Осколки

Глава 1

Остро заточенное лезвие легко проходит сквозь стебель, с тихим шелестом отделяя соцветие. Нежные сиреневые цветы, один к одному, ложатся прохладным шелком на кожу. Внезапный, рваный птичий крик вспорол тишину, заставляя юношу судорожно вздрогнуть. Пальцы сами собой стиснули рукоять ножа до боли в костяшках, и тонкое лезвие дрогнуло, уткнувшись острием в сырую землю.

Кто-то идёт.

Выждав мгновение, показавшееся вечностью, он вновь поддел лезвием стебель. Пускай идут. Он не настолько далеко от деревни, чтобы всерьез опасаться, но унять дрожь в плечах не выходило. Перевал в последнее время оживился, и странники, спускавшиеся оттуда в долину, редко несли с собой что-то хорошее. Иногда это плохие вести из-за гряды. Порой – неприятности для деревенских, когда приходят чужаки на зимовку, и приходится терпеть их из месяца в месяц до наступления тепла. Редко, но чужаки приносят с собой и смерть.

В лесу хрустнула ветка, ниже по склону, не слишком далеко. Вероятно, у ручья, где буря недавно свалила старую ель. Нож с отчаянной силой вонзился в землю по самую рукоять, став на миг единственной опорой дрожащему телу. Дыхание срывалось, тяжелое, хриплое, никак не поддаваясь контролю. Миллерт низко опустил голову, зажмурился до боли в веках, мертвой хваткой стискивая и нож, и охапку трав, только бы не оборачиваться. Не видеть колышущуюся, враждебную чащу, густые, цепкие заросли за его спиной, туман, что тяжелыми клубами сползал вниз, туда, откуда двигалось оно, не смотреть тому, что там, в глаза, чтобы в животном ужасе не кинуться на него в ту же секунду. Он не сможет нанести удар, в этом он был уверен; будет лишь нелепо размахивать ножом и кричать в бессильной ярости…

– Сальвия? – подошедший, мягко коснувшись плеча юноши, присел рядом.

Сглотнуть. Судорожный вдох. Открыть глаза. Выдох. Никакой дрожи. Словно вовсе не напуган. Словно не ушел в свои мысли так глубоко, что мир вокруг расплылся мутным пятном. Срезать стебель. Медленно повернуть голову. Улыбнуться. Переложить цветы в левую руку, правую протянуть для приветствия.

– Чёрт возьми, Эвер, я и не слышал, как ты подошел.

Эверет, плечистый парень, на год с небольшим старше Миллерта, рывком поднял друга на ноги. В глазах его едва ли читалась хоть капля доверия этому неловкому оправданию, но вместо привычного сдавленного смешка он лишь с легким кивком повторил:

– Сальвия для настоятеля?

Отросшие светлые кудри никак не желали убираться с лица Миллерта, и ответить он смог, только зализав их назад выпачканной в земле пятернёй:

– Да, Старик просил собрать для вина. До солнцестояния всего месяц с небольшим, а настоятель, ты же знаешь, любит дать вину немного перебродить.

– Старику бы поменьше о вине думать, да побольше о собственных ногах, – хмыкнул Эверет. – Я видел ниже по склону лапчатку. Можем набрать, если не хочешь.

Он помолчал, испытующе глядя на друга, прежде чем медленно добавить, понизив голос:

– И полынь.

– Всё нормально, не нужно, – вскинулся было Миллерт, но тут же поник, отводя взгляд. – Я в порядке.

– Ты и впрямь думаешь, что от меня это скроешь, Милль? Да я мог бы из рога у тебя над ухом трубить, ты бы и тогда меня не заметил. Вчера вечером Грис спрашивала, ждать ли тебя к ужину, а я не знал, что и ответить.

– Но я правда в порядке.

– Не знал, что ответить, потому что понятия не имел, где тебя носит! Хакон только плечами пожал, когда я зашел узнать, объявлялся ли ты дома. Ему можешь вешать на уши что угодно, но ни меня, ни, тем более, Старика ты не обманешь. У тебя вообще не очень хорошо получается врать.

Эверет опустился на траву, вытянув ноги и любуясь солнечными лучами, что скупо просачивались сквозь густое хитросплетение крон. Солнце еще только начало ползти к закату, и можно было не торопиться в “Покров” – Гриссель наверняка будет трещать с постояльцами, пока не доведет их до полного изнеможения, и только потом, быть может, спохватится, что кого-то не хватает на кухне. Стиг, её вечно хмурый отец, едва ли обеспокоится раньше – обычно он возвращался в трактир уже затемно и редко обращал внимание на работников.

Миллерт, неловко постояв с минуту, всё же присел рядом, делая вид, будто хочет добрать ещё цветов, но притворяться здесь было не перед кем. Так что, растянувшись на траве, оба погрузившись в молчание. Прежде, слушая, как безбоязненно порхают над головой лесные пичуги, и вдыхая терпкий запах трав, особенно густой на поляне после работы Миллерта, они могли проводить в чаще целые дни, чувствуя себя неотъемлемой частью этого древнего леса. Прячась от летнего зноя, они играли в тени этих могучих сосен с малых лет, а повзрослев, принялись исследовать чащобу по всему склону, и вскоре знали каждый ручей, каждую звериную тропу, ориентируясь по замшелым валунам и приметным оврагам. Но сейчас молчание давило, оно было натянуто, как тетива, и в воздухе тяжело висели недосказанные слова, с каждой минутой обретая всё больший вес.

– Я перестал пить отвар старика, – наконец произнес Миллерт, и сам испугался, как громко и чуждо прозвучали его слова в лесной тиши.

– А я знаю, – спокойно отозвался друг.

Помолчали ещё немного.

– И почему же?

– А вот этого я уже и сам не знаю, – выпалил Милль, чувствуя, как краска заливает лицо.

– Должна же быть причина, по которой ты лишаешь себя нормального сна. Не первый день ведь мучаешься.

– Отец говорил, человек должен быть силен духом, чтобы выстоять перед жестокостью жизни. Я подумал… если я не могу справиться сам, то рано или поздно, если не это, так что-нибудь другое сломает меня окончательно…

– А на самом деле? – Эверет лениво перекатился на бок, глядя на Миллерта без тени осуждения, но и без особого интереса. Его не слишком трогали слова, которые тот выдумывал на ходу, пытаясь придать своему поступку хоть какую-то осмысленность. В глазах младшего парня на мгновение мелькнул страх, когда их взгляды встретились.

– Мне кажется, они говорят, – выдохнул Миллерт. – Сны… они говорят мне что-то, зовут, или наоборот, пугают, я… я не знаю. Просто не хочу больше делать вид, будто ничего не замечаю. Я ведь только это и делаю всё время, это и Старик со мной пытается сделать. Убедить меня, что ничего этого нет, а я, как покорная овца…

– Ничего и нет, Милль. Просто дурные сны.

Чиж, сидящий на ветке, наклонил крошечную головку, глядя на лежащих в траве мальчиков. Без опаски, будто просто пытаясь выяснить, что это такое странное развалилось у корней его дерева. Несколько минут он забавлялся этим диковинным зрелищем, пока голос Эвера не согнал его прочь:

– Если хочешь, обойдем деревню на обратном пути. Ты ведь собрал цветов для неё?

– Для Грис?

– Для матери, Милль. Не притворяйся хоть сейчас, что не понял. Идем?

Миллерт помедлил с ответом, но, тяжело поднимаясь на ноги и перехватывая сумку, туго набитую пахучими вязанками трав, все же коротко кивнул:

– Идём.

Спускаться всегда было труднее, чем карабкаться на гору. Густо растущие деревья то и дело вставали на пути, сплетаясь в подобие лабиринта. В одиночестве Миллерту показалось бы, что они не хотят выпускать его из леса. Да что уж там таить, именно так ему и казалось последние несколько дней, проведённых в чаще. Он не находил в себе сил сопротивляться этому – если лесу так угодно, что может противопоставить ему деревенский мальчишка?

Но когда впереди уверенно шагал Эвер, мнилось, будто лес играет с ними, мягко и осторожно, ведь знает их уже столько лет. Лес давно привык к этим двоим, и теперь не путал тропы, а скорее по-дружески похлопывал по спине: уходи, мол, старый друг, буду ждать твоего возвращения. Корни под ногами сами собой выстраивались в причудливую лестницу, ступать по которой было куда как легче, чем соскальзывать по осыпающейся земле на особенно крутых участках. Туман затаился в сырых ложбинах, но всё чаще солнечные лучи насквозь пронзали его белёсую пелену, наполняя чащу сказочной, обворожительной таинственностью. Закат был ещё нескоро, а потому и ускорять шаг смысла не было. Да и говорить что-либо тоже.

Юноши всегда проделывали этот отрезок пути в молчании, чтобы не пропустить тот самый момент, когда деревья расступаются, открывая вид на долину. Не слишком высоко, но достаточно, чтобы замереть на мгновение, любуясь россыпью крыш внизу, в деревне, прищуриться, глядя на сверкающую бликами ленту реки, что срывалась с отвесной скалы неподалеку шумным, пенным водопадом, и вдохнуть полной грудью свежий, чуть пряный воздух, пахнущий лавандой и хвоей. Чуть поодаль от деревни, ближе к самому водопаду, грубый частокол ограждал единственное здание, сложенное в долине из камня; солнце даже сейчас, ещё далекое от заката, играло на его стенах красноватыми отсветами. Монастырь в прошлом, ныне же – всего лишь деревенская церковь со скромным виноградником, буйными лозами заполонившим всё настолько густо, что давно выполз за пределы монастырских стен.

Вопреки обычному своему маршруту, вниз по щербатым скалистым ступеням, на этот раз они выбрали более пологий склон. Нужно было обойти деревню, и эта широкая дуга выводила их прямиком к тракту, идущему через перевал.

Над крышами домов уже вился сизый дымок – к вечеру всё ещё становилось довольно прохладно, и те, кто мог позволить себе топить печь, старались сделать это заблаговременно, давая воздуху в домах хоть немного прогреться. Иные же, закончив дневные труды, собирались в “Покрове”. В трактире в любое время года хватало постояльцев, но деревенских стариков это не останавливало от вечного желания перемыть косточки соседям за кружкой эля, да заодно погреть уши, когда кто-нибудь из словоохотливых приезжих начинал травить байки о том, что творится за грядой.

Пешком по тракту идти было недолго; всего какой-то десяток-другой минут Миллерт с Эверетом топтали башмаками разбитую дорогу, прежде чем по левую руку от них вырос низенький, затянутый цепким плющом каменный заборчик, у которого оба невольно замедлили шаг. Могильник был огражден лишь со стороны дороги, и, хотя перешагнуть через полуразвалившийся забор не составляло труда, каждый раз они выискивали самый крупный провал в кладке, через который внутрь вела едва заметная, натоптанная тропинка.

Милль судорожно стиснул лямку холщового мешка, перекинутого через плечо. Широко распахнутые глаза, полные страха. Беззвучный крик, застывший на пересохших губах. Земля на могилах подергивалась и бугрилась, будто готовясь вот-вот разверзнуться, не то исторгая из холодных недр то, что должно быть навеки погребено, не то алчно ожидая принять его в свои ледяные объятья. Парень зажмурился на мгновение, силясь прогнать дурной образ, навеянный не то недавним сном, не то въевшимся в память воспоминанием – эти образы так туго, так неразрывно сплелись в его сознании, что он редко бывал до конца уверен, помнит ли вообще что-то из тех лет на самом деле. Затем, резко опомнившись, он торопливо двинулся за другом, украдкой посматривая, не заметил ли тот этот короткий приступ паники, но Эвер не оборачивался. Пока они не дошли до нужных могил.

Редко, но случается так, что чужаки приносят с собой смерть.

Оба они плохо помнили, как это произошло. Вся деревня знала, что той осенью редкий дом обошла стороной беда, но пускай что Миллерт, что Эверет уже крепко стояли тогда на ногах, память милосердно затуманила произошедшее. На перевале торговцы и прежде часто подвергались нападениям, но в тот год их приходило меньше обычного – ходили слухи, что разбойники совсем озверели под началом какого-то очередного громилы, и потому мало кто отваживался соваться в эти края без крепкой охраны.

Мало кто мог подумать, что если денег и пропитания не будет на дорогах, оголодавшая разбойничья свора попытает счастья где-нибудь ещё. Кто-то шепнул им, что в подвалах старого монастыря хватит и золота, и хлеба, чтобы прокормить всю их ораву – беглых каторжников, дезертиров и прочий обездоленный народ, не нашедший себе иного места в мире. С огнём и обнаженными клинками они пришли к его стенам. Но много ли сокровищ может храниться в доживающей свой последний век захудалой церкви? Не найдя, чем поживиться в монастыре, освирепевшие бандиты двинулись в деревню.

Выпученные глаза с навсегда застывшим в них ужасом. Разинутый в беззвучном крике рот, из уголка которого сочится струйка вязкой крови. Тонкие бледные пальцы, вцепившиеся в бесполезный ухват. Вот и всё, что сохранила память Милля. И еще одно – въевшееся в самую душу, как клеймо: он не сможет нанести удар. Будет только нелепо размахивать ножом и кричать в бессильной ярости, но кого напугает яростный крик ребёнка, кого вообще ранит он своей слабой рукой?

Миллерт осторожно опустил на могильную землю собранные в лесу цветы – немного, но он всегда приносил сюда несколько охапок. Такие же, медуницы, росли и под окнами их с отцом дома. Должно быть, это единственное, за чем мог, или хотел, ухаживать Хакон. Их посадила его почившая той страшной осенью жена, и дать им зачахнуть у деревенского кузнеца духу бы не хватило.

Стрельнув взглядом в сторону, Милль не без зависти поймал взгляд Эверета. Как всегда, невесть чему тихо улыбаясь, тот смотрел на грубо отесанный камень с вырезанными на нём именами. Рядом с этим парнем Миллерт не мог позволить себе ни открыто горевать, ни бояться. В отличие от Эвера, он потерял только мать, и всё же жуткие сны никак не хотели покидать его даже наяву; во снах этих он отчаянно кричал, пытаясь отбиться от чужака, что вломился к ним в дом, боялся взгляда из тумана, и безвольно опускался в темную, вязкую пучину небытия, теряя силы даже на один-единственный вдох. А Эверет улыбался, хотя та осень сделала его круглым сиротой.

– Думаешь, был бы я другим, будь они сейчас здесь? – прогулки на могильник обычно проходили в молчании, но сегодня Эвер был, видно, настроен поговорить.

– Насколько другим? – Милль поднялся с сырой земли. Сидеть здесь подолгу не было в их привычке, но друг за ним на этот раз не последовал.

– Не знаю… насколько угодно. Был бы веселее, или наоборот, тише. Или, быть может, вообще стал бы другим человеком.

– Совсем другим точно бы не был, – Милль, хоть и с видимым усилием, повторил улыбку Эвера. – Таскался бы со мной повсюду, как и сейчас, разве что работал бы побольше, если б было кому тебе по шее надавать за безделье.

– Подрастёшь – сам попробуешь, – вскользь отшутился Эверет, не отрывая задумчивого взгляда от могильного камня. – Иногда мне думается, каково это – взглянуть тому, другому себе в глаза. Увидеть, счастливы ли они, и узнать, испугался бы он смотреть в мои. Я бы точно хотел поглядеть на того себя, но вот хочу ли я быть им – этого не знаю.

– А мне бы хотелось. Стать тем собой, я имею в виду.

Эвер медленно кивнул.

– Не сомневаюсь. Ты вечно прячешься, Милль, от нас с Грис, да и от самого себя тоже, так что охотно поверю, что свою нынешнюю жизнь ты бы с легкостью променял на ту, другую. А я вот не уверен, для чего. Я бы любил их, конечно, маму, и отца тоже. Но, посмотрев на себя теперешнего, я бы увидел и любовь к Гриссель и Стигу, и еще, как говорит твой отец, сталь во взгляде. Её-то у того, другого меня, уж точно бы не нашлось.

– Говоришь, будто один из тех стариков, что с войны вернулись, – несколько обиженно фыркнул Милль.

– Нет, – легко отмахнулся Эверет, – у тех в глазах застывшее безумие да горечь, а вовсе не сталь. Среди всех вояк, что останавливались в “Покрове”, я не видел ни одного, кого война бы закалила. Битвы не закаляют, Милль, они только калечат и ломают людей. Закаляет лишь умение пережить трудности, снова и снова подниматься на ноги, когда тебя сбивают.

Милль внезапно осознал, что друг смотрит уже не на могилу, а прямо на него, но теплая улыбка так и не сошла с его губ.

– Опять нравоучения. Их мне и от Грис хватает, так что поднимайся, иначе уйду один. Не желаю слушать это ни секунды больше, – и Милль, картинно развернувшись, действительно зашагал прочь, к виднеющимся в сумерках крышам деревни. С души у него, впрочем, словно камень свалился. Эти лёгкие, шутливые обиды давали им обоим короткую отдушину перед тем, как они вновь окунутся в круговерть деревенской жизни, в суету лиц, старых и новых. Уходя с могильника, оба чувствовали себя пусть и немного печальными, но всё же куда легче, чем когда в одиночку бродили по угрюмой чаще. И все же…

Шаг левой ногой. Шаг правой. Ремень сумки – отпустить, спину – расслабить. Никто не смотрит вслед. В густеющих сумерках нет никого, только Эверет торопится за ним. Скоро землю окутает ночь, но в деревне ещё долго будет светло и шумно. В долину опустится лишь прохладный, освежающий туман, а вовсе не белая пелена липкого страха. В тумане том будет гулять только ветер, а не чья-то тяжелая поступь будет слышаться вдалеке. Никто не смотрит вслед. На старом могильнике пусто.

Миллерт, не выдержав, резко обернулся. Вслед им никто не смотрел.

Глава 2

Остро заточенное лезвие легко рассекает жилистое мясо. Работа Хакона никогда не подводила – вот кто и впрямь был мастером своего дела, хоть отец и шутил порой, что Хакон всё ещё мнит, будто куёт мечи для армии, а не кухонные ножи да тяпки для их захолустья. Кусок попался на редкость неподатливый, но, раз уж на кухне, кроме неё, никого не осталось, приходилось справляться самой. Руку девушки едва ли можно было назвать тонкой или изящной; сейчас, когда она с силой опускала нож на окровавленный стол, вся её коренастая, плечистая фигура внушала скорее опаску, нежели умиление. Несколько мешал этому её невысокий рост, но любой, кто увидел бы, как эта крепко сбитая девчушка орудует тесаком, трижды бы подумал, прежде чем отвлечь её от дела. И всё же – такой человек нашёлся.

– Грис, вина ещё! Живо! – всклокоченная макушка Альбина на миг возникла в дверном проёме и тут же исчезла – и вовремя, иначе угодил бы под раздачу: яростный взгляд тёмных, почти чёрных в гневе глаз девицы не сулил ничего доброго.

Гриссель, застыв с занесённым ножом, сверлила пустой дверной проём взглядом. Затем с досадой сдула упавший на лицо локон и, с силой вонзив тесак в потрескавшуюся столешницу, сама направилась к двери. В туго стянутой на довольно широкой талии юбке из грубой серой пеньки, в простой белой мужской рубахе и с напяленным поверх заляпанным фартуком, над которым торчало круглое личико, она, быть может, и смотрелась бы очаровательно нелепо, не будь её наряд так щедро забрызган свежей говяжей кровью, что отнюдь не способствовало умилённым взглядам подвыпивших постояльцев. К тому же, ярость её, дурно скрытая за притворной улыбкой, готова была выплеснуться на первого встречного, так что каждый, кто успел её заметить, поспешил притихнуть и уткнуться носом в свою кружку.

— Альбин, дорогой мой, – Гриссель, не обращая внимания на посетителя, примостившегося по другую сторону стойки, с обманчивой мягкостью положила руку на плечо подавальщика – по крайней мере, насколько могла до его плеча дотянуться. Впрочем, последовавший за этим резкий рывок, оттащивший его от стойки чуть ли не к самой стене, не дал ему и пикнуть в ответ.

– Скажи на милость, Альбин, от нас что, все мужчины сбежать удумали, раз некому тебе бочонок дотащить? Или ты, бедняжка, так умаялся, что руки отсохли самому его приволочь? В любом случае, с какой такой радости ты решил, что дёргать меня за разделкой – самая блестящая твоя затея за сегодня?

Альб, испуганно хлопая глазами, отчаянно пытался жестами указать Гриссель на добрый десяток посетителей в зале, но девушка с таким же упорством не замечала его телодвижений.

– Да я с ног валюсь, Грис, и рук у нас взаправду не хватает, так почему тебе сложно…

– Три заказа еще надо приготовить, – ледяным тоном перебила она, не давая ему договорить, – один из них я и вовсе не начинала. Думаешь, у меня есть хоть одна лишняя секунда, чтобы таскать твои бочки из погреба?

– Я прошу вас, сударыня, не стоит так… – обескураженный этой сценой посетитель, кажется, уже собрался было ретироваться, но девушка в этот момент наконец отпустила рубаху подавальщика и, распрямившись, с преувеличенно тяжелым вздохом поправила фартук.

– Ступай и займись этим сам, Альб. А вы оставайтесь на месте, скоро будет ваше вино, – бросила она уже мужчине по другую сторону стойки, и так же стремительно направилась обратно на кухню, стараясь не слушать, что происходит у неё за спиной.

– Бойкая девка, а? Чего раскричалась по такому пустяку?

– Хозяйская дочь, так что ты бы прикусил язык. Обожди минуту, выкачу тебе бочку, коль не терпится.

Дверь за Гриссель захлопнулась, отгораживая её от гомона в зале и давая на краткий миг перевести дух. По крайней мере, ей очень хотелось бы на это надеяться, вот только на кухне уже вовсю хозяйничал кто-то другой. На огне весело булькал котелок, распространяя по тесному помещению густой солоноватый аромат, а свежей вырезки на столе и след простыл.

– Курицу – в бульон, говядину – на жаровню, картофель ты опять не дочистила, а вот грибов что-то не видать, куда задевала?

Пробравшийся на кухню, судя по всему, через узкое окошко, Эверет даже не удостоил Гриссель мимолетным взглядом, деловито выискивая, куда же та могла засунуть грибы. Коротко, но ужасающе неровно остриженные волосы его были, ко всему прочему, вымазаны в земле, и девушка застыла, задумчиво глядя на застрявшую у него за ухом сосновую веточку.

– А ты догадывался, Эверет, что ты здесь работаешь? – наконец спросила она обманчиво будничным тоном.

– Да, время от времени я припоминаю нечто подобное, – парень, пересекая кухню, чтобы швырнуть в котелок щепоть каких-то измельченных трав, наконец развернулся к Грис и, шутливо подмигнув, попытался изобразить их общего друга Миллерта, понизив голос до трагического шепота:

– Видел я, видел во снах, что на кухне сегодня работы – непочатый край! Чувствовал, что необходим здесь! И видел прекрасную Гриссель, она простирала ко мне руки и звала в свои объятья…

Половник просвистел через всю кухню с удивительной быстротой, но юноша, коротко всхрюкнув от смеха, успел нырнуть за стол, и тот лишь глухо ударился в стену за его спиной.

– Стало быть, Миллерта ты всё-таки нашел? – Гриссель тут же сделала вид, будто это вовсе не она швыряется кухонной утварью.

– Ага, – Эверет осторожно выпрямился и, всё ещё с опаской поглядывая на названую сестру, водрузил на стол небольшой деревянный ящик с грибами, крышка которого держалась лишь на паре грубых бечевок. – Сидел в лесу. Сказал, его туда Старик послал, только вот сама знаешь, Фин давеча сам же и ругался, что Милль опять пропал надолго.

– А сейчас-то он где?

– К Старику и пошел, травы свои нести. А отец где?

– Ещё не вернулся. На твоё счастье, иначе бы он тебе точно всыпал за отлынивание.

Оба ненадолго замолчали, споро взявшись за работу – её и впрямь был непочатый край, так что Эвер старательно навёрстывал упущенное за день, пока сестра его не спросила снова, уже тише:

– Он… он в порядке?

– Не знаю, Грис, – неловко протянул Эверет, вспоминая недавнюю встречу с Миллертом. – Он же сам толком ничего не расскажет, ты его знаешь. Снова талдычил про свои сны, опять перестал пить отвар, что ему Старик готовит. Я, конечно, понимаю, что гадость это редкостная, но по нему же сразу видно, что спокойного сна наш Милль не видел уже которую неделю. Думаю, он скоро зайдёт, сама увидишь. Хотя лучше бы тебе его таким не видеть, право слово. Если наш мальчик ещё и от тебя сегодня нагоняй получит, он, чего доброго, прямо на месте и скопытится.

– Сегодня обойдется, – фыркнула Гриссель, ожесточенно скребя луковицу. – Альбин меня за сегодня столько раз из себя вывел, что на Миллерта злости уже не осталось. Может, и впрямь ему полынь в кружку подсыпать, как думаешь?

– С каждым разом, как ты это предлагаешь, мне всё больше кажется, что мысль-то дельная. Мне сегодня почудилось, Милль меня там, в лесу, прирезать был готов. Только так глубоко в себя ушел, что забыл нож из земли вытащить.

***

Вдохнуть поглубже. Спину – ровно. Постучать в дверь левой… нет, не левой, только не левой. Лучше правой. Куда девать левую? Стиснуть лямку сумки. Привычный жест. Хороший. Весел, но устал. Держать это в голове. Открыть дверь можно и самому, Старик засов редко когда опускает.

Миллерт тихонько постучал и, не дожидаясь ответа, сразу толкнул низкую, перекошенную дверь, пригибая голову, чтобы протиснуться внутрь. До конца она всё равно не открывалась, так что пришлось боком пролезать в узкую щель – для Старика это никогда не было проблемой: мало того, что он редко выбирался наружу, так еще и ростом не вышел, а потому без труда мог прошмыгнуть между дверью и косяком.

– Старик, я вернулся. Прости, что задержался, пришлось забираться глубже в горы, – с тяжелым выдохом Милль, оказавшись внутри, опустил сумку, набитую травами, прямо на земляной пол – обитатель этой лачуги в любую пору года предпочитал босыми ногами ощущать стылый холод земли. Впрочем, юноша, в силу своих лет, не застал того времени, когда Старик не жаловался бы на вечную простуду и ломоту в больных ногах, так что подобная причуда явно выходила ему боком.

Натянутые под самым потолком бечёвки, увешанные сушеными грибами и связками трав, заменяли в этом доме паутину. Может, пауки, от греха подальше, в какой-то момент всей своей восьмилапой братией решили обходить жилище травника десятой дорогой, а может, их попросту отпугивала более крупная особь, живущая здесь.

Тощее, иссохшее тело низкорослого Старика, который мог бы с тем же успехом кутаться не в ворох драных шкур, а в собственную спутанную, седую бороду, и впрямь походило на огромного паука. Ноги поджаты под себя, и только костлявые, обтянутые пергаментной кожей колени торчали наружу; в узловатых пальцах – небольшая деревянная ступка, в которой он, погрузившись в свои мысли, часами мог толочь какие-то порошки. Повернув голову в направлении голоса, подслеповатыми, выпуклыми, точно у рыбы, и почти немигающими глазами он силился различить вошедшего в полумраке лачуги. Ставни здесь никогда не открывались, да и нужды в том не было. Иногда Миллерту казалось, что Старик давно уже ослеп и, как настоящий паук, определяет, где находится его ученик, лишь по легкому колебанию тех самых бечевок, свободного от которых места в доме почти не оставалось.

– А, это вы, юноша, – дребезжащий голос Старика поразительно сочетал в себе неразборчивость, вызванную почти полным отсутствием зубов, и неожиданную чистоту, присущую людям, привыкшим выступать перед публикой. – А я уж было понадеялся, что вас наконец-то волки сожрали, избавив меня от тягостной необходимости продолжать ваше обучение и позволив спокойно отправиться на заслуженный покой на могильник.

– Прости, я не хотел возвращаться с пустой сумкой, – ворчание это давно стало для парня привычным, и он предпочёл, как и всегда, пропустить большую часть тирады мимо ушей.

– Ваш неугомонный друг сегодня утром опять действовал мне на нервы. Передайте ему при случае, что у меня сердце больное, и оно не выдержит, если всякий шалопай будет врываться в мой дом ни свет ни заря, чтобы с настырностью базарной торговки выпытывать, куда опять подевался мой нерадивый ученик.

– У тебя сердце как у быка, Старик, не притворяйся.

Милль деловито принялся раскладывать собранные травы в аккуратные кучки на широком, грубо сколоченном столе, безжалостно сметя при этом в сторону большую часть ненужного хлама, успевшего там образоваться за те несколько дней, что старый травник провел здесь без его присмотра. В числе прочего, на пол полетели скомканные клочки бумаги, с которой Старик обращался так небрежно, будто она не стоила целое состояние, осколки разбитой глиняной чернильницы и щербатая кружка, явно доживавшая свой последний век. Старик, видимо, много работал в эти дни, а затем, по обыкновению, столь же много пил дешевого вина.

– Я собрал сальвию для настоятеля, как ты и просил, и еще трав для твоих припарок захватил. В остальном – ничего необычного, но этих запасов должно хватить надолго.

– С моими ногами всё в порядке, юноша, – проскрипел Старик, – и эта ваша излишняя заботливость не должна отвлекать вас от сбора действительно нужных для нашего дела растений.

Миллерт с легкой, чуть печальной улыбкой замер, вспоминая недавний разговор с Эверетом. Странно, как незаметно за последние годы это нежелание старика заботиться о себе самом передалось и ему. Каждый ребёнок похож на своих родителей, как говорят в деревне. В его же случае унаследовать черты сурового отца как-то не вышло, и, видимо, за неимением других достойных примеров для подражания, он невольно пошёл в своего учителя. Встряхнув головой, Миллерт продолжил разбирать травы, но Старик никак не унимался, попеременно засыпая его то брюзгливыми претензиями, то въедливыми вопросами:

– Что же до вашего собственного здоровья, молодой человек, я бы не преминул поинтересоваться действенностью того снадобья, что мы намедни для вас приготовили.

– Все отлично, Старик, лучше никогда себя не чувствовал, – не моргнув глазом, солгал Миллерт, но лишь отчасти. Вдали от душного дома, в лесной чаще, ему и впрямь прекрасно спалось и без горького отвара, основу которого составляла полынь, но вот уходить в себя он тоже стал куда глубже и чаще. – Думаю, ещё месяц такого лечения, и в начале следующей луны можно будет попробовать снижать либо концентрацию, либо количество отвара.

– Полагаю, вы правы, Миллерт, – согласился Старик. – Слишком долгое употребление полыни ничем хорошим для вашего юного организма также не обернётся. Я рад, однако, что вы чувствуете себя лучше.

– Определенно. Старик, тебе нужна будет моя помощь этим вечером, или я смогу повидаться с отцом?

– Можете увидеться с кем пожелаете, молодой человек, если пообещаете не пропадать невесть где до завтрашнего полудня. Мне потребуется ваша помощь: один торговец, что остановился в “Покрове”, слёзно просил осмотреть раны его спутников – одному из наёмников, сопровождающих его караван, сильно нездоровится.

Миллерт оживлённо кивнул, а затем, сообразив, что учитель таращит свои выпученные белесые глаза не столько на него, сколько в темный угол дома, поспешно произнес:

– Разумеется. Я буду здесь вскоре после рассвета. Доброго тебе вечера.

У старика, который предпочёл вместо прощания лишь проводить мальчика каким-то невнятным, сдавленным мычанием себе под нос, конечно же, было имя. Просто практически никто из деревенских его не знал, а те немногие, кто всё же знал, к числу которых относился и Миллерт, предпочитали называть его уважительно мастером, или просто Стариком – прозвище это он, в силу своих крайне преклонных, почти немыслимых для этих суровых краёв лет, носил заслуженно и никогда на него не обижался. Финнеалирон-делшарин и не мог уже позволить себе обижаться на такую малость, равно как не мог требовать ни от кого из соседей правильно выговорить его полное, мудрёное имя. Поначалу, как рассказывали те немногие старожилы, что ещё помнили годы его прибытия в монастырь, он, разумеется, сильно ворчал на тёмных, по его мнению, селян, но когда старость окончательно взяла своё, и он с удивлением обнаружил, что и сам-то уже не всегда способен справиться с этой нетривиальной задачей, обиду его как ветром сдуло. Так он и стал в деревне сперва Старым Фином, а затем и попросту Стариком. Откуда его нелёгкая занесла в эти края, знал, пожалуй, лишь настоятель, с которым Старик водил некое подобие дружбы; но так как подавляющее большинство соседей подобными праздными вопросами о его туманном прошлом отродясь не задавалось, он и сам предпочитал лишний раз о былом не вспоминать.

Несмотря на то, что глаза его почти не видели, и сделались со временем до болезненного чувствительны к яркому свету, вопреки сложившемуся в деревне мнению, Финнеалирон всё ещё мог задумчиво смотреть вслед уходящему ученику. Задумчиво оттого, что движения Милля в последнее время выглядели как-то… неправильно. Порой чуть замедленные, будто парень тщательно, до мелочей обдумывал каждое из них, порой – излишне резкие, дерганые. Мнение своё старый травник обычно предпочитал держать при себе, но когда дверь за Миллертом наконец закрылась, он всё же с тяжелым вздохом пробормотал себе под нос, в пустоту:

– Юноша себя совсем запустил. В вино ему отвар подливать, что ли, в самом деле… Старик подумывал было подняться и добрести до “Покрова”, чтобы попросить об этой маленькой услуге прелестную Гриссель, что вовсю хозяйничала там и наверняка часто виделась с его непутёвым учеником, но ноги этим вечером ломило так нещадно, что он отложил эту затею на будущее.

***

Пройти мимо окон, не заглядывая. Не стучать – это ведь не жилой дом. Распахнуть дверь. Пройти через весь зал, взять Гриссель за руку. Не то. Всё не так. Опять не так. Улыбнуться, ведь он рад встрече с ней. Обнять её. Замереть. Не дышать. Не то. Пройти через зал, улыбнуться, обязательно улыбнуться. Протянуть ей руку, затем приблизиться. Поцеловать её.

Миллерт застыл перед дверью. За мутными окнами “Покрова” мерцал тёплый жёлтый свет и мельтешили расплывчатые тени – должно быть, народу этим вечером собралось немало. На деревню к этому часу уже успела опуститься промозглая ночная темень, и ярко освещённый трактир на самой окраине выглядел одиноким, манящим пятном, будто одна из далеких звёзд сорвалась с неба и упала на краю сонного поселения. Снаружи порывистый ветер тоскливо шелестел в ветвях деревьев, чьи длинные тени уже нахально заползали меж деревенских домов, словно напоминая, что эта земля испокон веков принадлежит лесу, а не людям; да монотонно шумел водопад. Но даже сквозь эти извечные звуки пробивался густой, многоголосый гул – гомон приезжих из-за Гряды людей смешивался с басовитым смехом местных мужиков, собравшихся внутри погреться у очага и послушать последние новости из большого мира. Где-то среди них сновала вечно чем-то недовольная Гриссель, и Альбин, наверняка вымотанный за долгий день, только и ждал, когда наконец придет долговязый Нело, чтобы сменить его на ночь. Эверет, если не сбежал ещё, должен был хлопотать на кухне, отдуваясь за свое дневное отсутствие, и может быть, даже сам Стиг был на месте, хмуро оглядывая плоды своих трудов, сидя на скрипучей лестнице, нахохлившись, точно старый, облезлый ворон.

Миллерту отчаянно хотелось толкнуть эту тяжелую дубовую дверь. Снова и снова прокручивая в голове единственно верный, по его мнению, порядок действий, он стоял, не в силах отвести взгляд от светлого пятнышка окна. До боли хотелось зайти внутрь, раствориться в шуме и тепле, оказаться среди друзей. Но вместо этого он, круто развернувшись, почти бегом зашагал в совершенно ином, противоположном направлении.

