Осколки Дрент'Тага

Песчаное бедствие

Брюшинная пасть невероятно чешется изнутри — пятая седьмица в этих пустынных краях не лучшим образом сказывается на целостности его немёртвого тела. Едва хватает сил уберечь резервуар фамилиара от вездесущих песчаных пальцев суховея. Он и так уже полупустой, крови последнему пациенту с каждым гвэ нужно всё больше и больше и каждая потерянная втуне капля может стоить ему лишнего дня жизни. Не помогает даже частичное некропротезирование — розовое нутро с каждым новым рассветом обретает всё более могильный, грязно-бурый оттенок смерти. И с каждым тоном надежды на спасение становилось только меньше.

Песчаное бескровие, будь оно неладно, уже забрало жизни пяти пациентов всего за один лунный цикл. Бесцветная пустыня давила, где даже после заката не уходила душная пелена, с которой одинаково сложно было бороться, что живым, что мертвым. И подобно этим серым камням и этому бледному песку, уже и сам некромаг мало-помалу начал терять краски. Но сдаваться под этим безжалостным солнцем внутреннего пояса он не намерен, пока в сосудах его змея хранятся бесценные рубины, пока в его гало теплится Свет Неугасимый, он будет бороться за жизнь своего племени так, как боролся бы за свою не-жизнь. Немного их осталось, и каждый пустынник, каждый, в ком текла песчаная кровь, шёл на вес танталовой гривны.

Густые, лиловые тени жёстко очертили пределы, где ему дозволено было появляться. Презренные мракобесы, шаманы, в чьём невежестве и гордыне можно было утопить элефанта, не пускали даже тени его рук в жилища своих людей, в тщетной попытке не пустить смерть в лице некромага. Но смерть всё равно приходила и не было того, кто был способен отвернуть беду. О, Погонщик, отчего же в их украшенных перьями и бусами черепушках столь мало разума и столь много страхов? Трое из уже умерших, мог бы он спасти, не заставляй его эти сыны Отвергающего и лаисты топтаться здесь, среди руин он смог бы и спасти от неприглядной участи начать разлагаться живьём. И не пришлось бы резать чужую плоть прямо тут, среди камней и птичьего помёта, рискуя сепсисом и отторжением, что и произошло. А теперь они стоят за его спиной, обескровленными болванами, без намёка на разум, полностью утратившие свою самость. Скорбной свитой напоминая некромагу о его неудачах.

Брюшинная пасть чесалась, когда ветер усиливался, лез в неё песчаными когтями-лезвиями, будто хирург-недоучка. Теперь бесценной витаэ в фамилиаре почти не осталось — последний соплеменник лежал перед ним, распятый на камне, едва укрытый какой-то грязной шкурой, и дрожал в предсмертной лихорадке. Из гнилых ран вытекал гной, из раскрытого рта сочилась струйкой зловонная а желчь, коих в полостях несчастного давно уже было много больше, чем крови. За спиной некромага столпились скорбные тени, молчаливо и торжественно ожидая пополнения своих рядов, пока их господин пустым взором провожал солнце, печально озаряющее ряды опустевших шатров последним светом. Он остался последним сохранившим память о трагедии этих мест — вот она цена бессмертия, невежества и суеверного страха.

Гербовый зверь

— Бабушка, бабушка, а что за зверь изображен у нас на гербе? Никогда таких не видел, даже в энциклопедии, а там все-все животные, даже закатных парочка!

— Эх, внучек, это не просто зверь. Это, Дану, зверь-гурдан, верный страж нашего рода. Принесёшь мне чаю, почистишь и растопишь камин — так и быть, расскажу тебе историю, что за бестия нас сторожит.

Седовласая женщина поёжилась, перебирая в руках четки. В щели задувал промозглый осенний ветер, и шерстяной плед не согревал её, привыкшую к теплым краям, и чай с огнём — единственное, что спасало её от хладной хвори, бушевавшей по всему городу. Вересковое варево, отдалённо похожее на чай, всё же справлялось со своей задачей, и озноб потихоньку отпускал, а огонь уже начал лизать поленья, распугивая ледяных духов, жадных до человеческих костей. — Ну что ж, внучек, просьбы ты мои выполнил, мой черёд слово держать. Началось это в пятом веку, после воцарения Червя, когда люди еще хранили знания о закатниках в полной мере…

***

Четыреста семьдесят третий год Червя был годом на редкость тёплым и урожайным. Жаль только, уличным сиротам об этом ничего не было известно, и — назовём нашего героя Рэджем — Рэдж в тринадцатую свою осень всё так же бестолково слонялся по городским улицам в поисках работы себе по тощему плечу или, на худой конец, лаисту помедлительней и пожирнее, чтобы хотя бы сегодня не лечь спать с совершенно пустым брюхом. Но знай он, куда приведут его скитания, — тут же бы предпочёл на этом месте сдаться страже. Уж лучше работать в самых грязных цехах гельментария, чем те приключения, что уготовила ему судьба. Но обо всём по порядку, не будем торопить события.

А вывела дорога нашего героя в двора дикие, запущенные, всяким сбродом полные. Не город это уже был, трущобами назвать — лишний раз похвалить. Моторошно, всюду тени хищные, чары недобрые, твари от магиков сбежавшие, не место тут детям было. Но Рэдж ребенком не был: бездомные рано взрослеют, он уже даже нож свой при себе имел, даром что хлам полнейший, но просто так себя в обиду уже не даст. И не только себя. Заслышал крик он, тонкий, будто дитя малое плачет. Не принято тут в дела чужие вмешиваться, но Рэджу не по себе стало: нельзя, нельзя над совсем мелкими так изгаляться, Гельмент всё видит, Змея всех рассудит, нельзя оставлять в беде, кто бы там ни был. Прибежал он на звук, а там глядит — двое юнцов, едва ли его старше, детеныша хлота* мучают, зло, без мысли и смысла всякого. Убивали они хлотёнка медленно, хоть и незатейливо. Не выдержала душа Рэджа, возмутился он такому злу беспричинному, напал на негодяев, над зверюшкой изгалявшихся, крохотным своим ножиком размахивая. Ошибкой то было, не сладил он с двумя дубами молодыми, скрутили они парня, а орудие его к его же горлу приставили.

