое подобие «карамельной» конфеты. Кстати, одиноким домик был недолго, ему в пару была построена баня на несколько посадочных мест, с дровяным бойлером, местом для релаксации и бильярдом, притащенным из города и заботливо окрашенным в чёрно-лаковый цвет.

Любил Ставр париться, и особенно привозить внучков на лето, для обучения наукам строительства, ухаживания за огородом и жизни в целом. Во внуках, надо сказать, он души не чаял, будучи, наверное, одним из самых добрых дедов на свете (не считая, конечно, товарища Ульянова – Ленина, переплюнуть которого не удалось никому из современников). Вот такой разноплановый человек и бросил в общий чат то самое незабываемое сообщение о жертвоприношениях, и в знойный воскресный день взбудоражил соседей странными обвинениями в адрес Сергея.

***

Сергей Сергеевич Беспокойников, из-за которого и поднялся весь сыр-бор в «царстве» «Дружба – 3», являлся внуком Дормидонта и сыном дочери Евлампиевича – Арозы Дормидонтовны. Сергей оправдывал свою фамилию на сто процентов. Это был крепкий, спортивный парень (весь в отца - Серёжку Беспокойникова, чьё «шило в заднице» вошло в поговорку в семье Веприняков). Такой непоседливый достался Дормидонту зять, что периодически хотелось нажать на кнопку «выкл» (если бы таковая у него имелась), чтобы замер человек хоть на несколько минут, а окружающие в это время могли немного перевести дух. Однако, несмотря на свою неуемность, Сергей Георгиевич Беспокойников был мужчиной крайне жизнерадостным, удачливым и надежным, за которым подчинённые были готовы идти хоть в огонь, хоть в воду. И что характерно, медные трубы, перманентно гудевшие при успехах зятя, не застилали ему ту область зрения, что отвечает за объективное видение ситуации. А ещё обладал Беспокойников быстрым умом и предпринимательской хваткой.

И подчинённые любили открытость руководителя, его прямолинейную честность. Любили его немудрящие шутки, не сильно отягощённые высокими материями. Кстати, и юмор, который так нравился коллегам, да и сам коллектив множества цементных заводов, разбросанных вокруг Ленинграда, а потом уже и Санкт – Петербурга, приносили семье Беспокойниковых – Веприняков неплохие доходы. Организованные усилиями Георгиевича предприятия позволяли не только жить, не опасаясь за благополучие семьи, даже в непростой, штормивший всех период 90-е, но и пристроить сынульку Серёженьку к семейному делу. Работал мальчик под незаметным, но неусыпным доглядом отца, и это вполне устраивало родителей.

Сам же парень, переняв некоторую часть отцовского домотканно-деревенского подхода к жизни и работе, одновременно хватанул в наследство и дедовский бесшабашный оптимизм, а еще Дормидонтовскую чудинку. В общем-то именно эта чудинка и привела к появлению пасквильного поста Ставра Водоползова в то злосчастное воскресенье.

Никому, кроме деда, Серёжа не открывал того, что изредка в его голове звучал колокольчиком звонкий девичий голос. Да и деду бы не открылся, если бы тот однажды, разомлев от чая с «малинишным» вареньем, сам не сообщил «по секрету» такую же особенность своей седовато-лысой головы. Так и жили, дед и внук, переглядываясь и посмеиваясь над голоском, слышимым ими при посещении дачи на бывших болотах Синявинских. Причём, если бы они хотя бы раз обменялись словами, которые звучали в их головах, то, думаю, лица бы их перекосило от изумления. Поняли бы, что слышат они одну и ту же девочку, которая говорит им одно и то же.

Самое интересное в воспитании младшего Сергея привнесли отношения дочерей Дормидонта и Казимира. Непонятно, как это произошло, но все сходились во мнении, что после рождения девчонок поменяли семьями. Ибо была Зоя Каземировна невысокой блондинистой хохотушкой, а Ароза Дормидонтовна молчаливо – задумчивой, могуче – спокойной богатыршей, переплюнувшей отца в росте на пару ладоней уже к семнадцатому своему дню рождения.Гордился Дормидонт Евлампиевич своей наследницей, уродившейся, как говорится, «ни в мать, ни в отца, а в заезжа молодца». Подкалывал Пржбыльского, говоря, что если бы не разные годы появления малышек на свет, провёл бы серьезное расследование в роддоме номер один, по поводу подмены младенцев. Казимир в ответ стандартно гудел, о мелочности друга, ухмыляясь в поседевшие усы. Была у него с растительностью на голове такая особенность: при темно-каштановых кудрях имел он усы абсолютно невообразимые, яркие, рыже – бело- черные, трёхцветные прямо надо сказать усы, которых стеснялся и довольно долго брил. Поступал Казимир так десятилетиями, только годам к пятидесяти смирился, и заколосились усы невообразимым «кандибобером», демонстрируя польскую (что было ясно из фамилии) принадлежность своего владельца. Густые, спускавшиеся по подбородку двумя узкими полосками, внизу они лохматились, развевались на ветру, придавая лицу разом не только польские, но и почему-то казацкие черты. Правда, в то время как лесник решился на изменение внешности, усы из ярко – рыжих потихоньку превратились седо-рыжие, а потом и просто седые, но это не портило Пржбыльского. Настоящего мужчину седина не портит, скорее украшает, подчёркивая мудрость. Правда, иногда старость приходит без мудрости (как в случае со Ставром Годиновичем), но ни к Дормидонту, ни к Казимиру это не относилось. Пржбыльский, сызмальства привыкший бродить по лесам, до последних дней сохранял молчаливую силу духа, тела и плавную величавость движений, так присущую лесникам и охотникам. А подвижный Дормидонт больше брал своей природной ртутной живостью.

Кстати, место, откуда начиналось то самое садоводство «Дружба – 3», отыскал именно Казимир. По каким-то своим внутренним отметкам нашёл ту самую поляну, где в начале осени проклятого сорок первого года зародилась их с Дормидонтом лютая, мужская дружба. Как уж смог Евлампиевич добиться разрешения построить на этой территории пару домов в тяжкие послевоенные годы, тайна, покрытая мраком. Но факт остаётся фактом – это произошло.

Как утверждала народная молва, Веприняк дошёл чуть не до самого товарища Иосифа Виссарионовича, который, усмехнувшись в усы, положил на лист прошения красную карандашную надпись «Быть по сему. Выделить участки. Сталин».

Так ли это было, или как-то иначе – вызнать теперь невозможно. Но первыми домами, появившимися в этих краях, стали два: добротный, бревенчатый, непромерзающий в самые лютые зимы сруб Казимира и воздушно – легкий, летний – Дормидонта. Так и жили друзья на опушке леса, рядышком с говорливо бьющим родничком, Пржбыльский - круглогодично, Веприняк - приезжая только летом. И достаточное количество лет стояло в будущем СНТ только два строения. Казимир Янович, как и до войны, служил здесь зимой и летом лесником, а воздушно-шарообразный Евлампиевич, приносился подобно доброй няне Мэри Поппинс с тёплыми весенними ветрами и, оттрубив жаркий сезон, утекал с дачи с первыми осенними дождями.

Так вот – воспитывался Сергей Сергеевич в двух семьях одновременно. Вепринякам – Беспокойниковым, конечно, сам бог велел, но принимали его, как родного, и Пржбыльские - Лилейниковы. Такой рос крепкий парнишка, жадной губкой впитывающий и обстоятельность гривастого деда Казимира, и начитанность его дочери (называемой мальчонком «тетя») Зои, и лёгкость отношения к жизни деда Дормидонта, скрытую силу матери да крестьянскую последовательность отца. Рос парнишка сначала тонкой былиночкой, но в подростковом возрасте развернул широченные плечи, подобно деду Казимиру, и начал зимой (если доезжал) и летом постигать мудрящую лесную науку. Любил он лес, как и Янович – всем своим молодым и горячим сердцем, взахлёб и безоглядно. А особенно любил его в снежные зимы, когда бегал по лесу на лыжах «Карелия», густо намазанных «лыжной» мазью по температуре.