Подойти к Гриссель. Улыбнуться – ведь он так рад её видеть. Взять её за руку и коснуться губ прежде, чем она успеет начать отчитывать его за долгое отсутствие. До смешного простой план, но меньше всего на свете Милль сейчас хотел продумывать его. Хотя бы рядом с ней, хотя бы на несколько коротких мгновений, он должен был суметь обойтись без этих навязчивых, выматывающих мыслей, и сделать всё сам, по-настоящему, без удушающей фальши. Но мысли никуда не уходили. А вот Миллерт уходил домой.

И, хоть он и не оборачивался, всем своим существом чувствуя пустоту за спиной, – вслед ему никто не смотрел.

Глава 3

Остро заточенное лезвие легко проходит сквозь плоть, заставляя врага корчиться в муках. Злой оскал – последнее, что застынет на его лице посмертной маской. Резко выдернув клинок из рассеченного живота, воин позволил себе лишь краткий миг передышки. Какой это уже мертвец на его совести, он и сам давно сбился со счета. Вокруг валялись десятки тел, и скоро счет пойдет на сотни. Безумная какофония предсмертных воплей, хриплых стонов, надсадного кашля, мерзкого чавканья кровавой грязи под тяжелыми сабатонами и конскими копытами – вот музыка, которую он научился любить. Нельзя было без этой почти извращенной любви бросаться в самую гущу боя снова и снова, ждать его, жаждать всем своим существом ворваться в очередную сечу и выносить ради этого бесконечные месяцы изнурительных переходов по топким болотам и непролазным чащобам. Он любил сражения, любил вид и запах свежей крови, любил то разочарование и первобытный страх, что застывали в стекленеющих глазах людей, валившихся к его ногам после коротких, яростных стычек. Любил он и своих сослуживцев, и они, как умели, платили ему той же монетой, любили его мастерство и несгибаемую волю к победе. И пускай у этих грубых вояк было немного слов, чтобы выразить эту странную, почти братскую любовь, они проявляли ее во многом. В тяжелом дружеском ударе по плечу, в протянутом бурдюке с затхлой водой, что отдавала болотной тиной и оставляла на зубах скрипучий привкус ила, в той почтительной тишине, что воцарялась в пропахшем дымом и потом лагере, когда он возвращался из леса с добычей. И, конечно же, в том, как они с произносили его имя.

Хакон Конорез.

Ржание боевого коня, гремящего сбруей, окончило его короткую передышку. Хакон весь сжался, съежился на миг, будто пытаясь стать меньше, но уже в следующую секунду его громадная, закованная в сталь фигура вновь распрямилась, выстрелила, как сжатая пружина, с диким ревом, заглушающим все прочие звуки на поле брани. Только этот его крик, предсмертное ржание коня и отвратительно-сладкий, влажный звук, с которым тяжелые потроха вываливаются из распоротого лошадиного брюха. Железной хваткой вцепившись свободной рукой в поводья, выскользнувшие из пальцев седока, Хакон позволил издыхающему скакуну протащить себя несколько шагов по скользкой от крови земле, прежде чем грузная туша рухнула, затем рывком перекатился через нее, и его кривой, зазубренный меч нашел новую глотку. Кровь хлестала во все стороны, заливая его лицо, и воин упивался ею, не стирая с губ жуткую, перекошенную ухмылку, которая порой пугала не только врагов, но и его собственных товарищей. Ухмылку, которую он сам в себе ненавидел.

Лицо его было испещрено десятками шрамов – мелких и крупных, старых и свежих, уродливых рубцов, делающих его похожим на одного из пленников Асбестовой Могилы. И каждый из этих шрамов нет-нет да начинал ныть, несмотря на то, что самые давние из них красовались на его лице уже более двух десятков лет.

Говорят, шрамы украшают мужчину, но Хакон так никогда не считал. Часами, бывало, он глядел на свое отражение, ждал, пока утихнет эта боль, и снова и снова задавался одними и теми же вопросами. Как может это чудовищное лицо не вызывать у любого встречного страх и брезгливое отвращение? Всё, что он сделал, всё, на что он без остатка положил свою жизнь, имело когда-то смысл, но какой смысл в его существовании теперь, спустя столько лет, столько битв, после всех оставленных им позади гор трупов и рек пролитой крови? Заслужил ли он хоть каплю человеческой любви, окромя той грубой привязанности соратников по оружию, которые сменялись так часто, что он давно перестал запоминать их лица? И, в конце концов, мог ли он когда-нибудь прожить другую, нормальную жизнь, или этот кровавый путь – единственный, что был уготован ему безжалостной судьбой?

– Тебя не было несколько дней. Куда пропадал?

Хакон медленно отвел глаза от старой бочки с дождевой водой, где на застывшей темной поверхности смутно отражалось его изуродованное лицо, и одним лишь этим тяжелым, немигающим взглядом остановил парнишку, который намеревался было прошмыгнуть в дом.

Светлые кудри, худощавая фигура, чистое, еще по-детски нежное лицо с россыпью едва заметных веснушек, не знавшее ни ран, ни настоящей боли. Единственное, пожалуй, чем его сын был похож на отца – это глаза.

Иногда, встречаясь с ним взглядом, Хакон внутренне содрогался от тех противоречивых, мучительных чувств, что вызывали в нем эти глаза. В них, казалось бы, не было ничего примечательного, ничего такого, что заставило бы испытать подобную смесь злости и всепоглощающего сожаления кого бы то ни было, кроме него самого, старого кузнеца. Но Хакон слишком часто видел эти глаза в собственном отражении. Глаза, исполненные застарелой, неизбывной боли.

И он ненавидел эти глаза. Ненавидел не только потому, что жгучую, почти физическую ненависть вызывал в нем его собственный обезображенный образ, но и потому, что прекрасно знал, из-за чего он сам смотрит на мир этим затравленным взглядом. И он не имел ни малейшего, черт побери, представления, как смеет этот малец, не видевший еще толком жизни, не нюхавший крови, обладать взглядом столь похожим. Миллерта не за что было винить, не было на то ни малейшей причины. И все же Хакон винил его, сам до конца не понимая, почему. И, конечно же, он любил его, ведь как мог он не любить своего единственного выжившего отпрыска, последнее, что осталось у него во всём мире?

Милль потерял мать, и даже спустя восемь долгих лет так и не смог до конца оправиться от этого горя.

Первая жена Хакона сбежала от него, обобрав до нитки, и тогда-то он и стал зарабатывать на жизнь войной, единственным ремеслом, которое знал. Вторая супруга умерла, рожая их так и не увидевшую свет двойню. Хакон сам вырыл для них могилу и больше никогда не возвращался в те края. Третья его жена долго и мучительно хворала, и все, что смогли сделать лучшие лекари, на которых он спустил тогда целое состояние, – это лишь немного облегчить ее страдания перед тяжелой смертью. Четвертая истекла кровью прямо у него на руках, и, в отличие от всех предыдущих потерь, Хакон тогда больше удивлялся этому нелепому случаю, чем горевал. Такого просто не должно было случиться, в этом он был абсолютно уверен, но, видно, сама Смерть, которая никак не могла добраться до него самого, раз за разом упорно забирала тех немногих, кто был ему хоть сколько-нибудь дорог. В конечном итоге, Хакон мог лишь молча наблюдать за тем, как горе медленно, но верно съедает его сына изнутри, и терпеливо ждать, пока оно отступит.

Милль стоял на пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу и пожимая плечами.

– Я собирал травы для старика и для настоятеля. Прости, отец, не хотел тебя отвлечь от дел.

Хакон молчал. Милль тоже притих. Он лихорадочно соображал, стоит ли добавить еще что-то, а Хакон тем временем пытался понять, что именно он чувствует, глядя на виновато притупившегося сына.

– Ты молодец, – слова дались ему с трудом; кузнец так не считал, но смутно понимал, что мальчишка отчаянно нуждается хоть в какой-то похвале, пусть и такой неуклюжей и запоздалой. Безэмоциональной и скупой, конечно, однако лучше уж парню не привыкать к тому, что хоть кто-то в этой жизни будет с ним особенно ласков. Это, пожалуй, был главный и единственный урок, который он мог преподать своему сыну – сыну, который наверняка до самой глубокой старости останется в этой сонной деревенской глуши, едва ли когда-нибудь увидит большой мир за зубчатой грядой гор, и уж точно, слава всем богам, никогда не возьмет в руки меч. Единственное, чего Хакон мог бы от всего сердца пожелать своему ребенку – так это не повторить его собственную судьбу. Или чью-либо еще.

Миллерт, неловко потоптавшись на месте еще с полминуты, скрылся на мгновение за углом дома, а затем, натужно кряхтя, принялся тащить тяжелую дубовую лавку прочь от стены. Кузнец наблюдал за его усилиями так же неподвижно и отстраненно, как и раньше, но не мог не признать, что с возвращением сынишки на душе у него самую малость потеплело. И пока сын его, пыхтя, волок лавку к краю склона холма, ему самому предстояло еще закончить кое-какую работу в кузне.

***

В трактире сегодня было необычайно шумно. Любому хозяину подобных заведений такое столпотворение было бы только в радость, но Стиг, владелец "Покрова", никогда не славился ни особым гостеприимством, ни любовью к монетам. Никто так толком и не знал, для чего вообще он когда-то отстроил на отшибе деревни свой "Покров". Сам Стиг на все расспросы лишь молча пожимал плечами или бурчал что-то невнятное о том, что, мол, всю жизнь мечтал о собственном деле. Но в такие вот шумные вечера он вел себя куда более скованно и замкнуто, чем обычно. Похожий на нахохлившуюся под дождем ворону, что никак не хочет слетать с насиженной ветки, он сидел на самых верхних ступеньках ветхой лестницы, что вела на чердак, и оттуда исподлобья угрюмо осматривал переполненный зал.

Гриссель, его дочь, пускай все деревенские и знали ее унаследованный от покойной матери склочный характер, куда лучше справлялась с тем, чтобы мило улыбаться подвыпившим посетителям, заливаться смехом в ответ на их грубоватые комплименты и проворно разносить меж столов дымящуюся еду и пенное пиво. Отец ее предпочитал тишину.

И еще он до чертиков не любил людей из-за гряды. Будь то богатые караванщики, что порой останавливались здесь на всю долгую зиму, случайные бродяги и странники, коих хватало в любое время года, или даже те из односельчан, что внешне не слишком походили на коренных уроженцев этих суровых гор. Взять, к примеру, того же старого Фина, травника, или вот этого угрюмого кузнеца, Хакона. Сколько бы лет ни прошло с тех пор, как эти двое осели в долине, Стиг вряд ли когда-нибудь смог бы избавиться от того недовольного, почти брезгливого выражения, что неизменно появлялось на его лице, стоило им только переступить порог его трактира. Встретив же их случайно на улице, Стиг обычно предпочитал свернуть в сторону или выбрать окольную дорогу, лишь бы не сталкиваться с ними нос к носу. Для такой неприязни, казалось бы, не было никаких видимых причин – ему, в общем-то, неприятно было общаться и с большинством остальных людей, но эти двое вызывали у него какое-то особое, почти иррациональное возмущение. Он слишком хорошо помнил, сколь жестоки могут быть пришедшие из внешнего мира люди.

Сейчас же постояльцев в "Покрове" было слишком много для него, и несмотря на то, что все они сулили неплохую прибыль, Стиг все равно чувствовал себя крайне неуютно.

– Отбивная у вас отменная, хозяйка, но мне, пожалуй, на боковую пора. Где у вас тут можно кости кинуть до утра?

Один из чужаков, давеча уплетавший свинину за обе щеки, приблизился к стойке, за которой проворно хлопотали на пару Гриссель и долговязый Нело, молодой парень лет на пять ее старше. Стиг проводил его тяжелым взглядом, цепко оценивая одежду и снаряжение.

Этот пришел один, судя по характерному разрезу глаз – южанин, но кожа бледная, почти белая, не отличишь от местного. Видать, недоедает, но при этом на деньги, похоже, не особенно скупится. Вероятно, один из тех многих, кто пытается попытать счастья в Бениргосе. Северная столица, эта ненасытная пасть, сожрала уже немало таких вот безродных искателей приключений. Вряд ли этот станет исключением. Быстро потеряв к этому посетителю всякий интерес, Стиг снова прикрыл глаза, напряженно вслушиваясь в незнакомые, режущие ухо голоса.

– Вина бы мне, красавица.

Гриссель сердито обернулась через плечо; слышать подобное она привыкла от посетителей по ту сторону стойки, а никак не со стороны кухни, где сейчас должен был вовсю трудиться Эверет. Так и есть – тот стоял, вытирая руки о собственную, не первой свежести рубаху, и с нахальной ухмылкой поглядывал на названую сестру.

– А работы для тебя, я погляжу, больше не осталось? – она насмешливо выгнула бровь, всем своим видом выражая возмущение такой наглостью, но, на удивление самой себе, не находя в душе сил по-настоящему скандалить.

– Найдется, если хорошенько поискать, – беззаботно хмыкнул Эвер. – Но я что-то умаялся, сестрица, дай хоть дух немного перевести.

Эверет, не дожидаясь, пока Гриссель соизволит налить ему, сам ловко подхватил из-под стойки щербатую глиняную кружку, широким шагом направился к ближайшему бочонку и, зачерпнув вина, сделал первый жадный глоток, блаженно запрокинув голову.

– Судя по этому юноше, вино у вас и впрямь славное. Плесни-ка и мне, будь добра.

Мужчина, что уселся прямо перед Гриссель, был уже немолод, но и стариком его было не назвать. Лицо, наполовину скрытое спутанной, клочкастой бородой, казалось серым от усталости, но в глазах его не было того добродушия, что показалось девушке сначала – скорее, затаенная настороженность и что-то еще, неуловимо хищное. Широкий капюшон его изрядно поношенного, болотного цвета плаща был сейчас откинут назад, и, хотя сам плащ скрывал большую часть его тела, по тем едва уловимым звукам, что сопровождали его приближение к стойке, девушка без труда могла определить, что на поясе у него висит клинок.

– Конечно, сию же секунду, – дежурно улыбнувшись ему, Гриссель ловко оттеснила Эверета от бочки и доверху наполнила подставленную кружку. – У нас тут, впрочем, принято оружие при входе снимать. Если желаете остановиться на ночь, можете оставить его у своей кровати, ручаюсь, на ваш меч здесь вряд ли кто позарится.

Мужчина неспешно подвинул тяжелую кружку к себе, лениво отмахиваясь от ее слов:

– Нет, это вряд ли понадобится. Думаю, мне придется отправиться в путь сегодня же. Так что, уж простите, я лишь немного посижу здесь, и постараюсь не слишком пугать вас своим присутствием. Если повезет, переночую где-нибудь в другом месте.

Девушка бросила быстрый, почти незаметный взгляд на лестницу. Из-под полуопущенных тяжелых век отец уже внимательно осматривал этого нового гостя. Она почти читала в его пристальном, оценивающем взгляде, как он методично, одну за другой, проговаривает про себя все детали его внешности.

Плащ замызганный и пыльный, борода небрита – в дороге, видать, давно. В недавних стычках не бывал, по крайней мере, не в этой одежде. Меч короткий, снимать его отказался. Задерживаться здесь не собирается. Бежит от кого-то? Не похож на уроженца здешних мест, хоть и пытается казаться своим. Шрам на тыльной стороне правой ладони, давний, но скверно заживший. Не от ножа, слишком уж неровные края. Странный тип.

– Вино и вправду отменное, – мужчина положил на стойку пару монет и уже собирался было подняться, но, видно, вспомнив что-то важное, снова опустился на табурет. – Еще одну минуту вашего времени, прошу меня простить. Я здесь раньше никогда не бывал, но мы ведь сейчас в Карсе, я не ошибся?

Гриссель молча кивнула. Деревня их действительно так и называлась, и, учитывая, сколько здесь постоянно проходило торговцев и прочего люда, направлявшихся в Бениргос, было довольно странно, что кто-то из гостей "Покрова" мог не знать, где именно он находится.

– Прекрасно, значит, я все-таки не заплутал окончательно. Я надеялся разыскать здесь одного своего старого приятеля… Вы случайно не слыхали что-нибудь про некоего Хакона? Раньше, бывало, мы звали его Конорезом.

Эверет с Гриссель быстро переглянулись. За весь этот долгий вечер Милль так и не показался в трактире, и речь о нем между ними заходила уже не раз, когда им удавалось урвать минутку для отдыха и перекинуться парой слов. Так что этот неожиданный вопрос о его отце, да еще и от совершенно незнакомого человека, застал их обоих врасплох.

– Да, конечно, как же не знать, – медленно протянула Гриссель, снова быстро взглянув на отца и лихорадочно прикидывая в уме, насколько весомым ему покажется предложение самой проводить этого чужака к дому Хакона, чтобы заодно уж и разузнать, почему Миллерт до сих пор не явился. – Это наш кузнец, он живет на холме, на самом краю деревни. Первый же дом – его, не ошибетесь.

– Вот и славно. Думаю, дорогу я найду и сам, – словно прочитав ее мысли, незнакомец тут же решительно отмел так и не прозвучавшее предложение и, коротко кивнув, направился к выходу.

Эверет неловко покрутил в руке уже опустевшую кружку.

– А это точно не подозрительно, что он собирается вломиться к ним в дом посреди ночи?

Было, конечно, довольно подозрительно. Но клиентов от этого в трактире меньше не становилось.

***

Они почти всегда ужинали вместе, когда оба бывали дома. Милль частенько уходил в леса на несколько дней кряду, или ночевал у старого травника, постигая под его руководством азы лекарского ремесла, а вот Хакон почти все время проводил дома, в своей кузнице или около нее. Он достаточно поколесил по миру за свою долгую, неспокойную жизнь и теперь не испытывал ровным счетом никакого интереса к тому, что происходило там, за неприступной грядой гор – там никогда не случалось ничего по-настоящему любопытного или важного, насколько он мог судить по тем редким и обрывочным слухам, что доносились от заезжих купцов. И каждый вечер, заканчивая работу, он втайне надеялся, что сын его сегодня вернется, чтобы провести с ним еще немного времени за этой молчаливой вечерней трапезой.

Много они обычно не разговаривали – оба смутно чувствовали, что говорить им, по большому счету, и не о чем, но оба почему-то дорожили этими тихими, немного неловкими вечерами. Кузнец тяжело опустился рядом с сыном на грубо сколоченную лавку, что они выставили на самый край небольшого, поросшего вереском холма, на котором стоял их дом. Отсюда открывался неплохой вид на разбросанные внизу черепичные крыши деревенских домов, на красные, потрескавшиеся от времени стены старого монастыря и на реку, срывающуюся неподалеку с отвесной скалы шумным водопадом, в бурных водах которого сейчас неярко отблескивал холодный свет полной луны. Миллерт молча протянул отцу деревянную плошку с разогретой на углях вчерашней похлебкой и сам с удовольствием приложился губами к своей.

– Эверет заходил сегодня. И вчера тоже. Спрашивал о тебе.

Миллерт, поспешно проглотив обжигающе горячий суп, несколько раз торопливо кивнул:

– Мне уже успел сообщить об этом каждый, кого я встретил после возвращения из леса. Включая и самого Эвера, который разыскал меня на склоне.

– Он похож на пса, – Хакон задумчиво смотрел куда-то вдаль, поверх деревенских крыш, явно пребывая мыслями в каком-то своем, одному ему ведомом мире. Милль недовольно и несколько непонимающе покосился на отца.

– Почему это на пса?

– Носится за тобой повсюду, всей деревне покоя не даёт, стоит тебе только пропасть ненадолго. Разве что хвостом не виляет от радости, когда тебя видит. Хотя, будь у него хвост, уверен, он бы и такое вытворял.

– Друг и должен быть верным, разве нет?

– Я не сказал, что это плохо. Просто сказал, что Эверет твой похож на ручную, преданную псину, вот и все.

– И это, по-твоему, хорошо? – в голосе Милля прозвучали вызывающие и слегка обиженные нотки.

– Для тебя, может, и хорошо. Но едва ли – для твоего друга.

Разговор, едва успев начаться, уже явно заходил куда-то не в ту сторону, и Хакон, почувствовав это, поспешил сменить тему:

– Нынче приехали какие-то наемники из-за гряды, с богатым торговцем. Я видел этих парней сегодня у колодца – пара из них, похоже, долго не протянет.

– Старик говорил, что их нужно будет осмотреть завтра. Если его обучение хоть чего-нибудь стоит, протянут до следующего боя.

Кузнец одобрительно хмыкнул в густую бороду, затем медленно наклонил плошку, делая большой глоток чуть остывшего супа. Хотя порция скупой похвалы сегодня уже была выдана, он, пожалуй, сказал бы сыну еще пару теплых слов, чтобы немного подбодрить – ведь нечасто деревенскому лекарю приходилось иметь дело с настоящими, серьезными ранами, а не с обычными занозами да загноившимися царапинами.

Но не успел.

– Холодный вечерок сегодня выдался, друзья мои, холодный, аж жуть берет! – прозвучал вдруг на холме донельзя знакомый, вечно жизнерадостный и слегка задыхающийся голос.

Вопреки тону, который, сколько помнили себя и Миллерт, и даже сам Хакон, всегда оставался неизменным, так же неизменны были и бесчисленные жалобы, которыми этот пухленький, низкорослый старичок в рясе сыпал направо и налево буквально изо дня в день:

– Спину-то сегодня как заломило, ох, жуть просто, я уж думал, всё, конец мне пришел, хватит благости на мой век, не обошла, стало быть, беда и наш скромный дом, ан нет, поди ж ты, сквознячок это, понимаете ли, простой сквознячок гуляет! Младшенькие-то послушники опять окна нараспашку оставили, шалопаи этакие, что с них взять, несмышленые еще совсем, выходит. Кушаете, родимые? Кушайте, кушайте на здоровье, друзья мои, оно вам как никому другому надобно сейчас, сил набираться. Ой, денек-то сегодня какой суматошный выдался, ни присесть толком, ни дух перевести по-человечески, я вот даже и покушать-то толком не успел, так, хлебушком одним перебился наскоро, червячка, значит, заморил, а обеда сытного, почитай, и не видать сегодня. Вы уж меня простите великодушно, друзья, если я вам тут помешал ненароком, минуточки свободной, самой малюсенькой минуточки не найдется у вас для меня, а, Хакон?

Хакон наконец закончил свой долгий глоток, продлившийся почти всю эту пространную и на редкость скудную на полезную информацию тираду, и неторопливо вытер бороду широким рукавом своей грубой кузнечной рубахи:

– И вам доброго вечера, настоятель.

Пухлячок показался на вершине деревенского холма, сильно запыхавшись отчего-то. Он, видно, очень уж спешил навестить кузнеца, и лицо его, круглое и обычно румяное, сейчас совсем раскраснелось от быстрой ходьбы, что угадывалось даже в наступившем на дворе полумраке. Жиденькие, почти белые от седины волосы были небрежно стянуты в маленький узелок на самом затылке, отчего вся его голова казалась какой-то полосатой и еще более круглой – некогда, возможно, и пышная шевелюра теперь лишь тщетно делала вид, что пытается хоть как-то скрыть обширную, блестящую на лунном свету лысину.

Миллерт почтительно притих, с любопытством наблюдая за этим неожиданным разговором. Отец его, медленно и тяжело поднимаясь с лавки, чтобы поприветствовать монастырского настоятеля, сейчас особенно сильно походил на скалу рядом с этим суетливым человеком, который, кажется, едва ли когда-либо в своей жизни отличался выдающимся или хотя бы просто крепким телосложением, а на старости лет и подавно себя запустил.

– Как это вы, Юго, решились проделать весь этот немалый путь от самого монастыря, да еще и в такую кромешную темень?

– Ох, Хакон, и не спрашивай! – настоятель плюхнулся на лавку рядом с Миллертом, шумно отдуваясь и утирая вспотевшее лицо рукавом рясы. – Кошмар, а не прогулочка, темнота – хоть глаз выколи! А факел-то я, старый пень, и не захватил, совсем, значит, с ума сходить стал. Я, конечно, не по чащам дремучим прыгаю, аки твой молодой отпрыск, – тут он ощутимо толкнул в плечо мальчика, а затем шутливо взъерошил его и без того спутанные волосы, – однако ж, думал, все ноги себе переломаю, пока до вас доберусь. Ах да, я ж совсем и запамятовал уже, зачем пришел-то, заболтался с вами, вот те на! Хакон, дружище ты мой сердешный, ты уж извини старика, что от дел тебя отрываю, да еще и в столь поздний час, но не мог бы ты мне в монастыре чуток подсобить, а? Беда там у нас, выходит, приключилась нежданно-негаданно.

– Весь внимание, Юго, – кузнец, чье место на лавке было так нагло занято, только скрестил руки на груди, и в бороде его мелькнула усмешка. – Что за напасть заставила вас сорваться со своего теплого местечка в винном погребе, да еще и бежать сюда сломя голову?

– Про торговцев-то намеднишних, про них-то ты слыхивал уже, поди? Ну тех, что из-за гряды давеча приехали. Ничего, в общем-то, и необычного в том нет, я поначалу-то и не думал даже, что мне куда-то бежать среди ночи понадобится. Да вот только с ними наемнички какие-то притащились, сказывают, дороги этой весной уж больно опасные стали, оно, впрочем, и неудивительно. И один, выходит, из этих самых… охранников, что ли… ко мне в монастырь-то и заявился давеча. Говорит, он тут, дескать, по работе очень важной. Ищет, говорит, кой-кого в наших краях, и спрашивает меня эдак вкрадчиво, не знавал ли я тут такого, Хакона, значит, по кличке Конорез. А я ему и ответил, что знавал, конечно, кузнеца нашего как же не знать, сейчас же, мол, сбегаю и приведу его к тебе.

Лицо кузнеца окаменело, пока он слушал словоохотливого настоятеля. Что-то в этом бессвязном рассказе царапнуло его изнутри, какая-то заноза, которую он пока не мог нащупать.

– А сами-то вы для чего сюда прибежали, Юго? Послали бы его прямиком ко мне, да и дело с концом.

– Эх, Хакон, Хакон, дослушал бы ты старика для начала, а уж потом бы и перебивал, я ведь, как-никак, тебя постарше буду, уважение какое-никакое иметь надо к сединам-то! Я ему и сказал, конечно, что кузнеца такого знаю, все честь по чести. Только вот лицо мне его еще с самых первых минут ну очень уж знакомым показалось, просто до жути. Ну, я его потом рассмотрел повнимательнее, пока он там о своем разглагольствовал, зрение-то у меня под старость совсем никудышное стало, но и впрямь, ведь видел я его где-то ранее, знать бы только, где и когда… Но ты ведь меня знаешь, Хакон, я человек простой, бесхитростный, так что я его, на всякий случай, ну, чтобы от греха подальше значит, в погреб-то наш винный и скинул. Пущай посидит там пока, малость охладится, а я тем временем мигом к тебе сюда и прибежал. Вот так, стало быть, оно все и вышло.

Миллерт, уже давно потерявший всякий интерес к этой на редкость односторонней и сумбурной беседе, недоуменно моргнул, пытаясь понять, не ослышался ли он часом.

– Это вы правильно сделали, Юго. Выходим. Милль, – отец уже было развернулся к дому, но, задержавшись на какую-то долю секунды, одарил сына долгим, тяжелым и задумчивым взглядом. – Не знаю, скоро ли вернусь, но если к рассвету меня не будет, загляни-ка на всякий случай в монастырь. Прости, видно, побеседуем мы с тобой только завтра.

Миллерт, растерянно хлопая глазами, глупо пялился в широкую спину отца, за которым, что-то без умолку и совершенно неразборчиво лепеча себе под нос, уже торопливо семенил настоятель Юго.

– А мне вам травы монастырские занести все равно ведь нужно, – растерянно пробормотал он им вслед, но никто его, конечно же, уже не услышал.

Настоятель столкнул человека в погреб. Это было странно и немного пугающе само по себе. Этот милый, вечно суетливый старичок, хоть и редко показывался в самой деревне, тем не менее, прослыл среди местных жителей самым добродушным и безобидным человеком на всем белом свете. Миллерту в детстве очень нравилось слушать его сказки и поучительные истории, а вот длинные церковные проповеди – не слишком, но отец Юго, к его чести, никогда и не занудствовал особенно сильно, как многие прочие приближенные к религии люди, которых юноше не раз доводилось встречать постояльцами в "Покрове". Но, помимо всей очевидной странности этого события, Милль никак не мог до конца осознать и принять сам факт того, что именно было сказано.

Настоятель столкнул незнакомого человека в погреб не потому, что тот ему угрожал или пытался напасть, а лишь потому, что он неосторожно расспрашивал о его отце. У парня в голове не было сейчас ни единой здравой мысли о том, что вообще могло происходить, да и в целом – вообще ни единой мысли. Он просто смотрел, как отец вместе с настоятелем скрываются в темном проеме двери их дома, а затем почти сразу же снова выходят наружу – Хакон успел накинуть на плечи старый, видавший виды плащ и зачем-то прихватил с собой из кузницы, что была пристроена к задней стене дома, молот.

– Отец? – Миллерт наконец решился подать голос, все еще надеясь получить хоть какие-то объяснения происходящему, но в ответ получил лишь все тот же холодный, отстраненный взгляд отца, словно проходивший сейчас сквозь него, безразличный, тяжелый и до странности ожесточенный взгляд.

– Доедай свой ужин и ступай в дом. У тебя завтра, я слышал, работы будет много, так что постарайся как следует выспаться и набраться сил.

– Да-да, не изволь беспокоиться, сынок, я верну тебе отца в целости и невредимости уже завтра утром, не стоит так уж сильно переживать по пустякам! Ох, а я ведь и не заметил сперва, как ты вымахал, совсем уже большой мальчик стал! – Отец Юго прокричал это уже на бегу, торопливо семеня за широко шагающим Хаконом, который уже начал быстро спускаться с холма, и потому голос его быстро затих в ночной темноте, а затем вновь возник уже в некотором отдалении непрестанным, но совершенно неразборчивым галдежом. Словом, ни единого шанса ни продолжить расспросы отца, ни хотя бы возразить словоохотливому настоятелю, что они виделись с ним не далее как неделю тому, а следовательно, "вымахать" за это время он ну никак не успел бы, Миллерту никто из них так и не оставил.

Оставалось только в полной тишине доесть давно остывшую похлебку и отправляться спать. Снаружи и вправду было, как успел пожаловаться настоятель Юго, довольно холодно и сыро, но Миллерт не спешил заходить в дом, продолжая сидеть на лавке и напряженно глядеть в сторону монастыря. Грубый частокол, густо оплетенный виноградными лозами, окружал его стены со всех сторон, оставляя лишь узкий, едва заметный в темноте проход для тропки, что змеилась от самой деревни к его воротам, и парень все ждал и ждал, когда же на этой тропе наконец покажутся две знакомые фигуры. Немало времени прошло, но вот наконец они показались в разрыве между деревьями. Впрочем, на таком большом расстоянии было почти невозможно различить, кто из них кто, несмотря даже на весьма ощутимые внешние различия между широкоплечим, могучим Хаконом и низкорослым, тучным отцом Юго.

Когда они окончательно скрылись за монастырским частоколом, Милль посидел на лавке еще немного. Отец его крайне редко и очень неохотно говорил о своей прошлой жизни, о тех временах, что были до того, как он осел в их тихой, затерянной в горах деревне, но парень точно знал, что кузнец родом был не отсюда. Когда-то давно он ковал оружие для королевских солдат, и даже сам, вроде бы, участвовал в паре-тройке каких-то давних битв, но это, пожалуй, и все, что ему было известно.

Кажется, запоздало подумал Миллерт, это весьма весомый повод, чтобы наконец-то выудить из него хотя бы пару историй из его загадочного прошлого. Кто этот таинственный человек, что разыскивает его отца? Так ли он на самом деле опасен, раз даже такой добродушный и безобидный мужичок, как настоятель, недолго думая, запер его в монастырском винном погребе? И что, черт побери, ему вообще могло быть нужно от простого деревенского кузнеца? Какая-то часть Миллерта сейчас очень хотела немедленно ринуться вслед за отцом к монастырю, чтобы разузнать это все не откладывая, сию же минуту, но другая, более благоразумная и уставшая, отчаянно стенала, требуя немедленного отдыха.

Тело и вправду ныло после долгой прогулки по крутым горным склонам, и сейчас перспектива наконец-то оказаться в теплой постели казалась ему поистине вершиной блаженства. А потому, отставив пустую миску в сторону и решив вымыть ее как-нибудь потом, когда и сам поутру будет умываться, парень поднялся и медленно двинулся к дому.

Дверь почти бесшумно отворилась, выпуская наружу волну теплого, чуть застоявшегося воздуха. В доме было темно, но Милль не стал зажигать свечу. Холодного лунного света, скупо сочившегося сейчас сквозь единственное узкое оконце, было более чем достаточно, чтобы он сумел на ощупь добраться до своей кровати. Место на печи было занято Хаконом, кровать же самого Миллерта была грубо приставлена к теплому боку печки, прямо под окном. Темные, расплывчатые очертания ее манили к себе, но вместе с тем и необъяснимо страшили его, особенно сейчас, когда он так неожиданно оказался дома совсем один.

Снять рубашку. Размять затекшие плечи, чтобы перестали так противно ныть. Лечь на спину. Укрыться тяжелым шерстяным одеялом. Закрыть глаза. Дышать ровно и глубоко, пока спасительный сон не заберет его к себе. Точно так же, как это было прошлой ночью в лесу. Там ему спалось на удивление тихо и спокойно, так почему же здесь, в его собственном доме, должно быть иначе?

Миллерт присел на самый краешек кровати, но ногой случайно зацепил какой-то небольшой предмет, стоявший у самого изножья, и тот с глухим стуком покатился по неровным, щербатым половицам. Парень, наклонившись, выудил из-под кровати небольшую бутылочку, прочно закупоренную деревянной пробкой, но все же полную далеко не доверху. Эту бутылку они со стариком наполняли и опустошали уже бессчетное количество раз; горький отвар на полыни, что плескался сейчас внутри, Милль, кажется, мог бы теперь приготовить даже с закрытыми глазами. Спалось от него и вправду крепко, почти как убитому, но голова потом весь день была тяжелой, как свинец, мысли ворочались медленно и неохотно.

Может, это состояние и было лучше, чем то, что обычно творилось в его воспаленной голове без всяких лекарств, но оно все равно вспоминалось ему сейчас премерзким. С другой стороны, завтрашний день и впрямь обещал быть на редкость тяжелым. Раненные наемники, только что прибывшие из-за гряды. Чистить их гноящиеся раны, тщательно промывать их отварами, штопать. Сальвия, которую нужно с утра пораньше отнести отцу Юго в монастырь. Отец, которому просто необходимо задать столько важных вопросов.

Нет, для последнего этот дурманящий отвар точно был совершенно лишним. И именно эта, последняя часть грядущего дня казалась юноше сейчас самой важной, самой волнующей и интригующей. А потому он, недолго думая, решительно засунул злополучный бутылек обратно под кровать, подальше от глаз.

Лечь. Накрыться с головой тяжелым одеялом. Вытянуть руки по швам. Закрыть глаза. Дышать ров… Мысль так и не успела завершиться. Коварный сон, кажется, только и ждал его возвращения, и как только юноша наконец-то поудобнее устроился в своей постели, набросился на него жадно, почти свирепо. Не успев сделать и пары вздохов, Миллерт снова отправился навстречу своим неизменно тревожным сновидениям.

И, как и всегда в подобные часы, вслед ему пристально смотрела пара внимательных глаз.