—Хотел ты хлота спасти, а сам не сильнее него будешь. Ну так смотри, сам себя не порежь, гельментово семя, кхе-хе-хе.

Тут бы и несдобровать мальцу, не спаси его проходивший мимо магик. Инороден он тут был, в дорогих и чистых одеждах. Не место ему тут было, но, однакож, гортанный крик на заморской речи выручил парня, спугнул живодёров.

— Каково имя твое, юный храбрец? Вижу, не оставил ты слабого в беде, на помощь побежал, жизнью рискнул. Нужны мне такие, сам я с животными сладить не смогу. Ты же любишь животных?

— Я Рэдж, мин, да, мин, да, я люблю животных, мин...

— Зови меня Фэнге, маленький Рэдж. Нужен мне работничек, за животными следить, бестиарий-питомник у меня, мы с женой моей за всеми уследить не можем. Дам тебе место для сна и еды вдоволь. Соглашайся, и пойдём со мной.

Так и нашел наш безродный Рэдж подработку, да какую, на целых два года, с крышей над головой и харчами хозяйскими. Да и сама службишка простая — знай себе, мешки ворочай да животинок разных чисти да корми, для мальца вроде нашего героя это и вовсе не работа, считай, а радость одна. Хозяева, правда, странные — двое магиков, пара бездетная, но зато при себе целый бестиарий содержащая. И к Рэджу хорошо относились, не кричали почем зря, только иной раз недобрым словом поминали, когда тот со службой своей по вине не справлялся. Незлобиво, только в целях воспитания. Лишь изредка некая тоска чувствовалась в доме этом. Нечто потаённое снедало магиков, приютивших Рэджа. Но малец и не лез — не его умишка это дело было, знал своё место. Так шли годы. Подросток креп и мужал, подхватывая тут и там знания. То иной день минар Цори его грамоте обучать сядет, то мин Фэнге о животных и их повадках поведает что-нибудь, то он сам по случаю книгу какую умную возьмёт да прочтёт. Не жизнь, а сказка.

Но сказки никогда не длятся вечно, а совсем даже наоборот, и шестнадцатая осень для Рэджа обернулась сущим кошмаром. Сначала из бестиария начали питомцы пропадать, за что наказывать того начали люто. После — сами хозяева-магики изменились, стали злыми, угрюмыми, ни следа от себя прежних, как подменили их. Но самое страшное случилось, когда минар Цори дитя понесла под сердцем. Пуще прежнего озлобились на мальца господа, открыто прогонять начали, но тот, как клещ, в животных своих вцепился, на улице спать стал, трапезу с хлотами делил, лишь бы не покинуть их. Ближе семьи они ему были, да и не было у него иной родни. Ночами голоса страшные из дома стали слышны, свет колдовской из окон литься начал. Тут уж и он не выдержал, решился покинуть стены, ставшие враждебными ему, как ни любил подопечных своих, мочи не было терпеть далее зло неведомое. Но прежде захотел он посмотреть, что же такое творят его уже бывшие хозяева, что затевают в своем логове, из-за чего его прогонять начали из ставшего родным почти дома. Ох, лучше бы он этого не делал!

Проник в дом он, пока магики в отъезде были, по делам своим великоразумным, зашел в их опочивальню подглядеть, откуда свет шел да голоса лились, а там — страсти-то какие — мертвые животные, те самые, за которыми его следить поставили, а он по недомыслию своему утерял. Да не просто мертвые — замученные, истерзанные, всю кровь из них бескуды выпили, всё нутро ножами-когтями посекли! А в центре — книга, да не простая, а магиковская, с клеймами и сигилами, в кожаном переплёте, вся ремнями перетянута. Как бы страшно, как бы мерзко ни было Рэджу, но любопытство своё взяло: раскрыл он её, читать начал на беду свою. Тон читал, другой, вот уже гвэ прошёл, всё никак оторваться не мог. Слышит, уже хозяева вернулись, а ноги его не держат, сколько раз встать пытался, столько раз вновь на пол валился. Зарычал Рэдж, не хотел он, чтобы его магики нашли, пополз подобно змию в попытках под кроватью схорониться. Но куда там, не успел он и ветки проползти — настигла его кара. — Ты только посмотри, кто у нас тут! Рэдж собственной персоной! А ведь мы этого крысёныша под крыло взяли, кормили, поили, кров дали, грамоте обучили, почти как к своему отнеслись! И это его благодарность? —Ну что ж, я его приютил, мне и ответ держать. Будет, значит, у дочери нашей нерождённой защитник верный.

Испугался наш герой, затрепетал, да кто бы на его месте не испугался бы? Но делать нечего, господа магики мольбы его не слышали, причитаниям не вняли. Подняли под руки, оттащили к столбу, где на поводе труп невинно убиенной животины болтался, да на ту же цепь и посадили, будто шра'э* шелудивого. Забился, пытаясь освободиться, парень, но куда там: цепь крепко держала, не спастись, не сорваться, да и ошейник явно непростой, последние силы отнял. Взвыл пленник, не хотел судьбе покоряться, но пленители его иного мнения были. Книгу свою страшенную раскрыли, да чары творить начали. Раздели несчастного догола, в их собственной крови измазывали, звериной кровью поили, приговаривая:

— Чьею кровью помазан — тому и служить будешь. Чью кровь отведал — тех кровей и будешь.