Ох, уж это замысловатое «колдовство» над парочкой нешироких деревяшек. Первым делом, урвав в спортивном магазине лыжи, из абсолютно ровных нужно было превратить их в пружинящие. Для этого, сначала вымочив и «запарив» покупку над кипящим на плите ведром, просмаливать по всей поверхности канифолью, потом парафиновой (а лучше восковой) свечой, не пропуская ни одного самого маленького участка. Скреплять обе лыжины штатными пластиковыми креплениями, впихнув посредине пенопластовый прямоугольник. Потом хранить их в этом пружинящем состоянии, поставив в чулан или подвесив в коридоре. Возни со свежей парой лыж было не меньше, чем на пару вечеров. И это без постановки крепления и сверления дырочек под шипы в подошве лыжного ботинка. А уже непосредственно перед выездом на природу мазать остродефицитной чудом - урванной фабричной мазью «Висти» в разноцветных брикетах. Эдак, разгонишь с силою разноцветную мазь по лыжине и пробкой тщательно втираешь в дерево. И только затем ждёшь, когда перестанут таять на беговой поверхности снежинки – это говорит о том, что лыжи после натирания остыли и готовы к употреблению. С собой в карман нужно положить парочку мазей (одну - на период «потеплей», другую – на «похолодней») – вдруг температура поменяется. И есть у тебя в запасе при правильно нанесённой мази километров 10 – 15 нормального лыжного хода…. Ну уж за правильностью подготовки лыж и нанесения мази Казимир Янович следил тщательно.

***

Лилейниковой Зоя стала на третьем курсе Института культуры, выйдя замуж за мальчишку из параллельного потока библиотечного факультета. Неожиданно для себя девушка поверила в искренность его намерений, но в статусе жены продержалась недолго – обнаружив кардинальную разницу в поведении галантного жениха и официального супруга. Поначалу барышне казалось, что супруг - это самый внимательный и лучезарный человек, хорошо и вкусно шутивший, думалось, то так будет продолжаться всегда. Но, как впоследствии выяснилось, бурные жизненные испытания достойно пройти может не каждый. Вот и Славка Лилейников, поначалу бывший застенчивым и крайне положительным мальчиком, проболтавшись в общаге, приобрел одно крайне противное свойство. Пока в доме был алкоголь любой крепости – не мог он остановиться, не допив все запасы дочиста. Да, потом болел, страдал, клял себя, давал зарок «что больше ни разу», но сдержать своё обещание не мог. И ко второму году совместной жизни светловолосая, поблескивающая стёклами очков малютка-жена, обладавшая поначалу мягким характером – ушла к подруге Арозе в гулкую квартиру на Фонтанке. Но в результате краткого брака получила закалку характера, который после этой истории стал крепче стали.

Вот у дочери Дормедонта - Арозы всё складывалось гораздо лучше – и муж попался хороший, выпивающий только по большим праздникам, и сын родился бойким, ласковым, но к большому огорчению отца Сергея – единственным.

Так и воспитывали Серёжку Беспокойникова две любящие семьи до полного умопомрачения. Делали это строго, без поблажек. Но прыщущая на него «всенародная любовь» тоже давала себя знать. Сергей совместил в себе редкие качества – вырос не избалованным, но ощущающим себя настоящим «королём», что дома, что - в лесном хозяйстве Казимира. А ещё при активном потчевании разносолами хлебосольными родственниками парень всё же не превратился в маленького «борова». Чудное слово «метаболизм» не давало расплыться в животе, формируя в мальчишке крепкий костяк и рельефные мышцы.

Так что к девятнадцати годам спортивный пацан, выбравший себе стезю, кардинально отличную от отцовской и дедовской, закончил железнодорожный техникум. Тот самый, что когда-то был назван в честь «Васи Алексеева», но ко времени поступления в него Сережки, правда, утративший эту часть названия. И в лихом девяносто четвёртом году, окончил учреждение в феврале, а значит, попадал под весенний призыв, не дававший ему ни малейшей возможности поступить в институт тех самых Железнодорожников, коим так хотел стать молодой человек. Загребли его в военкомат профессионально и быстро. Не успев опомниться, попал он в пограничные войска, размещённые в славном городе Кандалакша…. Кругом сопки, грибов и ягод - прорва. Пейзажи казались ему похожими на дачные, а леса Кандалакши и Ленобласти воспринимались парнем как братья-близнецы. Погода, правда, поплоше, но ленинградцам к пронизывающими ветрами и дикой влажностью не привыкать. Это вот ребята из южных регионов страдали. Привыкший к сухому климату эпидермис на малейшую потёртость отзывался гнойником или незаживающей раной. Поэтому первый год акклиматизации сопровождался у волгоградцев, или жителей других, не болотистых мест постоянными походами в санчасть. Чего у ленинградцев, карелов и более северных людей абсолютно не наблюдалось. Был, правда, один весьма забавный случай и с более северным «бойцом». На этой истории хочется остановиться особо.

Уже на втором году службы Сергея Сергеевича к ним в часть попал настоящий оленевод. Реальный, практически как с картинки «житель крайнего севера», только что не в кухлянке и оленьих сапогах. Натуральный якут со странным именем – отчеством Айхан Сэменчикуола и незапоминающейся фамилией Иванов. Как успел объяснить сослуживцам раскосый, весёлый парнишка - Айхан (по-якутски) – «радость». А отчество было образовано от местного произношения имени Семён. Странное ФИО крайне развеселило писарей из штаба и молниеносной солдатской молвой разнеслось по всей части.

Так вот приключилась с тем самым Ивановым история, как говорится, леденящая кровь. Прибыл в Карелию представитель малой народности в команде, состоявшей из одного человека – его самого, под руководством дородного усатого прапорщика. Как водится, приехал парень не в банный день, и экипировка нового бойца Российских вооружённых сил происходила в строго индивидуальном порядке. Получив положенные: форму, исподнее, сапоги да портянки, Айхан избавился от гражданского костюма, уехавшего почтой на «деревню дедушке Бэргену» в посёлок с таким названием, воспроизвести которое членораздельно не смог сам капитан Баранов, в своё время отслуживший на восточных рубежах нашей родины, и, казалось, бывший привычным ко всему….

Так вот на третьей неделе совместного несения «тягот и лишений» стал по казарме при приходе в неё Иванова распространяться термоядерный дух настолько немытого тела, что рядом спящие солдаты, как по команде, поворачивались во сне на другой бок. Народ в казарме попался спокойный и наблюдательный, не сразу стал закипать и принюхиваться, но источник запаха был вычислен достаточно быстро. Айхан в этой истории долго оставался в тени, по причине обитания парня на одной из двухъярусных кроватей в положении «поближе к богу». При этом многие заметили, что интенсивность аромата снижалась после похода в баню, что было логично – бельё выдавали всем свежее. Несколько сглаженный и перебиваемый запахом хозяйственного мыла, на третий день совместного пребывания запах снова начинал струиться сверху, сгущаясь с каждым днём, подобно сапожной ваксе. Самый зоркий и измученный ночной «газовой атакой» карел Санька (здоровенный, с блестящими на носу очками), после недолгого наблюдения выяснил причину такого странного феномена.

Айхан – радостно собираясь в ту самую армейскую баню, получая свежее бельё и портянки до самого процесса помывки за три недели так ни разу и не дошёл, ловко пропадая вначале водных процедур и появляясь, как заправский джинн, к моменту сдачи грязного белья. Посовещавшись с близлежащими к «ароматному» воину сослуживцами и получивши на данное действо милостивое разрешение командира взвода сержанта Зенченко, ребята во время очередного похода в баню отловили оленевода и помыли его, используя солдатский напор и мощь измученных запахом, молодых организмов.

Эффект оказался потрясающий! Раскрасневшийся в бане, низкорослый рядовой упал на вечерней поверке в обморок и был отнесен на одеяле в санчасть. Через пару дней лежания в госпитале Айхан Сэменчикуола Иванов получил диагноз, полностью перечеркнувший возможность продолжения карьеры по военной стезе. Звучал вердикт просто угрожающе – АЛЛЕРГИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ НА ВОДУ. С таковым потрясающим медицинским заключением через два месяца лежания в изолированном боксе, вчистую комиссованный, поехал товарищ Иванов в якутский посёлок с невыговариваемым названием, радовать своим появлением родных. Отбытие бойца моментально сказалось на уровне стрелковых показателей части. Стрелком рядовой Айхан был отменным.

Жизнь в казарме, проветриваемой днём и ночью, после отбытия сына гордого якутского народа быстро наладилась и превратилась в устраивающую всех. И до конца своей полуторогодичной службы больше не было у Серёжки таких ярких врезавшихся в память воспоминаний. Кормили, конечно, плохо и последние полтора месяца питался Серёня «святым духом», булками из «чайной», да подножным кормом - коего этой осенью на близлежащих сопках было, ну просто завались. Уехал домой не первой партией, но успел добраться до первого сентября, пропустив, правда, в этот год поступление в вожделенный ЛИИЖТ, или как он тогда уже именовался СПГУПС. Стал студентом на следующий. А, закончив, оттрубил выпускник на железной дороге пару лет и в связи с практически полным её развалом был прибран отцом в заметно развивающийся бизнес производства цемента.