Глава 4

Хакон угрюмо глядел на тяжелые дубовые дверцы, закрывавшие вход в монастырский подвал. В руках его лежал тяжелый кузнечный молот, и Хакон напряженно прислушивался к своим ощущениям. Несмотря на гнетущую тишину, царившую в стенах монастыря, – если не считать нервного шмыганья носом настоятеля Юго за спиной да чуть слышного шелеста ветра в винограднике за распахнутым окном, – что-то было не так. Давно забытое, почти стершееся из памяти ощущение, которому он когда-то доверял больше собственной руки, снова неуловимо шевельнулось внутри, как змея под камнем. В былые годы оно было куда сильнее. Острее. Он чувствовал нечто подобное, когда день обещал быть особенно "удачным". Бывало, сидя у костра на топких болотах, Хакон внезапно поднимал голову, вглядываясь в россыпь звезд на небе, и его сослуживцы тут же замолкали, зная, что в такие моменты ему лучше не мешать. Настоятель Юго тоже знал это не понаслышке и еще на подходе к монастырскому частоколу предусмотрительно избавил его от своих обычных причитаний, хотя по сдавленным булькающим звукам за спиной Хакон мог догадаться, что старику стоило немалых усилий сдерживать готовые сорваться с языка комментарии. Это странное чувство не было присуще обычным людям, а потому кузнец никогда и не пытался объяснить его кому бы то ни было. Тогда, в той, другой жизни, оно почти всегда означало одно – грядет бой. Он безошибочно знал, когда их долгие блуждания по лесам и болотам подходят к концу, пускай даже опытные разведчики не находили никаких свежих следов противника, пускай в лесу стояла мертвая тишина – он всегда ясно видел это. Но откуда этому чувству взяться здесь, в этой сонной деревенской глуши? Да и Хакон уже давно сомневался в том, что сохранил способность испытывать что-то подобное. И все же…

– Открывайте, Юго.

– Сию секундочку, дружище, сию секунду! Спина у меня, сам знаешь, опять разнылась сегодня, так что уж извини старика. Ты молоточек-то свой наготове держи, Хакон, а то мало ли что там случиться может с этим… гостем. Эй! – последний возглас был явно обращен к кому-то в погребе, и настоятель для верности подкрепил свое обращение несколькими увесистыми ударами кулака по дверцам. Дверцы лишь жалобно скрипнули старыми петлями в ответ. – Ишь, затих, падла такая! Затаился, стало быть… Во дела, конечно, творятся нынче! Ну-с, давай-ка, старая, иди-ка сюда…

Юго с кряхтением повозился немного с тяжелым деревянным засовом, что представлял из себя массивный дубовый брус, и наконец сдвинул его в сторону. Дверца со скрипом приоткрылась.

Из подвала тотчас же пахнуло застарелой сыростью и густым, терпким ароматом вина вперемешку с пряным запахом шалфея. Света внутри не было, и неровные, выщербленные каменные ступеньки утопали в кромешной, непроглядной тьме. Кузнец, низко пригнув голову, не раздумывая спрыгнул на несколько ступеней вниз. Молот он действительно держал наготове, чуть повыше, сразу занося его для удара на тот случай, если затаившийся внутри пленник решит не утруждать себя излишними беседами.

Юго нервно сглотнул и, торопливо сняв со стены коптящий факел, засеменил следом за Хаконом. Пламя непослушно трепетало и металось, и в его неровном, пляшущем свете постепенно начали вырисовываться очертания неглубокого подвала, сплошь заставленного пузатыми винными бочками и высокими стеллажами с пыльными, покрытыми паутиной бутылями. Украшать их искусной плетенкой из лозы было одним из любимых занятий старого настоятеля, и он едва сдержал злобный, полный праведного гнева выкрик, когда увидел, что при падении с крутой лестницы таинственный чужак умудрился снести напрочь один из самых стеллажей, и теперь осколки битого стекла противно хрустели под ногами. Второй возглас, впрочем, старик сдержать уже не смог:

– Вот ведь нахал! Спит, сволочь!

***

– Его Сиятельство, маркграф Круамар, Авенель, приветствует высокородных господ на заседании совета и сердечно благодарит вас за присутствие!

Высокородные господа вежливо притихли, когда звучный голос разнесся по огромному залу, и почтительно хранили молчание, пока последние его отголоски не растаяли где-то высоко под увитыми вечнозеленым плющом сводчатыми потолками летнего зала Абрайши. Затем – вновь тихие, вкрадчивые шепотки, легкий скрип передвигаемых по гладкому столу кубков и сдержанное, вежливое покашливание. Никто из собравшихся здесь влиятельных лордов не славился особой терпеливостью, всецело воплощая собой слухи, что издавна ходили о восточных людях на севере – пылкий нрав, непомерная гордыня и ни малейшего умения держать себя в руках. Их расшитые золотом и серебром платья и камзолы буквально кричали о достатке каждого из них, и какой-нибудь случайный чужак в этих краях, не зная их в лицо, скорее всего, посчитал бы их на удивление серьезным сборищем шутов. Однако каждый житель Абрайши знал эти лица, и каждый, увидев их обладателя ненароком на пыльных улицах города, почтительно склонял голову к траве – из глубокого уважения и столь же глубокого страха.

В огромном летнем зале лишь два человека своим видом нарушали этот пестрый, хоть и нестройный калейдоскоп из пышных одежд песочно-желтых тонов, буйной изумрудной зелени, густо оплетавшей резные балконы, на которых и располагался зал совета, и кричащего обилия золота вперемешку с серебром, что присутствовало решительно во всех предметах мебели, которой было плотно заставлено это место.

Первый из них – чужеземец, огромный, широкоплечий детина, стоящий на коленях в специальном вырезе по самому центру массивного кольцевого стола. Тяжелые ржавые цепи, намертво сковывающие его по рукам и ногам, оплетающие могучий торс и даже шею, расходились лучами по направлению к каждому из одиннадцати резных кресел, но заканчивались несколько раньше, будучи намертво вмурованными в гладкий камень стола. Этот человек из всей своей одежды сохранил лишь изодранные брюки, да и то одна из штанин была сорвана почти полностью, а то, что осталось, было так густо пропитано грязью и запекшейся кровью, что различить изначальный цвет этой жалкой ветоши не представлялось уже возможным. Ко всему прочему, на голову ему был грубо натянут тяжелый холщовый мешок, и по густому смраду, что исходил от пленника, было неясно, это его импровизированный головной убор так разит плесенью и гнилью, или же сам чужак настолько провонял за долгие месяцы заточения потом и сточными водами, что умудрился выпачкать даже этот мешок.

Второй же из этих странных, неуместных в роскошном зале людей сидел, скривив тонкие губы в нескрываемой неприязни. Он молчал, терпеливо дожидаясь, пока крикливый юнец-глашатай наконец утихнет, давая тем самым высокородным господам возможность пообщаться между собой перед началом заседания. Ему не нужно было даже напрягать слух, чтобы вслушиваться во вкрадчивый шепот, окутывающий стол со всех сторон – он и так прекрасно знал, что там звучат не только обычные светские обмены фальшивыми комплиментами, но и едкие, злые насмешки. Насмешки над ним самим. В плотно стягивающем, словно корсет, его и без того худощавое тело жилете из лучшей черной кожи, с нарочитой ленцой теребящий шелковые завязки на пышных рукавах белоснежной рубашки и пришедший сегодня, по своей необъяснимой прихоти, не в узких, неудобных туфлях с загнутыми носами, как подобало его сану, а совершенно босым – он, разумеется, вызывал у этих напыщенных индюков смех. Но напрямую ему об этом никто, конечно же, сказать не решался, ведь как можно было осмелиться высказать подобное в лицо самому маркграфу Авенелю Круамару, правителю Абрайши?

– Господа, – когда рука, которой он лениво подпирал голову, окончательно устала и затекла, Авенель решил, что для высокородных господ настала пора заканчивать с праздными беседами. – Я искренне рад видеть здесь сегодня каждого из вас. Нам предстоит обсудить вопросы крайней важности, и каждый из них, без сомнения, касается дальнейшей судьбы нашей с вами прекрасной земли. Лорд Лефебр, Исембарт, не будете ли вы столь добры помочь мне сегодня в одном деликатном деле?

Исембарт Лефебр, мужчина уже весьма преклонных лет, очень высокий и заметно располневший за последние годы своей долгой службы при дворе маркграфа, не спешил подниматься со своего места. Он пристально смотрел на молодого правителя, и в его чистых, холодных глазах цвета озерной воды ясно читались недоверие вперемешку с плохо скрытым презрением. Но, в конце концов, на него сейчас вопросительно смотрели и все остальные лорды, присутствующие на совете, и ослушаться просьбы маркграфа он не мог.

– Разумеется, Ваше Сиятельство, всегда к вашим услугам. Чем я могу быть вам полезен сегодня? – наконец произнес он, со скрипом отодвигая свое массивное кресло и медленно поднимаясь с места. Зал окончательно затих. Для мелких и незначительных поручений существуют специально обученные слуги; поднимать же с места кого-либо из высокородных господ для подобной цели было, по меньшей мере, вопиющим актом неуважения со стороны молодого маркграфа.

Исембарт возвышался над столом, словно старый гранитный утес, слегка склонив свою седую голову набок в ожидании приказа. Его изборожденное морщинами лицо медленно начало перенимать выражение лица Круамара – губы лорда невольно дрогнули и скривились в такой же брезгливой гримасе, и из-за старого неровного шрама, рассекающего его высокий лоб почти надвое, казалось, будто он кривится сразу дважды. Глаза маркграфа, ровно такие же, как у Лефебра, напротив, заметно повеселели при виде этой картины, и старику это до чертиков действовало на нервы.

– Лорд Лефебр, Исембарт, вы, вне всяких сомнений, среди всех здесь собравшихся сегодня заслуживаете моего особого внимания и глубочайшего уважения. Я просто не могу начать наше собрание иначе, кроме как с выражения вам моей искренней и безграничной благодарности. Ваши непревзойденные навыки придворного алхимика уже давно оценила по достоинству вся наша прекрасная земля, но то, что вы все это время умудрялись скрывать от нас еще и такой выдающийся талант полководца, – о, этого мы и представить себе не могли!

– Благодарю вас за теплые слова, Ваше Сиятельство, маркграф Круамар, Авенель, – с ледяной вежливостью протянул Исембарт и украдкой перевел взгляд на лица прочих лордов, тщетно пытаясь найти в них хоть какое-то объяснение происходящему.

– Да-да, лорд Лефебр, – секунду назад прозвучавшая из уст маркграфа похвала была тотчас же сведена на нет той пренебрежительной легкостью, с которой он пропустил в своей речи полное имя лорда. – И потому я хотел бы без лишних проволочек как можно скорее перейти к двум крайне важным новостям, которые, я уверен, будут лично вам особенно интересны. Первая из них…

Авенель выдержал паузу, с видимым удовольствием расползаясь поудобнее в своем роскошном кресле. Он медленно обвел взглядом всех присутствующих, явно наслаждаясь этим моментом своего маленького триумфа и той напряженной, звенящей тишиной, что наконец-то воцарилась в зале – тишиной, в которой теперь отчетливо слышно было лишь мирное журчание воды в ручьях где-то в глубине сада.

– Так вот, первая из этих новостей заключается в том, что вы все, высокородные господа, мне уже до смерти надоели, и я сваливаю отсюда куда подальше.

Тягостное молчание затягивалось. Затем раздался короткий нервный смешок – это слуга-глашатай отчаянно попытался спасти себя от неминуемого обморока. А затем, как будто этот жалкий звук послужил неким сигналом, все лорды разом сорвались со своих мест. Они кричали, размахивали руками, брызгали слюной и вином из опрокинутых кубков, все и сразу, и в этом оглушительном гвалте невозможно было разобрать ни единого слова. Будь то праведное негодование столь неслыханным предательством своей страны и своего долга, либо же бурная, плохо скрываемая радость от скорого ухода никому так и не полюбившегося заносчивого маркграфа – все потонуло в этом неистовом шуме. Маркграф же сидел совершенно спокойно, и теперь на его лице гримаса былого отвращения сменилась широкой, довольной улыбкой. Никогда прежде он не чувствовал себя так легко и спокойно, как в эти несколько коротких мгновений – все его проблемы, казалось, решились в одночасье, стоило лишь произнести эти простые слова. Что ж, почти все проблемы.

– Заткнули пасти! – рявкнул он, резко вскакивая со своего места. С этой сворой напыщенных болванов нельзя было иначе, нужно было снова стать для них жестким, безжалостным правителем – хотя бы еще на пару минут.

И заткнулись не только высокородные господа. В тот самый миг, когда маркграф Круамар, Авенель, вскочил со своего резного кресла, разом и бушующие лорды-советники, и птицы, беззаботно ворковавшие мгновение назад на черепичной крыше летнего зала, испуганно смолкли. Не шелестел в густых лозах плюща полуденный ветер. Ручьи в прекрасных садах Абрайши тоже перестали журчать, повинуясь его властному приказу.

И, хотя власть маркграфа в землях Абрайши и была для всех местных обитателей почти абсолютной, ни о какой фигуре речи или случайном совпадении в тот момент и речи быть не могло. В зале воцарилась поистине мертвая, кристальная тишина, которая начала постепенно рассеиваться лишь с медленным выдохом самого Авенеля. Подбородком он небрежно указал на чужака, все так же неподвижно стоящего на коленях в центре стола, скованного тяжелыми цепями.

– Пока я все еще здесь, лорд Лефебр, как я уже и сказал, я попрошу вас оказать мне одну последнюю услугу. Вам известно, кто наш сегодняшний гость? Я вижу по вашему лицу, что нет. Так снимите же с него этот мешок, господам несомненно стоит познакомиться с ним поближе.

Лорд Лефебр не смел ослушаться. Не здесь, не при всех этих людях, хотя демонстрация силы маркграфа произвела на него куда меньшее впечатление, чем на остальных. Он медленно повернулся, ступая своими остроносыми туфлями прямо по гладкой поверхности стола, и легко спрыгнул в центр круга. Сухая, морщинистая рука Лефебра резким движением сдернула мешок с головы пленника, и маркграф наконец представил пленника изумленным лордам. С безумными, веселыми искорками, пляшущими в его глазах, с искренней, почти братской любовью в голосе он произнес его имя – впервые за долгое время, именно так, как всегда произносили это имя в отряде, улыбаясь его возвращению:

– Хакон Стеклорез.

Хакон, сжимающий в зубах рукоять ножа, широко улыбнулся в ответ маркграфу. Затем подмигнул ему. А затем слуги в садах Абрайши начали слышать крики.

Авенель всегда доводил дело до конца. Аккуратно надавливая пальцами на висок лорда Лефебра, он ломал его череп филигранно и невероятно точно, с немыслимой силой погружая свою тонкую руку сквозь острые осколки костей в еще теплый, податливый мозг.

Хакон сидел на краю стола и с сосредоточенным видом грыз ногти, тщетно пытаясь подровнять их зубами.

– Три месяца в этой вонючей темнице, Авен! Три долбаных месяца! Когда я устал считать мух, залетающих в гости, я начал считать пятна плесени на стенах, потом даже успел дать этим пятнам имена. А ты все никак не мог прикончить этого старого ублюдка Лефебра, который в военной стратегии проигрывает даже моей левой подошве! – Хакон с досадой сплюнул вырванный с мясом ноготь себе под ноги и потряс окровавленной рукой, добавляя к целым рекам уже застывшей крови, что багровыми лужами заполнили весь роскошный летний зал, еще несколько капель своей собственной.

– Увлекся, – только и пожал плечами маркграф, не отрываясь от своего занятия. – Сам же знаешь, мне иногда бывает сложно вовремя остановиться. Как начну какой-нибудь страной править, так меня потом только за уши и оттаскивай от трона.

– Я тебе эти самые уши скоро оторву к чертовой матери, если так и дальше пойдет! – огрызнулся Хакон. – Ты там часом не в его гнилых воспоминаниях опять копаешься? Он там что, все еще живой, что ли? Или ты решил теперь допросить его остывающее тело оригинальным методом нежного поглаживания мозговых извилин?

Он спрыгнул со стола, тяжело подошел к бездыханному телу Лефебра и склонился над ним, с любопытством заглядывая в зияющую дыру в черепе старика.

– Пока что мертв. Я уже нащупал его, не мешай только.

– Конечно, ты уже нащупал! Сейчас еще немного, так, с месяцок-другой, ты будешь с интересом наблюдать за ним, чтобы на досуге выяснить, можно ли все-таки не проиграть войну с раскрошенным в труху черепом, и только потом, может быть, вспомнишь, для чего мы вообще к нему наведались!

Хакон ненадолго оставил маркграфа в покое, переводя дух и вытирая пот со лба, а затем, чуть умерив пыл, снова бросил взгляд на тонкие пальцы Авенеля, почти полностью погруженные в голову мертвеца.

– Этот гад и впрямь был настоящим сумасшедшим. Неужели настолько глубоко сидел?

– А ты разве не заметил, что именно его стараниями Абрайши едва ли не победила в войне? Конечно же, он был тот еще псих. Столько мороки из-за него, тьфу ты! – Авенель со смаком сплюнул прямо на безжизненное тело старика. – Слушай, найди-ка пока чего-нибудь выпить поблизости, ты даже не представляешь себе, как я устал от этой кислой дряни, которую они здесь почему-то вином называют.

– А ты не представляешь, как я устал слизывать капли затхлой воды со стен твоей темницы. – снова огрызнулся Хакон, но, тем не менее, нехотя направился к выходу из разгромленного зала.

Пышный зеленый плющ, что украшал стены зала раньше, теперь почти полностью выгорел, превратившись в серый пепел. Сами стены во многих местах были густо покрыты глубокими трещинами и черными подпалинами от огня, несколько массивных мраморных колонн были выбиты напрочь, и мелкая каменная пыль все еще висела в неподвижном воздухе. Перешагивая через большой обломок колонны, Хакон вдруг услышал тихий сдавленный стон, донесшийся откуда-то из-за спины, но замер лишь на одно короткое мгновение.

– Держись, Авен, – почти беззвучно пробормотал он, невольно сжимая свое предплечье, будто подбадривал сейчас не друга, а самого себя. – Уже совсем недолго осталось…

Он двинулся дальше, все тем же тяжелым, размеренным шагом, и, не отрывая взгляда от усыпанного обломками пола, продолжал что-то неразборчиво наговаривать себе под нос.

Приблизительно через пару часов он уже был мертвецки пьян. Авен не отставал. Потом они кого-то зарезали, и снова напились до беспамятства.

Когда яркий луч света резко резанул Хакону по глазам, приводя его в чувство, он не сразу смог распознать, кто именно нависает над ним. Незнакомый голос что-то сердито кричал ему прямо в ухо. Хакону потребовалось некоторое время, чтобы мысленно ощупать свое тело и убедиться в том, что все его важные части все еще пребывают при нем и находятся в относительной целости и сохранности. Затем, когда он наконец смог хоть немного сосредоточить свое очень медленно трезвеющее сознание на этом раздражающем, грохочущем голосе, он с трудом сумел вычленить из него какую-то часть длинной фразы:

– …За эти и многие другие тяжкие прегрешения, именем его светлости барона Авенеля де Тюикта, правителя сих земель, ты объявляешься врагом народа, и приговариваешься к смертной казни через повешение! Последнее слово, шваль, да отправляйся прямиком во тьму вечную!

– Авен, скажи на милость: ты бароном стал сразу после того, как тебе кишки вывернуло через рот, или это тебя уже после получения титула так крутить стало?

Авенель де Тюикт, стоявший рядом с глашатаем в нелепом бархатном камзоле, лишь смущенно развел руками:

– Ну, я же говорил тебе, Хакон, я легко увлекаюсь…

Вспоминать о тех бурных временах было и весело, и до дрожи страшно одновременно. Если Авенель и был в чем-то твердо уверен сейчас, так это в том, что он никогда в жизни, ни за какие сокровища мира не хотел бы больше оборачиваться назад и становиться хотя бы на малую долю тем бесшабашным человеком, что когда-то странствовал по свету в отряде Хакона Стеклореза. И самого Хакона он тоже никогда бы больше в жизни видеть не хотел. Будь на то его собственная воля, конечно. Но он давно уже привык к тому, что о том, на что есть его воля, а на что ее нет, окружающие его люди обычно спрашивают достаточно редко.

К Хакону вело множество путей и следов. По большей части – ложных, конечно, но за долгие годы их странной дружбы Авен слишком хорошо успел узнать своего товарища, и потому мало-помалу, шаг за шагом, он все же неуклонно продвигался на север.

– Прошу простить мою наглость, но я не знал, к кому еще здесь можно обратиться за помощью. Мне говорили, будто бы где-то в этих горах люди слышали о моем старом друге. Имя Хакон Конорез вам знакомо?

Пухленький старичок-настоятель широко раскрыл свои маленькие глазки, затем часто-часто захлопал выцветшими ресницами и принялся торопливо кивать:

– Да-да, дружище, конечно-конечно, а как же мне оно может быть неизвестно! Хакон, еще бы! Да тут кто угодно тебе бы и сказал, мог бы так далеко и не тащиться, но это ты, с другой стороны, очень даже правильно сделал, что именно ко мне притопал, до его-то дома отсюда рукой подать…

Священник, было вскочивший со старой деревянной лавки у монастырской стены, на которой он мирно дремал до прибытия нежданного гостя, на этих словах как-то странно замешкался и рефлекторно схватился за поясницу, но тут же снова закивал еще несколько раз подряд:

– Ты вот что, дружище, ты подожди меня здесь недолго, вот тут прямо на лавочке и посидишь, я как раз к нему сейчас и собирался зайти! Хакон, ха-ха, как же, как же, сейчас я мигом его сюда к тебе и приведу! Слушай, а помоги-ка мне только знаешь с чем, я вот тут никак этот проклятый засов в погреб отодрать не могу, застрял намертво, сволочь такая…

Что ж, лежать на холодном, влажном земляном полу винного погреба было даже в чем-то и неплохо. Освежающе, можно сказать. Разве что стремительно катиться кубарем по щербатым каменным ступенькам Авенелю не слишком понравилось – нарастающая тупая боль в руке, которую он каким-то непостижимым образом умудрился придавить всем своим весом, явно требовала самого пристального внимания. Но, пожалуй, все же меньшего, чем то, во что он так удачно врезался головой на полной скорости мгновение назад...

Когда свет больно резанул Авенелю по глазам, приводя его в чувство, он не сразу смог распознать, кто именно нависает над ним. Авенелю потребовалось некоторое время, чтобы мысленно ощупать свое тело и убедиться в том, что все его важные части все еще пребывают при нем и находятся в относительной целости и сохранности. Затем, когда он наконец смог хоть немного сосредоточить свое очень медленно трезвеющее сознание на этом раздражающем голосе, он с трудом сумел вычленить из него одну-единственную, но зато очень емкую фразу:

– Вот ведь нахал! Спит, сволочь!

Хакон стоял прямо над ним, тяжело скрестив могучие руки на груди, и угрюмо молчал. По небритому лицу Авенеля невольно расползлась широкая, нахальная и немного пьяная улыбка:

– Нихера себе ты старье, оказывается!

С этими словами он небрежно закинул ногу на ногу и с наслаждением почесал босую пятку.

***

Звук. Не привычный для этих краев назойливый гул ветра, а что-то совершенно иное, низкое, глубокое, яростное грозило вот-вот сдуть их маленький домишко с холма, переломав его хлипкие стены, как сухие, хрупкие веточки.

Рвется. Что-то рвется – не то изнутри, отчаянно пытаясь докричаться до него сквозь ватную пелену сна, не то он сам – на части. Миллерт падал, падал бесконечно долго, но при этом почему-то оставался на месте. Это все еще была его собственная кровать, все еще он сам, и вокруг все та же непроглядная, давящая темнота, но во тьму эту, в эту бесконечную, бездонную черноту стоило бросить лишь один неосторожный взгляд – и он тут же снова падал в нее, снова и снова, не имея сил сделать даже крохотный вдох, не имея сил отвести взгляд в сторону.

И тьма эта тоже не могла отвести от него своего пристального взгляда, но у него самого все никак не получалось этот взгляд поймать, встретиться с ним лицом к лицу, и эта гнетущая неизвестность всегда пугала его в подобных снах больше всего на свете.

Дышать. Простая команда, которой так легко было следовать днем, сейчас почему-то превращалась в совершенно непосильную задачу. Ребра натужно скрипели под давлением невидимой тяжести, и пускай во сне было сложно ощутить настоящую, живую боль, ее далекие отголоски яркими красноватыми вспышками то и дело возникали то тут, то там, тянулись к Миллерту мириадами крошечных искорок, словно пытаясь ухватить его, утащить за собой в эту вязкую, удушливую темноту.

Дышать! Он услышал тихий стон, будто бы свой собственный, но исходящий откуда-то издалека, и почти увидел, как, словно в отражении огромного зеркала, его собственное тело, сейчас такое далекое, беспомощно извивается в кровати, судорожно пытаясь глотнуть хоть немного спасительного воздуха, но почему-то совершенно потерявшее способность сделать это.

Дышать, я сказал, ты, недоразумение смехотворное, ты, неудачный черновик человека, списанный с полей гниющей рукописи, на которых даже чернила предпочли не сохнуть, а в отвращении стечь со страниц, нежели касаться букв, выклятанных поганым ртом отца твоего!

Что это? Эта мысль вряд ли принадлежала ему самому, да и та всепоглощающая злоба, которая ощущалась сейчас во всей бешено ускоряющейся пульсации мироздания – если так вообще можно было назвать удушливую пустоту внутри его очередного ночного кошмара, – эта ледяная, нечеловеческая злоба была настолько осязаемой и реальной, что сложно было даже помыслить о том, будто она могла исходить от него самого, Милля, и быть обращенной к нему же, хотя…

– Ох, прекрасно, теперь мы сомневаемся в том, не сам ты ли ты на себя так разозлился. Вдох! Вдох, если ты, конечно, не решил в приступе редкостного, хотя и отнюдь для тебя не редкого самоуничижения умереть столь позорно, что и черви, выползшие из недр земных, чтобы полакомиться новеньким трупом, от омерзения друг друга сожрут скорее, чем притронутся к тебе. А затем выдох, если ещё хотя бы на это способен, без той жалкой дрожи, с которой ты привык смотреть на мир.

Мысль обрела голос. Но он не звучал. Он скорее стекал, как густая ржавчина по склизким стенам старого колодца, как горячая, кипящая смола, медленно текущая по слуховым проходам прямо в ту потаенную часть мозга, где зарождается первобытный, животный страх. Он скрежетал где-то глубоко в сознании Миллерта, словно кто-то методично водил острым гвоздем по внутренней стороне его черепа, и одновременно ласкал его, словно острый коготь, нежно скользящий по его обнаженному, беззащитному позвоночнику. Голос этот не принадлежал ни мужчине, ни женщине, у него вообще не было тембра — только всесокрушающий вес: он тяжело наваливался на уши, на грудь, на само его бьющееся в агонии сердце. Кто это? И как, черт возьми, снова начать дышать?

– Ты, скрюченное воплощение забытых обещаний, ты дрожащий сгусток жалоб, опрометчиво наречённый человеком, — ты хочешь умереть от недостатка кислорода? Как оригинально. Как уморительно банально. Как по-твоему? Удушье — это ведь вершина твоей драматической карьеры, верно? Скончаться в собственной постели, сводя глаза к переносице, дергая лапками, как муха в сахарном вареве. Ни тебе великого финала, ни свитка с каким-нибудь безвкусным пророчеством, ни гласа богов напоследок. Только ты, твоя сходящаяся в судорогах диафрагма и я — свидетель твоей позорной паники.

“Кто ты?” – кажется, он все же смог приоткрыть рот и немного воздуха даже попало в его стиснутые легкие, но ни единого звука так и не вырвалось из груди мальчика. Мысли, однако, одной этой беззвучной мысли было вполне достаточно. Это ведь всего лишь сон. И ему просто снится, что он задыхается. А в реальности он совершенно спокойно лежит сейчас в своей собственной постели, и…

– Ты видишь себя? Вон там — дрожит, извивается, как последний желтый лист на ветке, осознавший, что он теперь всем ветрам открыт, не за кем больше укрыться. Рот приоткрыт, губы синие… Какая омерзительная картина, твоя плоть пытается показаться сильной, пытается сопротивляться.

“Кто ты?!”

– Ты не можешь дышать? О да. Потому что ты не должен. Потому что дыхание – не естественный рефлекс. Это привилегия. И в моём праве тебя этой привилегией наделить. Вдохни, когда скажу “раз”. Выдыхай на “два“.

Милль отчаянно пытался возродить в памяти хоть что-нибудь, кроме этой всепоглощающей тьмы и мириад острых искр собственной боли, которые уже заполонили собой все вокруг так густо, что он больше ничего не видел и почти ничего не чувствовал – только эту нескончаемую, пульсирующую агонию, что медленно расходилась по всему его парализованному телу от самой груди, которую сжимало все сильнее и сильнее, будто его легкие вот-вот не то окончательно схлопнутся за ненадобностью, не то разорвутся на тысячи мелких лоскутков. Он пытался вспомнить лицо Эверета, его неизменную дружескую, чуть насмешливую улыбку и его задумчивый взгляд, так часто устремленный в бескрайнее небо. Но там, где в его воспоминаниях должно было быть это небо, сейчас был лишь он сам – его собственное безвольное, конвульсирующее, синеющее тело.

– Раз. Ты не боишься своих снов.

Он пытался вспомнить Гриссель, ее гневные крики, и вместе с тем ее неожиданно нежный, теплый взгляд, легкие прикосновения ее загрубевших от работы пальцев и заливистый смех. Но, звеня в его памяти, этот смех почему-то разбивался в сонм мелких, острых осколков, и каждый из этих осколков тут же мучительно впивался ему под ногти, заставляя его в бессилии скрести ими о невидимый край кровати.

– Два. Ты никогда их и не боялся по-настоящему.

Он не мог их вспомнить. Никого из них. Ни Гриссель, ни Эверета, ни отца, ни Стига, ни даже настоятеля Юго со стариком Финнеалироном – все их дорогие ему образы почему-то распадались на глазах, осыпались мелким, колючим крошевом ему за шиворот и нестерпимо жгли его тело.

– Ты боишься не снов, мальчик. Ты боишься меня. И вот это… – мириады острых искр, что до этого хаотично плясали перед его глазами, вдруг стремительно сконцентрировались всего в двух точках, прямо перед его лицом, раскрываясь и открывая его взгляду бездонную, пугающую черноту огромных зрачков этих возникших из ниоткуда красных глаз – глаз, сотканных из самого воплощенного огня его невыносимой боли.

– И вот это совершенно правильно, – почти промурлыкал голос.

И затих.

Миллерт обнаружил, что стоит на четвереньках, но совершенно не понимал, где именно он находится. Ладонями он упирался в пол — неровная, холодная на ощупь поверхность, похожая на потускневший металл, была густо покрыта сложной, замысловатой резьбой. Он видел ее лишь краем глаза, но стоило ему попытаться сконцентрировать на ней свое внимание — и причудливые узоры тут же начинали расплываться и исчезать. Вокруг было мертвенно тихо, но ему не надо было даже оглядываться по сторонам, чтобы точно знать – на него сейчас кто-то пристально смотрит. За ним наблюдают.

Упереться руками покрепче. Стиснуть зубы. Нужно увидеть все это, чем бы оно ни было на самом деле. Ведь именно к этому он так отчаянно и стремился все это время. Узнать наконец, что же зовет его из глубин его кошмаров. Медленно, преодолевая сковывающий его ужас, Миллерт поднял голову.

Вокруг было совершенно темно, но это теперь почему-то не имело уже ровным счетом никакого значения. Кривая, неправильной формы, со сбитыми, затертыми, будто бы сточенными ветром и временем сколами, огромная стеклянная плита торчала прямо из пола, а, если быть точнее, была словно бы грубо вбита в него, словно для этого острого стеклянного лезвия металл не мог стать хоть сколько-нибудь достойной преградой. От этого стекла во все стороны расходилась та самая причудливая вязь, и теперь она уже не растворялась бесследно, стоило Миллю взглянуть на нее, о нет. Теперь она будто убегала от него. Играла с ним. Пряталась, чтобы он не смог ее как следует разглядеть, но при этом никак не могла окончательно отцепиться от этого зловещего стекла. От огромного осколка разбитого зеркала.

Только вот его собственного отражения в этом зеркале почему-то не было. В нем тоже был Миллерт, но какой-то другой. Тот Миллерт неподвижно лежал в своей кровати, беспомощно раскинув руки и сбив одеяло на пол; он больше не дышал. Его посиневшие губы были неподвижны. Кожа была белой, будто мраморной. Глаза застыли, но при этом все еще продолжали смотреть прямо на него, прямо ему в глаза.

– Что это?.. – в ужасе прошептал мальчик, и его слабый голос на этот раз неожиданно громко разнесся вокруг. И страх его тотчас же усилился до таких немыслимых пределов, что сердце Миллерта, кажется, ухнуло куда-то в самые пятки, на мгновение замерло, и ужас этот полностью растворился в нем, без остатка слившись с ним воедино. Больше у него просто не оставалось сил бояться. Потому что синие, мертвые губы того, другого Милля в зеркале, зашевелились.

– Всё тот же, Хакон.

– Я не Хакон! – почти плача, с трудом выдавил из себя мальчик. – Я Миллерт! Я сын Хакона! И я… я понятия не имею, что здесь вообще происходит!

– Ты умираешь, да, умираешь — с той же грацией, с какой дохнет застрявшая в болоте корова: глаза выпучены, язык на боку, и единственный вклад в мир — это зловоние, которым ты, вероятно, надеялся обогатить воздух с последним своим выдохом, если только, конечно, хотя бы в этот раз не забыл, как это делается.

– Но… но почему? Я же просто лег спать, все ведь было в порядке… я ничего такого не сделал, и я… — голос Милля предательски сорвался на всхлип, но спустя пару мучительных секунд он все же смог выдавить из себя жалобный стон: – Я… я не хочу умирать…

Только сейчас его расширившийся от ужаса взгляд случайно зацепился еще за одну страшную деталь. Там, в жутком отражении зеркала, по животу мертвого Миллерта медленно расползалось большое багровое пятно.

– Что это?! – в панике закричал он, судорожно вскакивая на ноги и тщетно надеясь, что хоть такое резкое движение поможет ему наконец пробудиться ото сна, но этого почему-то не происходило. Все вокруг по-прежнему было пугающе реальным.

Мертвый Милль в зеркале лениво покосился на расползающееся по его телу пятно, будто бы проверяя, точно ли он все верно понял, и с равнодушным видом пожал плечами:

– О да, это кровь — поздравляю, ты, наконец, научился отличать её от мокроты и последствий своего очередного испуга. А рана, смею заметить, достаточно глубокая.

Ноги Миллерта подкосились, и он тяжело рухнул на холодный металлический пол. Руки его бессильно тряслись мелкой дрожью, он только и мог сейчас, что в ужасе смотреть на свое собственное мертвое тело в отражении – тело, что в неровной, надтреснутой поверхности зеркала одновременно казалось таким холодным и неподвижным, но вместе с тем каким-то непостижимым образом умудрялось активно жестикулировать и корчить невыносимо саркастичные рожи.

– Позволь мне, дитя неведения и носитель фамилии, которую позорил каждый её владелец, просветить тебя — в меру твоих весьма ограниченных умственных ресурсов, разумеется, — насчёт того, что, собственно, происходит в этом театре беспросветной тупости: твой отец, тот самый выдающийся стратег, чья доблесть уступала лишь его потрясающей способности вонзать нож в спину товарищам, был мне когда-то почти приятелем, если под "приятелем" понимать попутчика с крысиной мордой на гниющем плоту. Он, в своей неистовой мудрости, решил спрятать кое-что в доме, где по оплошности они с какой-то сельской сукой породили на свет обоим нам известную абоминацию, и теперь — о, какая трагическая ирония! — он за это поплатится. А ты, ты, безмолвная лепёшка с глазами что два блюдца в сервизе коллекционера худших экземпляров домашней утвари, лишенного к тому же вкуса напрочь, поплатишься вместе с ним, ибо, как известно даже самым жалким писцам, дети платят по счетам, выписанным руками отцов, особенно если у этих отцов был столь бездарный почерк. Ты ни в чём не виноват, Миллерт. Ты не виноват, конечно же, но ведь никто — слышишь? — никто и никогда не удосуживался заботиться о том, кто виноват, когда рядом есть кто-то, кого можно сжечь, просто потому что он здесь. И сегодня — это ты.

Обескураженный этой длинной, ядовитой тирадой, которой, пожалуй, позавидовал бы и сам настоятель Юго в свои лучшие годы, Миллерт совершенно не находил, что на это можно было бы ответить. Те вопросы, что еще вчера вечером он так хотел задать своему отцу, теперь один за другим калейдоскопом проносились у него перед глазами. Он ведь ровным счетом ничего не знал о Хаконе Конорезе, по крайней мере, куда меньше, чем ему всегда наивно полагалось. И вот теперь все это незнание выходило ему боком – как в переносном, так и в самом что ни на есть прямом смысле этого слова, с каждым новым тяжелым толчком выплескивавшейся из его мертвеющего тела крови.