Недолго ритуал вершился, но чудовищно болезненно, на радость мучителям. Взвыл Рэдж от боли лютой, дернулся на цепи в судороге смертной, ударился об пол и замер, превращением терзаемый. Сначала затрещали, ломаясь, кости — не осталось единой целой в теле его, едва жизнь в нем теплилась. Затем черед плоти настал, размягчилась, истаяла та, словно воск в пламени. Но вот тело вновь задрожало, вспучилось, собираться начало, крепнуть, форму новую обретая. Злые клыки в длинной пасти сверкали, злые когти по полу заскребли, да вот не было злости в глазах бестии, лишь тоска и непонимание дремучее, чем прогневал богов он астральных, за что участью его такой наделили. Но лишь глухой рык вырвался из пасти зверя этого, да насмешливо цепь звенела, натягиваясь от рывков его. Поникло чудище, усы длинные и чистой лазурью сверкавшие свесив, склонившись перед магиками. Не было больше у него воли своей, вечной службой отныне жизнь его стала. И отковали магики перстень с образом его для нерожденной дочки своей, нарекая его гурданом-служителем...

***

Старая женщина привстала с кресла, оставляя подальше опустевшую чашку. В камине уже давно догорали последние угли, и хлот-мурлыка потянулся во сне, с трудом удержавшись у нее на коленях, едва не задев когтями лицо спящего рядом ребенка. И на пальце его сверкнул бирюзой страшный зверь-гурдан, в лапе держащий топор...

Хлот — мелкий городской хищник, вроде кошек, но похожий больше на длинноногую помесь хорька с кошкой, покрытую костяными бляшками. Совмещают функцию собак и котов.

Шра'э (редкое для змеелис) — шестилапое хищное существо, выполняет функции сторожевых и охотничьих псов. На земных лисиц и змей существо не похоже вовсе, но из-за лисьей формы черепа и характерного узора чешуи так чаще всего называется. Иногда называются шра'э. https://vk.com/wall-118942743_1830 изображение и расширенное описание.

И такое водится в Юргенд-Крае

Рывок шарнирного рычага на себя. Провернуть руль. Рывок рычага. Тормозные лады завизжали хором на шесть голосов. Черное солнце над головой светит неистово, слепит и жжет морду раскаленными прутьями-лучами даже сквозь толстое стекло. Нужно было тонировать, но желчи едва хватает на то, чтобы не потерять остатки зрения. Опять выворачиваем руль - экипаж грозно нависает над гротом, опасно близко к обрыву, но колеи, пробитые колесами в твердой почве, крепко держат самоходный механизм на месте. Бак с алкагестом потрескивает и шипит на прохладном воздухе - от его тепла горит пыль, а мелкие насекомые привлеченные светом раскалившихся металлических пружин и трубок превращаются в прах и пар, не долетев и лозы до стеклянного бока. Я выбираюсь наружу, стараясь не зацепить ни единой детали - Гельмент сохранит и исцелит, но терять манипулятор все же больно. Да и не факт, что новая рука или нога будет такой же удобной или хотя бы подходить своей паре. Новомодные выдумки неизменных, и как они рискуют вообще залезать в эти банки…

Листья куста аврелиита блестят серебром и надежно сливаются с моим стальным монстром. К вечеру он остынет окончательно и я продолжу свое путешествие. А сейчас мне нужно добыть огня и обустроить себе дневную стоянку. С заката слышно грозное рычание ветров и туч - через пару гвэ сюда доберется гроза. Воздух сгустился настолько, что я почти не вижу задние колёса машины - весь мир потонул в бирюзовой дымке пронизанной грололитовыми всполохами электричества. Говорят, неизменные с югов научились его укрощать без магии, но я бы в эти сказки не верил. Только закатники умели им пользоваться, а возвращаться к их технологиям сейчас по мне так рановато. Сплевываю на землю и смотрю, как прорастает хилый стебель водовея. Рядом источник воды. Спускаюсь вниз, где тоном ранее заприметил удобную лакуну в камне. Возможно там пещера. Когти скребут по поясу, отдирая от кожи семечко. Оно горит красным и пульсирует у меня в лапе - едва живое, требует воды и еды, но всё ещё горящее внутри. Сажаю и смотрю, как жухнет вокруг ямки трава. Через полтона у меня уже есть костерок, над которым вьётся рой горячих спор. Еще через пару тонов он станет с меня высотой и я смогу приготовить себе пищи. Прекрасно. Прячусь в природный альков, укрытый от злого солнца Ирвальда, расслабляюсь. Голоса друзей настойчиво делятся со мной новостями, но я стараюсь от них отгородиться. Они продолжают меня донимать. Мысленно кричу. Прогоняю. Обида. Злость. Друзья не понимают. Спокойно. Не враг. Расслабляюсь. Понимание. Почти тишина. Только всеродительница шепчет на задворках, но я почти полностью сам. Странно. Но приятно. Стручок уже в два раза больше меня. Волосяные отростки удлиняются, жадно впитывают споры, светятся сами. Кидаю внутрь кусок мяса и обломки веток. Огонь радостно урчит и возвращает мне целую стаю питателей. Радостно. Сытно. Они облепили меня, впиваются сотней хоботков, сообщая мне ихор прямо в кровь. Хватит. Иссушенные тельца закидываю обратно. В пещере трещина, за которой шумит вода. Нужно сломать, проверить...

Рука болит. Голоса вернулись. Друзья. Всемать. Сочувствие. Сожаления. Разделяют. Ихор течет вниз, собирается в капли, светится в темноте. Но стена разбита, слышу течение вод. Лужица ихора под ногами. Портится одежда, следы везде, копыта пачкают пол. Затягиваю жгуты и зачерпываю ихор из стручка. Болит еще сильнее, вязкая жижа попадает в рану, затвердевает. Огоньки пляшут по руке, они несут приятные разряды, пробивают кожу жвалами, через тон от раны не останется следов. Я радуюсь, я снова - я. Целый. Руку не потеряю, она восстанавливается. В отличие от стены. Оттуда веет прохладой и влагой. Ещё сильнее хочу пить. Закидываю кору и ветки в стручок, не хочу потерять его огонь пока буду искать воду. На кожуре проглядывают лоснящиеся киноварью опухоли, это новые семена ищут путь к воздуху. Решаю остаться еще на гвэ. Воздух полон запаха ионов жизнедателя* , гроза уже совсем близко. Остаюсь, чтобы послушать дождь. Он похож на голоса друзей и всематери, но не такой, другой голос. Люблю дождь, стараюсь не пропускать.