Мудро не поставив сына начальником, а заставив пройти все ступени процесса «снизу доверху», папа Беспокойников получил думающего, знающего все тонкости специалиста. Попробовав сына в организации парочки производственных площадок по лесам и весям Ленинградской области и оценив профессионализм отпрыска, отец постепенно стал отходить на заслуженный отдых, отдаваясь садоводству и огородничеству на даче тестя. Здесь Сергей-старший полностью применил свои хозяйственные навыки, тесть, правда, не дожил до этого момента, также как и тёща - мама Арозы. Супругу, как поговаривали соседи, Дормидонт забрал с собой в «места богатые дичью».

Так и шла Серёжина жизнь, в чём-то похожая на жизни всех детей, родившихся в первой половине семидесятых. Конечно, в каждой судьбе своя изюминка, но общая тенденция прослеживалась везде. По большей части это поколение застало своих дедов и бабушек, по полной хвативших все «прелести» Великой Отечественной. Героев, молчащих о своих воспоминаниях даже за рюмкой водки, поднимаемой за столом девятого мая. Не менялась ситуация и в скорбный день - двадцать второго июня. Предки праздновали двадцать седьмое января (День снятия блокады) с радостью и каким то неистовством, но никогда не рассказывали, ЧТО именно происходило на их глазах, в перерыве между датами начала и полного освобождения города. Блокада в памяти Сергея Сергеевича так и осталась словом, написанным большими буквами. На все расспросы о войне Дормидонт и Казимир вместе с жёнами отвечали лишь настолько общими фразами, что понять, а тем более пересказать их личные истории, допустим, в школьном сочинении было практически невозможно. И тут на помощь приходила Зоя Казимировна, работавшая в музее Блокады. Она давала столько разнообразной информации, что на сочинения и доклады хватало всему классу. И на все школьные годы.

В своё время Зоя сильно прониклась скупыми, еле проталкиваемыми сквозь зубы рассказами матери о страшной блокадной трагедии. Мама была немногословна, даже несмотря на то, что именно в это время так ярко загорелась их с отцом семейная звезда. А ещё больше и упрямее начала интересоваться дочка осадой города после выразительного молчания Казимира Яновича и Дормидонта Евлампиевича, любивших в памятные дни посидеть вдвоём за «адмиральским» чаем. Время они проводили без свидетелей. Но даже через двери было слышно, что говорили друзья торопливо и взволновано… Однако при появлении детей и внуков всегда моментально умолкали. Ежели кто не знает, что такое «адмиральский чай», объяснить это понятие достаточно просто!

Берутся два стакана свежезаваренного чая, обязательно в подстаканниках. Без подстаканников вся церемония становится блёклой и неинтересной. Так вот, отпивается глоток душистого, на травах заваренного чая, и доливается до стаканного ободка коньяком. И вся церемония повторяется до тех пор, пока весь объём в стаканах не будет наполнен чистейшим коньяком без малейшей безалкогольной примеси.

Научил Дормидонта Евлампиевича тонкой церемонии Николай Корнеевич со знакомой детям фамилией – Чуковский. Сын того самого Корнея Ивановича, который известен всем малышам нашей необъятной страны, как автор «Айболита» и «Бармалея». Дружили журналист и писатель с блокадной зимы. Дружба эта спасла великолепного переводчика «Острова сокровищ» и произведений о Шерлоке Холмсе от неминуемой гибели. Мало кто знал, что Николай Корнеевич служил на Балтийском флоте, участвовал в страшном Таллинском переходе и блокаду так же хватанул полную ложку бед вместе с родителями Арозы и Зои.

Однажды, засидевшись в гостях у Дормидонта, пропустил военмор Чуковский начало комендантского часа и решил не гневить судьбу возможной встречей с ночным патрулём. Оставшись в тесноте да не в обиде в гостеприимном доме приятеля, утречком Николай Корнеевич пошёл к себе домой. А подошедши, с ужасом осознал: нет у него больше квартиры. Да и самого здания, где она располагалась, тоже нет – фугасная бомба разметала его ночью как плохо утянутый стог сена. После этого, приняв дату события за второй день рождения, каждый послевоенный год, вплоть до своей скорой кончины, писатель присылал Дормидонту Евлампиевичу по ящику отличнейшего коньяку (КВВК) с обязательной благодарной запиской.

И ещё одним событием, повернувшим юную девушку-библиотекаря в сторону исследования блокадных событий, стала маленькая, синяя, квадратная обложка книги.

Книга, случайно найденная в библиотеке Дормидонта Евлампиевича.

Книга 1943 года издания, с падающим на обложке самолётом.

Книга Николая Корнеевича Чуковского «Девять братьев».

С дарственной надписью «Дормидонту, другу, отведшему от меня смертельную опасность! От автора - 1943 год».

Книга, написанная в блокадном городе, вручённая отцу писателем, вкупе с рассказом о чудесном спасении автора – окончательно заинтересовали Зою Казимировну и приохотили её к изучению сложной и страшной ленинградской темы. Навсегда приохотили.

***

Сергей Сергеевич же не настолько проникся темой блокады, он больше интересовался феноменом появления в дедовской и своей голове девичьего голоса, изредка беспокоившего обоих. И если железобетонный дед усилием воли перестал замечать это явление, то внук нервами и выдержкой был похлипче. По правде сказать, нервный был парнишка, беспокойный, с завихрениями. Увлекающаяся натура. Даже не так - увлекающаяся натура с инициативой. А дурная голова, как известно, ногам покоя не даёт.

Увлекшись модными оккультными течениями 1990 – 2000-х годов, Серёжа плотно подсел на коллекционирование предметов, способных отогнать духов. Так у него появился шаманский бубен, тибетские колокольчики, а также другие подобные предметы. Так как использовать весь этот арсенал по назначению в месте, где голосок и слышался, а именно на даче, ему не позволяли здравомыслящие родители – пришлось, младшему Беспокойникову, глушить эти проявления алкогольными напитками, делая это втайне от родственников и знакомых.

И до поры до времени всё ему сходило с рук. А уже после внезапного ухода родителей в результате последствий ковида - 19, он смог использовать весь давно заготовленный арсенал для избавления от голоса, звучащего в голове.

Родители, переболев в 2022 –м лёгкой формой ковида, чувствовали себя очень неплохо. Но после этого недуга в организмах многих пожилых людей как будто начиналась разбалансировка всей иммунной системы. Кто покрепче – не замечал изменений. Кто послабее - начинал мучиться от побочных болячек, которые мало – помалу, медленно, но последовательно, сводили пенсионеров в могилу. Так и случилось зимой – весной 2023 года ушли, практически взявшись за руки, отец и мать Сергея Сергевича Беспокойникова. Оставив тому в наследство всё своё имущество, включая ту самую дачу в садоводстве «Дружба – 3». Ушли к великому горю не только Сергея, но и Зои Казимировны, вслед за ними похоронившей собственных отца и мать.

Казимир Янович до последнего бродил по лесу и болотам вокруг бывшего лесничества. А нашли старика сидящим на древнем, поросшим мхом камне - в самом конце Гадючьей улицы. Мужчина опирался спиной на дерево, выросшее у камня, и глядел невидящими глазами в лесок, уходящий от садоводства в сторону Ладожского озера. Врачи списали всё на возраст, сердце. Что уж тут поделать? Жена Казимира, увидев мужа мёртвым – не смогла перенести утраты. Тихо осела, на тот самый камень, потеряла сознание и до конца жизни в себя уже не пришла….

Так что для Сергея и Зои Казимировны 2023 год был очень печальным и хлопотным. Во всех смыслах и сочетаниях. Похороны – дело крайне муторное и печальное, тем более в Ленинградский области. Не захотевшая увозить родителей далеко от места, где были прожиты долгие и счастливые годы, женщина похоронила отца и мать на кладбище Шлиссельбурга, километрах в двенадцати от оставшегося в её полном владении бревенчатого дома лесника. Да и здоровье её на фоне ухода родителей стало пошаливать, давление, то да сё…. Сергей же похоронил родителей на Лютеранском кладбище, неподалёку от улицы Расстанной. Удобно, от дома на Фонтанке на машине совсем недалеко. И главное, можно спокойно посидеть на могиле, помянуть – личный водитель доставит домой в целости и сохранности, не взирая на время суток и твое собственное состояние….