Голос дал ему еще немного времени, чтобы прийти в себя и осознать всю глубину его отчаянного положения. А затем снова продолжил безжалостно скрести по его черепу изнутри, всерьез грозясь в какой-то момент все же расколоть его на мелкие кусочки:

– Но раз уж ты, с чудовищным напряжением извилин, которых в тебе ровно столько, сколько у дохлой пиявки, дослушал до этого места, то осмелюсь, скрепя сердце, предложить тебе то, чего ты по всем канонам справедливости не заслуживаешь: помощь. Да-да, не моргай так глупо, будто я предложил тебе крылья. Помощь — мою. Моё вмешательство. Моё участие. Потому как мы ведь оба жертвы этого театра абсурда. Хотя, говоря откровенно, в этом зеркале твоё отражение и рядом не стоит с моим. Ведь я — вот кто по-настоящему страдает. Я, которого предали, заточили, изгнали из реальности в щель между снов, и теперь, чтобы не исчезнуть, мне приходится обращаться к тебе, трясущемуся меховому комку на ножках из костей птичьих. Так вот, в своей невыразимой щедрости я дарую тебе шанс. Всё, что ты видишь — это лишь предисловие к тому, что грядёт. А сейчас у тебя есть, представь себе, целых две — две! — драгоценные секунды, чтобы принять мою руку. Или можешь сдохнуть, булькая слюной и сжимая кулаки на своей одеяльной могиле. Выбор, как любят говорить глупцы, за тобой.

Миллерт думал не о голосе, что безжалостно рвал его сны на части. И не о том, что все происходящее вокруг и вправду до тошноты смахивало на какой-то очень дрянной, злой кошмар. Милль думал об отце, с которым он так и не успел сегодня толком поговорить за ужином. Думал об Эверете и о Гриссель, к которым он так и не смог заставить себя зайти этим вечером. Думал он и о себе самом, – о себе, которого так нагло, так несправедливо вот-вот должны были окончательно оторвать от всех тех немногих людей, за кого он так отчаянно цеплялся все эти годы, чтобы окончательно не сойти с ума от вечно терзающих его кошмарных снов, – пускай даже сейчас рядом с ним, возможно, и находился их истинный источник.

Миллерт думал о своем собственном бездыханном теле, которое найдут в доме завтра утром. О том, что во всей фантасмагории, что творилась сейчас, он вот-вот просто закроет глаза, растворится в этой тьме, и уже никогда не увидит больше ничего настоящего, – если вообще сможет увидеть хоть что-либо после этого.

И ему было страшно. Так страшно, как не было еще никогда прежде за всю его недолгую и не слишком счастливую жизнь. В его слабом, дрожащем голосе не было сейчас ни капли решимости, ни капли смелости, что нужна была бы для того, чтобы хоть как-то попытаться противостоять этой невесть откуда нависшей над ним смертельной угрозе. Лишь одна тихая, жалобная, почти детская просьба, продиктованная единственно его отчаянным нежеланием вот так глупо и бесславно умереть здесь и сейчас, даже толком не узнав, из-за чего:

– Чего… чего ты от меня хочешь?..

Мертвый Милль в зеркале жадно, хищно осклабился.

Живой Милль рывком сел на своей кровати, тяжело дыша. Луна заливала комнату бледным призрачным светом, в котором всё вытягивалось, менялось, становилось совершенно ему чужим и незнакомым. Спал ли он до сих пор, или голова его так сильно гудела после пережитого кошмара, но, попытавшись встать на ноги, Миллерт вновь ощутил внезапную, волнами накатывающую на него слабость, и с глухим стуком рухнул на пол. Снаружи раздавался какой-то невнятный шум, поначалу показавшийся ему обычным ночным шуршанием ежей в придорожном кустарнике. Но сейчас, беспомощно лежа на полу, юноша осознавал это с каждой секундой все более и более четко. Это были человеческие шаги. Кто-то быстро приближался к их дому.

Он судорожно дернулся, пытаясь перевернуться на спину, но в этот момент входная дверь с оглушительным грохотом распахнулась настежь, и все, что он успел увидеть – это яркую серебристую вспышку, которая на мгновение очертила высокую человеческую фигуру, застывшую в темном дверном проеме. В ту же секунду доски пола прямо под ним с треском проломились, и густой, едкий дым тотчас же наполнил его легкие, но Миллерт был все еще жив. Однако рука его намертво застряла в образовавшемся под ним провале, и сколько бы он ни пытался ее выдернуть, он лишь глубже загонял ее в узкую щель между сломанными половицами. Руку намертво заклинило.

Темная фигура в дверях быстрым, почти небрежным движением выхватила из ножен тускло блеснувший в лунном свете клинок. Ладонь Миллерта в проломе пола наткнулась на что-то твердое и острое, и, рефлекторно дернувшись от неожиданности и боли, он с тихим хрустом распорол кожу на ней, а затем и по всему предплечью впридачу, заорав наконец во весь голос – и от боли, и от охватившего его леденящего ужаса:

– Кто ты?! Кто ты такой?! – кричал он, будто бы все еще наивно надеясь этим вопросом заставить незнакомца замедлить удар хоть на секунду. Милль кричал, но звучало сразу два голоса. Один – его собственный, истеричный, юношеский и надрывный. Другой – слегка любопытный старческий голос.

Глава 5

Луна заливала комнату бледным призрачным светом, в котором всё вытягивалось, менялось, становилось совершенно ему чужим и незнакомым. Самым незнакомым был, определенно, мужской силуэт, возникший в дверном проеме и в тот же миг бросившийся на Миллерта с клинком наголо. Хотя и собственный голос прозвучал дико и чуждо – не испуганно-надрывно, как следовало бы, а с ледяными нотками отстраненной, почти старческой любознательности.

– Кто ты? Кто ты такой?!

Миллерт застыл на полу, разрываясь между отчаянными попытками справиться со слепящей, тошнотворной болью в руке, которую он все еще инстинктивно пытался выдрать из сломанных досок пола, паническим желанием бежать отсюда без оглядки, куда глаза глядят, и куда большим желанием внезапно обнаружить, что все происходящее – не более чем новый, особенно гадкий виток его ночного кошмара.

Клинок, замерший на волосок от его горла, дрогнул. Секундная задержка дала ему возможность сквозь пелену боли, застилавшую глаза, чуть лучше рассмотреть незнакомца в полумраке – высокий, сухой, жилистый мужчина. На нем был темный плащ, похожий на те, что носят паломники или егеря. Капюшон был откинут, и в лунном свете Миллерт разглядел его лицо. Неухоженная борода скрывала нижнюю его часть, но выше кожа казалась пепельно-серой, неживой, словно у утопленника, отчего по спине мальчика пробежал могильный холод. Глаза незнакомца смотрели на него без явной злобы, но с такой всепоглощающей усталостью и ледяным безразличием, что стало только страшнее.

– Значит, ты уже принял его, – голос был глух, устал, и исполнен странной, неуместной жалости.

Парню, впрочем, сейчас было совершенно наплевать на чувства нападавшего, поскольку в этот самый момент он все же сумел с диким усилием выдернуть свою изувеченную руку из щели, в которую она угодила. Рука вся была залита кровью, представляя собой рваное месиво, и страшно, невыносимо болела, а от боли этой еще и мелко, противно тряслась. Прижав окровавленную конечность к груди, он, стиснув зубы до скрипа, собрал последние остатки сил, чтобы перекатиться в сторону, вскочить, уйти с линии удара… Не успел.

Жесткий удар тяжелого сапога пришелся точно под ребра, сбив дыхание и швырнув Миллерта в сторону. Он сильно ударился затылком об острый угол давно остывшей печи, и перед глазами у него тотчас же поплыли яркие, светлые пятна. Комната закачалась, пошла ходуном, он, кажется, снова кричал что-то от боли и ужаса, но сам себя уже почти не слышал. Незнакомец приближался. Медленно, неспешно, но в этой медлительности не было игры с жертвой, вовсе нет. Его движения походили скорее на размеренную, сосредоточенную поступь жреца перед началом кровавого жертвоприношения. Выражение его серого лица не менялось – все такое же отстраненное, почти скорбное. Миллерт смог снова разглядеть его мертвые глаза, когда первые, самые сильные волны боли немного отпустили его – мужчина присел возле него на корточки и осторожно, почти бережно, взял его за пальцы искалеченной, кровоточащей руки.

– Мое имя Трелс, – голос его прозвучал на удивление тихо и осторожно, будто после всего только что учиненного он все еще боялся ненароком напугать свою жертву. – Я Проводник. Страхи твои излишни, мальчик. Этот сон скоро закончится.

А затем он с силой вонзил свой клинок в изувеченную руку Миллерта.

От острого кончика меча, с хрустом входящего в его запястье, до зазубренной кромки лезвия, безжалостно вспарывающей рваную плоть поверх еще свежих ран, – всей оставшейся кожей, каждым нервом, каждой жилкой, как чудом уцелевшими от этого чудовищного разреза, так и рассеченными этим быстрым, уверенным движением, – Миллерт ощутил скрежет металла о кость, почувствовал, как меч проходит сквозь его несчастную руку до самого локтя, и как он выходит возле него с влажным, чавкающим звуком, вырывая с собой первые капли горячей крови, а затем выпуская наружу целый ее поток. Он заорал, уже совершенно не помня себя от нечеловеческой боли, все его тело билось и извивалось в агонизирующих конвульсиях, отчаянно пытаясь вырваться из стальной хватки, но рука незнакомца была крепка. Тот крепко сжимал его ладонь, придавив ногой его живот к полу, и держал так до тех пор, пока силы не начали стремительно покидать изувеченное тело юноши. Темнота перед глазами сгущалась все быстрее. Сердце с оглушительным, гулким стуком отдавалось в ушах, отчаянно пытаясь качать кровь по жилам, но вместо того, чтобы гнать ее по телу, оно лишь выплескивало ее алыми, густыми потоками наружу. Воздух в легких давно закончился, но тихий, сиплый стон все еще продолжал вырываться изо рта Миллерта, широко раскрытого из-за бессильно отвисшей челюсти. Темнота продолжала сгущаться, с каждым новым, слабеющим ударом сердца все больше и больше давя на него, постепенно поглощая и растворяя в себе всю комнату, весь дом, весь мир.

Но, как оказалось, это была лишь малая часть той боли, которую Миллерту суждено было испытать этой ночью. Незнакомец, похоже, лишь терпеливо ждал, пока мальчишка перестанет наконец трепыхаться, и, как только это случилось, он спокойно опустил свой окровавленный клинок на пол. Свободной рукой он раздвинул края страшной раны на руке Миллерта и резко погрузил свои пальцы вглубь, внутрь нее, деловито ощупывая кости и сухожилия. Длинные, тонкие пальцы, густо покрытые целой сеткой крошечных белесых шрамов, и тот самый большой, рваный, уродливо неровный шрам, что красовался на тыльной стороне правой ладони Трелса, – все это поочередно возникало у Миллерта перед глазами, как отдельные, не связанные друг с другом образы, мягко, но настойчиво проникающие в его угасающее сознание. Боль была такой всеобъемлющей, что вытеснила все мысли; только глаза рефлекторно продолжали метаться, выхватывая из темноты бессвязные картины – печь, лужа крови, сапог убийцы – тщетно пытаясь достучаться до сознания. Мозг Миллерта горел, плавился от агонии. А потом просто не выдержал – и тьма стала абсолютной.

– Но тогда где же?.. – словно бы сквозь толщу мутной воды до его слуха пробивались какие-то отдельные слова, но смысл их совершенно ускользал от Милля.

Он видел, как человек поднялся на ноги и недоуменно покрутил головой по сторонам. Потом удрученно покачал головой, остановив свой взгляд на треснувших половицах у печи – там, где рука Миллерта застряла ранее в досках пола. В его руках не было клинка, но тем не менее, гаснущее сознание Миллерта смутно различило, как незнакомец сделал шаг к центру комнаты, туда, где Миллерт порезался о сколы досок ранее, и между пальцев его выросло что-то большое, белое, нестерпимо сияющее. Оно начало медленно течь сквозь его сжатый кулак, а рука была направлена за спину ему, как раз в сторону лежащего на полу Миллерта.

И он уже видел нечто подобное. Не осознал этого в первый раз, но точно видел, когда этот чужак только появился в дверях, как точно такое же слепящее сияние отправилось прямо ему в голову, лишь на какой-то сантиметр проскользнув мимо лица, врезалось в доски пола и сломало их, изорвало в щепки, как тонкую бумагу. И, ровно так же, как это, он не осознал в первый раз, что невольно дёрнулся от грохота выбитой двери, и лишь благодаря этому случайному движению и остался жив.

Серебряный свет медленно, почти тягуче растекался по комнате, сливаясь с призрачным лунным сиянием. По крайней мере, так показалось в то мгновение самому Миллерту. Мозг его окончательно отказался служить ему, наотрез отказался испытывать эту адскую, нечеловеческую боль, которая всепожирающим огнем горела в его разорванной напрочь руке, и все, на что его сейчас еще хватало, – это на простые, короткие обрывки мыслей.

Оттолкнуться ногой. Вдохнуть глубже. Зажмуриться. Ногтями вцепиться в пол.

Оттолкнуться ногой! Слепящая серебряная вспышка расцвела меж пальцев незнакомца, и тонкий, острый луч света, ударив в старую печь, раскрошил ее кладку, пробив почти насквозь. Тяжелые глиняные обломки брызнули во все стороны, больно задев Миллерта по лицу и рукам, смешиваясь с кровавым месивом, которое багровело сейчас на месте его правой конечности. Сердце оглушительно грохотало в висках, далекие отголоски новой боли все еще доходили до его угасающего сознания, но словно с каким-то странным, неестественным запозданием.

Вдохнуть глубже! Мелкая глиняная крошка и пыль тучей повисли в воздухе, на мгновение скрывая распростертого на полу Миллерта, но он не издавал уже ни звука, рефлекторно втянув последний глоток еще чистого воздуха. Немного этой едкой пыли тут же осело у него в горле, и он едва не закашлялся, но инстинктивно знал, что на это у него уже просто не хватит сил, и что это будет самое последнее, что он сможет сделать в своей жизни. Потому нужно было держаться.

Зажмуриться! Яркий свет, на секунду заливший всю комнату, даже сквозь плотно смеженные веки больно опалил его глаза, и, когда он с трудом открыл их снова, серебристые пятна все еще плясали перед ним, но он успел разглядеть спину мужчины, который в этот момент как раз склонился к полу, чтобы отодвинуть сломанную первым ударом половицу.

Ногтями вцепиться в пол! Ближайшая половица под его рукой жалобно скрипнула, отходя от лаги; незнакомец точно должен был это услышать, но Миллерт сейчас так яростно, так отчаянно хватался за нее, так изо всех сил тянул себя вперед уцелевшей левой рукой, чтобы сдвинуться с места хоть на какой-то жалкий метр, чтобы попытаться встать, чтобы бежать отсюда без оглядки, пока он не потерял сознание окончательно, – что поврежденная тонкая доска просто не выдержала и с треском отломалась, оказавшись у него в руке. Он из последних сил толкнулся ногой еще раз, силясь поднять свое непослушное тело, и с удивлением обнаружил, что это у него получилось. Не в полной мере, конечно, – скорее он просто неуклюже прыгнул вперед, не имея уже ни малейшей возможности удержаться на ногах и сделать еще хоть один спасительный шаг. Но он отчетливо слышал свой собственный крик – крик ярости и жгучей обиды на этого безжалостного чужака, что явился оборвать его жизнь, крик невыносимой боли, которая снова начала накатывать на него тяжелыми волнами, будто сознание, перегруженное этими простыми, рваными командами, немного пробудилось и тут же с ужасом вспомнило, что вообще творится с искалеченным телом. Этот крик звучал жалко и по-детски беспомощно, но ничего другого он сейчас просто не мог из себя исторгнуть; вкладывая в него весь остаток воздуха, что еще был у него в легких, и все свои смешавшиеся воедино эмоции сразу, он из последних сил бросился вперед.

Незнакомец резко обернулся, инстинктивно поднял руку, чтобы защититься, и тяжелый кусок деревяшки, что Миллерт судорожно сжимал в своей здоровой руке, только поэтому не угодил ему прямо в незащищенный затылок.

Парень с размаху ударил его по предплечью и сам тут же мешком рухнул под ноги мужчины, но, видно, всего веса его ослабевшего тела, вложенного в этот последний отчаянный удар, оказалось достаточно, чтобы тот хоть немного дернулся и потерял равновесие. Рука незнакомца непроизвольно разжалась, выронив то, что он, видимо, успел нащупать в щели у пола, и Милль услышал, как рядом с ним на доски упало еще что-то. Упало и треснуло, как кусок стекла. Он с трудом открыл глаза. Прямо над ним был уже занесен тяжелый сапог убийцы, но Миллерт видел его лишь самым краем глаза. Все его слабеющее внимание сейчас было сосредоточено не на нем, а на странном предмете, лежащем на полу прямо перед ним. Треснувший почти пополам темный осколок серебрёного стекла – на вид просто кусочек старого, пыльного зеркала. Кривой, со сбитыми сколами, слегка затертыми будто бы ветром, стеклянный обломок торчал из пола, застряв между досками при падении. Сказать, что у него была хоть секунда на размышление – значит сильно преувеличить то время, что потребовалось Миллерту на то, чтобы предпринять первое же, что инстинктивно пришло ему в голову.

Схватить. Порезать ногу. Бежать. И он схватил этот обломок – схватил той самой рукой, что была ближе, изуродованным куском мяса, почти безвольно обвисшим на раздробленных костях и все еще обильно истекающим кровью, рукой совершенно непослушной и почти бессильной, – но он все же из последних сил сжал пальцы. Не все из них слушались его, да и те, что с трудом повиновались этому последнему импульсу воли, едва-едва сумели ухватиться за острые края холодного осколка. Но второй попытки у него уже точно не было, так что, скорее кое-как удерживая это импровизированное оружие на весу, нежели по-настоящему сжимая его, он повернулся всем телом, чтобы встретить неотвратимый удар сапога и попытаться ранить чужака так сильно, как только сможет.

Но не ранил вообще.

Тяжелая подошва со всего размаху обрушилась на его многострадальную правую руку, с хрустом прибивая ее к полу, из-за чего Миллерт захрипел еще громче, разрывая этим новым, неудавшимся криком горло. Осколок зеркала в его ладони жалобно хрустнул еще раз, и глубоко вонзился в нее – мелким стеклянным крошевом и острыми, крупными кусками впиваясь в плоть, входя все глубже и глубже, безжалостно пронзая его мышцы и сухожилия. Он дико закричал, а незнакомец тут же оторвал ногу от земли для следующего удара, который пришелся бы мальчику снова в живот или в грудь. Миллерт сам не помнил, как успел инстинктивно поджать колени и выставить вперед здоровый левый локоть, чтобы хоть как-то защититься от этого сокрушительного удара, но зато прекрасно помнил, как носом сосчитал все щербатые половицы, прокатившись немного в сторону разломанной печи. Копье слепящего серебряного света снова вылетело из рук чужака, на этот раз раскрошив правое плечо Миллерта и затем заставив с оглушительным грохотом обвалиться с разрушенной печи все чугунные ухваты, глиняные горшки и кухонные ножи разом. Если до этого момента тело парня еще и успевало как-то двигаться на чистых рефлексах, из последних сил и хоть как-нибудь осознавая, что происходит вокруг, то после этой последней череды атак он мысленно приписал себя к мертвым уже окончательно и бесповоротно.

Сознание стремительно гасло. Он видел, не более чем короткой вспышкой на самом краю затухающего восприятия, как темная фигура мужчины тянется к оставленному на полу мечу. Видел, как тот снова бросается на него, и даже слышал его негромкий возглас, хотя смысл слов до него уже совершенно не доходил. Кажется, он даже видел свою собственную уцелевшую руку, которая хватает нож, чудом удержавшийся на месте, и отчаянно пытается отразить удар, и как рука нелепо взмахивает им. Как нож бессильно выпадает из его немеющих пальцев, и как мгновением позже холодный клинок глубоко пронзает его грудь, слева, точным прямым ударом…

Мертвый Милль жадно осклабился. Живой Милль мешком рухнул на пол.

О, унылая пародия на мыслительные процессы! Нож? За что же еще ты мог ухватиться, недоумок?

Милль неподвижно лежал на полу.

Кровь растекалась вокруг него лужами, отмечавшими все его недавние перемещения по комнате. Вот лужица напротив двери, где он сначала порезал руку о доски и тот самый зеркальный осколок, что почему-то лежал под ними. Вот – у разбитой печки, о которую он так сильно ударился затылком. Еще одно большое, липкое пятно у самой кровати – здесь Трелс безжалостно разрезал ему правую руку, почти от плеча до локтя, превратив ее в сплошное кровавое месиво. Маленькое, почти черное пятнышко с другой стороны печи – здесь серебряный луч, сорвавшийся с пальцев чужака, насквозь пробил его правое плечо. А вот еще одна, самая большая багровая лужа, и края ее все еще медленно растекаются по грязному полу, постепенно поглощая собой все предыдущие, более мелкие следы. Эта лужа вытекала из почти напрочь выломанной челюсти незнакомца, которая при последнем ударе порвала ему щеку, превращая его некогда живое лицо в нелепо обтягивающий череп неуместный, рваный кусок мертвой плоти. Миллерт судорожно вздрогнул всем телом, глядя в это обезображенное лицо, а затем его скрутило, и стошнило прямо в эту остывающую кровавую лужу.

Его рвало долго и мучительно, пока он не почувствовал, что выходить из него уже совершенно нечему, оставалось разве только собственный пустой желудок выплюнуть наружу. Затем он снова с трудом открыл глаза, взглянул на труп – и немедленно обнаружил в себе новые запасы рвоты.

Выпученные глаза с навсегда застывшим в них ужасом. Разинутый в беззвучном крике рот, из уголка которого сочится струйка вязкой крови. Тонкие, белые пальцы, мертвой хваткой сжимающие рукоять меча. Он лежал почти в той же самой позе и почти на том же самом месте, где восемь лет назад лежала его убитая мать, – только вот лицо его выглядело куда более жутким. Именно такие лица часто снились юноше по ночам, и каждый раз он вскакивал с кровати с громким криком, которым неизменно будил при этом отца, и торопливо выбирался на улицу, чтобы глотнуть свежего утреннего воздуха и хоть немного успокоиться, силясь привести свои путающиеся мысли в порядок. Но сколько он ни кричал сейчас, сколько ни хватался за волосы, сколько ни рвал их на себе, пытаясь забиться в самый дальний и темный угол комнаты, подальше от этого жуткого, неподвижного тела, – он никак не мог проснуться.

Дышать.

Раз, вдох – он никогда не боялся своих снов. Два, выдох – бояться нужно было не снов. Бояться нужно было того, что только что сотворилось на самом деле, прямо здесь, в его собственном доме. С ним самим. И, отчасти, его собственными руками.

Он ведь отчетливо помнил, как холодный клинок незнакомца глубоко пронзил его сердце. Миллерт, тихо хныча от боли и стараясь не двигать правой, изувеченной частью своего тела, тем не менее, с трудом оттянул ворот своей окровавленной рубахи. Нет. На груди никаких ран не было.

Его мутный взгляд растерянно скользнул в сторону полки у печи, с которой при ударе серебряным лучом не свалился лишь один-единственный кухонный нож – тот самый, которым он так отчаянно и так безуспешно пытался в своей предсмертной панике отразить удар. Нож спокойно лежал на своем обычном месте, целый и невредимый, как ни в чем не бывало. Зато прямо у его ног на полу валялась тяжелая железная кочерга.

Сознание прояснилось на одно короткое, ослепительное мгновение. Он совершенно точно помнил, как в последний момент схватился за нож. Но в то же самое время его воспаленная память настойчиво подбрасывала ему другой, не менее яркий и отчетливый момент – как он из последних сил берется за кочергу, лежавшую у печи, той же самой здоровой левой рукой, тем же самым отчаянным движением, и из последних сил вскидывает ее вверх, навстречу опускающемуся на него вражескому мечу…

Понимать это разум категорически отказывался. Но, возможно, к счастью для парня, эта пугающая трезвость мышления вернулась к нему всего лишь на секунду. А затем следом за ней с новой, удвоенной силой вернулась и всепоглощающая боль, разрывающая на части почти половину его тела, и он, не издав больше ни звука, тяжело рухнул в спасительный обморок.

Глава 6

– Итак, давай определимся сразу: мне стоит пожать тебе руку или раскрошить череп? – прорычал Хакон, угрожающе поигрывая молотом. Мужчина самодовольно хмыкнул и с трудом попытался выровнять положение, опираясь спиной о бочку:

– А ты думаешь, если меня и впрямь следует убить, у тебя хватит на это сил?

Настоятель испуганно отшатнулся на шаг назад, когда Хакон с угрожающим видом подбросил тяжелый молот в руке.

– Я бы с удовольствием это проверил.

С этими словами он резко сорвался с места, с такой звериной скоростью и неукротимой силой выбрасывая оружие вперед, что воздух вокруг него засвистел. Слегка протрезвевший к этому моменту Авенель, однако, молниеносно вскочил ему навстречу, едва заметным движением сместился немного в сторону, пропуская первую атаку мимо себя, и в следующий миг оказался лицом к лицу с бывшим товарищем.

– Стоять, Стеклорез! – голос его, заметно надломившийся и охрипший в преклонные годы, все еще звучал грозно и властно. Таким командам повиновались армии, перед таким голосом склонялись вельможи, такими приказами стирали города с лица земли. Но Хакон даже не дрогнул; его свободная рука молниеносно встретила приближение Авенеля тяжелым ударом под дых, отчего тот согнулся в три погибели, издав сдавленный стон. Впрочем, от боли ли он согнулся на самом деле, сказать было сложно – кулак Хакона встретил на своем пути все еще по-военному крепкий торс, и Авен, лишь на миг изогнувшись, тут же выбросил вверх руку с зажатым в ней коротким стилетом. Отполированная сталь узкого, смертоносного лезвия хищно сверкнула в полумраке погреба тусклым отблеском факельного огня и замерла в опасной близости от небритой шеи кузнеца. Молот Хакона уже начал движение вниз, грозя перебить хребет Авенеля одним ударом, но тоже резко замедлил свой ход. Затем стальная хватка Хакона заметно ослабла, и тяжелое оружие с глухим стуком вывалилось из его руки на земляной пол. Авен с натужным кряхтением отстранился на шаг, небрежно сунув кинжал обратно в петлю на поясе, и вопросительно поднял бровь, все еще напряженный до предела. А затем оба они, словно по команде, шагнули вперед и с отчаянной силой заключили друг друга в объятья.

С хриплым выдохом Хакон первым нарушил тишину:

– Я старался не наводить справок, Авен, честно… Но дьявол тебя раздери, где ты пропадал все это время?

– Да так, служил у одного молодого графа на западном берегу, ничего особенного, – слегка посмеиваясь и все еще тяжело дыша, отвечал ему друг.

– Служил? Ба! Ну так с этого бы и начинал, Авен. Что-то я не припомню, чтобы ты когда-либо в своей жизни вообще кому-то служил по-настоящему.

– Решил немного изменить своему обычному стилю, но знаешь… время от времени смотрю я на своего нынешнего господина, и все думаю: да кто же, во имя небес, так правит-то?

В последний раз с силой хлопнув друг друга по спинам, они все же нехотя отстранились, теперь пристально, изучающе вглядываясь друг другу в глаза. В конце концов Авен снова хмыкнул себе под нос и сказал:

– А странный у тебя нынче взгляд, Стеклорез. Мне до чертиков было бы интересно узнать, как ты тут устроился в этой глуши.

– Не надо, – лицо кузнеца вмиг помрачнело, и он опустил глаза. – Не вспоминай только об этом проклятом имени. Коней на всем скаку резать – это сколько угодно, но только не это.

Настоятель Юго осторожно кашлянул в кулак, заставив их обоих резко повернуться в его сторону:

– Друзья мои, мне, в общем-то, не то чтобы особенно влезать в ваш разговор хотелось, но вы уж поймите старика правильно, голова у меня совсем уже седая стала, мысли-то в ней не так уж резво теперь и бегают… Вы меня простите, в случае чего… я правильно, значит, понимаю, что убивать сегодня никого не будут?

Хакон резко спохватился и даже попытался снова выдавить из себя подобие улыбки. Указывая широкой ладонью на недавнего пленника монастырских подвалов, он представил его смущенному настоятелю:

– Юго, знакомься. Это мой старый друг, боевой товарищ и самый верный из всех моих братьев по оружию, Авенель… – он слегка запнулся, быстро стрельнув глазами в сторону друга.

– …фон Рейшвальд, Пятый Клинок Левентрии, к вашим услугам, святой отец, – с легким поклоном закончил за него Авенель.

Кузнец тихо прыснул себе под нос:

– Всего лишь пятый? Ты и вправду решил изменить себе.

– Да что-то и от тебя не слышно того нескончаемого потока отборной брани, которым ты обычно награждал меня ежедневно с раннего утра и до поздней ночи.

Юго лишь неопределенно пожал плечами и, развернувшись, чтобы первым начать восхождение по многострадальной и теперь изрядно загаженной лесенке, бросил через плечо, даже не особенно надеясь, что его услышат:

– Ох, дружище, если ты и впрямь тот самый Авенель, о котором я наслышан, то все вылаканное тобой сегодня вино ты мне еще сполна возместишь, ох, возместишь… Да, это я тебе совершенно точно говорю.

Трое сидели за столом. Отец Юго тихонько бурчал себе под нос, все еще сокрушаясь, что именно его скудные кладовые пришлось разворошить среди ночи, чтобы угостить хоть чем-нибудь нежданного гостя с долгой и опасной дороги. Благо, гость этот, кажется, напрочь забыл, что их знакомство началось с того, что его бесцеремонно сбросили в винный погреб, и именно поэтому старик сейчас предпочитал особенно не повышать голос.

Авенель и Хакон сидели друг напротив друга, напряженно разглядывая лица друг друга. Оба с видимым крайним усердием пытались сейчас выудить из глубин своей памяти нужные, правильные воспоминания и хоть как-то отделить их от кровавых военных историй и бравурных бардовских вымыслов, которые когда-то, отчасти, ими же самими и были щедро проплачены. В конце концов, когда ужин, состоявший из разваренного картофеля с мелко порубленной в него жесткой курицей, был молча съеден, Хакон вопросительно кивнул Авенелю:

– Ну давай, выкладывай. Думается мне, ты не просто так решил наведаться в долину, но для начала… ты и сам знаешь, что именно я хотел бы услышать от тебя в первую очередь. Авенель задумчиво покрутил рукой в воздухе:

– Как ты и сам только что мог заметить, командам моим ты больше не подчиняешься. А значит, у меня все получилось. Ну… еще целый год, по правде говоря, я просто бесцельно таскался по миру, все никак не мог решиться на последний шаг, да и просто привыкал к… сам наверняка еще помнишь это мерзкое чувство. Все вокруг кажется пустым, бессмысленным, и оттого на душе постоянно неспокойно. А пить – никак нельзя, слишком уж сильно обратно тянет, на один короткий миг забудешься – и все, нет тебя больше, снова стал тем, кем быть не должен. Потом присмотрел себе домик у самого побережья, как раз в Левентрии. Не как ты, конечно, – в такую глушь я решил не забираться, – но тоже место довольно спокойное, хорошее. Видел бы ты, Хакон, какие там закаты…

Авен надолго замолчал, словно полностью погрузившись в это приятное воспоминание, но Хакон слишком хорошо знал его старые привычки, и потому тихо, но настойчиво подтолкнул:

– К делу, Авен. К делу.

– Я выбросил его. – В глазах Авенеля на миг предательски блеснули непрошеные слезы, но он тут же умело спрятал их, сделав большой глоток вина из подставленной кружки, и снова взял себя в руки. – Прямо в море выбросил. Пускай несет его, куда вздумается. Я решил, что уж там-то, на самом дне, его точно никто и никогда не найдет. Теперь, после того как мы с тобой как следует поработали, точно никто не сунется искать. И знаешь, Хакон… я ведь к тебе пришел сегодня, чтобы спросить о том же самом.

Кузнец непонимающе нахмурился, будто не сразу понял, о чем именно идет речь, но его боевой товарищ резко перегнулся через стол, с грохотом стукнув пустой кружкой, и приблизился к нему, чтобы не потерять его взгляда. И почти вплотную к лицу Хакона, отчетливо чеканя каждое слово, хрипло спросил:

– Что ты сделал со своим осколком, Хакон? Хорошенько подумай, прежде чем ответить, потому что дела наши, старый друг, похоже, совсем скверные. Ты ведь прекрасно знаешь, что я никогда больше не захотел бы видеть ни тебя, ни кого бы то ни было еще из нашего отряда. Никогда. И все-таки я сегодня здесь. Потому что я – Пятый Клинок Левентрии. Пятый. И, похоже, последний. Ко мне пришли, Хакон. И они совершенно точно знали, что именно ищут. Всех моих ребят перебили, всех до единого! Я стар, но еще не ослеп окончательно, и я точно знаю, что я тогда видел. А видел я, как прямо посреди праздничной церемонии с полсотни придворных вдруг рухнули на землю, захлебываясь кровью, что шла у них ушами и носом, видел, как мои верные клинки, мои товарищи, начали резать друг друга с пустыми, безумными глазами! Я видел такой ад, какой мне и в самых жутких кошмарах не снился уже по меньшей мере лет десять, и какой я больше всего на свете надеялся вживую никогда больше не застать. Мой долг был – охранять юного графа, стоять у его трона с клинком наголо. А вместо этого я бежал, как последний трус. Кому я смог бы там объяснить, что мое постыдное, спешное бегство было единственной возможной защитой для него? Потому что те трое – они пришли именно за мной. Ну, то есть за тем мной, которого ты когда-то знал, конечно. И они, черт бы их всех побрал, Хакон, ты слышишь меня? Они были… были, я уверен, колдуньём треклятым!

– Заткнись! Заткнись, черт тебя дери! – Хакон с такой силой вскочил из-за стола, что его тяжелый стул с оглушительным грохотом отлетел к стене, заставив настоятеля Юго, у которого и без того глаза грозили вот-вот выкатиться из орбит, поспешно отодвинуться еще дальше. – Не бывает больше магов, Авен! Нет их! Все, остынь! Успокойся!

– Не должно быть! – Авенель зло огрызнулся, в свою очередь вскочив и схватив Хакона за ворот его рубахи, рывком подтянув старого товарища вплотную к себе через стол. – Их не должно быть с тех самых пор, как мы с тобой всех их до единого под корень вырезали. Если мы тогда все сделали правильно. Но тогда давай, умник ты наш, объясни мне, что же я тогда видел? И почему я бежал через половину континента, рискуя своей шкурой, только для того, чтобы отыскать тебя здесь и задать тебе один, мать его так, простой вопрос?!

Хакон медленно, почти бессильно опустился обратно на стул, но отвечать не спешил. Вместо этого он молча подвинул к себе глиняный кувшин с вином, до краев налил себе в кружку и только потом перевел тяжелый взгляд на притихшего настоятеля – встречаться сейчас глазами с разъяренным Авенелем он явно избегал.

– Юго. Будьте так добры, расскажите нам вкратце, что вам известно о судьбе других носителей из отряда.