Дух моря, пленник озера

Кутулу. Она уже неоднократно слышала это имя, и пару раз ей даже удавалось зацепить отголоски присутствия на полях его пиршеств.

Смеркалось в горах довольно быстро. К почти закрывшимся воротам очередного горняцкого посёлка приближалась устрашающая фигура, чем-то похожая на исковерканного кентавра-паука. Арахна, а это была она, бессменная глава первого из кругов Хтона, вот уже полгода пропадала в ущельях и отрогах Варандраха. Она давно покинула первые деревни, где намеревалась посеять свою веру, и отправилась вглубь горной гряды. Едва прослышав о местном духе-заступнике, Арахна, уже намеревавшаяся вернуться в Хтон с «добровольцами» из числа горняков, оставила новообращенных хтонопоклонников на попечение коменданта пятого форпоста и отправилась в тяжелый для нее путь. Её скитания не были напрасны, ведь в случае удачи их ждёт приз, несоизмеримый с изначальным. Вступив в очередную деревню и вновь сменив повязки из кожи панголина, её целью стала изба местного старшины. Очередной ритуал и очередной ночной бой с полоумными реквами, и вскоре Арахна узнала, что жертвы уже прикованы, а черепа с кровью уже покоятся в руках добычи. Она опять опоздала, потому не так уж и спешно отправилась в уже шестое капище. Но что-то пошло не так, и Кутулу, видимо, потеряв присущую ему граничащую с трусостью осторожность, всё ещё пиршествовал среди несчастных тонконогих обитателей гор. Часть даров были приняты, и с рам уже свисали останки жертв, а опустевшие черепа покачивались на окровавленных ремнях. Часть же… Скверное плато наполнилось криком и стонами почти уже мертвых реквов, смешанными с потусторонним шепотом и смехом их демонического покровителя. Даже сквозь дурман веры и отваров дикая боль прорывалась к тем, кто был избран истаять в лезвиях щупалец Кутулу.

Тела буквально растворялись в его объятьях, превращаясь в кровавый дым. Однако Арахна не испытывала ни страха, ни сомнения в своих планах. Ведь, право, что бояться врага, истощенной и могущей влиять на материю исключительно через мир духов, сущности? Того, что утерял не только связь с астралом, но и даже сам отпечаток души?

Зато Кутулу было чего бояться. Грахрас, в силу своих причин, всё ещё мог взаимодействовать с астралом. А значит, всё ещё мог создавать и запирающие артефакты. Один из таких, выполненный в виде ростовой статуи человека с головой спрута и тащила на своём брюшке Арахна.

Однако скоротечного ритуала запечатывания не произошло, и планы могли даже полностью провалиться, ведь в этот раз капище охраняли верные слуги потерявшегося божества. И, даже несмотря на острые когти, могущественную магию и путы, которыми Арахна отбивала атаки фанатиков, культисты всё же сумели повредить артефакт, разбив ноги базальтовой статуи чуть ниже колен. К счастью, повреждение было незначительным, и, разобравшись с смертными приспешниками, она приступила к главному. Запечатывание. Древний ритуал усмирения духов, переросший из простого удержание в нечто большее, вместив их в механизмы, движимых их силой и волей их хозяев… Раньше, ещё до принятия Хтона, она неоднократно запечатывала духов, ставя себе их на службу в подвижных машинах. И теперь пришло время вспомнить былые времена.

Но древний дух не дремал, как и не собирался так просто сдаваться. От вроде бы обычной клетки духа исходили волны ужаса, которыми он и сам в былые времена издевался над своими слугами, потешаясь над их мучениями. Три раза яростными усилиями Кутулу рвал свои путы, и три же раза они вновь стягивали его суть и тащили в странную темницу. Он почти уже смог обрести окончательную свободу, когда его противница отвлеклась на неожиданный удар от одного из умирающих слуг бога-демона, но ветра мучений начали стихать и, окончательно обессилев, он стал пленником новой тюрьмы, теперь уже навечно. Отдохнув от нешуточной схватки и спеленав псевдотело плененного божества, Арахна поспешила покинуть место боя, даже не освободив несчастных горцев, попавших под влияние древнего зла. Что ей дело до несостоявшихся рабо…чих, если её добычей стал целый великий дух моря, забытый в её родных местах и сохранившийся исключительно как отголосок легенды о повелителе морской тьмы?

Скорее, нужно найти пролом в скалах, там стоят обелиски — её билет в родные места, Хтон! Там, в крепости из серебра, оникса и обсидиана она сможет восстановить свою оболочку и обеспечить своего «гостя» всеми достойными его «почестями». Скорее, скорее, вот уже светает, а лицо, прекрасное девичье лицо, превращается в маску жжёной плоти и костей, а сердце нет-нет, но сжимается от жалобного плача звероподобных обитателей плато.

Камень выпуска

В центре зала стоял сосуд, до краёв наполненный кристаллами акргентума. По помещению от них разливалась приятная прохлада, остужая разогретые за день камни. Пара десятков молодых парней и девушек собрались полукругом у резервуара и готовились узнать свою дальнейшую судьбу ― кому стать гордым магиозом, а кому так и остаться всего лишь магиком. Три фигуры на трибунах открыли тяжелые книги и начали заунывным голосом зачитывать приветствие магикам―выпускникам и поздравления кандидатам в магиозы. Эти заунывные, хоть и полные торжественных оборотов слова произносились не одну сотню раз и не несли особого смысла для предстоящего ритуала. Типичная речь в их заведении, несколько особо нетерпеливых молодых людей уже начали каменеть лицами, сдерживая позывы к зевоте. Как бы скучно им ни было― нельзя выказывать неуважение к трибунам. Последнее что им нужно ― это отчисление и отлучение от цеха в последний день обучения. Потерпеть всего один час, а там уже хоть трава не расти.