Зато, получив на даче полную свободу действий, начиная с сентября 23-го, развернул Серёжа в полный рост оккультную деятельность по изгнанию неуспокоенного духа, голос которого он с дедом слышал. Первичное окропление помещения и освящение дачи результатов не дало, и в ход пошли другие, гораздо более изощрённые обряды. Их отголоски и были упомянуты скандальным «Миртрудмаем» в общем чате садоводства.

***

Да, увидев, а точнее получив ещё один «сеанс» звучащего голоса, и поняв, что православный священник из Шлиссельбургской церкви не справился с архиважной задачей Сергей перешёл на более радикальные меры. Несколько жертвоприношений в виде овец (на том самом камне, лежащем в конце Гадючьей улицы), после которых девичий голосок вроде бы на какое то время замолкал, убедили наследника семей Веприняков – Беспокойниковых - движение идёт в нужном направлении. Что же именно сработало – окропление камня кровью или последующее приготовление шашлыка, плова и шурпы узбекскими рабочими, помогавшими в ремонте дома и с недоумением взиравшим на обряды камлания вперемешку со звоном буддистских чаш колокольчиков - Сергей не знал. Резали, под чутким наблюдением с прочтением (наследником же) нужных заклинаний, узбеки. И затем они же здорово готовили все вышеперечисленные блюда.

Как выяснилось на практике, жертвоприношение по степени урона окружающему миру вообще и соседним дачам в частности находится где-то между: небольшим Армагеддоном, последствиями направленного взрыва и работой выездного филиала скотобойни, причем самого грубого пошиба. При этом кости, вместе с бараньей головой и субпродуктами приходилось либо увозить на помойку подальше, рискуя в процессе запачкать машину кровью, либо закапывать в лесу, а точнее в болоте (что было легче). Сергей обычно выбирал последнее, а реализовывали его идеи именно те, кто и производил забой – опять же иностранные рабочие. Сыновья солнечных Ташкента, Самарканда и Коканда находили для жертвоприношений места недалеко от садоводства, чем серьёзно рассердили общественность, любившую отправляться на поиски грибов и ягод на те самые близлежащие болота. Найденный вместо даров леса дурно пахнущий мешок вызвал законное негодование, направленное на жителей страны солнца и лепёшек. И общественность, в лице группы лиц, обладавших мощным напором и использовавших идиоматических выражения (глубоко чуждые советской печати и армии) разъяснила Сергею свою точку зрения на происходящее. После чего соседи не поленились притащить и забросить на садовый участок «жреца» злосчастный мешок с останками. Предмет возмущения, конечно, тут же закопали на большой глубине, что впрочем, не помешало наследнику задуматься о целесообразности проведения церемоний такого вида. Поразмыслив, камлать и звенеть колокольчиками на своём участке наш герой, впрочем, не прекратил. И продолжил заниматься этим вплоть до глубокой осени. Кстати, смывание жертвенной крови с того самого камня после жертвоприношения выявило незаметную подо мхом, но отчетливо видную при внимательном рассматривании рунную надпись. Высеченную давно, видимо, несколько веков назад. Вследствие чего Сергей решил, с помощью своих работников и подручного мини-погрузчика фирмы «Бобкат» переместить рунный камень на свой участок, дабы продолжать облегчённую версию жертвоприношений, исключающих окропление участка кровью.

Сказано – сделано. Дождавшись нормальных заморозков, позволявших не убить дороги в садоводстве, привёз полезное устройство американского производства. С помощью изрядно продрогших сыновей узбекской земли и лучшего водителя погрузчика своей фирмы, грузного и смешливого Васи Иванова, совершил акт перемещения и водружения на участке камня – жертвенника. Правда всё пошло не так гладко, и булыжник лег на заготовленное место, перевернув надпись кверху тормашками, но этот факт ни хозяин участка, ни все другие участники процесса не заметили. А зря.

Немного подмороженные узбеки, завершив свою трудовую вахту, после установки камня отбыли в свои, с детства знакомые и любимые места. Ребята остались довольны щедрой оплатой, полученной за «дембельский» аккорд. Вася Иванов, так же премированный за ударный труд, отбыл в свои края вместе с увозимым «бобкатом». А Сергей, попросив у Зои Казимировны ключи от тёплого домика бывшего лесничего, совершил несколько поездок в СНТ зимой и удачно встретил наступающий новый год в загородной резиденции Пржбыльских. Жертвоприношения печеньем и маслом оказались действенными (голос он зимой вообще не слышал).

Успокоенный мученик приехал на дачу в конце мая, и тут началось. Голосок стал звучать громче и отчётливей. Сергей решил в ответ проводить обряды интенсивнее и дольше, и это вызвало законное возмущение садовода, которого за глаза все называли «угрюмым», а в чате он числился под псевдонимом «MirTrudMay». Орал товарищ, ворвавшись на участок среди ночи и тем самым сорвав обряд камлания, как резаный - нанеся страдальцу Беспокойникову глубокую, моральную травму.

Серёжа уехал практически сразу, и тут, как назло, события начали развиваться по сценарию, который советские острословы Ильф и Петров определяли словами «… стремительным домкратом».

***

Зоя Казимировна приехала чуть раньше Сергея. Уютно устроилась в родовом гнезде, перемыла все полы, посуду и навела тот не всеми уловимый, но очень нужный ей порядок. Ну, если вы принимали своих горячо любимых родственников – вы понимаете, о чём я говорю. Казалось бы, чуть сдвинутая салфетка, не там стоящая кружка или тарелка, переставленные книги. Мелочи. Но гармоничный образ дома, выстроенный привычностью, обыденной постановкой - моментально разрушается. Дел хватило в аккурат до приезда Серёжи, последующего скандала, появления кляузного пасквиля в чате и отъезда, похожего на бегство такого родного, хотя и уже взрослого мальчика.

Весь основной скандал, случившийся на участке напротив, пролетел незамеченным ею, окна спальни выходили не на улицу, а в тенистый яблоневый сад. Вот если бы она лежала на «атаманке» на веранде – тогда да, слышала бы все экзерсисы камлания и резкий надтреснутый визг садовода Водоползова. А так – произошедшее настигло её в воскресенье, блямканьем самсунга, лежавшего на зарядке в большой комнате. Повозмущавшись некоторое время, Зоя Казимировна приступила к посадочным работам, ради которых собственно и приехала в «резиденцию». Хоть и небольшие, только для «внутреннего употребления» грядки помидор, огурцов и зелени, как известно, сами себя не посадят. Роскошный парник, подаренный Серёжей и установленной тройкой его узбекских «оруженосцев», манил прозрачностью своего чрева. Аккуратные, поднятые над землёй грядки, казалось, взывали к чуткой хозяйке: «Ну взрыхли нас! Мы пропадаем без тебя! Не дай нам погибнуть, как в пустыне СахАре. Мы жаждем полива и готовы дать ростки!». Оставить этот молчаливый призыв без внимания Зоя была не в силах, и, преодолевая постепенно нарастающую усталость и ломоту в суставах, мужественно довершила все работы в теплице, оросив после посадки землю несколькими лейками живительной влаги.

Нарезав салат из привезённых с собой магазинных и, конечно, по вкусу сильно уступающим домашним, зелени и овощей, она сдобрила блюдо постным маслом, остававшимся в доме с прошлого года. С аппетитом поужинав, женщина помыла и поставила сушиться посуду. Все дела были переделаны и, закрыв теплицу, Зоя растопила небольшой родительский самовар, заварила себе душистый чай и, оккупировав скрипучую атаманку, уже приготовилась предаваться вечерней неге и безделью на веранде. Где-то в глубине достаточно маленькой на вид, но очень вместительной сумки, её дожидалась рукопись произведения, посвящённого Блокаде, которое ещё в городе навязчиво всучило ей одно «молодое дарование». Справедливости ради надо сказать, что на вид «дарование» было не так уж молодо. Но что значит внешность? Она, как известно, обманчива. Важно, что творить товарищ начал недавно, о чем и известил музейного работника. В итоге рукопись была торжественно извлечена и заняла место слева от хозяйки дома.