Священник, мгновенно выходя из оцепенения, быстро-быстро закивал и заметно оживился:

– Да-да, дружище, разумеется, сию же секундочку, дай только припомнить, как бишь их всех там звали-то… Кхм! – Старик картинно прокашлялся, приосанился и, слегка приподняв свой пухлый подбородок, принялся быстро тараторить, будто читал по давно заученному списку:

– Хадрек, осколок Эшсина, мудрец. Судьба его неизвестна, но никаких проявлений силы осколка с тех пор больше не наблюдалось. Вела, осколок Лаэль, шут. Говорят, она сумела как-то запереть свой осколок вместе со всеми его проявлениями, но судьба ее также неизвестна. Реван, осколок неизвестного происхождения, пророк. Сразу после изъятия лишился рассудка и бросился с башни монастыря, осколок был нами своевременно изъят и уничтожен. Бранн Железноглазый, осколок неизвестного происхождения, хаосит. Изъятие осколка сопровождалось его добровольной смертью; ученик Бранна запечатал его осколок в древнем древе в Эйривальде и затем убил себя. Хакон Стеклорез. Осколок Моркана, прорицатель. Изъял свой осколок, но не уничтожил, посчитав, что надежнее будет хранить его под личной охраной. Точное местонахождение осколка нам неизвестно.

– Сука! – Теперь уже вскочил со стула Авенель, в первом порыве явно намереваясь броситься на старого товарища с кулаками, но вместо этого лишь с силой схватил себя обеими руками за седые волосы. Несколько клочков их так и остались у него меж пальцев, но он, казалось, даже не обратил на это внимания. – Ты… ты, Хакон, просто форменный идиот! Ты ведь сам все это придумал тогда, не кто-то другой! Ты сам повел нас за собой в эту мясорубку! И теперь ты говоришь мне, что сам же и не справился со своей главной задачей? Да мы головы свои клали в землю, зная, что уж кто-кто, а наш капитан, Стеклорез-то уж точно никогда не оступится!

– Я не смог.

– Что?! А ну-ка, давай, повтори еще раз, а то я, видно, плохо расслышал! – голос Авенеля срывался от ярости, но он продолжал кричать, отчаянно брызжа слюной.

– Не смог я, Авен! Понимаешь? Не смог! – Хакон вдруг как-то весь сжался, съежился, и теперь выглядел как загнанный в угол, затравленный зверь, глядя на друга снизу вверх. Он все еще продолжал судорожно сжимать свою кружку, будто собирался вот-вот раздавить ее в огромной ладони. – Каждый божий день я думал о том, чтобы бросить его в кузнечный горн, или утопить в реке, или еще что-нибудь в этом духе. В лес его, может, унести подальше и закопать… Но я все ждал и ждал. Вдруг кто-то из вас не справится? Вдруг я однажды проснусь и узнаю, что власть в Бениргосе внезапно захватил какой-нибудь Авенель фон Хренсгорысвург, и мне придется снова идти к нему и убивать своего старого друга? Я живу в этом ожидании, Авен, каждый день! Каждый раз, засыпая, я жду, когда кто-нибудь из вас снова придет к моему дому, и мне придется опять браться за меч.

– Ну, что ж, поздравляю тогда, капитан! Отличная, мать ее так, работа! Просто великолепная! – Авен театрально всплеснул ладонями и отвесил оторопевшему кузнецу глубокий, издевательский поклон. – А знаешь, в чем здесь главная ирония, Хакон? Если я правильно понял вот этого словоохотливого деда, то получается, что мы все – все, кроме тебя – со своей задачей справились! Твой осколок был куда сильнее любого из наших, ну, разве что бедняга Реван мог бы с ним поспорить, но, как видишь, не выдержал он такого испытания, крыша у него съехала окончательно. И ты решил именно этот осколок оставить? Просто великолепная работа, капитан. Блестяще.

Авенель шумно выдохнул, пытаясь хоть немного сдержать душащую его ярость. Юго снова испуганно затих, быстро зыркая то на одного, то на другого старого воина, явно не зная, стоит ли ему сейчас излагать свои мысли, но Хакон разрешил эту проблему, взяв слово первым. Он заговорил медленно и тихо, но в голосе его теперь явственно чувствовались застарелая горечь и глухая, едва сдерживаемая злость:

– Послушай меня внимательно, Авен. Когда все это только началось, весь наш мир буквально кишмя кишел этим проклятым колдуньем. Но тогда никто не видел в этом особой проблемы, хотя тебе ли не знать, что они натворили – со мной, с тобой, с другими ребятами из нашего отряда, да и со всем миром в целом, что уж тут теперь. Но проблемы этой все равно словно бы ни для кого не существовало! Ну, лезет эта магическая шваль из каждой щели, ну, творит она все, что ей только в голову взбредет – да и плевать, пока их можно хоть как-то контролировать и использовать в своих целях. Так ведь тогда все думали, не так ли? На полях сражений целые армии бросали оружие и в панике разбегались, стоило лишь на горизонте появиться парочке завалящих колдунов, это тут же становилось уже их сражением, не для простых солдат. А уж если какой-нибудь захудалый барон вдруг оказывался без своего собственного носителя при дворе, так целые экспедиции снаряжались во все концы света, только чтобы поскорее найти или захватить какой-нибудь новый осколок и поскорее вонзить его в кого-нибудь. Я и сам в таких вылазках бывал не раз.

– Да знаю я все это, Хакон, знаю! На кой черт ты мне сейчас…

– Послушай! – с неожиданным нажимом прорычал Хакон, одним этим рыком заставив Авенеля заткнуться на полуслове. – Я говорю все это сейчас лишь для того, чтобы ты наконец понял, почему я тогда не справился. Когда я впервые узнал, что эти осколки на самом деле делают с людьми… когда я своими глазами увидел, как те, кого я знал раньше, мои старые друзья и товарищи, начинают меняться прямо на глазах, исчезать, становиться с этой магической дрянью одним неразрывным целым, и постепенно забывают не то что меня, а родную мать! – вот тогда я впервые словно бы прозрел. В них жило нечто другое, чуждое сознание, которому давно уже полагалось бы быть мертвым и истлеть в земле, и пускай оно и не направляло своих новых носителей напрямую, оно неуклонно меняло их, медленно, почти незаметно, становясь с ними одним. Да, осколки – это очень удобный способ сохранить кучу солдатских жизней, пускай уж лучше мрут проклятые колдуны, а не обычные люди. Да и вооружить одного сильного мага всяко легче и дешевле, чем целую сотню простых солдат, как тут ни крути. Но за все в этом мире рано или поздно приходит расплата. И когда я наконец взглянул на все происходящее под этим новым углом, зная истинную природу осколков, зная, что на самом деле растет и зреет в каждом носителе и откуда вообще осколки эти взялись, – я ужаснулся. Весь наш мир медленно загибался, а никто этого в упор не замечал! Или просто не хотел замечать. И черт его знает, сколько еще времени у нас тогда оставалось до полного конца. Вот тогда-то я и решил, что пора начинать новую войну. Нашу войну. А бороться с этими сумасшедшими можно было только одним-единственным способом – их же собственным оружием. И тогда каждый из нас добровольно вонзил в себя по осколку. Думаю, этот день ты еще помнишь, Авен. День, когда наш маленький отряд объявил войну всем магам этого мира сразу. Без всяких исключений.

– О да, уж этот денек я помню прекрасно, – Авен мрачно кивнул, погрузившись в тяжелые воспоминания. – Неважно, придворный ли ты чародей, пророк в храме, или деревенский целитель – отряд Стеклореза рано или поздно придет за тобой, и можешь прощаться не только с осколком, но и со своей жизнью заодно. Из всех войн, на которых мне довелось побывать за свою долгую жизнь, эта была, пожалуй, самой жуткой. И хвала всем богам за то, что добрую половину ее я теперь помню лишь очень смутно, как дурной сон.

– Как и я, дружище. Как и я. Это была кровавая, страшная война, после которой мы все так хотели наконец-то взглянуть на мир и с облегчением сказать себе, что никакой магии больше не существует. Война, на которой мы постоянно сражались против всех сразу, включая и самих себя. Я чувствовал, как с каждым днем все меньше узнаю себя, того прежнего Хакона. Как убиваю этих магов уже просто по привычке, не всегда даже вспоминая, во имя чего мы вообще начали эту бойню. И – самое страшное – я знал, что ему это нравится. Тому, другому мне – Стеклорезу. Я убивал магов, а он в это время просто устранял конкурентов. Моими руками, внушая мне – или даже искренне считая сам, – что именно таков и есть единственно верный путь спасения этого мира. Но поначалу с каждым месяцем, а затем и с каждым новым днем мне удавалось все меньше и меньше вспомнить, кто же я такой на самом деле, с чего все это когда-то началось, и, главное, чем все это должно было закончиться в итоге. Ты ведь помнишь, Авен, я уверен, ты помнишь и тот день, когда мы обнаружили, что вокруг не осталось больше ни единого живого мага, ни одного ненайденного осколка, кроме тех, что были в нас самих. Когда пришло наконец время расставаться и с ними, чтобы не дать им окончательно пробудиться в нас.

– Пришлось тогда убить четверых наших, да… – Авенель снова подлил себе вина, поморщившись от одного лишь горького воспоминания. – Это были уже не те люди, которых мы знали до войны, слишком уж сильно они успели слиться со своими осколками. Больше и не люди вовсе, а так… одно слово – маги. Я тогда никак поверить не мог, что мы и вправду это делаем. Да и до сих пор не могу, если честно. Я, конечно, многое в своей жизни успел натворить, но чтобы вот так, хладнокровно убивать своих же боевых товарищей, и при этом думать, кто из оставшихся сдастся следующим… Я тогда только надеялся, что этим следующим буду не я. Все время думал, когда же ты придешь и прирежешь меня во сне, если вдруг решишь, что и мой осколок тоже пробудился слишком сильно. И еще каждый раз я смотрел на тебя, Хакон, и думал, что пора бы уже решать что-то и с тобой, но ты держался до последнего.

– И вот, когда мы наконец разошлись в разные стороны, я, как и все остальные, кто выжил, скрылся. Осел здесь, в Карсе – это, вроде бы, и недалеко от Бениргоса, но место довольно глухое, удобное, чтобы спокойно провести остаток своих дней. Как мы и договаривались тогда, я вскрыл себе руку и вытащил из нее свой осколок. Было очень тяжело, почти невыносимо, но ты и сам прекрасно знаешь, как оно бывает, когда разом теряешь не только свою магическую силу, но и значительную часть самого себя. Внутри остается лишь сплошная, звенящая пустота. Ты заново пытаешься понять, кто ты такой теперь и о чем вообще думаешь. Узнаешь себя заново, словно малое дитя, и все время гадаешь, а осталось ли в тебе от прежнего человека вообще хоть что-то, или ты так и будешь до конца своих дней просто тупо смотреть в стену. Заново вспоминаешь, как это вообще – думать. Как это – чувствовать хоть что-нибудь, кроме этой бесконечной пустоты.

Хакон замолчал надолго, тяжело дыша, но никто из присутствующих и не пытался вставить хоть слово. Настоятель, на лице которого больше не было и тени его вечного веселья, глубоко погрузился в какие-то свои собственные тягостные мысли, слушая уже в который раз эту знакомую ему исповедь Конореза. Авенель слишком хорошо знал, о чем сейчас говорит кузнец, и слишком хорошо представлял себе, насколько тяжело ему до сих пор вспоминать о тех первых, самых страшных годах после изъятия осколка. Потому он просто молча ждал, когда Хакон сам справится с душащими его мыслями и продолжит свой рассказ.

– Но я так и не избавился от него, – наконец хрипло продолжил кузнец. – Не смог. Но не потому, что хотел когда-нибудь снова его в себя воткнуть, нет. А потому, что все то время, пока ты был очередным королем или бароном, Авенель, я был вашим капитаном. И моей главной, если не единственной обязанностью в течение всей этой долгой войны было внимательно следить за тем, чтобы никто из нашего отряда окончательно не потерял себя. Для вас война закончилась после изъятия осколков, после того, как обычные люди постепенно начали забывать о том, что магия еще совсем недавно существовала в этом мире. И я бы очень хотел сказать то же самое и о себе, но… каждый раз, порываясь скинуть этот проклятый осколок в какое-нибудь ущелье или бросить в огонь и навсегда забыть о нем, я не мог этого сделать. Пережив на своей шкуре это мучительное возвращение к человеческой жизни, я прекрасно понимал, насколько сильно это может свести с ума любого. Какая это невыносимая боль, какая это бесконечная агония пустоты! Я ничуть не удивлен тому, что бедняга Реван бросился с башни, просто не выдержав такого. Куда больше я до сих пор удивляюсь, что у него хватило духа не вернуть себе осколок. И я ждал. Ждал, когда кто-нибудь еще из вас не выдержит этого. Я уже сказал тебе это раньше, Авен, и все, что я могу сейчас – это лишь повторить еще раз, теперь, когда ты наконец припоминаешь все то, что когда-то привело нас к этому разговору. Я ждал не возможности вернуть осколок себе. Я ждал того дня, когда еще один из моих старых друзей не выдержит того, что с таким трудом пришлось пережить мне самому. Мой приказ уничтожить осколки касался вас всех, но он никогда не касался меня самого. Да, я поначалу подумывал и о таком исходе, но лишь до того момента, как сам не узнал на собственном опыте, что же это на самом деле значит – жить, лишившись при этом самого себя. Когда же я узнал это… как мог я быть уверен в том, что выдержишь ты? Или Вела? Или даже Тихий? Не смей обвинять меня сейчас, Авенель! Ведь ты выкинул свой осколок в море не только из-за приказа избавиться от него навсегда, но и для того, чтобы самому не испытывать этот дьявольский соблазн – вернуться. И попробуй только сказать мне сейчас, что я неправ! Я же живу с этим проклятым соблазном каждый день, Авен. И это – продолжение моей войны. Битва Хакона со Стеклорезом. Битва, которая будет продолжаться до тех пор, пока последний из нас не умрет, навсегда похоронив вместе с собой саму память о магии в этом мире.

– Ну, так ты думал, – снова хмыкнул Авенель, скорее для того, чтобы скрыть то истинное впечатление, которое произвели на него слова старого капитана. Он и вправду понимал, насколько невыносимо тяжкий груз взвалил тогда Хакон на свои плечи, но остатки недавнего возмущения все еще никак не хотели уходить. – Ты так думал. Потому что, как я тебе уже и сказал, за мной сейчас по пятам идут по меньшей мере три новых мага, и я понятия не имею, откуда они вообще могли взяться. Учитывая, что я теперь больше не носитель, мне сложно точно сказать, насколько далеко они сейчас отсюда, так что давай-ка лучше побыстрее перейдем к самому главному вопросу на сегодня. Где твой осколок, Хакон?

– Храню его дома. Спрятан, конечно, но всегда под рукой, на всякий случай.

– Значит, отправимся за ним немедленно. Правда, я надеялся, что в своем душещипательном рассказе ты заодно объяснишь мне еще кое-что, но, видимо, этот вопрос мне все же придется задать самому.

Хакон вопросительно поднял бровь, и Авенель махнул рукой в сторону притихшего настоятеля:

– А это вообще кто такой?

Юго скромно пожал плечами, но не смог при этом сдержать довольную и весьма ехидную улыбку:

– Дружище, да смилостивятся над твоей заблудшей душой боги! Сейчас я, конечно, стар стал и порядком обрюзг, спору нет, но уверяю тебя, в молодости я был тем еще красавцем, и круг моих тогдашних интересов был куда как шире, нежели возня с виноградником да мелкие склоки деревенских обитателей. Неужто ты и вправду думаешь, что Хакон, пускай и весьма смышленый парень от природы, сам бы догадался о том, что заключено в осколках? Отличный, должен отметить, просто превосходный выбор я сделал в свое время, решив открыть именно ему тайну их происхождения, и тем самым сделать его вашим бессменным капитаном, раз уж ты до сих пор так ни о чем и не подозреваешь.

Авен кивнул, так до конца и не поняв, что именно означает этот многословный ответ, и затем снова взглянул на Хакона:

– Ладно. Подробнее ты мне обо всем этом еще успеешь рассказать по дороге. А сейчас – нужно немедленно идти за осколком.

Когда они вышли из монастыря и двинулись по узкой тропке плечом к плечу в сторону деревни, оба долго молчали. Давно, слишком давно они не видели друг друга, но истинная причина этой гнетущей тишины была скорее в том, что никто из них просто не мог придумать, о чем можно было бы завести разговор. Авенель прекрасно помнил прежнего Стеклореза, и отлично знал, как вести разговор с тем грубоватым, не скупящимся на крепкое словцо охотником на магов. Но идущий сейчас рядом с ним мужчина был всего лишь простым деревенским кузнецом, и он ни на секунду не мог даже предположить, что это за человек такой.

Он все время пытался разглядеть в этом угрюмом великане своего давнего друга и боевого товарища, но даже недавняя их откровенная беседа никак в этом не помогала. Внешне это, определенно, все еще был Хакон, сильно постаревший, но все такой же громадный и сильный, как и раньше. Однако, не без внутреннего сожаления Авенелю приходилось признать, что он никогда не знал этого человека. И по тем косым взглядам, которые он иногда ловил на себе, Авен без труда мог сказать, что ровно такие же невеселые мысли сейчас занимают и голову его бывшего капитана.

Двух закадычных друзей, двух бесстрашных братьев по оружию, что когда-то вместе вырезали под корень всех спесивых лордов Абрайши, учинили кровавую бойню под стенами Дельтраска и наводили ужас на каждого мага в мире, больше не существовало. Два каких-то совершенно незнакомых друг другу старика, почему-то с лицами Авенеля и Хакона, совершенно им не подходящими, шагали по дороге в сторону сонной Карсы.

На небе висела луна, заливающая долину бледным призрачным светом, в котором всё вытягивалось, менялось, становилось совершенно чужим и незнакомым. Самая, пожалуй, подходящая для них сейчас обстановка.

Глава 7

Это было чертовски больно. Сознание металось, будто стремясь вырваться напрочь из черепушки, чтобы не чувствовать больше этой агонии, но нужно было держать его изо всех сил. Вдохнуть на раз – испытать тело на прочность в очередной раз за ночь, ощутить, как затекли все суставы, и, что хуже всего, почувствовать жар, которым была объята правая сторона тела. Выдохнуть на два – не дать сладкому бесчувствию забытья соблазнить себя снова, не поддаваться на обманчивое обещание спасения.

Миллерт попытался открыть глаза, и первым же делом скрючился на полу от новой волны боли. Перед глазами плясали мутные световые пятна, зрение всё никак не хотело сфокусироваться на обстановке в доме, но парень был этому только рад – он и без того слишком хорошо помнил, как выглядит сейчас их с отцом разоренное жилище. Несколько раз он быстро, судорожно втянул воздух носом, до хруста сжимая зубы, чтобы не сорваться на крик, и постепенно, через муку, пришел в себя.

Схватиться за кровать. Встать. Повернуться к двери. Десять шагов, дверь не заперта.

На ходу добавив в этот мысленный список “не споткнуться о труп”, Миллерт, шатаясь, оказался на пороге дома и в очередной раз попытался оценить состояние своего тела. Опираясь на дверной косяк, он несколько раз моргнул, силясь разогнать туман перед глазами, и осторожно опустил взгляд ниже, на свою правую руку. То, что он увидел, заставило его тут же со стоном опуститься на колени, и, будь в его пустом желудке ещё хоть что-нибудь, его бы непременно вырвало вновь.

О том, чтобы двигать правой рукой, не шло и речи. Несмотря на то, что она была почти скрыта изорванными, пропитанными кровью лоскутами рукава – свободного от багровых пятен места на нём уже не осталось, – Милль видел собственное рваное мясо, жутко белеющую в глубине раны кость, и кровь, ужасно много крови, которая сейчас, после того как он пересёк комнату, хлынула новым, еще более сильным потоком.

Стояла всё ещё глубокая ночь, и вряд ли он провалялся на полу без сознания слишком долго. Юноша лихорадочно перебирал в голове обрывки того, чему успел научиться у старого травника, отвоёвывая каждую новую, ускользающую мысль у нестерпимой, всепоглощающей боли. Он истечёт кровью, это было ясно. И из-за обморока, последовавшего за стычкой, скорее всего, умрет в самое ближайшее время. Нарастающий в голове тяжелый гул, свинцовая сонливость – последний, смертельный отдых уже звал его, засиживаться здесь никак нельзя. Травы, припарки – все это было сейчас не для него, слишком долго. Огонь для прижигания – деревенские сказки; при таких-то ранах и его состоянии это уж скорее убьёт его ещё быстрее, чем сама кровопотеря. Рану нужно было зашить, и как можно скорее, но Миллерт был уверен, что сам он с этим точно не справится.

А пока – зубами до боли стиснув один из кожаных ремней, висевших на гвозде около входа – тех самых, которыми Хакон обычно подпоясывался перед работой в кузне, – он своей здоровой левой рукой, кое-как еще слушавшейся его, из последних сил затянул изувеченное правое плечо потуже. Наспех, криво, но в отчаянной надежде хоть немного остановить хлещущую кровь и продержаться до более весомой помощи. Кровь, однако, никак не хотела останавливаться, да и раскрошенное плечо толком пережать не получалось.

Выдох. Тяжелый вдох. Левой рукой Миллерт нащупал на земле под ногами достаточно прочную на вид ветку. Благо, лес близко подступал к самой деревне, и что-то похожее нашлось довольно быстро. Кое-как просунув палку в тугую петлю ремня, Миллерт несколько раз быстро прокрутил её. Боль от этого простого движения была такой, что он чуть не задохнулся, но все же вороток, кажется, держался теперь хорошо, а значит, дело оставалось за малым – не потерять сознание окончательно, пока не доберётся до людей.

Левой рукой нащупав дверной косяк, он с отчаянным рывком поднял себя на ноги. Голова тут же отозвалась глухим стуком в висках. В ту секунду, что он, шатаясь, приходил в себя, десятки обрывочных мыслей и образов пронеслись в его воспаленном мозгу. Ещё вчера он искренне удивлялся тому, что добродушный настоятель столкнул какого-то незнакомца в подвал. Сегодня же за его собственной спиной, в их доме, лежал изуродованный труп. Он только что убил человека, и унять крупную дрожь, бегущую по телу от этого осознания, не получалось никак. Юноша всё ещё не мог до конца понять, как именно это произошло – и что, чёрт возьми, такое вообще лежит около его кровати.

Человек, да, определённо человек. Но этот жуткий серебристый свет, который с легкостью разрывал доски и камень, все, до чего мог дотянуться… Колдовство. Он, конечно, слышал сказки от деревенских стариков, о давних временах, когда по миру якобы бродили могущественные чародеи, и одному их слову была подвластна сама природа. Но он всегда считал все это не более чем выдумкой, страшной историей, которую интересно было послушать у очага зимним вечером, но верить в которую искренне – попросту глупо. И вот теперь эта самая выдумка лежала у него на полу с раздробленной ударом кочерги челюстью.

Челюстью, которую он сам ему и выбил. Тот голос из его ночных кошмаров… он спас его? Или же это он сам, Миллерт, оказался настолько ловок и силен, что несмотря на все раны, сумел остаться в живых? Сейчас, наяву, тот недавний, такой четкий и казавшийся абсолютно реальным сон быстро расплывался в памяти, искажался и практически исчезал. Припомнить детали было уже почти невозможно. Но, думая об этом, Милль на какое-то мгновение снова почувствовал то единственное, что запомнил по-настоящему хорошо. Слепую, всепоглощающую злобу, граничащую с безумной яростью, которая тогда полностью наполнила его сознание. Злобу, которая говорила с ним, или, скорее, думала его собственными мыслями.

Он был жив. А значит, эта злоба, это чужое, неведомое нечто, было более чем реальным. И сомнений быть не могло – именно благодаря этой негласной сделке, этому отчаянному желанию спастись любой ценой, он и смог убить того мага. И глупо было бы теперь полагать, что на этом голос оставит его в покое.

Сделать шаг левой ногой. Затем шаг правой. Ускорить ход. Держаться изо всех сил, чтобы заплетающиеся ноги не подвели его окончательно, и он не скатился бы кубарем по крутому склону холма. Новое падение он точно не переживёт. Так мало осталось в нем крови. Найти Старика. Старик сможет помочь, он всегда помогает. Голос…

– Ты здесь? – Миллерт едва слышно просипел это дрожащим и от невыносимого страха, и от крайнего истощения голосом, из последних сил цепляясь за звук его своим вновь ускользающим сознанием, чтобы не упасть в еще один, на этот раз уж точно последний, обморок. И отчаянно надеясь получить хоть какую-нибудь помощь, хотя бы в виде ответов на бесчисленные вопросы.

Но в густой ночной тишине его собственный слабый голос был единственным звуком, который он мог различить. Никого другого рядом не было, и никто не отвечал ему.

– Прошу, отвечай же… я ничего не понимаю, совсем ничего… – мальчик почти плакал от бессилия и отчаяния, из последних сил продолжая волочить свои непослушные ноги по пустынной ночной улочке Карсы.

– Ты же сказал, что поможешь… что я могу помочь тебе! Но я… я вообще не знаю, чего ты хочешь! Кто ты такой?! Чего тебе от меня нужно?! Скажи хоть что-нибудь, молю тебя! Это… это все из-за отца? Что он сделал? Да говори же!

В бессильной ярости Милль попытался ударить кулаком по бревенчатой стене дома, мимо которого волок ноги, но даже приподнять израненную руку у него уже не вышло. Вместо этого, только попытавшись совершить это простое движение, он ощутил новую, пронзающую всю его конечность до самого плеча боль – сотни раскаленных игл, казалось, разом впились ему под кожу, продолжая безжалостно колоть и резать, терзать его несчастную, изувеченную плоть. Осколок.

Милль, в панике широко распахнув глаза, снова бросил взгляд на свою правую ладонь, в которую так глубоко врезался тот проклятый осколок стекла. Тот даже не торчал наружу, настолько глубоко вбил его в мясо удар тяжелого сапога, но легкий, недобрый блеск его все же смутно угадывался в свете луны. Под темными, густыми потоками крови, что продолжала медленно сочиться из рваных ран, осколок этот тускло поблескивал, и парень ощущал его присутствие в своей руке более чем явственно – как ледяной, чужеродный огонь. Вытащить его было совершенно необходимо, и как можно скорее, но он был уверен, что сейчас, в таком состоянии, он этого точно не вынесет. Не своими руками. Не здесь, под открытым небом, в какой-то грязной подворотне. Где-нибудь рядом со Стариком. Чтобы он мог закрыть глаза с верой в то, что сможет когда-нибудь еще их открыть.

А потому – еще один мучительный шаг, и еще один… все быстрее и быстрее, пока силы еще не покинули его вовсе.

***

Посетителей в "Покрове" осталось совсем немного. Большая их часть уже давно разошлась по снятым на ночь комнатам и, вероятно, видела уже не первый сон. Но Гриссель все равно слышала, как Эверет, с которым они то и дело сталкивались, бегая между кухней и общим залом, то и дело чертыхается себе под нос, вполголоса понося не в меру шумных или требовательных гостей трактира всеми известными ему способами.

С того момента, как тот странный незнакомец, что поверг ее брата в это нервозное состояние, покинул "Покров", минуло уже несколько томительных часов, и для брата с сестрой они и впрямь тянулись целую вечность. Поэтому оба они теперь все чаще и чаще с беспокойством поглядывали на Стига. Отец, как и всегда, сидел на верхней ступеньке ветхой лестницы, ведущей на чердак, где находилась их общая спальня, и только сейчас, кажется, слегка начал клевать носом, расслабившись от того что люди начали расходиться.

– Вы, как всегда, очаровательны, юная Гриссель, – неожиданно раздавшийся со стороны стойки дребезжащий старческий голос не дал Стигу ни единого шанса по-настоящему задремать.

Старик... Мысли трактирщика, обычно оценивавшего каждого, кто приходил в трактир, не двинулись дальше. Он слишком хорошо знал этого старого чужака, что поселился в Карсе уже несколько десятков лет тому назад. Тощие, нескладные руки и ноги с высохшей, дряблой кожей, которую, казалось, чудом не рвали на части выпирающие из-под нее острые кости – такой тонкой и пергаментной она выглядела; длинная, вечно спутанная седая борода, за которой он, похоже, никогда толком и не следил, да глубоко посаженные, почти незрячие глаза. Он редко показывался в "Покрове", да и из своей покосившейся хижины на отшибе выходил не намного чаще. Местный деревенский лекарь особым спросом у своих соседей не пользовался, чего нельзя было сказать об уважении, которое он внушал. Стиг, впрочем, этого уважения категорически не разделял.

– Спасибо, Старик, но вы мне льстите, – Гриссель вымученно улыбнулась, тут же проворно вскакивая с низкого табурета, на который было присела на минутку отдохнуть. – Как вы себя чувствуете, как ваше здоровье? Рада вас видеть, и…

– Замучаете вы меня своим щебетанием, девушка, ох, не тараторьте так быстро, прошу вас, я ведь уже не так быстро и соображаю в мои-то годы, чтобы с лету понимать всё, о чём вы пытаетесь меня расспросить, – травник картинно отмахнулся своей костлявой рукой, но сквозь густую седую бороду все же нельзя было не заметить его добродушную улыбку. – В полном я порядке, что со мной станется-то, будет вам за старика так сильно переживать. Хотя… есть тут у нас кое-кто, о ком и впрямь следовало бы побеспокоиться, это правда.

Глаза Гриссель сразу же выдали ее настороженность, но она, тем не менее, по привычке наполнила кружку вином и подвинула ее по стойке к Старику. Эверет, будто бы читая ее мысли, тут же высунул лохматую башку из кухни:

– Это вы о ком, к примеру? Ой, то есть, доброй вам ночи, конечно же.

Травник приветствовал юношу все той же добродушной улыбкой и с ответом не помедлил:

– Уж вряд ли я стал бы просить вас, молодые люди, о помощи с кем-либо еще, кроме моего непутевого ученика. С прочими-то, милостью всех богов, я пока еще и сам способен кое-как справиться – хотя бы потому, что хворые обычно сами приходят ко мне за помощью. А вот юный Миллерт, как вы знаете, ее никак не желает принимать.

– Еще бы он захотел! – фыркнула Гриссель, закатывая глаза. – Они слишком много времени в последнее время проводят с моим братцем, вот он от него упрямства-то и успел набраться, это уж точно! Он что, все-таки опять не принимает ваши травы?

– Насколько я могу судить по его нынешнему состоянию, девушка, именно настолько. Моего-то слова он обычно слушает во всем, кроме того, что напрямую касается его собственного здоровья. Хотя, если бы слушал, давно бы уже пошел на поправку. Но вот во время нашей сегодняшней с ним встречи он, признаться, выглядел из рук вон плохо. Благодарю вас, вино и впрямь чудесное. Вы, дражайшая Гриссель, пожалуй, единственная, кого мой юный преемник еще хоть как-то слушается, потому я и не знаю, кто еще мог бы помочь мне лучше в этом деликатном вопросе.

Гриссель с видимой готовностью кивнула, даже не дослушав до конца его просьбу:

– О да, я ему быстро мозги-то на место вправлю. Кулаками, если понадобится! Я ему еще с неделю тому назад говорила, что это его вечное отсутствие ни к чему хорошему не приведет, но он, видно, все мои слова мимо ушей пропустил. К слову сказать, сегодня он так и не заходил, домой, наверное, сразу отправился.

– Я ведь всего лишь травник, девушка, и мое дело скромное – выявить болезнь да посоветовать хворому, как с ней лучше бороться. В былые годы, бывало, приходили ко мне такие люди, которым лекарства приходилось чуть ли не силой в рот заталкивать. Сейчас же, боюсь, я за юным Миллертом вашим просто-напросто и не поспею уже, ноги-то у меня совсем не те стали. Но прошу вас все же послушать моего совета, поскольку беспокоюсь я о нем ничуть не меньше вашего. Мальчик наш плох, и если он вновь начнет упрямиться и отнекиваться… – Старик недвусмысленно покрутил в своих костлявых руках почти полную все еще кружку с вином. – В общем, постарайтесь уж убедиться, будьте так добры, чтобы отвар он все-таки принял – и как можно раньше, прежде чем вовсе зачахнет.

– Стиг! – Эверет окликнул приемного отца, уже торопливо накидывая поношенный жилет поверх грязной рабочей рубахи. – Я, это… я пойду проверю, как там Милль, ладно? Вернусь скоро, только сбегаю туда и обратно, мигом!

Фигура трактирщика на лестнице чуть заметно зашевелилась, но он лишь молча кивнул, решив, видно, не тратиться на лишние слова. Менее скупой на эмоции оказалась, впрочем, его дочь:

– Ты все еще волнуешься из-за того чужака, что приходил вечером?

– А ты разве нет? – с вызовом посмотрел на нее Эверет. – Какой-то незнакомец посреди ночи направился прямиком к их дому. Он еще так держался за свой меч, и сразу же слинял, как только услышал, что здесь его придется снять. Может, там все и в порядке, конечно, может, это и впрямь какой-нибудь старый друг Хакона, но я вот спать спокойно не смогу, пока сам не выясню, что у них там в кузне происходит. Не беспокойся, Грис. Я скоро вернусь.

Гриссель, может, и возразила бы, но лишь оттого, что их волнение было сейчас общим, и девушка уже сама весь вечер украдкой думала, как бы поскорее отделаться от надоевших постояльцев, чтобы самой сходить к дому кузнеца. А потому она только быстро и крепко обняла названого брата, бросив ему напоследок:

– Смотри, не задерживайся там долго. За вас обоих переживать у меня никаких сил не хватит.

Эверет коротко кивнул и, развернувшись, решительно шагнул в ночную тьму. Старик лишь покачал головой, отпивая еще немного вина из своей кружки:

– Я рад, что у моего ученика есть такие верные друзья, как вы с вашим братом, Гриссель. Это, знаете ли, вселяет в меня некоторую веру в то, что мальчик все-таки не пропадет окончательно, как бы сильно он сам ни старался себя угробить.

Гриссель лишь задумчиво хмыкнула в ответ. Странное, тревожное ощущение поселилось у нее в груди в тот самый миг, когда дверь за Эверетом захлопнулась, и она никак не могла его для себя объяснить. Не то привычная уже тревога, внезапно усилилась, вобрав в себя теперь еще и новые переживания за названого брата; не то общее гнетущее ощущение какой-то смутной, неясной угрозы, что незримо витало в воздухе весь вечер, сгустилось теперь до предела, и она сама вдруг почувствовала себя до ужаса маленькой и беззащитной. Сложно было сказать наверняка, но, продолжая машинально убирать со столов, она не раз ловила на себе задумчивый, испытывающий взгляд Старика, который все так же неподвижно сидел у стойки.

Гриссель убрала последнюю грязную посуду со столов. Нело, еще один работник трактира, что недавно сменил Альбина на ночную смену, уже вымыл полы в общем зале и теперь ушел вычищать кухню. Последние из припозднившихся постояльцев наконец-то разошлись по своим комнатам, кроме лишь пары человек – один из караванщиков о чём-то вполголоса пререкался со своим охранником, – и вскоре Гриссель, Стиг и Старый Фин остались в опустевшем зале почти одни. Крепкие бревенчатые стены “Покрова” были отлично просмолены и хорошо держали тепло, но, судя по тоскливым завываниям ветра, доносившимся с чердака, где по неосторожности открыто было слуховое окошко, снаружи к ночи поднялся сильный, порывистый ветер, и Стиг невольно поёжился от холода, которым неприятно тянуло по спине.

– Старик. – Стиг скорее проворчал это себе под нос, нежели произнес в полный голос, но и Фин, и Гриссель мгновенно замерли, услышав его. Трактирщик медленно, с видимым усилием сползал со ступеньки лестницы, на которой до этого сидел; он двигался неспешно, но каждый его шаг по скрипучим половицам был тяжелым, весомым. Даже сейчас, по весне, Стиг был одет в свою старую, потертую накидку из лисьей шкуры. Хотя ярко-рыжий мех ее уже давно выцвел и местами посерел, хозяин “Покрова” не спешил с ней расставаться. Он не любил новые вещи почти так же сильно, как не любил новых людей в Карсе, и Старый Фин был как раз одним из тех немногих людей в деревне, что вызывали у него особенно сильную, почти иррациональную неприязнь. Но сейчас во взгляде Стига не было и тени обычной его озлобленности – только глубокое смятение и плохо скрываемое беспокойство.

– Почему ты все еще здесь?

Гриссель удивленно приподняла бровь. Вопрос отца был ей совершенно непонятен – в первую очередь из-за его непривычно встревоженного тона. Она бы ничуть не удивилась его обычному желанию поскорее избавиться от незваного чужака в “Покрове”, но сейчас Стиг был явно лишь чем-то сильно взволнован и выгнать Старика из таверны, кажется, вовсе не пытался.