Время тянулось мучительно медленно, тон за тоном вытягивая силы из собравшихся. Понятное дело, что внутреннее напряжение и всяческие попытки измотать студиозусов входили в рамки плана ― выпускники императорских зигуратов должны быть выносливы как телом, так и духом. Но в этом году церемония затянулась особенно сильно. Дпер уже начал переминаться с ноги на ногу, а престарелые трибуны ― запинаться и спотыкаться об особо сложные конструкции, когда наконец-то из глубин раздался нарастающий грохот барабанов. Зал наполнился галдежом и облегченными вздохами студентов, которые мгновенно почувствовали некоторую свободу и тут же ринулись сбрасывать напряжение вынужденного молчания самым простым и незамысловатым образом. Двадцать шесть слуг внесли подносы с двадцатью шестью деревянными масками и столькими же изогнутыми серповидными клинками― инструментами и символами их принадлежности к профессии, власти над неведомым. Фиара с Дпером обменялись мимолетным взглядом. Начиналась самая главная фаза инициации и выпускники дрожащими от волнения пальцами пролистывали страницу за страницей в поисках нужных заклинаний. Несмотря на прохладу, у многих выступила испарина ― от последующих семи тонов зависело, как сложится их последующая жизнь. И будет ли у них вообще эта жизнь.

Их вызывали по одному, называли их имена и тогда тот, чье имя прозвучало, подходил к резервуару в центре. Серпом поднимал кристалл и устанавливал его в вершину своей маски. В этом и заключалось их испытание. Будь они простыми смертными, то даже приступить к выполнению задачи не смогли бы. Будь они новоинициированными учениками ― они бы только и смогли бы, что подцепить источающее бледный пар камешки, не повреждая их изогнутыми клинками. Но все присутствующие здесь были уже профессионалами своего дела, фактически готовыми магиками, что борются не за то, чтобы доказать свои силы и умения, а претендующими на свое право заполучить звание магиоза. Татуировка на бедре чесалась самым лютым образом. Тело еще не приняло свежие чернила сигила и Фиара, воспользовавшись кратким моментом передышки, утолила зуд, несмотря на суровый взгляд Дпера. Девятеро уже разобрались со своими масками ― и у одного даже лед, который начал замещать собой дерево маски в соответствии с ходом ритуала, приобрел зеленоватый оттенок. Сейчас этот счастливчик, не скрывая эмоций, принимал поздравления от друзей и товарищей. Как же, первый, кому досталась честь получить звание магиоза на своем курсе, тут каждый бы прыгал бы от радости. Злая улыбка промелькнула на лице Дпера, который тут же поспешил спрятать лицо в тени капюшона. Радуйся, счастливчик, радуйся пока можешь. Подошла очередь Фиары пройти к центру за своим кристаллом. И даже из этой простейшей манипуляции, примитивной магии, известной даже нетренированным детишкам, она умудрилась сделать целое маленькое выступление. Медленно и торжественно, будто не проводила самую типичную инкрустацию артефакта, а свершала исполненный величия древний ритуал, она водрузила свой акргентум в специальный паз над глазами. Эх, хороша демоновка, вроде же то же, что и каждый на этой церемонии сделала, но как! Весь зал на целый тон не мог взгляда оторвать. Даже старцы с трибун подняли свои буркала от книг и уделили ей свое драгоценное внимание. Вот он его шанс. Его еще имени не называли, но нельзя было терять и мига, нельзя дать стараниям его товарки пропасть втуне. Пока все отвлеклись на ее грациозное, но такое позерское выступление, Дпер нарушил ход церемонии, разом перечеркнув свое будущее легального магика. Которым он никогда и не был. Решительным шагом достиг стеклянного сосуда и резко ткнул клинком внутрь, нашаривая свой кристалл и попутно разрушая соседние. Не время миндальничать, время действовать жестко. Возвратным движением вогнал акргентум в свою маску, которая мгновенно побледнела и налилась холодом ледяных пещер. Руки, одежда, клинок, даже пол вокруг Дпера начал покрывать тончайший слой изморози, а ледяная личина в его руках вдруг сменила цвет, отразив весь тот гнев, что он копил годами, и всю ту ненависть, что он испытывал к собравшимся здесь людям. Воздух вокруг стал ощутимей суше и теплее, отдавая свою влагу красному льду ― теперь здесь будет жарко и душно несколько дней, как бы хорошо и упорно не проветривали башню. Предмет в руках магика все больше стал напоминать фрагмент шлема, боевое забрало, которое он поспешил надеть. И вовремя― почти три десятка пар глаз уставились на него, кто-то пока что только удивленный, а кое-кто уже в открытую враждебно. Раздались первые неясные крики.

―Хтонец! Боги милосердные, среди нас хтонец!

Как по команде вверх устремились серповидные ножи готовые не то защищаться, не то ринуться в бой. Мир застыл на пару мгновений, чтобы потом разорваться бурей магических ударов и звоном металла. Для Фиары и ее напарника это было мигом триумфа, кровь их фальшивых друзей текла потоками из рваных ран, смешиваясь, застывая, сгорая в течении считанных секунд. Будто в неистовом танце кружились две фигуры, вырывая жизни из любого, кто неосторожно оказывался в радиусе досягаемости смерти на остриях багряный клинков. Вот уже все их бывшие сотоварищи повержены и распростерты на грязном полу. Вот пал один из могучих стариков, что должны были засвидетельствовать окончание их мытарств. Но каковым бы ни было их мастерство, насколько бы они не превосходили каждого из присутствовавших здесь, но всё рухнуло из-за незначительной оплошности. Сигил на бедре Фиары заметили и пораженная в самое свое единственное по-настоящему уязвимое место, молодая хтонка рухнула на колени, полностью лишенная сил, едва ли способная дышать. Предсмертный удар второго из трибунов всё же достиг цели, полностью выведя из строя молодую женщину, но он же лишил и самого магиоза последних крупиц жизни. Момент был упущен, и хоть двое их трех старцев –трибунов уже лежали в луже собственной крови, без своей напарницы Дпер даже мысли не допускал сбегать. Да и не мог он ― стража, явившаяся на крики и лязг металла, свела последние шансы на победу хтонцев к нулю.