Но вечер практически сразу перестал быть томным. Внезапно налетевшая туча и начавший накрапывать первый майский дождь, вкупе с неизвестно откуда налетевшим довольно сильным ветром быстро избавили Пржбыльскую от мыслей о неге. Пробормотав себе под нос: «Знаете ли вы непогоду в Ленинградской области. Нет, вы не знаете непогоды в Ленинградской области, как знаю её я!», Зоя Казимировна вздохнула и натянула непромокаемый плащ и резиновые сапоги. Пришлось заниматься делами хозяйственными, а именно: подпоркой раскидистых яблочных веток заранее подготовленными деревянными рогульками. Обычно это занятие не отнимает много времени, однако дождь в этот момент усилился, небо из свинцово–розового стало иссиня-чёрным, и воздух пронзила первая молния. За компанию с ней появился гром, громыхнувший, казалось, подобно залпу салюта. Чертыхнувшись и надев рабочие перчатки, барышня ловким, отработанным, аккуратным движением отсоединила самоварную, уже начавшую остывать трубу. Подхватив и внеся в дверной проём веранды на вытянутых руках горячий прибор, ногой в резиновом сапоге женщина попыталась нащупать и захлопнуть дверь. И дело уже пошло, дверь послушалась и уже заскрипела несмазанными петлями, но именно в этот миг всполох молнии ударил, как тогда показалось, в небогатую избушку хозяйки, на миг осветив всё ослепительным, бьющим по глазам резким светом. Чуть позже выяснилось, что на самом деле молния попала в недавно установленный во дворе Серёжи камень, расколов глыбу ровно напополам. Попутно стихия напугала даму с самоваром. Земля содрогнулась. Бабахнуло так, что Зоя невольно вскрикнула, а произведение «молодого дарования», оказавшееся пьесой, из-за порыва ветра слетело с атаманки и попало в узкую щель за спинкой. Но это был ещё не конец.

Откуда-то, из глубокой канавы перед домом, донёсся истошно – испуганный собачий визг. А затем тихое поскуливание. Тоненький и очень жалобный звук заставил Зою быстро поставить самовар на пол и, подхватив диодный непромокаемый фонарик, пойти на поиски пёсика, невзирая на разыгравшуюся стихию. Вскоре по тоненькому скулежу искомый объект был найден. В глубокой канаве, омываемый потоком мутной воды, сидел, комок грязи, поблескивающий в луче фонарика бусинками глаз, и непрерывно издавал тоненький, еле слышный звук.

При виде Зои Казимировны грязный и мокрый комок стал подпрыгивать, явно просясь «на ручки». Сердце человека не камень, а тем более сердце одинокой женщины пенсионного возраста. Комок был бережно извлечён из канавы и доставлен на веранду. Потом прозорливо поставлен аккуратной хозяйкой дома в небольшой эмалированный таз для рассады, обычно стоявший у входа. Вылезти из таза существо не пыталось, только мелко дрожало всеми своими грязинками.

Горячий самовар пришёлся как нельзя кстати. Разбавленный до приемлемого уровня теплоты в ковшике кипяток, сотворил чудо. Вместо комка грязи в тазу стояла маленькая, всё ещё трясущаяся от страха собачка. Она молчаливо поблескивала глазками бусинками (коричневыми с явным зеленоватым отливом) и смиренно ждала продолжения «экзекуции». Пригодился в этот вечер и флакон детского шампуня (Зоя Казимировна признавала только этот вид химии, резонно предполагая, что детям сильно гадостей не нальют). Отмытая до скрипящей шёрстки, зверюшка была нежно закутана в дырявое вафельное полотенце и начала доверчиво подрёмывать, роняя маленькую, изящную головку себе же на грудь. Потом малышка зевнула, показав крохотные остренькие зубки, и свернувшись калачиком, насколько это было возможно в полотенце, уснула. Во сне она достаточно громко похрапывала, что казалось удивительным для такого миниатюрного тщедушного существа. Оставив гостью почивать на атаманке, хозяйка, прихватив фонарь, тихонько пошла в свою горницу. Свет, в связи с грозой, в садоводстве отсутствовал.

***

Утром, в лучах яркого солнца, владелица бревенчатого замка обнаружила отсутствие в полотенце, оставшемся на атаманке, зверька. С удивлением осмотрела женщина всю веранду и приметила спасённую беглянку, забившейся в проём, образуемый трехногим круглым столиком, постелью и стенами домика. Хвостатик лежал, уютно свернувшись калачиком, блестел своими карими глазками, не лаял, не скулил, да и вообще агрессии не выказывал. Но и уходить, несмотря на открытую дверь, тоже явно не собирался. «На ручки», впрочем, пёс шёл с удовольствием, доверчиво прижимаясь к музейному работнику своим коричнево – лохматым тельцем. Пил, ел пушистик спокойно и даже вышел погулять, впрочем, быстро вернувшись и забившись в свой закуток, куда хозяйка бросила старый, но чистый ватник - для мягкости.

У Зои Казимировны начался новый неизведанный этап в жизни, дававший иной вектор приложения её кипучей энергии. Перво-наперво она решила поискать потенциальных владельцев гостьи, от которых, та, возможно, с перепугу просто убежала в грозу. Позвонила Сергею и выяснила, что никакой собаки у него нет и никогда не было. Вторым актом «Марлезонского балета» был подомовой обход своего садоводства и двух прилежащих. Окончилась эта прогулка с нулевым результатом, собаку за свою или соседскую не признал никто. А в это время зверюшка, ездившая в сумке с длинными лямками, интереса ни к одному дому не проявила, а под конец долгой прогулки спокойно уснула на дне своего нового домика. Следующим действом стал поход к ветеринару славного города Шлиссельбурга, с целью осмотра и понимания, кто именно приблудился к дому той страшной грозовой ночью.

Осмотр показал, что найдёнышем оказалась девочка породы померанский шпиц. С окрасом – тёмное серебро – то есть с темной шерстью и с вкраплением серебристых волосинок. Возраст (по зубам) определили в районе четырёх лет, существо здорово, спокойно и неагрессивно. Хотя и сильно запущенно. Шерсть не чёсана, когти не стрижены, но это были уже мелочи. Удивил врача зеленоватый отлив глаз – такой он видел впервые за свою долгую практику. Зое Казимровне подсказали, что кормить таких карликовых (самых маленьких в породе) собак нужно сухим кормом, не перекармливая, умеренно и с обязательным выставлением животному большого количества воды для питья…. И ещё сообщили много всяких мелочей и тонкостей, обычно начинающему собаководу неизвестных. Так как ни обход, ни фото и вопрос в общий чат садоводства результатов не дали, Зоя решила взвалить на себя этот маленький, но очень бодрый «комок счастья». Собачка, похожая на маленького медвежонка, не возражала.

Пару дней, когда она не была задействована в показе и осмотре, Зайка (а так наперекор внешнему виду и здравому смыслу назвала её Зоя, польстившись на созвучие имён) прожила в своём потаённом убежище. Выбегая по надобности на участок (не дальше двух-трёх метров от дома), она ухитрялась настолько незаметно делать свои мизерные «дела», что обвинить её в вандализме мог только очень придирчивый и недобрый человек. Через несколько дней, слегка осмелев, хвостатая подруга своей смешной подпрыгивающей походкой, гордо подняв голову и цокая по деревянному полу коготками, заявилась в центральную комнату дачи. С тех пор она стала оставаться на ночь там, на мягком тряпочном «икейном» коврике. А по прошествии еще недели-другой Зая, окончательно потеряв страх, стала маленьким, но очень гордым «хвостиком» следовать за большой Зоей по всему дому и саду. Территорию участка крошка покидала редко, хоть иногда и пропадала с глаз хозяйки на час – полтора. Имя своё затвердила чётко, проявляясь по зову маленькой коричневой молнией.

И всё бы шло рядком – ладком, если бы не два странных звонка Серёжи, случившихся в крайне неурочное время. Так же Зою Казимировну настораживало полнейшее игнорирование парнем дедовской дачи. Учитывая наступившую жару, когда все люди обычно стремятся за город, а уж Веприняковы – Беспокойниковы так поступали всегда, такое поведение выглядело непривычно. И дальнейшие события опасения Лилейниковой полностью подтвердили. Но для лучшего понимания всего творящегося сейчас и уже произошедшего нужно немного (буквально чуть – чуть) окунуться в историю здешнего края….

Приложение

(Рукопись пьесы, улетевшая под «атаманку» и потерянная там)

Аполлон Щекутьев.

«Сокровища блокады»

Одноактная пьеса. Драма в четырёх действиях

На основе произведений и записных книжек Леонида Пантелеева, с использованием стихотворений Анны Ахматовой, а также песен военных и послевоенных лет.

Действующие лица:

Автор – детский писатель, худой, высокий

Маша – девочка восьми лет, в четвертом акте взрослая женщина

Бабушка Маши – женщина лет пятидесяти

Мама Маши – женщина лет тридцати

Дочь Маши - девочка лет восьми

Немецкий офицер/Ракетчик – высокий крепкий мужчина

Милиционер

Два солдата с винтовками

Действие первое

На сцене в одиноком луче появляется Автор. На нём - длинный плащ по довоенной моде и широкополая шляпа, скрывающая волосы.