– Ох, если бы мне самому дано было это знать, уважаемый Стиг. Есть вещи, которых я, увы, не понимаю, и вряд ли у меня получится объяснить их вам сейчас в полной мере. Я просто ощущаю это. Нутром чую. Ночь сегодня слишком уж тиха, да и воздух какой-то… не тот. Я все еще здесь лишь потому, что я себе уже весь вечер места не нахожу, и все брожу туда-сюда, как неприкаянный. В хижине моей стало как-то особенно тесно, а на улицах слишком уж холодно для моих старых костей.

– Я знаю, – трактирщик неожиданно прервал его и, к немалому удивлению Старика, присел с ним рядом за стол. – Что ты, что этот кузнец Хакон… все вы, чужаки, ведете себя совершенно одинаково. Словно знаете что-то такое, чего остальным знать не положено, но никому ничего не говорите. И хотя вы оба мне не слишком-то по душе, если честно… я… – Стиг на мгновение запнулся, потупив взгляд, и затем уже совсем тихо договорил. – Воздух сегодня и впрямь какой-то не тот.

– Стиг! – Нело, бледный как полотно, вихрем ворвался в зал со стороны кухни, неся за собой волну теплого воздуха и кухонных запахов. Лицо его исказила гримаса ужаса, смешанного с отвращением. Жадно хватая ртом воздух, он отчаянно махал рукой, указывая куда-то себе за спину, видно, не в силах подобрать нужные слова, чтобы быстро объяснить, что именно там происходит. И Гриссель, и Стиг разом сорвались со своих мест. Девушка чуть помедлила у кухонной двери, когда ее отец властным движением отстранил с дороги все еще не пришедшего в себя подавальщика, и быстро пересек кухню, направляясь к задней двери, которая почему-то была сейчас открыта нараспашку. Нело никогда не слыл особенно шебутным мужчиной, и подобное его поведение сложно было назвать обычным. Впрочем, когда они вместе с Гриссель выбежали вслед за хозяином “Покрова” на задний двор, к старому деревенскому колодцу, все объяснения нашлись сами собой.

– Я… я просто вышел набрать воды, и вдруг услышал какой-то стон из переулка, – быстро затараторил Нело, все еще активно жестикулируя – просто оттого, что совершенно не знал, куда девать трясущиеся руки. – Я сначала подумал, может, это кто-то из наших просто перебрал немного за ужином, потому даже и внимания особого не обратил… но потом он… он…

– Грис, живо зови Старика, и грейте воду, много воды! – рявкнул Стиг, сначала осторожно переворачивая на спину человека, что без сознания упал ничком у самого колодца, и лишь затем, узнав в нем Миллерта, охнул и принялся осторожно поднимать его, бережно подхватывая под плечи и колени.

– Я даже и не знал, стоит ли его вообще трогать… на вид он был совсем уж плох – попытался было оправдаться Нело и шумно сглотнул, бросаясь помогать Стигу поддержать бесчувственное тело за плечи. Впрочем, отвести взгляд от темной крови, что ручейком отмечала недавнее перемещение раненого по улицам Карсы и сейчас уже успела натечь целой лужей под ногами у трактирщика, у него все равно особенно не получалось.

Гриссель слышала встревоженный крик отца. Слышала, как рядом испуганно тараторит что-то подавальщик. Но все это сейчас не имело для нее ровным счетом никакого значения, потому что саму ее била крупная, неудержимая дрожь. Тело в руках Стига вдруг слабо дернулось, заставив Нело в ужасе отпрянуть назад; оно не издало ни звука, но мелкие судороги продолжали сотрясать его. Всего в крови с головы до пят, с безвольно обвисшей правой рукой, что больше напоминала сейчас какой-то изорванный, пропитанный кровью лоскут ткани, настолько сильно она была истерзана, с перекошенным от боли, мертвенно-бледным лицом, хрипящего при каждом коротком, прерывистом вдохе, – его неудержимо трясло, и ее – вместе с ним. Вряд ли Эверет именно это имел в виду ранее вечером, когда говорил о своих тревогах, но видеть сейчас Миллерта в таком состоянии ей определенно не стоило.

– Гриссель! – голос отца прозвучал глухо, словно пробиваясь сквозь толщу воды. Мимо нее стрелой проскочил Нело, уносясь куда-то вглубь трактира за водой, затем Стиг тоже осторожно потащил Миллерта к задней двери “Покрова”. Только в этот момент она наконец ощутила, что силы и самообладание постепенно возвращаются к ней. Встряхнув головой, чтобы отогнать непрошеные слезы, девушка решительно затянула пояс передника покрепче и опрометью бросилась на кухню.

Старый Фин уже был там; он как раз показался в дверях, что вели в общий зал, и тут же, тяжело прихрамывая, проковылял к большому разделочному столу. Его длинные, узловатые руки двигались на удивление быстро и ловко; несмотря на то, насколько дряхлым он казался со стороны, в каждом его отточенном движении ясно чувствовались десятилетия опыта. И полное пренебрежение к сохранности трактирщиковой утвари.

Со стола с грохотом полетели на пол тяжелые разделочные доски, какие-то опустевшие деревянные ящички и ложки. Старик быстро освобождал место, его движения были точными, хоть он и казался почти слепым, ориентируясь больше на ощупь.

– Мне потребуется горячая вода, свечи, как можно больше чистой ткани, и все травы и коренья, что у вас есть на кухне, будьте так добры, милочка, – голос его был спокоен, но не допускал возражений. – Если найдете сальвию или тимьян, сразу же ставьте вываривать крепкий отвар, и не жалейте травы. Нело, прошу вас, протрите эту столешницу начисто и уберите весь этот мусор с пола, чтобы под ногами не мешался.

Как только стол был быстро протерт Нело влажной тряпкой и застелен чистой холщовой скатертью, Стиг, по указанию Старика, осторожно опустил на него бесчувственное тело Миллерта. При всей осторожности трактирщика, изувеченная рука юноши продолжала исторгать из себя кровь, хотя уже и не таким густым, пугающим потоком, как прежде. Здоровая левая рука мальчика все еще конвульсивно сжимала кожаный ремень, которым было туго перетянуто его правое плечо. Старик, лишь на мгновение неодобрительно покачав головой при виде этого самодельного жгута, осторожно отодрал сведенные судорогой пальцы ученика от ремня и быстро снял его одной рукой, другой привычно пытаясь нащупать слабое биение жилки на бледной шее Миллерта.

– Он… он жив? – в ужасе прошептала Гриссель, не в силах выдавить из себя что-либо более внятное, но руки ее, к счастью, действовали уже почти сами по себе – вода в котелке на очаге уже начала нагреваться, а девушка тем временем одну за другой зажигала все свечи, что смогла найти.

– Пока да, юноша еще держится, но говорить о чем-то пока слишком рано, – Старик не отрывал взгляда от Миллерта. – Стиг, будьте добры, прогрейте пока на огне пару самых крепких ваших ножей докрасна – на тот случай, если кровь никак не удастся унять. Иглы тоже прокалите как следует. И еще ремней и ткани, да побольше!

Стиг, несколько секунд тому назад скрывшийся из виду в кладовой, тут же возвратился обратно, волоча за собой целый ворох каких-то одежд, которые он немедленно принялся рвать на длинные лоскуты. Нело же, проворно сгребая весь мусор от стола в сторону дальней стены, уже успел вытащить несколько плетеных ящиков из-под лавки и теперь торопливо перебирал их содержимое в надежде найти хоть что-то, что могло бы оказаться полезным для Старика.

– Держите вот здесь, девушка, да посильнее давите! – Старик, несмотря на свою видимую дряхлость, действовал сейчас с удивительной силой и быстротой, накладывая тугие валики из чистой ткани на самые кровоточащие участки на руке и плече Миллерта. Гриссель тут же бросилась на помощь, из последних сил прижимая ткань к страшным ранам, с ужасом глядя на то, как стремительно то, что еще вчера было ее платьем, теперь багровеет от чужой крови.

– Винный уксус, отлично! – лицо Старого Фина было донельзя сосредоточенным, но сейчас на мгновение в его подслеповатых, почти бесцветных глазах мелькнула искорка неподдельной радости, когда бутылка оказалась наконец в его руках. – Да у вас тут не кухня, а просто мечта любого лекаря, уважаемый Стиг, должен вам это отметить! Однако, боюсь, даже этого нам сегодня не хватит. Нело, не окажете ли вы мне еще одну маленькую услугу? В моем доме, на стене, висит рабочая сумка, аккурат около самого входа, если мне, конечно, не изменяет память. В ней найдется несколько очень нужных трав, которые могли бы значительно улучшить положение.

Просить его дважды не приходилось; Нело лишь коротко кивнул и тут же выскочил за дверь, стремглав помчавшись в ночную тьму. Старик удовлетворенно хмыкнул и снова повернулся к Стигу, который как раз заканчивал вдевать грубую нить в ушко большой иглы, только что прокаленной на пламени свечи.

– Мы-то рады стараться, дед, ты только парня вытаскивай давай, – коротко бросил трактирщик и протянул все еще теплую иглу травнику.

– Давайте-ка его руку сюда, девушка, да поосторожнее. Разведите пока уксус в теплой воде, вымачивайте в нем тряпки, их потребуется сегодня много, – Фин мягко отодвинул немного Гриссель в сторону, сам с силой надавливая Миллерту на руку, и осторожно снял пропитанные кровью временные повязки с одной из самых глубоких ран на предплечье.

Ни Стиг, ни Гриссель, тут же бросившаяся выполнять его очередную просьбу, не смогли бы в тот момент разглядеть выражение его лица, – и это, определенно, было к лучшему. Старик не проронил ни единого слова, напряженно глядя на рану, которая тут же, на глазах, снова начала наполняться темной кровью, но глаза его в этот миг были выразительнее любых слов. В неровном, дрожащем свечном освещении, в самой глубине страшной раны тускло поблескивал небольшой, остроугольный стеклянный осколок, перебивший артерию. Но Старик моргнул лишь на секунду. Пока мальчик дышал, сдаваться было рано, насколько бы безнадёжно рука ни выглядела.

Миллерт скривился и издал слабый стон, но даже от этого всем на кухне на мгновение стало легче – по крайней мере, пока они боролись за его жизнь, он продолжал делать то же самое.

– Что это? – Стиг нахмурился, замерев около травника и присматриваясь к ране.

– Нож, будьте так любезны. Все вопросы оставим на потом.

Гриссель испуганно обернулась на отца с травником, но, стиснув зубы, решила не отвлекать их. Сейчас, в пылу работы, ей удалось выйти из недавнего ступора и теперь только клокочущий в груди страх непонимания мешал ей действовать достаточно быстро. Так сильно в последние дни ей хотелось снова увидеть Миллерта, ушедшего в горы.

Они проводили время вместе, наедине, отнюдь не столь часто, как им обоим того хотелось бы, но тем ценнее были моменты, когда они лежали на скале чуть повыше деревни, глядя в небо, усеянное россыпью звёзд. Ночи к лету были ясные, и они могли разглядывать расстилающийся перед ними темный небесный ковёр часами, только изредка беседуя в одни ночи, и безудержно смеяться, подшучивая друг над другом, в иные. Обычно после долгих походов Миллерта ей удавалось свалить всю работу на Альбина, Нело и Эверета, и провести с ним немного времени вдвоём, но сейчас Миллерт лежал перед ними на столе, весь запачканный кровью, почти бездыханный, и Грис оставалось только теряться в догадках о том, что могло с ним случиться.

Тот незнакомец, что приходил вечером. Мысль была очевидной, но пришла в голову ей не сразу, только теперь, когда паника утихла, она выудила из памяти его лицо. Оно казалось сперва добродушным, но чужак отказался снимать меч, взгляд его теперь чудился ей холодным и страшным, да и направиться он собирался к дому Хакона. Даже если не он причинил юноше столь страшные увечья, он просто не мог быть не связан с этим, и…

– Эверет пошёл туда, – она произнесла это тихо, но Стиг расслышал, и быстро взглянул на неё из-под насупленных бровей. – Он пошел к дому Хакона, там был чужак, что заходил вечером, он в опасности!

Опережая реакцию трактирщика, узловатые пальцы Старика выхватили из руки Гриссель прогретый нож.

– Привяжите его ремнями и держите, скорее, прошу вас.

Стиг и Грис бросились ему на помощь. Кровь. Отвар сальвии, в который раз за разом окунали тряпьё. Слёзы, застывшие на щеках Грис и пот, стекающий по лбу Старика. Работа на кухне “Покрова” кипела, вот только едва ли кто из хозяев трактира мог представить, что здесь будет происходить нечто подобное, ещё час тому.

Дверь со скрипом открылась, впуская внутрь холодный ночной воздух.

– Нело, кровохлёбка… а, дьявол, дайте, пожалуйста, сумку.

Полненькая короткая рука подавальщика протянула набитую лекарствами и инструментами сумку Старику, и тот немедля отыскал в ней нужную траву, куда более подходящую для таких глубоких ран, и тонкую кишечную нить. Стиг, накрепко примотавший мальчика к столу, чтобы тот не дёргался, когда нож лекаря будет входить в его плоть, успел сделать шаг в сторону, но тут же застыл, напряжённо глядя на вернувшегося работника трактира.

– Нело, чёрт бы тебя побрал, не стой ты на проходе, – Грис, попытавшаяся было протолкнуться к травнику, чтобы поднести новые промоченные в уксусе ткани, тоже ошарашенно отступила, не сумев сдвинуть его с места.

– Нело?

Подавальщик стоял, склонив голову чуть набок, наблюдая за работой лекаря. На лице его блуждала умиротворённая улыбка, изредка губы подрагивали, с переменным успехом силясь не расползаться по лицу слишком широко. В глазах стояли слёзы, но не слёзы страха или горечи. То были слёзы радости.

– Мамочка сказала, что не стоит беспокоиться, – пробормотал он, всхлипывая. – Я молодец, она сказала. Сказала, нужно только зашить ранку, и она пройдёт. Пройдёт же, Старик?

Финнеалирон, зажавший в зубах конец нити, чтобы освободить руки, резко замер. Его взгляд метнулся от раны Миллерта к лицу Нело, и в глубине его глаз на мгновение вспыхнул неподдельный испуг. Его худые руки с закатанными рукавами рубахи, покрытые тёмными старческими пятнами, и без того подрагивали от непомерных усилий, но теперь их било крупной дрожью.

– Работай, Старик, она сказала, ты дело своё хорошо знаешь. Ты тоже молодец. Ты умница, она сказала.

– Что происходит, Нело? – Гриссель снова почувствовала как на глаза ей наворачиваются слёзы.

Старик стиснул зубы. Сейчас все происходящее вокруг отошло на второй план – важно было лишь одно. Взгляд его ещё раз упал на осколок, застрявший в предплечье его ученика. На раздробленное плечо, которое ещё требовало внимания позже. На сумку, где лежали щипцы для такого рода ран, нужно было только взять их и извлечь стекло из раны. Старые, подслеповатые глаза его уже не были столь остры, как когда-то, и он лишь надеялся, что рука не подведёт.

«Только зашить ранку» – ледяным эхом пронеслись в голове Старика недавние слова Нело, слова той, чей дьявольский почерк он узнал бы из тысячи других. Его ученик был уже фактически обречен, если пытаться вырвать этот проклятый осколок сейчас – под ее незримым, давящим надзором, да еще и с такой чудовищной кровопотерей. Старик на мгновение зажмурился, принимая единственно возможное, страшное решение. Пока мальчик еще дышал, сдаваться было нельзя, даже если цена этого спасения окажется непомерной. Он взял раскаленный докрасна нож, который все это время держал наготове Стиг.

– Держите его крепче! – прохрипел Старик и, затаив дыхание, опустил шипящее лезвие к самому источнику алого ручья, прижигая кровоточащие ткани вокруг чужеродного стекла. Еще один протяжный стон, почти переходящий в крик, вырвался из груди Миллерта, заставив Гриссель в ужасе зажать уши.

– Что ты творишь, старый?! – взревел трактирщик, с ужасом глядя, как Старик, отложив в сторону дымящийся нож, быстро прокалил иглу с уже вдетой кишечной нитью над пламенем свечи еще пару раз и тут же принялся вонзать ее в обожженную плоть там, где только что было раскаленное лезвие. – Там же осколки, дед! Ты что, совсем ослеп, или умом тронулся?!

Но Старик его уже не слушал ни этот отчаянный крик, ни тихий плач девушки рядом. Он слышал только оглушительный стук собственного сердца в висках да еще тихое, почти безумное хихиканье, доносившееся со стороны Нело.

– Молчать, Стиг! – голос Старика был неожиданно твердым, почти ледяным. – Делайте, что я вам говорю, если желаете, чтобы мальчик дожил до рассвета.

Гриссель, не зная, куда себя деть и от разрывающего ей душу крика Миллерта, и от этого странного, жуткого поведения Нело, просто до боли зажмурилась. Все происходящее вокруг казалось ей каким-то дурным сном, который вот-вот должен был неминуемо развеяться – просто оттого, что сил выносить все это у нее уже почти не оставалось, разум ее утратил всякую способность адекватно воспринимать происходящее.

Словно бы сквозь туман до нее донесся откуда-то издалека знакомый сиплый старческий голос – нужно было срочно растолочь в ступке кровохлёбку в мелкий порошок. И она, сама не понимая как, тотчас же почти бегом метнулась к кухонному столу, лихорадочно принимаясь за дело. Горячие слезы мешали ей видеть что-либо толком, но это было, пожалуй, сейчас даже и к лучшему. В иной раз она бы уже давно разразилась гневной, яростной тирадой в сторону так неуместно и так глупо хихикающего у нее за плечом подавальщика, но внезапно накатившие на нее слабость и дурнота почему-то разом отмели всякое желание говорить вообще.

– Что здесь происходит, Старик?! – крик отца тоже показался ей каким-то очень далеким, искаженным, неправильным, будто бы это и не его голос вовсе, а чей-то совершенно чужой, лишь смутно узнаваемый.

– Заприте дверь, сейчас же! Все двери, какие только есть! И окна, окна тоже прикройте, да поплотнее! – Старый Фин тем временем торопливо накладывал стежок за стежком по живой, кровоточащей плоти, с трудом стягивая края страшной раны на руке Миллерта, и, возможно, именно поэтому речь его тоже звучала сейчас как-то сдавленно и прерывисто.

Тошнота снова подкатила к горлу Гриссель. Руки ее не слушались, стали совсем ватными. Она попыталась было сказать, что уже справилась с травой, хотела спросить, чем еще она может помочь, но язык ее почти не слушался. В следующую секунду она не сдержалась, и сильный порыв рвоты заставил ее согнуться в три погибели, а затем и вовсе рухнуть на пол, потому как и ноги окончательно отказались ее держать.

– Двери! – снова донесся до нее отчаянный крик Старика.

Отец с грохотом опустил тяжелый дубовый засов на входную дверь. Затем быстро закрыл ставни на единственном окне кухни и сам тяжело осел на пол, невидяще водя мутным, испуганным взглядом по помещению.

– Боги, Гриссель! – его мозолистая рука легла ей на плечо, затем он осторожно помог ей подняться. Ощущение дурноты немного отступило, но девушка, с трудом поднимаясь на ноги, чувствовала, что и рука ее отца тоже сильно дрожит. – Ты… ты в порядке? Скажи же что-нибудь!

– Я… – не в силах даже понять, что именно она собиралась сказать, она лишь медленно и растерянно закивала головой, и оба они почти одновременно перевели вопросительный взгляд на травника.

В трактире тем временем послышалось какое-то неясное копошение и приглушенные встревоженные голоса со стороны комнат – постояльцы, похоже, тоже заметили что-то неладное или просто проснулись от недавних криков Миллерта, и теперь, видно, пытались выяснить, в чем, собственно, дело. Старик, лишь отчаянно мотая своей седой головой, одним только выразительным взглядом указал Стигу в сторону зала, уже не успевая, да и не имея сил повторить свою настоятельную просьбу в последний раз.

– Мамочки… – Нело, утративший в один миг всё недавнее веселье, вдруг тяжело рухнул на ближайший табурет, и лицо его приобрело какое-то странное, совершенно апатичное выражение.

А затем все они снова ощутили это странное, нарастающее головокружение, стремительно переходящее в приступ тошноты. Это был вовсе не страх. Лишь звук.

Низкий, почти неслышный поначалу, но с каждой секундой становящийся все громче и невыносимее. Звук, который заставлял весь трактир мелко содрогаться, прорывающийся сквозь его толстые стены, сквозь наглухо закрытую дубовую дверь, сквозь кости черепа прямо в самый мозг, безжалостно ввинчивающийся в него так глубоко, что у Гриссель тонкой струйкой пошла носом кровь. Звук, выворачивающий самое нутро наизнанку, звук настолько тяжелый и плотный, что он показался ей в тот момент почти осязаемым – густым, вязким и липким. Он сковывал не только каждое их движение, но и каждую мысль, не давая ей даже толком зародиться в мозгу.

Всего лишь звук.

Глава 8

Сколько бы раз Эверет ни ходил к этому дому, он всё равно испытывал некоторое волнение. Не страх обычно, бояться здесь, казалось бы, было нечего, но была причина, по которой жители Карсы не особо любили приближаться к стоявшему на холме близ леса дому кузнеца. Хакон был человеком угрюмым и неприветливым, и, хотя многие соседи по-своему ценили его таким, каким знали, всё же было в его поведении нечто неуловимо чужое, из-за чего сложно было признать его жителем деревни наравне с остальными. Хакон во многом помогал соседям, продавая свои изделия задешево, а часто и вовсе отдавая даром, но дома его всё-таки сторонились.

Но вот сейчас Эверет чувствовал неподдельный, леденящий страх. Поднявшись на вершину холма, он с минуту стоял, просто глядя на черный силуэт домишки и кузни за ним, пытаясь понять, отчего сердце так бешено колотится в груди. Здесь было неестественно тихо, даже воздух был почти недвижим, отчего привычный уху шум леса тоже смолк, оставляя после себя только далекое шипение водопада да назойливый треск сверчков.

Стряхнув оцепенение, Эверет всё же шагнул вперёд, но тут же тяжело сглотнул: то, что предстало его глазам, никак не вязалось с его представлением о мирно спящем доме. Дверь была распахнута настежь, изнутри не доносилось ни звука, ни света. Тишина, давившая и до этого, сейчас показалась угрюмой, мёртвой. Сколько раз за этот вечер он порывался примчаться сюда, узнать, в порядке ли Хакон с Миллертом, и зачем приходил тот странный чужак? Сколько раз отгонял липкое ощущение, что творится что-то непоправимо дурное? Все эти тревожные мысли пронеслись у него в голове в одно мгновение, когда он оказался перед распахнутой дверью.

Страх комком встал в горле. Темнота комнаты отвращала, но не так сильно, как то, что скрывалось внутри. Парень не сдержал глухого вскрика и в тот же миг отшатнулся назад, поддавшись панике, требующей немедля бежать из этого страшного места.

Запах крови в комнате был столь густым и тяжелым, что Эверета начало мутить. Вместе с мелкой пылью он оседал у него в горле, забивая все остальные ощущения. Темнота в доме была неполной – скудного света луны хватало, чтобы видеть всю обстановку, хотя парень сейчас предпочел бы никогда такого не видеть вовсе. Дверь была не просто распахнута – на поверку она криво болталась лишь на одной, верхней, петле, а пол перед ней был разворочен, будто по нему не раз ударили наковальней. Печь тоже была частично разбита, и проникающий внутрь холодный ночной ветерок никак не давал пыли улечься, лениво снося ее то в одну сторону, то в другую.

Небольшой налет этой самой каменной пыли покрывал лежавшее на полу в неестественной, вывернутой позе тело человека. Узнал его Эверет сразу же, как только бросил на него первый взгляд – по дорожной одежде, пропитанной сейчас кровью насквозь, по мечу, отброшенному в сторону. А вот лицо… лицо было изувечено настолько, что парень тут же зажмурился на секунду, чтобы не закричать снова.

Нижняя челюсть мужчины была выломана так сильно, что ее, казалось, едва не оторвало от головы. Тонкий луч лунного света, проникая через единственное оконце, сейчас, словно бы издеваясь, падал как раз на лицо этого человека, на эту страшную рану. В этом мертвенном свету особенно неживой выглядела его бледная кожа, и особенно ярко выделялись темные пятна запекшейся крови, широко раскрытые, невидящие глаза и вывалившийся изо рта язык. И ещё кое-что, вовсе уж странное. В этом черном провале рта, застывшего в последнем предсмертном крике, аккурат под языком, лунный свет тускло поблескивал на чём-то маленьком – не то на кусочке металла, не то на осколке стекла, невесть как туда попавшем.

– Миллерт?.. – выдохнул Эверет, уже отдавая себе отчет в том, что никого живого в доме, похоже, нет, кроме него самого, но отчаянно цепляясь за последнюю возможность найти хоть какое-то объяснение происходящему. И ответ пришел.

– В сторону, малец! – с глухим стуком тяжелых сапогов по дощатому полу в помещение стремительно ворвался рослый мужчина, грубо оттесняя Эверета плечом и тут же припадая к телу, растянувшемуся на полу. Кузнец, которого Эверет не сразу опознал в этом силуэте, двигался, несмотря на внушительные размеры, на удивление быстро и точно, обшаривая одежду незнакомца и одновременно окидывая цепким взглядом все помещение.

– Хакон! Я только что прибежал… что здесь случилось? Где…

– Как и мы, юноша. Сядь, и не мешайся под ногами, – другой человек, не в пример более худой и заметно ниже кузнеца, возник словно из воздуха по правую руку от Эверета. Он стоял, удрученно покачивая головой, над зияющей в полу дырой у разбитой печи. – Ну, право слово, Хакон, я был о тебе несколько лучшего мнения… Прятать такое просто под половицей?

– Да кто бы его стал тут искать, в этой дыре? – огрызнулся хозяин дома, резко поворачиваясь через плечо. Его лицо, испещренное старыми шрамами, в полутьме казалось почти безумным, искаженным не то внезапной судорогой, не то вскипавшей в нем слепой яростью. – Где мой сын? Ты! Что ты видел? Мне нужно всё…

– Да знал бы я! – отчаянно выкрикнул Эверет, хватаясь руками за голову. – Говорю же, я сам только войти успел! Этот чужак… он был сегодня в “Покрове”, выспрашивал про вас, и я всё хотел проверить, всё ли у вас хорошо, но Стиг…

– Ах, ну да, и ты, конечно же, просто взял и указал ему дорогу прямиком к моему дому! – рык Хакона и сам по себе заставил юношу замереть от страха, но когда массивный кулак кузнеца сжался на его шивороте, отрывая от земли и с силой прижимая к бревенчатой стене, он почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в самые пятки.

– Да брось ты мальца, Хакон, что с него взять-то, – сплюнул себе под ноги худощавый незнакомец и, лишь убедившись, что кузнец нехотя разжал кулак и бросил перепуганного парня на пол, сам подошел к лежавшему на полу телу. – Они знали, что искать. Так или иначе вышли бы на тебя. И не смей теперь перекладывать вину на деревенских, капитан. Это ведь ты сам решил, что твоя захудалая хибарка – отличное место, чтобы держать здесь осколок Моркана.

Эверет, шумно и тяжело дыша, сидел на полу у стены, с ужасом наблюдая за двумя мужчинами. Когда Хакон и впрямь потерял к нему всякий интерес, он смог получше разглядеть второго чужака. Тот был почти сед, но еще не совсем стар, с лицом, потрёпанным долгой дорогой. Эверету показалось, что он мельком видел этого человека раньше, возможно, среди тех, кто прибыл с последним караваном в деревню, но не успел тогда его запомнить.

– Эк его приложили-то хорошо, ты только глянь, старина, – чужак небрежно указал носком сапога на изувеченное лицо мертвеца. – Один точный удар – и челюсть почти напрочь.

– Ага. Поделом твари, – хмыкнул Хакон. – Знаешь его? Это один из тех ублюдков, что были в Левентрии?

– Нет, не думаю. Те были… ну, их сложно было бы не узнать, в общем.

– А значит, это уже четвертый, Авен! Четвертый! – Хакон вдруг снова сорвался на яростный крик и выместил свою злобу на ближайший обломок половицы, с такой силой саданув по нему ногой, что тот с хрустом провалился в подпол.

– Да, по-видимому, так оно и есть, – чужак тем временем спокойно присел на корточки около тела. Эверет до боли стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть снова, хотя глаза его, казалось, едва не выкатились из орбит от ужаса и отвращения, и всем своим видом выдавали его испуг с головой. Мужчина ловко выхватил из ножен тонкий стилет и, без малейшего колебания запустив его лезвие в широко раскрытый рот мертвеца, коротким, точным движением отсёк ему язык, тут же вырывая его наружу свободной рукой. Впрочем, этот кусок плоти быстро полетел на грязный пол, потому как пальцы человека уже извлекли из-под него то, что он искал – небольшой осколок стекла зловеще блеснул у него меж пальцев в лунном свете.

– Мой осколок исчез. Миллерта нет, – отрывисто, почти безэмоционально сообщил Хакон, тяжело прислоняясь к стене и безучастно глядя на своего спутника. – Либо этот ублюдок был не один…

– Либо у твоего сына каким-то чудом получилось справиться с этим носителем, – закончил за него Авенель, внимательно разглядывая осколок. – И я даже не знаю, что из этого хуже.

– Да что здесь творится-то вообще?! – наконец не выдержав, слабо подал голос с пола Эверет, но тут же пожалел об этом, потому как оба вошедших разом смерили его абсолютно одинаковым, долгим и на редкость угрюмым взглядом. Впрочем, в отличие от вечно хмурого кузнеца, его друг, как оказалось, был не прочь и ответить.

– Послушай-ка, парень, – он подошел к Эверету, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться. – Меня звать Авенель, и мы с Хаконом – очень старые приятели. Боюсь, сейчас в вашей деревне настали весьма неудачные деньки, но я здесь как раз для того, чтобы помочь все это как-нибудь исправить. И если ты нам в этом поможешь, то, возможно, все закончится довольно быстро. Ты ведь друг его сына, как я понимаю?

Эверет молча кивнул, с благодарностью принимая предложенную помощь и с трудом вновь поднимаясь на дрожащие ноги.

– Помочь, как же, – презрительно фыркнул Хакон, скрещивая на груди свои могучие руки. – Клянусь всеми богами, Авен, если это ты притащил этих тварей за собой в Карсу, я тебе лично все кишки выпущу первым же делом, как только с этим разберемся!

Авенель лишь смерил кузнеца коротким злобным взглядом и снова спокойно обратился к Эверету:

– Миллерт, если я не ошибся с именем, вляпался во всю эту неприятную историю совершенно ненароком, и сейчас, возможно, находится в большой беде. Его нужно найти как можно скорее – судя по всему, он тяжело ранен. И у него, кажется, теперь есть с собой кое-что очень важное и опасное. Этот человек, – Авенель кивнул на труп Трелса, – пришел сюда именно для того, чтобы это самое у него забрать. Начинаешь понимать, к чему я клоню?

– Да, это-то я, кажется, уже понимаю, но… – Эверет шумно сглотнул, отчаянно пытаясь уложить все это в своей голове и невольно поглядывая на зловещий осколок, что все еще оставался зажатым в руке Авенеля.

– Но что это за дьявольщина-то вообще такая?! И кто этот… эти… этот чужак ведь был не один, так?

– Так, парень. Но это, боюсь, сейчас уже не имеет ровным счетом никакого значения. И времени у нас осталось не так уж и много… – Авенель не договорил. Снаружи, совсем близко от дома, послышался негромкий шорох торопливых шагов по сухой траве. Все трое мгновенно замерли. Хакон метнул быстрый, яростный взгляд в сторону Авенеля; тот лишь едва заметно пожал плечами, его рука сама собой легла на рукоять стилета. Эверет испуганно втянул голову в плечи, похолодев от дурного предчувствия. Шаги стали звучать еще ближе, а затем прямо под окном послышался сухой надсадный кашель.

– Кто там еще, проклятье на ваши головы! – глухо прорычал Хакон, медленно двигаясь к выходу, его тяжелый кузнечный молот был уже наготове.

Остатки двери со скрипом приоткрылись еще немного, и в образовавшуюся узкую щель просунулась сначала чья-то костлявая рука, а затем и нескладная, согбенная фигура.

На пороге, тяжело дыша, стоял Лазарь, местный беспробудный пьянчужка и по совместительству могильщик, которого Эверет знал с самого раннего детства. Но сейчас в его мутных и вечно бегающих глазках горел какой-то странный, недобрый и лихорадочный огонь, а на небритом лице застыла блаженная, почти безумная и оттого еще более жуткая улыбка. В руке он сжимал старую заступную лопату, со все еще налипшими на нее комьями свежей земли, и тяжело опирался на нее, как на дорожный посох.

– Ох, добрые люди, а я и не ждал вас застать… – голос Лазаря был сейчас тонок и до противного сладок, почти как у ребенка, но с какой-то заискивающей иинтонацией. – Я-то думал, тут ни души нет, а тут, вот ведь оказия какая, вы… в собственном-то доме, вот же глупость какая с моей стороны вышла! Извиняйте уж меня великодушно, мне ведь тут на минуточку только, я так, кое-чего искал для одного хорошего дела, и…

– Лазарь, пошел прочь отсюда! – рявкнул Хакон, впрочем, несколько расслабившись и опустив молот при виде этой знакомой опустившейся рожи.

– Да-да, Хакон, ты уж прости уж меня, прости только богов ради, я ведь сюда и пришел-то только для того, чтобы сразу же и убраться восвояси… – Лазарь, неловко переваливаясь с ноги на ногу, все же как-то протиснулся в дверной проем, жадно обшаривая мутным взглядом все помещение.

Авенель тут же сделал быстрый шаг ему навстречу, молча преграждая дорогу.

– Хозяин этого дома достаточно ясно дал понять: тебе здесь не место.

Лазарь остановился, медленно поднимая отсутствующий взгляд на Авенеля, пока наконец не остановился на его руке. Та рука, что все еще сжимала стилет, готовый в любой миг нанести удар, казалось, вообще не интересовала его никоим образом. Но, вцепившись взглядом в осколок, что был зажат в другой его ладони, могильщик вдруг радостно и по-детски заулыбался, протягивая к нему свою грязную, дрожащую руку:

– Ох, так вы уже нашли его! Какая же славная новость! Добрый человек, я ведь как раз за ним-то сюда и притопал, так что вы уж будьте так добры…

– Лазарь?.. – Хакон, все еще недоуменно глядя на своего не в меру оживившегося соседа, снова предостерегающе приподнял свой тяжелый молот.

– Мамочка ну очень будет рада! Она так горюет без него… – лицо Лазаря исказилось страдальческой гримасой, в глазах блеснули слезы. – Как… как я горевал, когда Марту мою схоронил… Мамочка говорит, надо только вернуть осколок, и боль наша уйдет. Она столько слез пролила из-за него! Надобно вернуть его, и поскорее! Молю вас, добрые люди, что вам стоит? А мне… мне это последний шанс…

Авенель, не думая больше ни единой секунды, резко выкинул стилет вперёд, молниеносно полоснув Лазаря по протянутой руке. Сухая, потрескавшаяся кожа на предплечье могильщика легко разошлась под острым, как бритва, лезвием, и алая кровь тут же обильно закапала на земляной пол. Эверет ожидал услышать крик боли, возможно, того, что Лазарь отступит или хотя бы выронит лопату. Но могильщик отшатнулся лишь на полшага, его блаженная, жуткая гримасса на мгновение дрогнула, но так и не исчезла. Он с каким-то отстраненным, почти детским любопытством посмотрел на текущую по его руке кровь, словно она принадлежала вовсе не ему.

– Это они, Хакон! – отчаянно вскрикнул Авенель, быстро отскакивая назад и снова готовясь к атаке. Выражение на лице Лазаря мгновенно сменилось не просто слепой злобой, а какой-то ледяной решимостью.