Это был конец, они полностью и бесповоротно провалили возложенную на них миссию. Все шесть лет, что они потратили ради этого дня они в одночасье пустили змеям под хвост. И все из-за этой несчастной татуировки, неуместно сверкнувшей через кружевной подол женской мантии! И как бы Дпер не дрался из последних сил, как не вкладывал всё свое мастерство, всю силу, свою неистовую ярость, но… единственное на что его хватило― это не дать захватить Фиару живой. Всё же успел достать острием своего клинка до ее горла, успел отворить ее кровь, когда стражники навалились на него сзади, выбивая из ослабевших пальцев оружие, сковывая по рукам и ногам. Маленькая, но всё же победа― не дать ей разделить свою горькую участь.

***

Обреченный крик утонул в глубине коридора и был грубо прерван ударом тяжелой стальной дверью. Тишина вновь воцарилась в тьме, и как бы не бился пленник в стены, его крики услышат только глухие ко всяким мольбам камни стены. И тем горше была его судьба, что, создав свою маску, он потерял свой единственный путь на свободу― возможность умереть своею смертью. Возможно он и сейчас сидит там, в непроглядном мраке, истощенный и обезумевший, сжимая в почерневших пальцах осколки алого льда, раз за разом вспоминая как победа сменилась сокрушительным поражением.

Мир под сенью Гельмента

Ты вступаешь в эти стены и Он смотрит на тебя. Смотрит на тебя сотней пастей и тысячью глаз. Эти стены звучат; звучат косым арпеджо, диссонантным ритмом живых труб. Но она тебя не задевает- ты слышал ее каждый день, с самого рождения оно кричало в твоей голове, шептало тебе на ухо. Ты идешь глубже, тебя преследуют щупальца, они укутывают тебя шлейфом, соединяются с тобой и ты растворяешься в их тепле. Облака спор преследуют тебя, они укутывают тебя вуалью и ты тонешь в их сытости. Вдох - и тебя практически нет. Ты лишь маленькая льдинка самости в органическом вареве. И над всем этим - Гельмент, единый в семнадцати ликах. Они говорят с тобой на своих языках, но в этой дикой какофонии ты понимаешь каждый слог и каждое слово. Они удерживают тебя, принуждают своим многообразием растаять, потеряться в них. И вдруг ты вспоминаешь себя- ты думаешь, что тебе навязывают свою волю, забирают все, а то что должны были починить- подчиняют и забирают себе. Вдох - и ты вновь видишь этот мир ущербными человеческими глазами.

Ты покидаешь эти стены. Тишина давит на тебя, но теперь ты опять здоров, ты полон сил. И наконец, ты вновь одинок, целостен, вновь собран из осколков. Ты радостен, пелена катаракты вновь заволакивает твой взор, а в желудке собирается ком опухоли. Собираются, чтобы завтра вновь отступить под вопли пролетавших над твоей головой гельментиров и скрежет зубов под полом в храме Гельмента.

Ренегат тысячи миров

Звук ткнулся в затылок как резкое пробуждение. Раз. Еще раз. Как оказалось это работает вражеская артилерия, чтоб им пусто было. Снаряды не взорвались - и слава Арга'ашу. Не спасла бы никакая защита, эта пакость умеет пробираться под любой доспех как напалм, даже новейшие доспехи с восковой подложкой пасуют. Начал накрапывать мелкий дождь. Было бы мерзко, если бы не броня на моих плечах. А так - просто паршиво, клейкая и всепроникающа, полная едкой щёлочи земля стала скользкой и опасно шипящей грязью. Снова грохот- это уже наша артиллерия. Очередь из кассетной пушки - приятная боль для моих ушей, под ее прикрытием удобно устанавливать снайперский щит. Он не хочет стоять прямо- грязь течет вокруг упорного угла, вокруг ног, весь мир превратился в смесь грязи, текущей воды и редких ручейков крови из распоротой плоти людей и нелюдей. Горько становится под языком, как от сильной пилюли, к которой не подмешать сладости.

От этой горечи кружится голова и перед взором встают давно утухшие сны.

Костер трещал свежей смолой и жиром неизвестного мутанта выловленного в этих лесах. Кто-то у соседних палаток играл на свирельке, Заурад три дня рассказывал всем вокруг как вытачивал ее из найденной в дремучих чащах побегах вострого ореха. Ой-ой как все мы ему верили, конечно же вострого ореха никогда он и на зуб не пробовал. Самому к нему подойти я не знаю, рискнул бы в полном орденском доспехе. А тут - почти на босу ногу, в простой тканевой одежде да с простеньким амулканом за душой. Правда, с его синей рукой, доставшейся ему в награду от Черной Змеи... эх, чего уж гадать- флейта и правда была из этого странного дерева, ее звук эхом отдавался в стенках шлема. Да еще и этот запах, невольно вспоминаются богомерзкие припарки и составы Гурата, которые он готовит всего - то в паре ветвей от нашего костра или же...

Ветер проникает под мои алые с бронзой доспехи. Похоже я труп, ну и шра'э с ним, кассетные пушки сливаются в единый ритм, вызывая у таких как я приступы бешенства. Хотелось сорвать шлем и с криком крушить извивающиеся и раздувшиеся тела наших врагов, но я держу себя в руках. Не время, возможно, для меня еще есть толика спасения, не живым так мертвым. Очередная тварь поваливает меня на землю удачным ударом топора. Едва успеваю подставить щит- на нем теперь красуется свежая царапина. От усилия из горла вырывается сдавленный стон; ноги сами едут по скользкой почве, я едва не сажусь на шпагат. Ружье выскальзывает из расслабленной ладони - ствол подхватит мой дар от Черной Змеи. Упираюсь и что есть мочи наступаю на простертую конечность в знакомой броне с синими прожилками, испускающую языки синего духа. Не верю своим глазам - впервые вижу осколок из прошлого с тех пор как...