Автор. Я автор, я пишу детские книги. Я хочу рассказать Вам одну историю.

С Машей мы познакомились незадолго до войны на парадной лестнице. Я открывал французским ключом дверь, а она в это время, возвращаясь с прогулки, проходила мимо, вся раскрасневшаяся, утомленная и разгоряченная игрой. Куклу свою она тащила за руку, и её игрушка, безжизненно повиснув, также выражала крайнюю степень усталости и утомления.

Во втором световом пятне появляется Маша с куклой.

Автор (кланяется и говорит). Здравствуйте, красавица.

(Дальше зрителям). Девочка посмотрела на меня, ничего не ответила, засопела и стала медленно и неуклюже пятиться по лестнице наверх, одной рукой придерживаясь за перила, а другой, волоча за собой несчастную игрушку.

(Маша на сцене пятится и исчезает из светового пятна).

На площадке она сделала передышку, еще раз испуганно посмотрела на меня сверху вниз, облегченно вздохнула, повернулась и, стуча каблучками, побежала наверх.

(закулисный шум улицы – весёлые детские разговоры и смех)

После этого я много раз видел её из окна во дворе или на улице среди других детей. То тут, то там мелькал Машин красный сарафанчик и звенел тонкий, иногда даже чересчур звонкий и капризный голосок.

Она была и в самом деле очень красива: чёрноволосая, курчавая, большеглазая, – ещё немножко, и можно было бы сказать про неё: вылитая кукла. Но от полного сходства с фарфоровой красоткой ребёнка спасали брызжущие энергией глаза и живой, неподдельный, играющий на щеках румянец: такой не наведешь никакой краской, про подобные лица обычно говорят: «кровь с молоком»

Начинается стук метронома

Война помогла нам познакомиться ближе. Я стал бывать у них в доме, познакомился с мамой и бабушкой. Было это в августе или в сентябре 1941-го.

Комната в квартире, стёкла заклеены крест-накрест, стоят буфет, пианино, стол с чаем. Автор садится на стул, рядом с сидящей за столом бабушкой. Та о чём-то беседует с мамой, сидящей за пианино.

Тут мы и продолжили наше знакомство с Машей. Я узнал, что ей восемь лет, что живет она с мамой и бабушкой, а папа её на войне, что читать она любит, знает наизусть много стихов, что у неё шесть кукол и один мишка, что шоколад она предпочитает другим лакомствам, а «булочки за сорок» (то есть сорокакопеечные венские булки) считает в тысячу раз вкуснее простых французских…

Правда, всё это я узнал не сразу и не всё от самой Маши, а больше от её бабушки, которая, как и все бабушки на свете, души не чаяла в единственной внучке и делала все, чтобы избаловать и испортить девочку. Однако малышка была сделана из крепкого материала и порче не поддавалась, хотя в характере её уже сказывалось и то, что она «единственная», и то, что она проводит очень много времени со взрослыми. Застенчивость и развязность, ребёнок и резонёр – сочетались в ней очень сложно, а иногда и комично. То она молчит, дичится, жмётся к бабушке, а то вдруг наберется храбрости и затараторит так, что не остановишь. При этом даже в тех случаях, когда она обращалась ко мне, она смотрела на старушку, как бы ища у неё защиты, помощи и одобрения.

Бабушка поворачивается к автору: Маша ко всему прочему ещё и артистка – поёт и танцует.

С улицы вбегает малышка.

Автор обращается к девочке: Споёшь?

Та отворачивается и отрицательно мотает головой.

Автор: Ну, если не хочешь петь, может быть, спляшешь?

Отрицательно мотает головой.

Автор: Ну, пожалуйста. Ну, чего ты боишься?

Маша: Я не боюсь, я стесняюсь. (Девочка смотритна бабушку, и так же, не глядя на меня, храбро добавляет): – Я ничего не боюсь. Я только немцев боюсь.

Автор: Я стал выяснять, с чего же это она вдруг боится немцев. Оказалось, что о них девочка имеет очень смутное представление. Фашисты для нее в то время были ещё чем-то вроде трубочистов или волков, которые рыщут в лесу и обижают маленьких и наивных красных шапочек. То, что происходит вокруг – грохот канонады за стеной, внезапный отъезд отца, исчезновение шоколада и «булочек за сорок», даже самое пребывание ночью чужого в квартире – всё это в то время ещё очень плохо связывалось в сознании ребёнка с понятием «немец».

И страх был не настоящий, а тот, знакомый каждому из нас, детский страх, который вызывают в детях сказочные чудовища – всякие бабы-яги, вурдалаки и бармалеи…

Автор (обращаясь к Маше). Что ты будешь делать, если в комнату вдруг войдёт немец.

Маша (ища вокруг глазами предметы потяжелее). Я его стулом...

Автор. А если стул сломается?

Свет в комнате начинает гаснуть.

Маша. Тогда я его зонтиком. А если зонтик сломается, я его лампой. А если лампа разобьется, я его галошей…

Автор выходит под свет одинокого софита в углу.

Автор (обращается к зрителям.) Она перечислила, кажется, все вещи, какие попались ей на глаза. Это была увлекательная словесная игра, в которой немцу уделялась очень скромная и пассивная роль – мишени.

Свет на авторе гаснет. Софит выхватывает выходящего с другой стороны сцены из-за кулисы строевым шагом немецкого офицера. Играет мелодия Ленинградской симфонии.

Немецкий офицер резким взмахом руки гасит мелодию.

В полной тишине достает из принесённой с собой папки листок и начинает читать, под звук пишущей машинки, усиливающийся при каждом переводе каретки.

Верховное командование сухопутных войск - 28 августа 1941 года. (звон перевода каретки)

№ 40996/41(звон перевода каретки)

20 экземпляров (звон перевода каретки)

Четвёртый экземпляр (звон перевода каретки)

Предмет: Окружение города Ленинград. (звон перевода каретки)

Адресат: Группа армий «Север» (звон перевода каретки)

На основании указаний высшего руководства приказываю: (звон перевода каретки)

Окружить Ленинград кольцом, как можно ближе к самому городу, чтобы сэкономить наши силы. Требование о капитуляции не выдвигать. (Звон перевода каретки).Для того, чтобы избежать больших потерь в живой силе при решении задачи по максимально быстрому уничтожению города, как последнего центра красного сопротивления на Балтике, запрещается наступать на город силами пехоты. После подавления сил ПВО и истребительной авиации противника, подлежат разрушению водопровод, склады и электростанции, которые обеспечивают жизнедеятельность города и его способность к обороне. Военные объекты и вооружённые силы противника подлежат уничтожению артиллерийским огнём. Любая попытка населения выйти из города должна пресекаться, при необходимости - с применением оружия. (Звон перевода каретки).Группе связи штаба «Север» надлежит поставить перед финским высшим военным командованием задачу, чтобы находящиеся на Карельском перешейке финские войска осуществили окружение Ленинграда с севера и северо-востока и соединились с немецкими войсками, форсирующими Неву, и таким образом, была бы решена поставленная задача по окружению противника. (Звон перевода каретки).Непосредственная координация взаимодействия между командованием группы армии «Север» и группой связи штаба «Север» будет своевременно осуществляться верховным командованием сухопутных войск. (Звон перевода каретки).

Гальдер (имя повторяется рефреном усиливаясь при каждом повторении) (звон перевода каретки)

Нарастающий звук дождя - постепенно переходящий в свист вьюги.

Действие второе

Автор переодевается в тёплое пальто и натягивает зимнюю шапку с большими завязками, торчащими как диковинные уши зайца вверх. Свет на авторе гаснет.

Зажигается свет в квартире Маши. В обстановке изменение, у окна появляется печь-буржуйка, внутри горит огонь.

Девочка в пальто и шапке стоит, облокотившись на пианино и, глядя на отблески в печке, проникновенно напевает:

Бьётся в тесной печурке огонь, На поленьях смола, как слеза.

Мать, одетая в ватник и сидящая у пианино, открывает крышку инструмента, и подпевает:

И поёт мне в землянке гармонь Про улыбку твою и глаза.

Мать начинает аккомпанировать:

Про тебя мне шептали кусты В белоснежных полях под Москвой. Я хочу, чтобы слышала ты, Как тоскует мой голос живой.

К пению присоединяется бабушка, сидящая на кровати, и тоже одетая в ватник:

Ты сейчас далеко, далеко, Между нами снега и снега.

(бабушка умолкает). До тебя мне дойти нелегко, А до смерти — четыре шага.