– Матушка говорила, здесь не должно быть никого, – голос его стал еще тоньше и пронзительнее, почти визгливым, но в нем теперь явственно появились незнакомые металлические, властные нотки. – Не глупи, Хакон! А не то придётся мне и вас к остальным сегодня же закопать!

С неожиданной для его дряхлого тела силой и проворством Лазарь резко вскинул тяжелую лопату. Он не целился ни в Авенеля, ни в Хакона – его безумный, горящий взгляд был намертво прикован к блестящему осколку, все еще зажатому в руке Авенеля. Движения его были полностью лишены обычной пьяной разболтанности; теперь в них была какая-то жуткая, механическая целеустремленность, словно кто-то невидимый дергал его за ниточки, как марионетку.

Эверет успел только испуганно вскрикнуть. Авенель легко ушел от первого неуклюжего, но оттого не менее яростного удара тяжелой лопаты, которая со свистом прошлась всего в каком-то дюйме от его лица. Хакон тут же рванулся вперед, и его массивный кузнечный молот с глухим свистом обрушился на плечо могильщика. Раздался отвратительный, влажный хруст ломающихся костей.

Любой другой человек от такой страшной боли взвыл бы и тут же рухнул на землю. Но Лазарь лишь сильно покачнулся, его тело мешком осело на одну сторону, искалеченная рука безвольно повисла. Однако он даже не застонал. Его голова дернулась, поворачиваясь, и взгляд безумных глаз так и остался прикован к осколку. Он попытался сделать нетвердый шаг, снова поднять лопату одной уже рукой, его губы беззвучно шевелились, что-то отчаянно повторяя снова и снова.

В этот момент клинок Авенеля, сверкнув в полумраке серебристой молнией, вошел ему точно в другое плечо, обездвиживая и вторую руку. Но хруст костей повторился снова, на этот раз уже гораздо громче – второй, сокрушительный удар молота Хакона пришелся аккурат по темени несчастного могильщика. На какое-то мгновение безумный оскал на лице Лазаря дрогнул, словно маска дала трещину. В глазах его вдруг проступило такое знакомое Эверету выражение потерянного испуга и глубокого, застарелого страдания, замутненного алкоголем.

Могильщик глухо захрипел, пузыри кровавой пены выступили на его синюшных губах. Пальцы наконец разжались, и лопата с глухим стуком упала на пол. Губы его все еще слабо дрожали, видно, пытаясь исторгнуть из себя последний вздох, но этого так и не произошло. Лазарь тяжело рухнул к ногам Авенеля, как сломанная, обездвиженная кукла, из которой вырвали все нити.

– Пресвятые боги, Хакон, это же Лазарь! – наконец придя в себя, в ужасе вскричал Эверет, испуганно глядя то на Хакона, то на его тяжелый молот, с которого все еще продолжала капать на пол темная кровь.

– Я думал, ты, капитан, тогда в подвале меня в шутку убить пытался, – Авенель, судя по гримасе отвращения, с которой он отбросил безжизненное тело ногой поближе к кузнецу, тоже был не слишком рад такому кровавому исходу. – Это же просто мужик деревенский был, Стеклорез, ты чего…

– Вот именно, Авен. Стеклорез, – Хакон тяжело сплюнул на пол и резко развернулся к выбитой двери, обеспокоенно вглядываясь в ночную темень. Впрочем, в голосе его сейчас не было и тени былой тревоги или сожаления – лишь холод. – Вовремя ты это подметил.

– Да мать твою так, это ведь даже и не носитель был!

– А есть теперь разница? Ты сам его слышал, и видел все своими глазами. У него весь мозг напрочь каким-то осколком выжгло, уж не знаю, правда, каким именно. И не ты ли, позволь тебя спросить, мне каких-то пару часов назад с таким жаром рассказывал, как эти твои Клинки Левентрии друг дружку перерезали, да еще и половину графского двора в придачу, когда с ними случилось то же самое?

Хакон замолчал ненадолго, быстрым шагом пройдя мимо вжавшегося от страха в угол Эверета, легко перешагнув через распростертое на полу тело, к покореженной двери, и осторожно выглянул наружу. Только затем, глубоко вдохнув холодный ночной воздух, он наконец закончил:

– Ты пришел сюда для того, чтобы напомнить мне, что я – Хакон Стеклорез. Да, это так. А Лазарь этот – всего лишь какая-то очередная осколочная тварь, изувеченная проклятыми магами. И не вздумай даже говорить мне сейчас, что это я его убил. Потому как, придя сюда этой ночью, он уже был заведомо мертв. А теперь – прислушайся.

Авенель, может, и хотел бы что-нибудь на это возразить, но и впрямь тут же замер, напряженно вслушиваясь во что-то едва уловимое, что настойчиво пробивалось сквозь обычную тишину ночи. Эверет, из последних сил собирая все свое мужество в кулак, с трудом оторвал покрытую холодным потом спину от бревенчатой стены и тоже попытался расслышать хоть что-то, но единственное, что поначалу доносилось до его слуха – это все тот же привычный шум далекого водопада да назойливый, несмолкаемый стрекот ночных сверчков.

От густого, тошнотворного запаха свежей крови и вида двух мертвых тел внутри дома у него что-то продолжало нехорошо ворочаться в желудке, и он с огромным трудом подавил в себе подступающую тошноту. Однако она, похоже, не хотела сдаваться так просто. Новый, еще более сильный рвотный позыв вдруг резко подкатил к самому горлу, но на этот раз не от отвращения – это было что-то другое. И тогда он наконец услышал.

То же самое, что, видимо, уже услышал и Авенель. В воздухе отчетливо стоял низкий, давящий гул. Не как от насекомых, нет, совершенно иной – глубокий, вибрирующий, словно затихающий после мощного удара огромный церковный колокол, или как то странное горловое пение, какое иногда доводилось слышать в монастырской церкви. Только этот звук был ниже и куда более густым, тягучим, почти осязаемым. Эверету даже показалось, что это и впрямь походило на хоровое пение – словно бы с десяток голосов сейчас одновременно держали эту низкую ноту, медленно, но неуклонно наращивая ее силу, будто готовясь к последнему, сокрушительному удару.

А затем звук внезапно затих. Резко оборвался, буквально на одно лишь короткое, звенящее мгновение – только для того, чтобы тут же уступить место другому, не менее страшному звуку. Реву огня.

Все трое рефлекторно вжали головы в плечи, когда над мирно спящей деревней взвился огромный язык багрового пламени, с треском прорывая крышу одного из домов, стоявших у подножия холма. Он мгновенно озарил всю округу жуткими кровавыми всполохами, жадно взметаясь к самому небу и своим неистовым сиянием полностью затмевая мерцание звезд.

– Эй, парень! – Хакон не медлил больше ни секунды, первым выскакивая наружу и на ходу вырывая из старого пня, что стоял у самой стены дома, колун.

Эверет, все еще завороженно глядевший на столб огня, что неожиданно поднялся над крышами Карсы, с трудом вырвал себя из оцепенения и тут же выбежал на улицу вслед за кузнецом. Ни один из тех многочисленных вопросов, что сейчас роем крутились у него в голове, не был сейчас к месту, да и нужды в них особой уже не было. Потому что, принимая из мозолистых рук Хакона тяжелый, видавший виды топор, он думал сейчас лишь об одном, из последних сил давя вскипающий в груди первобытный ужас. То горела крыша “Покрова”.

– За мной! – коротко скомандовал кузнец, срываясь на бег вниз по склону. – Их там трое, и все – носители. Лучше всего тебе будет где-нибудь спрятаться, парень, если жизнь еще дорога. Но топор на всякий случай прибереги. Если увидишь кого из них близко – бей и сразу же беги без оглядки, иначе тебе уже ничто на свете не поможет.

Эверет упрямо мотнул головой, пускай кузнец этого и не мог увидеть, и стиснул зубы:

– Это же трактир! Там сейчас Стиг и Гриссель, я не буду прятаться, вы только скажите мне, что нужно делать, и кто эти люди!

– Не люди, – легкий шаг Авенеля был едва слышен, но голос его неожиданно возник прямо из-за плеча парня. – Лишние руки нам сейчас точно не помешают, это правда. Но ты и впрямь вряд ли сможешь что-нибудь серьезное с ними сделать в открытом бою, парень, уж поверь мне на слово. Давай вкратце, пока бежим. Вот это, – чужак похлопал себя по кожаному кошелю, что висел у него на поясе, и из которого теперь виден был краешек того самого стеклянного осколка, что он недавно вырвал из глотки у трупа, – называется осколком. И с ними, понимаешь, такая штука…

Эверет слушал, с каждой секундой все больше мрачнея. Маги. Какие-то древние осколки. Миллерт, что куда-то запропастился, и родной трактир, уже полыхающий сейчас ярким огнем. Сейчас, на бегу, с тяжелым колуном в онемевших от напряжения руках, рядом с этими двумя, у него не было ни времени, ни сил по-настоящему удивляться тому, что он слышал – сколь бы дико и бредово все это ни звучало. Пугающе-плаксивый, почти детский голос Лазаря, разбросавшего сейчас мозги по полу дома на холме, зловеще поблескивающий осколок во рту у другого чужака, и тот жуткий погром, что он видел в доме кузнеца не далее как минуту тому назад, – все это само по себе было свидетельством более чем явным и не требующим дополнительных доказательств. Маги и их проклятые осколки, еще вчера казавшиеся ему лишь пустыми россказнями подвыпившего старичья из трактира, стало быть, уже были прямо здесь, в его собственном доме, в его родной деревне.

– Это… это все просто отвратительно, – наконец с трудом процедил он сквозь зубы, когда Авенель на мгновение замолчал, чтобы перевести дух на бегу. – Но даже если и так… у нас ведь теперь тоже есть осколок, да? Мы ведь можем его как-то использовать?

– И да, и нет, – покачал головой Авенель. – Даже если бы я или Хакон прямо сейчас воткнули в себя эту гадость, в этом не было бы ровным счетом никакого смысла. Дело даже не в той опасности, которую они сами по себе таят. Осколок пробуждается очень медленно, ему нужно время, чтобы хоть как-то сжиться с новым носителем, притереться к нему, так сказать. И все, что мы получили бы сейчас от такого безрассудного шага – это всего лишь свежую рану.

– И еще мы получили бы нового носителя, которому потом пришлось бы башку снести, – зло рыкнул Хакон, все так же бегущий впереди них. – Так что поостерегитесь даже думать о подобных глупостях, вы оба!

– Хорошо, я понял, – Эверет снова упрямо мотнул головой, отгоняя прочь непрошеные и, как оказалось, совершенно бесполезные сейчас мысли. В данный момент важнее всего были те люди, что остались запертыми в пылающем “Покрове”. – Тогда… что же мне делать?

***

– Ну и пойло они тут держат, я тебе скажу, – в который уже раз за вечер пожаловался Гернот, лениво перекатывая по столу опустевшую кружку. – Кислятина, да и только. Спасибо хоть, голова от неё не болит. И привкус этот, словно щебню нализался, – что это вообще за дрянь такая?

– Это сальвия. Шалфей, иначе говоря. Как по мне, даже приятнее, когда терпкостью берёт, – сидевший напротив него мужчина равнодушно пожал плечами. На вино он налегал куда менее охотно, быть может, потому и сохранял еще ясную голову.

– А я так всегда говорил: у хорошего хозяина вино плохим не бывает! Видал этого? – караванщик кивнул через плечо на хозяина трактира, что как раз беседовал о чём-то вполголоса с дряхлым стариком у стойки. – Впервые вижу, чтоб он вообще с кем-то заговорил, и то – с пьянчужкой местным. Филин филином, сидит у себя в углу, зыркает на всех. Хоть бы подавальщики тут приветливыми были, так нет же, девица – того же поля ягода, как рявкнет на кого… Право слово, Брок, уже скорей бы утра дождаться, да и двинуть в этот хвалёный Бениргос. Ты, небось, там не раз бывал уже, а? Там-то, думаю, и эль покрепче, и девки посговорчивее?

Гернот заговорщически подмигнул, пытаясь похлопать охранника по руке, но тот быстро убрал её со стола, поднося к губам кружку.

– Эль да вино везде одинаковы, хозяин, особенно если до них неделями хлебать только болотную жижу. А молчаливые трактирщики – такое сокровище, что я бы на твоём месте только радовался. Реже лезут с ненужными расспросами, да и другим о тебе вряд ли чего лишнего сболтнут. А что там у таких на уме – нам-то с тобой какое до этого дело? Уедем отсюда, и лет пять еще нас в этих краях никто не увидит.

– Стиг! – В зал с криком неожиданно ворвался один из подавальщиков. Запыхавшийся донельзя и с лицом, перекошенным от ужаса, он лишь отчаянно махнул рукой на что-то трактирщику, и того вместе с дочкой тут же как ветром сдуло. Местный старикашка, который до этого болтал о чем-то со Стигом, тоже проворно поднялся и направился следом за ними к кухне, будто был здесь совсем своим.

Наёмник проводил их всех непроницаемым взглядом, но лишь едва заметно хмыкнул себе под нос что-то неразборчивое. В зале снова воцарилась напряженная тишина, и Брок, возможно, и рад бы был насладиться ею подольше, но его наниматель, похоже, был совершенно иного мнения на этот счёт. Гернот зябко поёжился, беспокойно оглядывая опустевший и погрузившийся в полумрак зал трактира, и снова завёл свою старую песню:

– И тихо здесь как-то… уж больно тихо для перевалочного трактира, не находишь? Прямо как в часовне у старого кладбища. Не по нутру мне такая тишина в горах, Брок, ох, не по нутру! Вечно она перед какой-нибудь скверной пакостью приключается. Помнишь, у Кривых Сосен, перед тем как на нас та разбойничья ватага выскочила? Тоже ведь тихо было, даже птички не пели…

– Ага, – губы Брока тронула кривая, едва заметная усмешка, то ли от неприятных воспоминаний, то ли от того, что ещё не далее как пару часов тому назад здесь стоял такой невообразимый гомон, что у него голова разболелась, но Гернот об этом уже успел забыть. – А потом мы не досчитались двух охранников и твоего лучшего тюка с шафраном. Да, хозяин, тишина порою бывает крайне обманчива. Покойники, знаешь ли, тоже славятся молчаливостью. До поры до времени.

– Тьфу на тебя, Брок! – караванщик поспешно осенил себя знаком Крома, почти панически выбросив вперёд растопыренную пятерню. – Вечно ты со своими покойниками да виселицами! У тебя что ни слово, то прямиком в могилу тянет! Лучше бы сказал что-нибудь ободряющее для разнообразия. Карсийский-то перевал, если люди не врут, куда спокойнее того же Черного Зуба будет, и очень уж хотелось бы верить, что так оно и есть на самом деле.

– Болтают многое, Гернот. Перевалы, как и дешёвая выпивка, все одна и та же зараза. На одних зверьё уже сыто кем-то, кто прошел до нас, и ленится спускаться лишний раз. А на других – ещё только облизывается, высматривая добычу. Этот, похоже, из вторых. Здесь хищник точит клык в лесах иль топях вековых. Послушай мнение бывалого солдата: нарвемся мы на драку, и…

Брок задумчиво почесал густую чёрную бороду.

– Ну вот, опять ты за свое! – Гернот удрученно всплеснул руками, чуть не выронив кружку. – То мертвецы у тебя, то драки! Ты меня до седых волос доведешь раньше времени, ей-богу… Постой-ка, – он вдруг недоуменно нахмурился, – ты сейчас в рифму говорить начал, или мне то почудилось?

– Почудилось, видать, – невозмутимо отозвался Брок, отставляя кружку.

– Хреново же у тебя это получается.

– А я знаю. Давай лучше о деле. Завтра, значит, затемно выходим. Я хочу этот перевал проскочить как можно быстрее, чтобы через три-четыре дня уже быть у Светлой. И умоляю тебя, перестань уже свой кошель перед каждым встречным-поперечным вываливать. В таких вот местах, где всякого сброда полно, на мелочь никто особо и не зарится, а вот жирную курицу с насеста тишком прихватить – это они всегда не прочь.

Гернот от возмущения покраснел ещё сильнее, чем от вина до этого, и вскинулся, чуть не уронив потрепанный фетровый берет с полысевшей головы:

– Это ты сейчас на что такое намекаешь, а? Это я, по-твоему, курица, что ли?! Да я торговец опытный, я этих дорог столько исходил, что…

Глаза Брока холодно и недобро сверкнули в неровном свете догорающего очага. Караванщик мгновенно осекся на полуслове, чуть вжав голову в плечи. Видно, от количества выпитого его уже начинало ощутимо мутить, но он за всю их долгую дорогу слишком хорошо успел изучить этот тяжелый, пронизывающий взгляд, и означал он только то, что наёмнику сейчас не до пустой болтовни и уж тем более не до шуток. А доверял Гернот этому наёмнику куда больше, чем самому себе.

Внезапно на полках за стойкой трактира мелко задребезжала посуда, и та же самая непонятная дрожь, казалось, прошла и по дощатому полу под их ногами. Ветра снаружи не было, но стоящий в воздухе едва уловимый гул неожиданно сделался донельзя громким, почти оглушительным, стремительно перерождаясь в глухой удар, донесшийся откуда-то с другой стороны здания. От этого удара Гернот с испуганным вскриком полетел на пол, с грохотом опрокидывая при этом свою лавку. Брок же, напротив, мигом вскочил на ноги, шаря взглядом по помещению.

– Похоже, хозяин, – донесся до перепуганного торговца его спокойный, даже чуть насмешливый голос откуда-то сверху, – кто-то все-таки решил проверить, насколько жирный у тебя кошель.

Больше Гернот ничего не услышал, потому что в следующее мгновение таверну наполнил оглушительный рев вырвавшегося из камина раскаленного воздуха, и дотлевавшие было в очаге угли внезапно вспыхнули с новой, неистовой силой, во все стороны разбрасывая мириады ярких искр и жадно исторгая из себя длинные языки багрового пламени вперемешку с густым, удушливым дымом. Гернот только разглядел в этом дыму, как его бравый наёмник, оберегавший его всю дорогу, в несколько прыжков пересекает зал, уносясь куда-то прочь, да заорал ему вслед, но голос его потонул в стоявшем вокруг шуме.

Дверь “Покрова” с треском распахнулась, впуская внутрь поток ночного воздуха и вдыхая новую жизнь в разгорающееся пламя. Все ярче оно горело, все жарче его языки перепрыгивали на ближайшие к камину столы, на дубовые скамьи, и едкий дым заполнял уже весь зал. Но, хотя он и льнул к темной фигуре, что неспешно прошла внутрь, Гернот без труда разглядел каждую ее черту. Говорят, у страха глаза велики, и глаза Гернота готовы были вот-вот выпрыгнуть из орбит, когда он, обезумев от ужаса, рванулся из-под стола к вошедшему, хрипло выкрикивая:

– На помощь! Скорее, на помощь, тут же люди, они…

Мужчина перевел абсолютно незаинтересованный, почти скучающий взгляд на караванщика, устремившегося к нему. Огонь, что уже бушевал вокруг, занимал его ничуть не больше этого суетливого мужичка. Гернот уже было потянулся к нему руками, пытаясь вцепиться в одежду неожиданно объявившегося спасителя, но тут его лоб встретился с тяжелым сапогом вошедшего, и сильный удар вновь повалил его на пол.

– Дьявол плясал бы от счастья, узрев это место, – хриплый, трескучий будто бы голос вошедшего никак не соответствовал его кажущейся молодости. Непослушные черные волосы спадали ему на лицо, но ошарашенный внезапным ударом караванщик был уверен, что сквозь эти пряди на него устремлен пристальный взгляд – единственного, впрочем, глаза. Второй был мутным, почти полностью затянутым мерзостной белесой пленкой.

Мужчина прокрутил в пальцах папиросу, словно раздумывая, затем сунул ее в зубы и неспешно направился к скорчившемуся на полу Герноту. Хотя в трактире уже стоял такой жар, что воздух дрожал перед глазами, торговец сомневался, что его было бы достаточно, чтобы заставить кончик папиросы сам собой вспыхнуть ярким огоньком, распространяя вокруг тяжелый, вонючий дым. И тем не менее, человек перед ним глубоко затянулся, выдохнул этот смрад Герноту прямо в лицо и протянул к нему руку, чтобы коснуться его лба. Караванщик почувствовал, как сердце грозится выскочить из груди, когда от протянутой к нему ладони пахнуло горячим воздухом, опалившем ему усы и брови, и он в ужасе зажмурился. В густом дыму пожара и чадящей папиросы, пропотевший от страха и бушующего вокруг огня, оставшийся здесь совершенно один, он уже мысленно простился с жизнью, хотя и понятия не имел, как вообще так вышло.

– А ну, давай-ка для начала мы попляшем! – выкрикнул вдруг знакомый голос, и мужчина, так и не коснувшись Гернота, резко развернулся, отскакивая в сторону.

Караванщик, с трудом открывая глаза, успел увидеть только широкие, не здешнего кроя брюки этого незнакомца, мелькнувшие перед глазами, когда тот ушел от клинка, рассекающего воздух прямо перед ним.

– Брок! – взвизгнул торговец и ползком бросился вперед, к фигуре своего наемника или, быть может, к открытой за его спиной двери.

– Курицу еще не успели зажарить? Славно, – процедил Брок сквозь зубы.

Времени натягивать доспехи у него не было, и наемник ограничился лишь тем, что успел прихватить из своей комнаты один из оставленных там мечей. Огонь лизнул языком спину незнакомца, но тот и глазом не моргнул. Пропалины на его одежде разрастались то тут, то там с каждой новой попадавшей на него искрой, но он лишь выжидающе смотрел на Брока, тщательно подбирая момент для атаки. Как он выдерживает такой жар, Броку, который уже обливался потом, и представить было сложно, но он решил отложить это беспокойство на потом.

Несмотря на то, что таверна полыхала, единственное, за что можно было действительно опасаться сейчас, – так это за людей, некоторых из них он, пробегая мимо комнат, успел походя столкнуть с кроватей, чтобы разбудили остальных, и те теперь драпали через окна, пока до них не добрался огонь. Потому что у парня, стоящего перед ним, не было при себе видимого оружия. На вид ему Брок прикинул лет тридцать, а значит, и боевого опыта у него всяко должно быть поменьше.

– Нахрен трактир-то сжигать, чучело ты плавленое?

Лицо мужчины болезненно исказилось в гримасе, полной злобы, левую, обожженную часть его лица дернуло судорогой.

– Потому как колыбель ваша – пепел, – едва слышно произнес он.

Пламя взревело, раздуваемое ветром, ворвавшимся в распахнутые двери, и с новой силой перекинулось на стены “Покрова”. Незнакомец сорвался с места – легко, стремительно сближаясь с наемником. Походя он задрал рукав своей свободной рубахи, обнажая поврежденную застарелыми ожогами кожу, и пальцы его сжались в кулак. Еще один вдох, и он выдохнул ноздрями облако дыма, замахнулся – Брок был уверен, что его противник почти не смотрел на него во время этой атаки, и потому сам подался вперед, намереваясь одним точным ударом обездвижить врага.

Но Брок не успел даже ударить. Сделав первый же шаг, он ощутил волну невыносимого жара, и вспышка пламени перед его лицом заставила его отшатнуться назад. Кулак мужчины прорезал воздух перед ним, оставляя дымящийся след, и он тут же вновь перешел в атаку. Удар, еще удар, разворот, словно он загребал горячий воздух ладонью, и еще один удар сверху. Ни один из них пока не попал по Броку, отступавшему шаг за шагом, но ни один, похоже, и не пытался. Человек этот сближал дистанцию куда медленнее, чем требовалось. И тем не менее, наёмнику приходилось туго.

Пылающие столы, горящие скамьи, об одну из которых он чуть было не споткнулся, застилавший глаза едкий дым – все это словно бы следовало одной общей волной за движениями руки незнакомца, фигура которого становилась в дыму все менее и менее заметной, и заставляло Брока тщательно выбирать каждый следующий шаг.

– Да что за… – пробормотал он себе под нос и, встряхнув головой, чтобы смахнуть пот со лба, сделал резкий выпад – тлеющий в дыму огонёк папиросы угадывался еще достаточно чётко. Клинок не ощутил сопротивления, огонёк тут же быстро метнулся к нему, и обожжённое лицо возникло из дыма прямо перед Броком.

– Так вы мне все, конечно, осточертели, – раздраженно выдохнул человек, и воин ощутил, как крепкие пальцы вцепляются ему в бок. Мужчина этот был на полголовы ниже самого Брока и куда более тощим на вид, но силы в его руках было не занимать. Наёмник откинул голову и, недолго думая, со всей силы саданул мужчину лбом, пытаясь отбросить его от себя. Тот действительно отступил, выронив из зубов вонючую папиросу, но добить его Брок не нашел в себе сил – рука, держащая меч, дрожала и слабела, дым забивал легкие, мешая дышать. В боку, под ребрами, куда только что впивались пальцы поджигателя, стремительно разрастался невыносимый жар, уже распространяясь по всему телу, будто лихорадочный. На лбу выступила испарина, и мысли блуждали как в тумане. Сзади что-то с грохотом рухнуло на пол, поднимая в воздух столб пепла и искр – обвалился быстро прогоревший стол. Воин лихорадочно оглядывался, пытаясь перебороть эту болезненную слабость и вытащить наружу хоть одну нужную мысль: с каких это пор он не в силах зарубить одного безоружного человека?

– Хвен, Иорак. К чему эта излишняя задержка? – прозвучал вдруг ещё один голос, холодный, спокойный, но в нём чувствовалась такая мощь, что он легко достиг ушей Брока даже сквозь рёв бушующего огня и панические крики людей, уже начавшие доноситься из глубины трактира.

– Отвянь, Кантор, – огрызнулся поджигатель, хищно глядя на затравленного, тяжело дышащего наёмника. – Сжимай петлю, вот и всё твоё дело. Я давненько не ел.

Брок нашарил взглядом Гернота – тот успел заползти под один из столов, дрожа всем телом и прижимая к груди свой дурацкий берет. Мужичок этот всегда отсиживался в бою где поудобнее, но сейчас огонь уже добрался до потолка, и сухие балки грозились вскоре не выдержать. Отдельные очаги пламени, разбросанные первой волной от камина, наконец-то срастались в полноценный, всепожирающий пожар. И никто ведь из местных работников не спешил его тушить. Вечно ему, Броку, приходилось все делать самому.

Но этот жар, что рос внутри от одного лишь касания незнакомца…

– Доброй тебе трапезы, Хвен, Иорак. Только не забывай о носителе, – второй голос доносился откуда-то со стороны двери, но там уже стояла такая густая пелена дыма, что Брок ни черта не видел. Что ж, может, оно и к лучшему – вряд ли кто еще сунется в такое полымя, так что нового противника ждать, по крайней мере пока, не приходилось.

– Гернот! А ну, давай-ка мы тебя отсюда выкинем, пока не обуглился! – крикнул наёмник и снова рванулся вперёд, перепрыгивая горящую скамью. И чем только занимались хозяева трактира, пока ему приходилось за всех отдуваться…

– Двери, все двери прикройте, пока они не прошли! – надсадно кричал Старик на кухне. Но слушать его было тяжело хотя бы потому, что один только его голос порождал новый приступ тошноты. Всего лишь звук, но до чего же болезненно отдавался он в голове – и голос Старого Фина, и этот нещадный гул, что незримо висел в воздухе. В нём теперь отчетливо начинали слышаться голоса: не то затихающие крики боли, не то нарастающее многоголосое пение. Эта утробная какофония выворачивала нутро наизнанку, мешала думать, опустошала, вытягивала все силы.

– Нело, чёрт бы тебя побрал! – просипел Стиг, силясь подняться на ноги, но подавальщик только дрожал, сжавшись на стуле в углу, и то лепетал что-то бессвязное себе под нос, то тихо хихикал, не обращая ровным счётом никакого внимания на всё происходящее вокруг.

– Придёт, скоро уже придёт… – донеслась до Гриссель, что из последних сил цеплялась за подоконник, одна из его фраз, когда Нело поднял блаженные глаза на запертую на засов дверь.

А затем гул резко прекратился, перерастая в глухой удар, будто весь воздух разом вытянули из трактира, а затем с силой вдохнули обратно, порывом ветра прибивая к полу теперь уже всех, кто был на кухне, и заставил огонь в камине взреветь и метнуться вверх. Вода в котелке, где вываривались травы Старика, мигом вскипела, и шипящие капли кипятка брызнули во все стороны, попадая Стигу на руки и этим жжением выводя его из оцепенения.

Трактирщик быстро обвёл мутным взглядом всех присутствующих, и, несмотря на ярость, что клокотала у него в груди от непонимания происходящего, сердце его больно сжалось, когда он увидел Гриссель. Дочь его лежала на полу, не то жмурясь от боли, не то силясь открыть подергивающиеся веки; измазанная в крови, что шла у неё ушами и носом, она беззвучно плакала. Для неё этот звуковой удар оказался совсем уж тяжёлым, хотя и Старику, судя по всему, тоже приходилось несладко. Давно уже прошло то время, когда Старый Фин мог выносить подобное без последствий, и лекарь отчаянно пытался отдышаться, но кровь, тонкой струйкой стекавшая и по его лицу, сильно мешала ему сделать это.

Стиг рывком поднялся на ноги. Даже чужаки, которых он в Карсе недолюбливал, уж точно не заслуживали подобной участи, но вид окровавленной дочери окончательно лишил его остатков самообладания. Подхватив с пола длинный кухонный нож, он решительно двинулся к камину. Огонь, внезапно вспыхнувший жарче обычного, уже выплюнул на пол несколько крупных тлеющих углей, и пламя быстро начинало разгораться. Трактирщик ногой перевернул котелок, разливая перед собой мутную лужу, в которой теперь плавали ещё недавно необходимые Старику травы, и резко повернулся, указывая острием ножа на Нело:

– Или ты сию же секунду объяснишься, или…

В заднюю дверь кухни что-то с глухим грохотом ударило снаружи, и Стиг осёкся, мгновенно переводя острие ножа на проход. Гриссель, упираясь в пол дрожащими руками, медленно поднималась на ноги, хотя по ее щекам все ещё текли слезы. Старик, пошатываясь, уже стоял на ногах, но взгляд его беспокойно метался между оцепеневшим Нело и лежавшим на столе окровавленным, бесчувственным телом Миллерта. Стук повторился, на этот раз более осторожный, вкрадчивый.

– Мамочка! Мамочка пришла! Как хорошо, что на стол уже накрыли! – радостно пролепетал Нело и, вскочив со стула, бросился к запертой двери. Стиг оказался быстрее – его удар локтем пришелся парню точно в висок, и тот пошатнулся, хватаясь за ушибленную голову.

– Да ты что, белены объелся?! – заорал Стиг прямо на ухо подавальщику. Парень поднял на него злобный, затравленный взгляд.

– Ты… – прошипел он сквозь зубы. – Ты ничего не понимаешь, старый дурак! Ты только угробишь нас всех! Матери нужно открыть немедленно! Маму нужно слушаться! А если не слушаешь…

Стиг замахнулся еще раз, чтобы отвесить зарвавшемуся парню оплеуху. До него донесся слабый предостерегающий вскрик Старика и испуганный вздох Гриссель, но было уже слишком поздно.

– …Если не слушаешь, будет больно! – взвизгнул Нело, яростно бросаясь на руку Стига. С размаху ударив ею о дверь, он выбил из не ожидавшей такого ожесточенного сопротивления руки трактирщика нож и тут же ловко подхватил его с пола.

Стиг успел только вскинуть вторую руку, инстинктивно защищаясь, и Нело полоснул его по предплечью, продолжая бессвязно выкрикивать угрозы, сквозь которые явственно пробивался злобный безумный смех. Беспорядочно кромсая воздух перед собой, он наступал с каждым новым ударом; еще один кровавый разрез появился на плече Стига, затем один удар вскользь пришелся по животу, когда трактирщик попытался схватить обезумевшего Нело за плечи. Раны были неглубокими, но болезненными.

Стиг был в разы крупнее и сильнее этого пухлого паренька, но тот сейчас бил ножом с какой-то совершенно неожиданной скоростью и почти звериным бешенством. Когда за его спиной оставалась всего пара шагов до все еще дымящего камина, Стиг все же сделал резкий шаг вперёд, всем своим весом наваливаясь на Нело, и оба они рухнули на пол, покатившись по нему. Нож мелькнул в воздухе еще раз; в густом дыму сложно было различить, кто из них где находится, но когда около стола они на мгновение замерли, вверх поднялась голова Нело, давящего коленом в грудь поверженного трактирщика. Парень вскинул нож, хихикнул еще раз и ударил.

Стиг услышал глухой удар, не слишком характерный для входящего ему в грудь лезвия. Нело обмяк, свалившись от боли на пол, а за его спиной в клубах дыма возникла фигура дочери. Гриссель, отчаянно вцепившись обеими руками в тяжелую чугунную сковородку, тяжело дышала, с тревогой глядя на отца, и тут же бросилась к нему:

– Папа! Ты цел? Боги, он же просто сумасшедший, он порезал тебя, ты…

– Всё хорошо, Грис, все хорошо… – порезы и вправду были не слишком глубокими, и Стиг, с трудом поднявшись, заключил дочь в объятья – быстрые, но крепкие, – неловко гладя ее по голове и позволяя ей выпачкать его рубашку своей кровью и слезами. Все равно рубаха эта была уже безнадёжно испорчена.

– Уважаемые, боюсь, у нас нет ни секунды лишнего времени, – голос Старика не дал им долго насладиться покоем, и оба они неохотно отстранились друг от друга. – Беда не только у нас, и расслабляться еще слишком рано. Возьмите тряпки, промочите их в воде, будет легче дышать через них. Я должен закончить с мальчиком. И ради всех богов, никого больше не пускайте в…

Стук в заднюю дверь повторился снова, заставив Старика прерваться на полуслове, но Гриссель со Стигом и так все поняли, уже подхватывая заготовленное для перевязки Миллерта тряпье. На кухне тем временем становилось невыносимо жарко, дым густыми клубами валил из-под двери в общий зал, и теперь стало ясно слышно, что таверна наполнилась множеством других звуков – обеспокоенные крики людей, яростный треск и рёв огня, чьи-то еще голоса, доносящиеся из зала. Слишком много всего разом навалилось в одночасье на несчастных обитателей “Покрова”, и никто из них до сих пор не понимал до конца, откуда взялись все эти напасти.

– Надеюсь, хотя бы ты понимаешь, что здесь творится, – бросил Стиг травнику, торопливо повязывая себе на лицо мокрый платок. Старый Фин только тяжело покачал головой:

– Ох, уважаемый, сколько бы я сейчас отдал, чтобы пребывать в неведении и дальше…

Стиг угрюмо хмыкнул.

– Вечно вы так, чужаки. Знаете что-то такое, чего другим знать не дано, и никому ни единого слова до самой могилы не скажете.

Он осторожно приоткрыл дверь в зал, и в лицо ему тут же полыхнуло жаром. Все, что он с таким трудом отстроил за свою долгую жизнь, сейчас стремительно обращалось в пепел. Горели столы и скамьи, огонь уже добрался до стойки и жадно облизывал бочки с вином, полыхали распахнутые ставни и сама стена трактира, и, скорее всего, чердак, где спали обычно они с детьми. И посреди этого огненного ада, безжалостно разрушавшего его дом, плясали две фигуры.

Брок перепрыгнул через горящую скамью и камнем упал на пол – со стороны могло показаться, что он просто рухнул оземь, но наёмник, сгруппировавшись, стремительно прокатился по полу, разметав вокруг себя облака пепла и поднимая снопы искр, и тут же рывком поднялся уже слева от поджигателя, нанося удар мечом снизу вверх. Свободного от огня места в зале оставалось не так уж и много, и с каждой новой атакой врага его становилось все меньше. Огонь и правда подчинялся его воле – по какой прихоти, божественной ли, или дьявольской, Броку размышлять было некогда, но он верил своим глазам.