Дождь лил потоком с небес уже третий цикл. Хронометры давно встали и понять какой сейчас гвэ невозможно. Да и ненужно. Мы были лишь осколками прежних себя продирающихся через обгорелый подлесок и местами еще пламенеющие остовы деревьев. Зверолюды разбили нас, рыцарей и странствующих паладинов как хлотят с тусклыми хлыстиками. Не было в нас ни капли веры, не было в нас ни капли былой страсти. Остались лишь желание жить и идти наконец-то вперед. Через седмицу мы разошлись кто куда- я выбрал Арга'Аша. Да Гельмент подери, тогда я думал что все мы, кроме Гурата, выбрали Арга'Аша!

- Заурад. стоило ли оно того?- респиратор заглушил мои слова, но гельментовы твари войны никогда не страдали глухотой. Особенно на полях боя

Некие таинства жрецов Ланкавра

Отпить из чаши хотелось неимоверно, дело даже не в жажде - нервное напряжение заставляло утробу заворачиваться и терять телесность, а дорогущее, но от того не менее противно-кислое вино помогло бы зацепиться за реальность. Но сейчас это нужно ему было, выпасть из мира плотского было это наказом ему от старших иерофантов. Не в тот момент цепляться за плоть, когда его впервые из простых служек при храме возвысили до полноценного исполняющего ритуал. Так-то он уже принимал участие в подобных действах, призванных обучить таких неумех как он, но сейчас всё иначе, тревожней. И перестать держаться за плотность сложнее. Не только со страху. Как будто тянуло его что-то в зазвездие* и страшно подаваться стало. Мышцу свисавшей ноги как угольями прихватили - кожу и шерсть затянули как то надобно было, но как же больно, как же жжёт судорогой мягкие, не тренированные уже три местных, пускай и малых, чёса мышцы , мешало расслабиться. Зря он отказывал другу, нужно, нужно было с ним по задворкам бегать на пару в эту новомодную забаву встревая. Лес рук, вот же придумывают простецы дурость, наперегонки пузыри с шра'э гонять. Но что уже поделаешь, загодя нужно было думать, задним умом все равны Са'араоке

Углажж повел свободным плечом, снимая часть груза с застывшего, скованного и перевязанного левого. Иногда заходили его сотоварищи- такие служки как и он, вносили вина, факелы расставляли не зажженые, в плошках воскуривали терпкие смолы. Второй гвэ уже сидит, а Ланкавр так и не заявился забрать плату за свою милость. Второй гвэ мотылёк напротив зверолюда стрекотал, изредка взлетая, то и дело подлетал к молодцу, щекотал тому шерсть на напрягшейся груди всё оттягивая страшный момент. И приходилось трепетать в лентах, отгонять тварь божественную, молясь едва шевелящимся, далеко не таким уж и послушным языком:

— Спокойно, дух, не мешай. Лети, лети к огням, меня же в покое оставь, - каждое слово звучало хрипло, каменным шипом драло горло, каждый вдох жег гортань.

И вот зачем он тут, подумал όлен, смысла же никакого. Самому ему глаза качественно завязали, свет ему не нужен, а богу... только смешить его копыта. Ест он их, что ли?.. Ну вот и узнает сегодня. Да и интересно, в какой форме он ему явится, звероотцом ли, или Черным Оленем? Вот бы в этот раз он был в отцовской своей ипостаси. Углажж шумно шмыгнул носом, что вовсе не вязалось с той величественной позой, в которой он прибывал уже битый гвэ. Хлопнули и с треском провернулись в пазах дверные штифты - их покой уже никто не нарушит. Скука брала своё, и нервное напряжение уже потихоньку начало сменяться тягомотной попыткой не уснуть, благо, Углажжу упасть не светило — ленты и цепи держали его бренное тело надежно — и откинувшись, конечно насколько позволяли эти самые цепи, в люльке он рисковал задремать.

Мир перед его глазами начал кружиться в диком танце, то отдаляясь, то набрасываясь ему на грудь, вихляя усиками мотылька. Странно, как он мог видеть это сквозь плотные ткани на глазах?.. Грудь подымалась все тяжелее, огни факелов теряли свой свет, превращаясь в чадящие курильницы, помещение начало исчерпывать свои запасы жизнедателя, Углажжа уже откровенно тянуло в сон. Да так, что он начал жалобно мемекать в нос - он понимал, что громкий крик ему ничем не поможет в толще камня, но все же старался не впасть в забытие, бодря себя звуком и действием. Не помогало - вышло только воздух потратить и мотылька пугать. Заболело плечо - люлька препоны ставила, утратить сознание своим твердым ребром не давала. Тоны вновь потянулись тягучим, свинцово-душной линией, потихоньку начавшей завиваться причудливой, нереальной лентой, то удлиняясь до непотребного, превращая тэры в целые гвэ, когда боль с мышцах уступала сонной одури, дымкой кружившей в его голове, то наоборот, сжимаясь до упора, когда сознание начинало ускользать.

Углажж не осознал, когда именно он окончательно выпал из тела. В темноте, в удушье, в бездействие зверолюд мог лишь предполагать течение времени и так не надежное в храмовых дольменах. И все же, этот момент он заметил четко, не было такого, что пропустил самое важное в становлении - когда дух зверолюдский заменен был божественным. Ибо не сам он вышел - вытащило его, за рога потянуло к черному свету Ирвальда, где было место резвиться сомну духов, мертвых и готовых родиться, живых и блуждающих, служащих и свободой гонимых. Тащил его сам Ланкавр, Звероотец ныне, добрый и жизнь дарующий, за рога, за руку в которой вино было. Хотел Углажж помочь да все никак ему не поддавались ни руки, ни ноги, ни зазвездая суть его - будто разбило болезнью суровой и страшной, ни кончиком уха не пошевелить, ни зерцало передвинуть. Но не требовалась помощь Ланкавру, а до доброй воли слуги и сына своего ему казалось и дела не было. Только послышалось из под черепа:

— Не боись, младший, не обижу, коли не снимут с меня вервия, коли не освободят мои очи - вернешься в тело твое, не испорчу сосуд. Только и ты должен будешь не терять веру, не отводить взгляда от меня. А да Гельменту нужен этот официоз, не теряй визуальный контакт с собой, не дай себя мне увидеть, пока я в твоем теле и все будет хорошо. Только жрецам потом не говори, что я с тобой по-человечески говорил, они могут тебе проблем устроить за шатание веры и устоев. Всё усёк? Прекрасно, а теперь сгинь,

Но не мог он ответить, ни словом, не действием. Пока держал его бог - будто льдом был закован молодой олен. Заметил это и сам Ланкавр, подмигнул напутственно, беззлобно, да нырнул в застывшего служку, как шра'э в прорубь за мелькнувшим над водой плавником. Заскрипела люлька - то бог менять тело стал, кожа натянулась, проступила кость, сначала алая, вся в вязи какой-то буквы не буквы, руны не руны, а потом оголилась, кровью истекла. Взвыл Углажж, сам не замечая, что оторопь спала, опасаясь за то, что убьет, распотрошит Ланкавр сына своего, лица и жизни лишит тело его, некуда возвращаться будет.

Но отринуты были сомнения - не станет врать бог жизнь дарующий. Да и жертв тот никогда не требовал, лишь веры и продолжения дела его, только ласк приземленных и вин крепких. Добрый бог Ланкавр, не чета Арга'Ашу огненному, да Са'араоке-предателю. Заскрипели затворы; отомкнули двери, пока лишь тени проникли и порывы воздуха чистого.

По одному жрецы появлялись, сами, без слуг и помощников. Впервые их видел Углажж, не являли себя они пастве без личин тканных, не открывали имен никому - такова плата за причастность. Как и то, что под этими масками нет ничего кроме чистого меха, ни глаз ни иных каких черт. Вот о последнем Углажж только сейчас прознал - до того не был в праве узреть лика старших. Вытащили иглы они, длинные, по три щепы в длину, руки себе колоть начали, в вино кровь пуская. Испил той крови Звероотец и одобрил ее. Сняли тогда жрецы и ризы свои и понял служка, зачем постом морили его седмицу. Ведь и так и эдак тело его пользовали - и благом оказалось полное очищение. Не приемлил, не приемлил Ланкавр полумер ― приземленных утех он жаждал в полной мере, дабы не забывать животную натуру, чтобы зверь в потаённой сути его заснул утомленный страстью земной. Не без усилий, но справились жрецы, завершили ритуалы положенное, даром сей труд называя, восхваляя каждый на свой лад милость снизошедшую. И вот - вернули иглы обратно в чехлы, усталые расположились на каменных плитах, истощенные и усталые, дышащие будто эфейраты скачкой загнанные. Лишь один остался на ногах и молвили ему:

―Ну что, время избавиться от лишних рогов?―, он и не узнал, кто сказал это, хотя голос был вполне знакомый, ― режь повязку.

Ответом было неразборчивое согласие, смеялись жрецы, а тот что стоял - кинжал вытащил и повязку с глазниц Ланкавра срезал. Испугался Углажж, будто смерть уже за ним пришла. Накрепко запомнил он слова Ланкавра, что не должен тот его увидеть. Настало время пряток, время когда нужно змием извиваться, то в аспидной тьме теряться, то в огне факелов и на сияющих мотылька усах убежище находить. Да разве от бога укроешься, разве душа родственная утаится? Не было надежды у Углажжа, только страх один. Да забери его лес рук, за что, что он этим жрецам сделал! Разговоров тайных не подслушивал, вещей не крал, службу исправно нес, за что?

Не видя себя от ужаса, потеряв всякий разум, летал юный зверолюд кругами, не чая спасения, не веря в силы свои. Даже мысль не посетила того, что это испытанием было, что нужно было не прятаться беспорядочно, хаосу подчинившись, отнюдь. Ведь в конце всего, это было лишь испытанием, и пускай он не присутствовал ранее при завершении посвящения, лишь омывал таких как он, факела расставлял да оковы правил. Мог, мог укрыться в шерсти духа облик мотылька избравшего, мог на рога Ланкавру забраться, но не стал, не проскользнуло догадки в сумеречном сознании, не пробила искра понимания страха. Увидел его пустой череп Звероотца и не стало более места Углажжу на смертной земле.

С немым криком заворочался Ланкавр, путы разорвал как гнилую ряску, пустой кубок покатился по полу, разбрызгивая вино и божественный ихор. Затрясся, заломил руки и резко дёрнул за рога. Да так, что переломился череп, на двое порвался как ткань, лопнул как ваза тонкого порцелана. Дымом поднялся, облекаясь Черным Оленем бог, в высь ушел, увлекая духа за собой.

Ланкавр покинул этот мир, оставил сосуд лежать на полу в луже мерцавшей белым крови уже самого Углажжа. Растерзанный, не дышавший, но все еще биологически живой он загребал обломками ногтей по полу, хотя все вокруг понимали - это не более чем труп, лишенный искры самости. Понимал это и сам Углажж, стрелой попытавшись ввинтиться в себя самого, лишь для того чтобы понять - напрасно. Череп был раскрошен, глаза его потухли

Вернуться в тело он ему уже было не суждено - тьма на верху утягивала его дух все сильнее и сильнее, раздергивая Углажжа даже не на пыль, на взвесь зазвездной материи. Кричал то Черный Олень Лесов, звал его стать рукой его пущи загробной, утащил за собой. Откуда же было знать, как догадаться несчастному, что когда уводят таких мальков как он на ритуал, что когда те не возвращаются то не потому что получают звание жреческое и хоромы у поднебесных плит, а потому, что их более нигде не найти, ни в мире плотском, ни в мире зазвездном. И как бы не кидался, как не ярился, дух его и самость все слабели, все отдалялись от застывшего в последних судорожных изгибах остову, из которого уже перестали течь последние капли божественного ихора...

― Уже пятый за последний чёс, почему они перестали проходить такое простое испытание, мы им уже подсказки даём, а они все равно как мотыльки в огне сгорают?― последнее что услышали эти стены, перед тем как погрузиться во мрак на незнамо сколько циклов света и тьмы.