Свет тухнет, последний куплет дуэта (матери и дочери) звучит из темноты:

Пой, гармоника, вьюге назло, Заплутавшее счастье зови. Мне в холодной землянке тепло От твоей негасимой любви.

Вьюга перекрывает звук песни и пианино, звучит усиливающийся стук метронома.

В темноте Машин голос:

Мы знаем, что ныне лежит на весах, И что совершается ныне. Час мужества пробил на наших часах, И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь, Не горько остаться без крова, И мы сохраним тебя, русская речь, Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем, И внукам дадим, и от плена спасём Навеки.

Свет софита выхватывает автора, опирающегося на палку.

Автор. Я шёл из «Детиздата» по Невскому. Шёл по проспекту, когда началась воздушная тревога. Завыли сирены, появившиеся, как из-под земли, патрульные, стали заталкивать прохожих в подъезды, магазины и подворотни. Меня загнали в «Пассаж». И даже не в сам магазин, а в убежище, помещавшееся в подвале этого универмага. Убежище было не достроено. Ещё не все подпорки были установлены, повсюду валялась стружка, пахло пиленым деревом и опилками.

Я присел на какое-то бревно. И вдруг увидел у своих ног - зарывшуюся в стружки бледно-фиолетовую ленточку хлебной карточки. Хлеб на декаду! Такие сокровища я находил только в детстве, во сне. (Показывает зрителям карточку).

Протянул задрожавшую руку, незаметно поднял находку и спрятал в карман.

Как и все продовольственные карточки того времени, эта была безымянная, на предъявителя. Впрочем, я её особенно не разглядывал. Хотя мог бы, да и должен был разглядеть! Ведь карточка была рабочая, первой категории!

Автор стоит в углу, по заснеженной улице медленно идёт мама Маши. Из-за ближайшего дома из ракетницы с характерным шелестом вылетает несколько ракет. Потом выходит крепкий высокий мужчина, пряча ракетницу в карман. Зрители узнают одетого в гражданскую одежду немецкого офицера. Мама Маши, не раздумывая, вцепляется в этого человека и кричит:

- На помощь! Помогите, поймала ракетчика!

Автор быстро подходит, но видно, что спешка даётся ему нелегко. Здоровенный мужчина стряхивает маму Маши на снег и начинает душить. В этот момент подоспевший Автор, не раздумывая, бьёт ракетчика палкой. Тот обмякает, теряя сознание, а Автор от усилия падает. Он пытается встать, но у него не получается. Появляется милиционер и два патрульных с винтовками. Мужчины поднимают маму, затем Автора, подхватывают и утаскивают за кулисы ракетчика. Свет гаснет. Звук вьюги и метронома.

Действие третье

Зажигающийся свет выхватывает комнату в доме ребёнка. Вместо стола и буфета стоят три кровати, от пианино осталась одна только дека со струнами.

Буржуйка не горит, на ней теплиться огонёк свечи. Входят Автор и мама Маши.

Автор (зрителям.) Полярная ночь и полярная стужа стояли в ленинградских квартирах. Сквозь заколоченные фанерой окна не проникал дневной свет, но ветер и мороз оказались ловчее, они всегда находили для себя лазейки. На подоконниках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в комнате удавалось затопить «буржуйку».

Бабушка, сидящая на кровати, всхлипывает, трясущимися руками хватает Автора за руку, плачет, тащит в угол, где на огромной кровати, под грудой одеял и одежды лежит девочка.

Бабушка. (Обращаясь к гостю.) Уже два месяца лежит в постели. (Поворачиваясь к внучке.) Маша, ты посмотри, кто пришел к нам. Деточка, ну открой глазки, посмотри…

Маша открывает глаза, узнаёт Автора, пытается улыбнуться, но не может: не хватает сил.

Маша. Дядя…

Пока Автор произносит текст, на сцене происходит всё, о чём он говорит.

Автор. Я сел у её изголовья. Говорить я не мог. Только смотрел на её смертельно бледное личико, на тоненькие, как ветки, ручки, лежавшие поверх одеяла, на заострившийся носик, на огромные ввалившиеся глаза – и не мог поверить, что это всё, что осталось от Маши, от девочки, про которую говорили: «кровь с молоком», от этой жизнерадостной, пышущей здоровьем резвушки.

Казалось, ничего детского не сохранилось в чертах её лица.

Угрюмо смотрела она куда-то в сторону – туда, где на закоптелых, некогда голубых обоях, колыхалась витиеватая тень от дымящей коптилки.

Я принёс ей подарок – жалкий и убогий гостинец: кусок конопляной дуранды, завёрнутый, красоты ради, в тонкую папиросную бумагу. Больно было смотреть, как просияла малышка, с каким жадным хрустом впились её мышиные зубки в каменную твердь этого лошадиного лакомства.

Несмотря на хорошее воспитание, девочка даже забыла сказать мне «спасибо»; только наполовину расправившись с дурандой, она подумала о бабушке и предложила кусочек ей. А, подобрав последние крошки и облизав бумагу, девчушка вспомнила и обо мне – молча посмотрела и холодной ручкой дотронулась до моей руки.

Маша (хриплым простуженным голосом.) Бабушка, правда, жалко, что, когда мы немножко больше кушали, я не сплясала дяде?

Бабушка молчит.

Автор. А теперь что, не можешь?

Девочка отрицательно качает головой:

Маша. Нет.

Бабушка опускается на стул и плачет.

Бабушка. Боже мой, КОГДА это ВСЁ наконец кончится?!

Малышка резко поворачивается в её сторону, поднимает голову над подушкой и со слезами в голосе кричит.

Маша. Ах, бабушка, замолчи, ты мне надоела! «Когда это кончится?!» Вот всех немцев перебьют, тогда и кончится…

Силы изменяют ей. Она снова падает на подушку.

Бабушка продолжала плакать. Автор (немного помолчав.)

Автор. Маша, а ты все ещё боишься немцев?

Девочка (с вызовом.) Нет, не боюсь,

Автор (зрителям.) Пытаясь возобновить наш старый шуточный разговор, я спросил ребёнка.

Автор (обращаясь к девочке.) А что ты станешь делать, если, скажем, немец вдруг войдет в твою комнату?

Автор (зрителям.) Маша задумалась. Глубокие, недетские морщинки сбежались к её переносице. Казалось, она трезво рассчитывает свои силы, стула ей теперь не поднять, до лампы не дотянуться, полена во всем доме днём с огнём не сыщешь.

Наконец она ответила мне. Я не расслышал. Лишь только видел, как блеснули при этом её маленькие крепкие зубки.

Автор. Что?

Маша.

– Я его укушу.

Автор (зрителям.) Я его укушу, – сказала моя приятельница. И зубы её ещё раз блеснули. Сказано это было так, что, честное слово, я не позавидовал бы тому немцу, который отважился бы войти в эту холодную и закоптевшую, как вигвам, комнату.

Автор (гладит Машину руку и произносит.) Он не придёт …

Слова эти начинают усиливаться повторяться рефреном и звучать от раза к разу всё громче и громче. Под них Автор достаёт из кармана карточки и отдаёт Машиной бабушке. Свет медленно гаснет.

Автор входит в световое пятно.

Автор (зрителям). Маша и её близкие съели четыре килограмма чужого хлеба. Это было их спасение.

А потом... потом, чем дальше, тем больше стала грызть меня совесть, я взял лупу и разглядел: кем выдана карточка? На круглой лиловой печати значилось:

«Местный комитет универмага «Пассаж»».

Значит, потерял карточку работник универмага, какая-нибудь продавщица или кассирша.

Хлеб съели, все талончики остались в булочных, но корешок карточки я не выбрасывал. Он лежал у меня на столе - и мучил меня.

Звучит излишне громко, но я понял, что не смогу жить с этим грехом на душе. Я должен найти этого человека и отдать ему свой долг.

Четыре килограмма хлеба ни скопить, ни купить я не мог. Я стал собирать все, что можно было собрать. Тогда это ещё было возможно. От каждой пайки хлеба я отрезал крохотный кусочек и сушил его. Я копил по штучке печенье, конфеты, крупу, куски сахара. От всего, что удавалось достать на рынке, - тоже. За месяц я скопил продуктов, стоимость и калорийность которых значительно превышали цену и питательность четырёх килограмм чёрного хлеба. Я считал, пересчитывал, складывал и умножал... Находил какие-то коэффициенты и общие знаменатели... Одним словом, когда морозным зимним днем я, наконец, отправился в «Пассаж», в карман мой был засунут плотно перевязанный аппетитный пакетик граммов на 800 весом.

Теперь надо было найти человека, потерявшего карточку. Легко ли было это сделать? Конечно, нет! Но в ту минуту мне казалось, что мой порыв не может не завершиться успехом.

«Пассаж» к тому времени опустел. Вообще, у меня осталось впечатление, что блокадными зимами ленинградцы заходили в промтоварные магазины только погреться. Что там можно было купить? И, главное, зачем?

Впрочем, кто-то всё-таки бродил по магазинным галереям, а продавщицы коченели за прилавками.

Местком оказался на третьем этаже.

Председательша была занята. Вокруг её стола стояло ещё несколько женщин.

Я спросил:

- Скажите, пожалуйста, у Вас никто из сотрудников не терял хлебной карточки?

Мгновенно откликнулись сразу две тётки:

- Я потеряла!

- Я!

- Когда?

Одна сказала - вчера. Другая - третьего дня.

Я понял, что обе от голода лгут, и ответил:

- Я нашел хлебную карточку. Но было это давно - месяца полтора назад.

- Ну, и что?

- Ну, и хочу найти человека, который её потерял.

Я показал корешок карточки. Председательша подняла ведомости.

- Да, «Пассаж». Но это - не наша. Это - рабочая. А мы получаем для служащих. Вы где её нашли?

- В убежище.

- В подвале?

- Да.

- Постойте, постойте, - сказал одна из женщин. - Это - Белов, столяр. Как раз месяца полтора назад, когда оборудовали это убежище, он потерял там полоску на последнюю декаду.

- Да, да, правильно, - подхватила вторая барышня. - Я помню. Он ужасно убивался. У него же семеро детей!

- Он жив? - спросил я.

- Жив, слава Богу.

- А дети?

- Дети - не знаю.

- А где мне его найти?

- Белов? Где Белов?

Женщины оживились, засуетились. И все очень обрадовались, что следы потерявшего карточку Белова отыскались.

Быстро выяснили, как его найти.

- Войдете во двор - с улицы Ракова, - сказали работницы, - идите всё время прямо и слева увидите столярную мастерскую. Там столяры и работают.

Никогда не думал, не знал и не предполагал, да, пожалуй, и вообще мало кто из моих земляков-ленинградцев догадывается, что у «Пассажа» есть свой двор. Но ведь он существует! На улице Ракова, бывшей Итальянской, между универмагом и соседним домом я заметил не то ворота, не то калитку. Открываешь её, а там - длинная, до самого Невского, щель. Тележка ручная пройдет, а машина – не поручусь. В этом узеньком ущелье помещаются подсобные службы магазина. В том числе, и столярная мастерская.

Я вошел. В полумраке несколько человек работали рубанками. В нос ударил тот самый, знакомый, с детства, такой родной, но напомнивший тот злосчастный сентябрьский день запах. Аромат сосновой доски, лака, опилок и свежей стружки.

Я спросил Белова.

- Какого Белова? – отозвались работники. - Столяра?

Сердце замерло: а вдруг его больше нет?

Кто-то крикнул в соседнее, заднее помещение:

- Белов! Тебя!

Тот вышел. Таких русских людей я давно не встречал. Лет под сорок, иконописно красив. Русые волосы, стриженные «по-мужицки», в кружок, опоясывал ремешок, чтобы выбившиеся пряди не мешали работать. Мужчина встал в дверях и испуганно посмотрел на меня.

- Меня? – уточнил он.

- Вы - Белов?

- Белов. Да.

- Скажите, Вы карточку хлебную не теряли?

- Да. Потерял. Давно уж.

- Где?

- А Бог его знает. Там, где работал, надо быть. В подвале.

- В ноябре?

- В ноябре.

- Я нашёл Вашу карточку.

Мужчина открыл рот.

- Я съел Ваш хлеб… Отдать долг хлебом не могу. Но я принёс кое-что съедобное. Здесь. Возьмите.

Я протянул, а он взял пакет. Белов посмотрел на него, на меня. Ничего не сказал, положил свёрток на верстак, обошёл этот верстак и низко, поясно, как говорили в старину, мне поклонился.

Вот такое вспомнить радостно, сладко.

Как хорошо, легко дышалось и шагалось мне тогда...

Много могил мы вырубили за эту зиму в промерзшей ленинградской земле. Многих и многих недосчитались мы по весне.

А Маша выжила.

Автор снимает пальто, аккуратно вешает его на руку.

Автор (зрителям.) Я видел её весной сорок второго года. Во дворе на солнышке играла она с подругами… Это была очень скромная, тихая и благопристойная игра. И это были ещё не дети, а детские тени. Но уже чуть-чуть румянились их бледные личики, и некоторые из них уже прыгали на одной ножке, а это очень трудно – держаться на одной ноге: тот, кто пережил ленинградскую зиму, поймет и оценит это.

Увидев меня, Маша бросилась навстречу.

– Дядя, – сказала она, обнимая меня, – какой Вы седой, какой Вы старый…

Мы поговорили с ней, поделились последними новостями. Мы оба по-настоящему радовались, что видим друг друга – какими ни на есть, худыми и бледными, но живыми. Ведь не всякому выпала такая удача.

Когда мы уже простились, девочка снова окликнула меня.

– Дядя, – сказала она, смущенно улыбаясь, – знаете, что. Хотите, я Вам спляшу?

– Ого! – удивился я. – А ты уже можешь плясать?

– Да! Немножко могу. Но только не здесь. Пойдемте, знаете куда? На задний двор, около помойки…

– Нет, Маша, не надо, – ответил я. – Побереги силёнки – они тебе ещё пригодятся. А спляшешь ты мне, знаешь, когда? Когда мы доживём до победы, когда разобьём фашистов.

– А это скоро?

– Да, скоро, - уверенно ответил я.

И, произнеся это, почувствовал, что беру на себя очень большую ответственность. Это была уже не игра, это была присяга.

Свет, сконцентрированный на авторе, гаснет.

Действие четвёртое

На сцене теплиться огонёк одной свечи. В темноте звучит голос Маши:

А Вы, мои друзья последнего призыва! Чтоб Вас оплакивать, мне жизнь сохранена. Над Вашей памятью не стыть плакучей ивой, А крикнуть на весь мир все Ваши имена! Да что там имена! Ведь всё равно — Вы с нами!.. Все на колени, все! Багряный хлынул свет! И ленинградцы вновь идут сквозь дым рядами — Живые с мертвыми: для славы мертвых нет.

Свет зажигается в центре сцены, где стоит взрослая Маша, с полотняным мешочком. К героине подбегает девочка, явно её дочка. Они одеты по моде 60 х годов

Дочка Маши. Мама, мне в школе задали сочинение про блокаду написать, расскажи про неё.

Маша цепенеет, лицо её искажается, она готова заплакать. Дочь теребит её за руку и, не видя реакции, говорит матери:

Дочка Маши: Мама, я потом подойду, а пока погуляю. (Убегает за кулису).

Женщина успокаивается, лицо расправляется, она обращается к зрителям:

Маша (зрителям) Сокровищем блокады были - Люди. Умирающие от голода и холода, но не готовые отдать свой город. Главной ценностью ленинградцев после города, был хлеб. В семьях людей, переживших блокаду, его никогда не выбрасывали. Ни одной крошки. Его сушили – булку - в гренки, ржаной - в сухарики. Сушили без масла на маленьком огне. На чугунной сковороде или на противне.

Маша открывает и протягивает в зал полотняный мешочек. В нём - ржаные сухари.

Маша. Попробуйте, это очень вкусно. Берите. Пробуйте!

Маша спускается в зал и раздаёт нескольким зрителям первого ряда сухарики. После чего вновь поднимается на сцену. Встаёт в центр и начинает петь:

Город над вольной Невой,

(выходит автор и подпевает вторую строку) Город нашей славы трудовой,

(выходит мать Маши в ватнике и подпевает третью строку) Слушай, Ленинград, я тебе спою

(выходит Бабушка Маши в ватнике и подпевает четвертую строку) Задушевную песню свою.

(выходят остальные актёры (кроме ракетчика), и все хором они продолжают петь гимн «Любимому городу»). Здесь проходила, друзья, Юность комсомольская моя. За родимый край с песней молодой Шли ровесники рядом со мной.

К ним постепенно присоединяются все работники театра (кроме ракетчика): осветители, режиссёр, костюмеры, гримеры и т.д.) С этой поры огневой, Где бы Вы ни встретились со мной, Старые друзья, в Вас я узнаю Беспокойную юность мою...

Песня летит над Невой, Засыпает город дорогой. В парках и садах липы шелестят. Доброй ночи, родной Ленинград!

Занавес.

Конец.

14 октября 2023 года. 29 марта 2024 года.