Мужчина раскинул руки, и пламя вокруг него вспыхнуло еще ярче, с новой силой набрасываясь на мебель и въедаясь в пол со стенами, послушно тянулось к нему. Он нанес еще один удар – снова не сокращая дистанцию, не метя в самого наёмника, – и новая волна пламени лизнула ноги Брока, заставляя его отпрыгнуть в сторону, чтобы не занялась огнем и без того уже обуглившаяся на нем одежда. Очередной выпад мечом прошел мимо; подойти к человеку, что спокойно держался около самого сердца нестерпимого жара, было почти невозможно, а болезненные красноватые ожоги и так уже покрывали его руки и лицо.

Брок тут же пригнулся, быстро перебирая ногами и устремляясь в один из проёмов между столами, еще не успевший как следует загореться. И вовремя – поджигатель снова перешел в атаку, пытаясь схватить его за руку. Впрочем, сейчас главное было не попадать под его удары и создавать хотя бы видимость ожесточенного сопротивления. Теперь, когда все внимание этого странного незнакомца было полностью сосредоточено на схватке, можно было наконец-то заняться настоящим делом – драпать отсюда подобру-поздорову, пока не сгорели заживо и сам Брок, и все его деньги. В полыхающем трактире, почти полностью затянутом густой дымовой завесой, ориентироваться было практически невозможно, и наёмник отчаянно вертел головой по сторонам, пока наконец не поймал взглядом знакомый алый берет – караванщик, нанявший его, как раз предпринял робкую попытку выбраться из-под стола, потому как ножка его уже начала гореть, и дышать внутри помещения становилось все сложнее.

С треском лопнула горящая потолочная балка. Брок рванулся прямо через огонь, в последний миг подхватывая Гернота за шиворот и волоча его за собой, и с силой толкнул ногой ближайший стол. Тот перевернулся, горящее дерево предательски захрустело, и оба они упали за образовавшуюся хлипкую преграду, хрипло и тяжело дыша, как раз в тот самый момент, когда балка все же затрещала в последний раз и с грохотом опасно провисла, осыпая их раскаленными угольными обломками.

– Живой? – быстро спросил Брок у бешено вращавшего глазами торговца, и тот отчаянно закивал, морщась от оседающего в горле пепла.

– Скоро не буду, – просипел Гернот, вызвав у наемника широкую ухмылку.

– Держись, сейчас добью паскуду, – хлопнув караванщика по плечу, воин схватился за горящий стол, переваливаясь через него, и помчался вперёд с мечом наперевес, едва сдерживаясь, чтобы не загоготать от окрика, донёсшегося ему вслед:

– Брок, прекращай это делать хотя бы когда нас убивают!

Пламя с рёвом прокатилось перед наёмником, словно живое, вновь вынуждая его сделать шаг в сторону, уходя от огненной волны. Искривлённое злобой лицо врага возникло из дыма прямо перед ним, растопыренная пятерня впилась Броку в лицо, но он не медлил – еще до того как мозг его вскипел от нестерпимого жара, он наотмашь ударил мечом, и противник тут же отступил на шаг, инстинктивно зажимая рассечённый бок. Впрочем, заминки, на которую так сильно рассчитывал Брок, не последовало – в голове и впрямь гудело от одного лишь касания этой невозможно горячей ладони, а поджигатель уже сжал кулак и с яростным криком ударил наёмника прямо в грудь. В последнюю секунду перед ударом воин успел заметить, как между пальцев у этого человека вспыхнули яркие искры, отметил, как доски пола, следуя за движениями его руки, мгновенно обуглились, и затем стало вовсе невозможно дышать – от удара, и самого по себе достаточно сильного, воздух в легких нагрелся до того, что просто выдохнуть было ужасно больно.

Где-то сбоку мелькнул силуэт Гернота, который, воспользовавшись моментом, осторожно высунулся из-за стола, пытаясь короткими перебежками пробраться к выходу. Не за то Броку платили его деньги, чтобы его наниматель и товарищ в первом же попавшемся трактире заживо сгорал. Сейчас дело оставалось за малым – всего лишь прикрыть отступление Гернота, да выйти следом за ним, чтобы его не успел перехватить тот, кто все еще оставался снаружи.

Одного хорошего, точного удара было бы вполне достаточно. Чтобы сбить с ног, чтобы дезориентировать, или, если очень повезёт, и вовсе убить этого сумасшедшего. Двигался враг отлично, наёмник не мог не отметить с уважением, что каждый его выпад, каждый шаг был так точен, что противник умудрялся не ступать в огонь, легко лавируя меж горящих столов прямо как он сам… нет, приходилось с досадой признать, что поджигатель делал это лучше. Чуть быстрее, чуть точнее, ни одно его движение не было лишним, каждое будто бы заученное, отточенное почти до идеала. Оставалось лишь надеяться на это самое “почти”, хотя даже так оставалась еще одна, самая большая проблема.

Брок пригнулся, вновь отошел от самого сердца пожара, отпрыгнул в сторону, когда с потолка с треском рухнула еще одна горящая балка, на мгновение разделяя их. Его противник снова раскинул руки, отвёл одну назад, другой замахнулся – обугленную балку чуть не снесло прямым потоком огня и пепла, и наёмник рухнул наземь, пропуская его над собой. Вонь опалённых волос ударила в нос, он откатился на бок, оттолкнул себя ногами, уходя за груду горящих обломков стола. Еще одна волна огня проревела над его головой, с грохотом разбиваясь о заднюю стену.

“О как”, – подумал Брок, удивившись подтверждению казавшейся ему ранее полнейшим бредом мысли. – “Всё-таки колдун”.

Еще один прыжок. Между этими огненными ударами всегда был небольшой промежуток, и если ему удалось верно подсчитать эту паузу, в таких отточенных, но таких однообразных движениях…

Дуга, описанная его клинком, была ровной, практически идеальной, несмотря на то, что лезвие уже порядком нагрелось и лишь кожаная обмотка рукояти спасала пальцы Брока от серьезных ожогов. Крик, которому тут же вторил, будто тоже вопя от боли, рёв бушующего пожара, и капли горячей крови, упавшие наёмнику на лицо, заставили его на мгновение победно ухмыльнуться. На пол, беззвучно в окружавшем их оглушительном шуме, упал отрубленный палец. Рана была слабой, но подойти ближе он никак не успел бы, и уже этой маленькой победы должно было хватить, чтобы…

Крик перерос в вопль нечеловеческой ярости. Броку пришлось зажмуриться от нового потока горячего воздуха, направленного на этот раз прямиком ему в спину, и он инстинктивно повернулся боком, сделал подшаг, приоткрыл веки, чтобы разглядеть, куда можно было бы переместиться дальше.

Дуга, описанная пламенем, была рваной, кривой, беснующейся, и напрочь сожгла Броку брови, так близко она прошла, но по большей части он остался невредим. Прорывая себе дорогу сквозь завалы в зале трактира, оставляя после себя лишь дымящиеся груды пепла, огонь пролетел через весь “Покров” так стремительно, что наёмник не успел даже толком осознать происходящее.

Успел только развернуться на носках, чтобы сдвинуться с места, попытаться обогнать это ревущее пламя, изменить рефлекторно принятое решение. Не уклоняться. Он успел увидеть, как у самого выхода мелькнуло испуганное лицо Гернота с его седыми, лихо закрученными усами, красное, вспотевшее. Рот караванщика открылся в последнем, предсмертном крике.

На пол медленно оседали груды черного пепла. Раздался пронзительный, надрывный, дурной вопль, который издавало прокатившееся по полу полыхающее человеческое тело. Говорят, люди умирают долго, когда их сжигают заживо, да и умирают чаще всего от удушья, а не от самого огня, но Брок был уверен, что этот огонь прекратил мучения его спутника невероятно быстро. Уже через несколько секунд тело прекратило трепыхаться и слилось с общей разрухой в трактире, превратившись в обугленную, бесформенную кучку человеческой плоти, лежавшую у самой двери. Гернот почти успел выбежать наружу. Но в этот раз “почти” оказалось недостаточно.

Кто-то бросился ему на подмогу, неожиданно появившись из клубов густого дыма со стороны внутренних помещений. Человек с повязкой на лице, в плаще из лисьей шкуры – кажется, трактирщик. Слишком поздно. Смысла в этом уже никакого не было. Брок тяжело рухнул на колени, борьба с внезапно накатившей на него слабостью занимала теперь большую часть его сознания.

Стиг замедлил шаг. Ноги его заплетались, а ступать нужно было и быстро, и осторожно, чтобы успеть вонзить свой нож в горло этого незнакомца, что спокойно стоял посреди огненного хаоса, быстрее, чем тот успеет предпринять ещё хоть что-то. Трактирщик застыл. Рука его дрожала – не от жара, но от слабости, что вдруг ударила ему в голову, и от подступившей к горлу тошноты. Это повторялось снова – тот самый звук, что до этого навредил им на кухне, повторялся, но теперь уже гораздо громче, отчётливее, сильнее.

Мужчина, стоящий в дыму, медленно разворачивался, глядя на него через плечо – ни тени триумфа на его обожженном лице, только раздражение и гримаса боли. Он поднял руку и, морщась, стряхнул на пол капли крови, натекавшей из обрубка мизинца. Другой рукой он выудил из кармана своих брюк небольшой деревянный коробок и, откинув крышку, вытряхнул из него самокрутку. В его зубах она вспыхнула так сильно, что обгорела едва ли не на половину в первую же секунду, но он на это, похоже, внимания вовсе не обратил.

– Эй, мужик! - окликнул он оцепеневшего трактирщика, глубоко затягиваясь дымом и делая неспешный шаг в его сторону. – Знаешь, что такое петля?

Стиг до боли стиснул зубы и попытался резануть перед собой ножом, но новая волна огня тут же обдала его жаром, и он отшатнулся назад, чтобы не обжечься, отступая еще дальше.

– Знать не хочу! Но до моей дочери ты не доберёшься, падаль! – процедил он и снова сделал отчаянный, почти безнадежный выпад, пытаясь дотянуться до человека за плотной пеленой горячего марева.

– Твоя дочь – всего лишь пепел. Равно как и ты. А вот это…

Дрожь, гул, пение, чем бы оно ни было, с новой силой ударило Стигу по ушам. Перед глазами у него потемнело, и он чуть не свалился прямо здесь на горящий пол. Ударило оно и по всему “Покрову” разом, сжимаясь вокруг него, прокатилось по залу, заставляя большую часть очагов пожара мгновенно затухнуть, опасть, и заполнить все одним только чёрным, удушливым дымом. Оглушительно затрещали стены, ломаемые этим всепроникающим звуком; просевшая уже от пожара крыша проломилась и съехала набок, с грохотом перебудив, наверное, всю деревню, если только зарево пожара и без того не справилось с этой задачей раньше. В воздух тут же поднялись тучи пыли и едкого пепла.

– …это и есть петля.

Стиг стоял, прислонившись спиной к тому, что еще недавно было стеной кухни. Горячие угли жгли его через одежду, но сейчас какое это имело значение? Широко распахнув глаза, он смотрел перед собой, но ничего не было видно в густом дыму – лишь кое-где еще виднелись всполохи пламени, все такого же дикого. Щеки Стига неожиданно коснулся поток холодного ночного воздуха. То был ветер, постепенно разрывавший на части плотную дымовую завесу.

Все рухнуло. Одни лишь дымящиеся обломки проступали перед ним сквозь редеющий дым. Вскоре послышались голоса – кому-то из постояльцев, похоже, все же удалось выбраться из пылающего “Покрова”, а кто-то, наоборот, только приближался к нему. Испуганные крики, властные крики, встревоженный гомон. Слева, оттуда, где, как казалось Стигу, еще недавно должна была находиться стена, показалось какое-то движение; фигуры были смутно знакомыми. Долговязый силуэт Альбина с трудом протиснулся сквозь обломки, тут же опрокидывая ведро с водой на зашипевшие угли.

– Стиг! Нело! Грис, кто-нибудь, вы живы там? Мы идём! – крикнул он, и сразу же принял из чьих-то еще рук новое ведро. Соседи один за другим появлялись в дыму, помогая выжившим постояльцам выбраться из-под завала или заливая разгорающийся пожар водой.

Отвечать было некогда. Спереди тоже были люди, но совершенно другие, незнакомые. Огонёк папиросы, зажатой в зубах мужчины, присевшего на корточки на полу. Он загребал ладонью теплый пепел, зачем-то протирая им свою рану, а по обе стороны от него уже появились еще двое.

Высокий, худощавый и бледный, как сама смерть, старик. Молочно-серые глаза его, тусклые, напоминавшие чем-то замёрзшее стекло, безучастно осматривали причиненные ими разрушения. Сухая и жилистая женщина с закатанными по локоть рукавами тяжело ступала по прогоревшему полу. На лице ее, от старости напоминавшем потрескавшийся воск, блуждала какая-то неясная, почти нежная улыбка, но оттого еще более пугающая.

– Ну наконец-то, мальчики, я уж подумала, мне так никто и не откроет, – мягко проворковала она. Взгляд женщины вцепился в Стига, и она слегка склонила голову набок, будто бы оценивая, с чем именно ей придется сейчас столкнуться. Пальцы ее сухой старушечьей руки задумчиво теребили висевший у нее на шее тяжелый металлический медальон в форме глаза.

– Да кто… – Стиг сильно закашлялся, наглотавшись едкого пепла, но так и не оторвал испуганного взгляда от этой странной троицы. – Да кто, проклятье на ваши головы, вы все такие?

– Тише, тише, дитя, – женщина медленно приближалась, шелестя своим прошитым грубой кожей одеянием, что отдаленно напоминало монашескую рясу. – Боли больше не будет. Мы пришли сюда лишь для того, чтобы спасти от неминуемой смерти одного нашего доброго друга.

– Устроив все это? Разрушив мой дом? Как бы не так! – Стиг отступил на шаг, выставляя перед собой нож и готовясь защищаться до последнего.

– Папа, – тихо прозвучал рядом голос Гриссель, и трактирщик испуганно зажмурился. Дочь его стояла с ним рука об руку, сжимая в руках кочергу и пристально глядя на подходящих к ним людей. – Старик сказал, они здесь за Миллертом. И что они готовы убить всех нас. Он их знает… откуда-то.

– Так иди же, запрись с ним, боги, Грис… – он не успел договорить.

Умоляющий взгляд его глаз встретился с упрямой решимостью во взгляде дочери. Стиг не мог больше сказать ни слова, потому что и не знал, что ему сейчас чувствовать. Он воспитывал своих детей одинаково, что приемного Эверета, что родную дочь, и вот теперь она была здесь, рядом с ним, готовая до последнего оборонять дымящиеся руины своего родного дома. И он прекрасно знал, что, что бы он ей сейчас ни сказал, она уже не отступит. Но как бы ему хотелось сейчас, чтобы она не приняла его уроки, чтобы осталась на кухне, заперлась в погребе, и надеялась, что он сам со всем этим справится.

Но дети Стига никогда бы так не сделали. Так не сделал бы и сам Стиг. И оба они, встретившись взглядами лишь на одно короткое мгновение, прекрасно это знали. И оба разом подняли свое оружие на чужаков, что посягнули на их трактир, на их жизни, на жизни их соседей и друзей.

Гриссель оказалась быстрее. С яростным, отчаянным криком она бросилась на старуху, но сухая, но на удивление сильная рука той легко перехватила запястье девушки, а другая крепко сжала медальон.

– Ох, глупышка, но ведь он истечёт кровью и погибнет!

Слёзы мгновенно брызнули из глаз Гриссель, в груди у нее всколыхнулось чувство подавляемой все это время невыносимой боли. Миллерт. Их ночи, проведенные на холме под россыпью далеких звёзд, его тихий смех, нежное касание его руки, его золотистые кудри, и та смущенная, робкая улыбка, которая появлялась на его лице лишь тогда, когда он смотрел на неё. Кровь, его разодранная рука, бесконечные повязки и игла, безжалостно протыкающая его плоть, хриплый, мучительный стон, зловещие осколки стекла…

Как она могла не уберечь его от всего этого кошмара? Как могла остаться здесь, зная, что вооруженный чужак ушел к его дому? И что она могла сделать сейчас, чтобы снова когда-нибудь услышать его голос? Рыдания подступили к самому горлу, сотрясая все ее тело. Гриссель тяжело рухнула на колени, свернувшись клубком у ног женщины; кочерга со звоном выпала из ее ослабевшей руки, совершенно бесполезная – настолько же бесполезная, как и сама Гриссель во всем ужасе, что обрушился на Карсу этой ночью.

Стиг яростно ударил ножом, не помня себя от злости и страха – не за себя, но за своих детей. Нож вонзился старухе в бок, но ее ладонь в тот же миг нежно коснулась его щеки:

– Она же задохнётся здесь, в дыму, сгорит… что же ты творишь?!

Копна рыжих волос, трясущееся от плача хрупкое тело девочки. Он вспомнил, как она лежала в своей кровати, когда они остались с ней одни, рыдая и день, и ночь напролет. Он не знал тогда, что ей сказать, не умел утешить, и потому научил ее держаться стойко, защищать себя, защищать свой дом и свою семью – просто потому, что сам иначе справляться с горем не умел. Нужны ли были его суровые уроки подрастающей девчушке? Если бы только не они, если бы только она сейчас заперлась со Стариком в погребе и помогала ему, тогда не лежала бы сейчас на грязном пепелище трактира, тогда, возможно, смогла бы пережить эту страшную ночь.

И во всем этом была лишь его, Стига, вина – никчёмного отца, который никому из своих детей не был нужен и приносил лишь вред и им, и себе самому. Единственное, что имело сейчас смысл, что всегда и было на самом деле нужно, он мог сделать прямо сейчас, впервые в жизни, пускай и так поздно. Стиг не знал правильных слов для утешения, но нож сам собой выпал из его руки, и он тяжело опустился на пол рядом с дочерью, заключая ее в свои крепкие объятья, судорожно гладя ее по волосам и сам чувствуя, как густая пелена слёз мешает ему разглядеть что-либо вокруг, кроме этого рыжего, дрожащего комочка.

– Мама! Мамочка пришла! – взвизгнул вдруг радостный голос, и дверь на кухню с распахнулась. Пошатываясь всё ещё от гудящей после удара головы, кровь из рассеченого виска заливала ему лицо, но Нело неуверенно сделал шаг, радостно улыбаясь, навстречу этой женщине.

– Что вы сделали с ними?! – отчаянный крик Альбина, что выпрыгнул из клубов густого дыма, вынудил Нело на мгновение замереть.

Голос брата. Его родного брата, который все это время должен был мирно спать у них дома… такого злого почему-то, с такой ненавистью швырнувшего опустевшее жестяное ведро прямо в спину этой доброй женщины…

Нело моргнул. Женщины? Он определенно видел ее уже прежде, но понять, кто она такая, у него почему-то не получалось. Нело моргнул еще раз. Брат занес кулак, чтобы ударить ее, и еще секунду тому назад это повергло бы его в ужас, но… кем она была на самом деле? Образ матери, их с Альбином матери, смутно промелькнул у него перед глазами. Эта старуха в рясе и капли сходства с ней не имела. Так почему же он был так рад видеть ее, выбежав с кухни? Почему вообще так отчаянно помчался ей навстречу?

Лицо старухи исказилось от внезапной боли и неприкрытой злобы. Альбин ударил ее наотмашь, изо всех сил, прямо по лицу, и она скривилась, согнувшись от этого удара и зашипев сквозь зубы зло и ядовито:

– Дрянные, неблагодарные дети!

Ее узловатые пальцы сжали медальон на груди, сорвали его и с силой впечатали ошеломленному Нело прямо в лоб. Сердце парня мучительно ёкнуло в груди, и всякие мысли разом улетучились еще прежде, чем он успел бы решиться броситься своему брату на помощь.

Брат, мать, соседи, что маячили вдалеке, чужаки, разрушившие их трактир… Разницы между ними больше не было. Все они были лишь пятнами света, яркими, разноцветными, бесконечно влекущими. И Нело захлебывался от испытываемого им горячего, жгучего чувства. Чувства, которое, как он теперь понимал, испытывала и сама мать ко всем ним. Всепоглощающей, безграничной любви, вынести и выразить которую у него было так мало сил, так мало способов! Разве мог вообще обычный человек испытывать нечто подобное? Она жгла его, текла по его венам лишь одну короткую секунду, а затем любовь эта переросла в истинное, невыразимое блаженство, взорвавшись в нём и переполняя все его естество, не оставив внутри места ничему более.

Альбин оторопело глазел на то, как его брат мешком рухнул на пол, где только что стоял. Его остекленевшие глаза были совершенно неподвижны, изо рта на пол начала медленно капать тонкая струйка слюны. Он почти уже не слышал, как старушечий голос вкрадчиво шепчет рядом:

– Ох, пресвятые боги, он вовсе не выдержал, и все из-за тебя, дрянной ты мальчишка…

В голове у Альбина взорвалось невыносимое горе, смешанное с чувством испепеляющей вины. Женщина тем временем медленно распрямилась, потирая порезанный бок.

– Закончила, Тальма? – поджигатель презрительно цокнул языком, поднимаясь с пола, весь вымазанный в саже, и со злостью пнул валяющееся на полу бездыханное тело кого-то из работников “Покрова”.

– О да, Хвен. Осталось дело за малым. Арвар, окажи нам честь…

Тонкие пальцы мужчины в черном, обтянутые бледной, почти прозрачной кожей, поднялись в медленном, ритуальном жесте, напоминавшем чем-то молитвенный знак. Низкий, утробный голос его взял ноту, затем резко понизился, став практически неслышным, и прошедшая вокруг него мощная вибрация смяла кухонную дверь, сорвала ее с петель и швырнула вглубь задымленного помещения. Трое двинулись вперёд. В стоявшем вокруг хаосе, среди обломков догоравшего “Покрова”, среди бегущих и к ним, и от них людей, они двигались спокойно, неспешно и неумолимо.

И что вообще могло бы остановить заключенную в них силу, лишенную всего человеческого?

Глава 9

– Что вы сделали с ними?!

Знакомый голос заставил его только крепче стиснуть зубы. Всё внутри клокотало, и одним богам известно, каких трудов стоило ему сдержать себя, чтобы не ринуться на помощь Альбину, нырнувшему в догорающий и разваливающийся трактир.

– Мы не успели, – прошептал он, констатируя очевидное. Костяшки пальцев побелели, с такой силой он вцепился в рукоять топора. Что он мог бы сделать, будь он там? Спасти кого-то? Даже если нет, даже если эти двое правы, и он не смог бы ударить и раз, стоило ли это того, чтобы просто смотреть, как горит “Покров”?

Рука Эверета сама собой сжалась в кулак, и он медленно поднёс его к груди. В пламени, постепенно гаснущем под обвалившейся крышей здания, слышно было множество голосов, но его слух никак не мог уловить тех, что он так ждал услышать. Ни грозного окрика отца, ни голоса сестры не доносилось со стороны трактира. Они должны были оставаться внутри, в этом он уверен, но тогда почему каждый новый силуэт, показывающийся из дыма, был ему не знаком? Кулаком он быстро ударил себя над сердцем, дважды, будто вторя его биению.

– Пусть только бьются… – прошептал он. – Пусть только их сердца…

Кулак застыл, так и не завершив знак Руды, ещё два удара. Эверет почувствовал, как взгляд мутнеет от подступающих слёз. Даже думать об этой короткой молитве было противно – будто отец когда-либо вообще полагался на Кровь-Землю, будто просил её сжалиться над их семьёй хоть раз. Стиг учил их с Гриссель совсем другим молитвам.

Мелькнула в дыму ещё одна фигура, на этот раз узнаваемый плечистый силуэт нырнул в развалины. Левая рука парня подхватила топор, правую же он резко выкинул перед собой, растопырив пальцы.

– Пускай бьются, – на этот раз его тихий голос прозвучал уже увереннее, и невольно, сквозь подступающую истерику он почувствовал как кипящая в нём злость на этих страшных чужаков находит выход в каждом его шаге, в каждом движении, вместе со скованной улыбкой.

Указания, которые Эверет получил от Хакона, первым ворвавшегося в трактир, и Авенеля, который обогнул здание с другой стороны, были вполне ясны. Не соваться в пекло. Не обнаружить себя, пока не наступит нужный момент. Не рисковать собой понапрасну. И всё же, тревога за близких так и подмывала его броситься в бой сейчас же, пускай он и не был уверен, как и остальные, какие сюрпризы могут преподнести ему эти колдуны.

Парень пригнулся, хоть нужды в том из-за густого дыма, вовсю валившего из трактира, особой не было. Входную дверь завалила опорная балка, но когда рухнула крыша, огонь здесь несколько утих, и потому он, пригнувшись, поднырнул под неё, стараясь не нашуметь, волоча за собой громоздкий топор, и вгляделся в происходящее внутри. В этот момент раздался удар, громкий и глухой, от которого в ушах Эверета на несколько секунд поселился звон, напоминающий комариный писк.

Дверь на кухню смяло, как лист пергамента, и щепки брызнули во все стороны, когда она с грохотом разлетелась древесными обломками. В стоящем в воздухе облаке пыли вперемешку с дымом Старый Фин закашлялся, сгибаясь в три погибели и пытаясь хоть так прикрыть тело ученика, всё ещё лежавшее без движения.

– Один носитель у нас, – произнёс надтреснутый прокуренный голос. Старик, метнув в сторону выбитой двери взгляд из-под кустистых седых бровей, различил мужчину, что, присев на корточки, выдохнул клубы едкого дыма. – Что с Трелсом?

– Проводник мёртв, – второй голос был женским, старческим, и преисполненным сожаления такого глубокого, что Фин бы без труда мог сказать, что его обладательница и правда жалеет о смерти человека, о котором шла речь, если бы не одна вещь. Блики пламени отблескивали на железном медальоне в форме приоткрытого глаза, что покачивался на её шее. И медальон этот слишком хорошо был ему знаком.

– И как теперь тебя зовут? – процедил он сквозь зубы, нашаривая рукой один из ножей, вываленных на столе около тела его ученика.

Женщина запнулась на полуслове, и взгляд её, недоуменный и слегка растерянный, встретился с ожесточенным взглядом Старика. Она чуть склонила голову на бок, и сделала шаг ему навстречу, голос стал слащавым, приторным, и каждое слово её будто плыло по кухне, наполняя её вязкими чарами:

– Либо ты состарился так плохо, что мне тебя не упомнить, либо мы и вправду никогда не виделись прежде. Как звать тебя?

– Стариком звать, – буркнул Фин себе под нос, сдвигаясь так, чтобы заслонять собою залитый кровью стол. – А тебя – Кеадара, хотя меня больше интересует, каким именем ты называешься сейчас.

– О нет, – глаза женщины будто бы вспыхнули, когда она услышала это имя, и по сухому истрескавшемуся морщинами лицу пробежала улыбка. – Он раскрыл нас, он знает кто мы, слишком умён чтобы быть просто деревенщиной. И, ох, неужели он зашил руку? Вы только посмотрите на эту прелесть, мальчики!

– Завязывай, мамаша, твоё воркование в печёнках сидит уже, – цыкнул языком курильщик, и, недобро прищурившись, указал на тело, лежащее на столе. – Нам разве нужно ещё что-то, кроме мальчонки? Дел невпроворот, а мы и так задержались, пока я прыгал с тем парнем по всему трактиру. Надо забрать второй осколок.

Женщина недовольно поморщилась, но всё же нехотя протянула, вовсе не обращая внимания на Старика, выставившего перед собой нож в попытке преградить ей дорогу:

– Арвар, забираем носителя и уходим.

Третья фигура неслышно вплыла в помещение – высокий бледный человек в черных одеяниях ступал осторожно, вкрадчиво, но лицо его, в отличие от прочих, не выражало ни единой эмоции. Молочно-серые его глаза лишь на мгновение задержались на Старике, и он разомкнул губы. Но звука, к которому Фин готовился, пытаясь ринуться вперёд в попытке прервать его прежде, чем его тело вновь откажется слушаться, не последовало. Вместо этого раздался глухой удар, будто громадный булыжник врезался в то, что осталось от стены “Покрова”.

– Это мой сын, черти вы драные!

Рык этот прозвучал на кухне так внезапно, что на мгновение заставил утихнуть все звуки вокруг – и треск догорающего пламени, и гомон собравшихся снаружи людей, успевших выбраться из-под обрушившейся крыши постояльцев, и прибежавших на помощь соседей. Хакон Конорез ударил своим молотом наотмашь, вкладывая в удар этот всю силу, но промахнулся. Старик успел заметить, как молот, метивший точно в затылок чародея, задрожал в руках кузнеца и ушел в сторону, по воздуху прошла рябь, и услышать звук удара, хотя оружие и не успело ничего коснуться.

Действовать нужно было немедленно, и нож полетел на пол – Фину хватило живости ума чтобы сообразить, что с появлением Хакона он едва ли будет хоть сколько-нибудь полезен в начинающейся вновь схватке, и потому он выронил нож, сгребая так быстро, как только мог, в охапку неподвижное всё ещё тело Миллерта – кровь уже не настолько обильно как прежде, но выступала на краях сшитой наскоро раны, и до раздробленного плеча юноши он не успел ещё толком добраться, но об осторожности уже не шло никакой речи. Старик спиной ощутил волну жара, прокатившуюся по кухне, когда поджигатель вскочи на ноги, и перевалил парня через край стола, сам падая на пол вместе с ним, пытаясь хоть так смягчить удар от падения для мальчика.

– Да сколько ж вас тут, – прошипел курильщик, протягивая ладонь в сторону Хакона и резко сжимая пальцы, от чего кожа кузнеца пошла волдырями, будто от ожогов, и затем по всей шее его раскрылись кровоточащие раны, обнажающее обожженную алую плоть, заставив его издать ещё один рык, куда более сдавленный и болезненный. Особенно сильно обожженное заклятьем пятно на горле его заставило кадык трепетать, и рана стремительно стала вздуваться, чернея, но в эту секунду пальцы мага разжались, давая кузнецу шанс отступить на шаг.

Стремительная тень, смазанная от того, как быстро человек в красных одеяниях перекатился по полу, метнулась через кухню, поднялась прямо за спиной колдуна и тонкое лезвие стилета вошло ему сзади между рёбер.

– Маги прежде не были так беспечны, – услышал он шепот у себя возле уха, ощущая, как кровь начинает вытекать из его тела.

Женщина, крутнувшись на месте, схватилась за медальон, подаваясь вперёд, взгляд её обычно спокойных глаз метнулся от одного внезапно объявившегося противника к другому. и она быстро проговорила:

– Ты следуешь за ним, но на самом деле не знаешь этого человека, никогда прежде его не встречал, так почему же ты готов убивать за него?

Авенель, сжимая в ладони рукоять верного прежде оружия, почувствовал, как всё его тело покрывает холодный пот. Сколько бы он ни знал о воздействии осколков, слова проникали в его мозг, вспыхивая там болезненными мыслями, каждая из которых мгновенно начинала множиться, шириться, занимая собой всё пространство его сознания. Конорез и впрямь ничуть не похож был на его старого капитана, на его друга, разве только внешне, но его слова, его поведение и даже движения, всё это было настолько ему незнакомо. Разве ради него он был здесь? Не ради осколков?

Авен стиснул зубы, с тяжелым сиплым выдохом пытаясь перебороть эту самую яркую мысль. Ради чего он проделал путь до самой Карсы, ради чего искал этого человека?

Мысль не успела завершиться, потому что чьи-то пальцы впились ему под рёбра, и в животе расцвело совершенно другое чувство. Не сомнения, не старые воспоминания, покоробленные временем, но всё такие же важные. Боль, словно внутри него расцветал новый пожар.

Высокая фигура бледного, закутанного в чёрные одеяния мужчины, оставалось единственной недвижимой на кухне трактира. Бесцветные глаза лениво блуждали по помещению.

Широко распахнув собственные глаза, Эверет глядел на него, чуть приподнявшись над подоконником. Ставни выбило ещё первым ударом, и сквозь широкую щель перед парнем открывалась вся картина боя, однако сейчас его друг, весь в крови, лежащий на полу, Старый Фин, закрывавший Миллерта своим телом, и даже чужеземная женщина, вцепившаяся в медальон, что крутилась на месте, хищно оглядываясь, отступали на задний план. Всё внимание его было приковано к этой фигуре.

Лёгкое движение пальцев, тонких и будто закостенелых, с таким видимым трудом двигались они. Чуть изменившийся тембр голоса, льющегося из приоткрытого рта.

Эверет едва сдержал рвущийся наружу окрик, когда взгляд его скользнул по Хакону, не сумевшем даже приблизиться к чародею сквозь окружавшую его завесу дрожащего воздуха. Кузнец цеплялся одной рукой в оружие, другой – в кровоточащее обожженное горло, и хрипел, пытаясь встать.

Пение стало громче, пускай и осталось столь же монотонным. Маг медленно поднимал руку всё выше, пока не достиг нужной точки.

Авенель жмурился от боли, кромсая лезвием воздух перед собой, и краем глаза Эверет увидел, как курильщик с тяжелым вздохом перехватил его руку и лезвие стилета раскалилось добела, отчего старый вояка разжал хватку.

Ещё одно едва заметное глазу движение пальцев, не скованных, вовсе нет, скорее осторожных. Воздух, доселе дрожавший, двигался. Стягивался к его руке, скапливался меж его пальцев.

“Пусть только бьются…” – словно бы эхом донес ветер до Эверета его собственные слова. Взгляд мага в черном упал на Хакона. И достаточно было лишь одного, последнего сгиба руки, одной завершающей ноты его песни. Ни отца, ни сестры в дыму не было видно. Они больше не сражались, и дрожащий звук песни заклятья закрепил эту мысль в голове парня. Больше никто вообще не сражался. Момент для его атаки, которого приказали ждать Авенель с Хаконом, уже никогда не наступит.

А потому, что ещё ему оставалось делать?

Когда он сиганул в окно, тяжело волоча топор по полу за собой, потому как руки внезапно налились свинцом от совершенно невовремя окатившего его страха, рот колдуна широко распахнулся тёмным зёвом, и его глаза сами будто бы пошли рябью от того, какой силой обладал звук, исходящий из его сокращающейся глотки.

– Арвар!.. - взвизгнула старуха, но тут же заткнулась, будто захлебываясь.

Пальцы сжались. Прозвучал удар, который выбил из кухни весь воздух на мгновение. Затем с натужным скрипом бревенчатая стена не выдержала и треснула, отчего крыша просела ещё на добрый метр. Эверет, широко распахнув глаза, смотрел на то, как потолочные балки идут трещинами над его головой. Под головой растекалась по полу липкая горячая кровь, в ушах звенело, отчего он почти не слышал, что происходит вокруг. Однако зрение его пока ещё не подвело.

Он успел. Успел нанести удар, отчаянный, совершенно безнадёжный. Колун отлетел в сторону, едва не оторвав ему пальцы, столкнувшись с возникшей перед ним преградой – буквально в нескольких сантиметрах от тела чародея. Его крик, его песня, которая наверняка могла бы убить всех собравшихся, послужил магу защитой, отбросил самого Эверета прочь, но и это уже было победой.

Рядом упал ещё один человек. Удар курильщика коленом пришелся Авенелю в солнечное сплетение, и дыхание старого вояки сбилось, ещё пара быстрых толчков свалили его на пол. Со стоном он цеплялся пальцами в половицы, пока ещё один удар сапогом не пришелся ему по лицу, заглушая и его голос. Авенель больше не двигался. На веках у него блестели слёзы боли. Рядом с ним на полу блестел небольшой кусочек стекла, вывалившийся из кошеля на поясе. Эверет в панике зажмурился, и потому не заметил взгляда ещё одного человека, находившегося на кухне “Покрова”.

– Тише, тише, только не дёргайтесь, юноша… – хриплый, едва слышимый голос больше походил на лихорадочное бормотание. Слипшиеся от пота, обильно стекавшего по лицу, волосы закрывали глаза, но даже сквозь эту завесу было видно отчаяние в глазах Эверета. Он никогда не сдавался, никогда прежде за всю жизнь, так неужели именно в эту секунду всё должно было измениться?

Напрячь левую ногу. Схватиться за стол. Встать. Встать. Встать!

Дрожащая рука едва не надломилась от вернувшейся мгновенно боли. По всему телу расползалась слабость, вяжущая и густая завеса мешала думать, и отрывочные мысли-приказы с трудом пробивались сквозь неё. Сухонькая окровавленная рука, такая же вспотевшая от стоящего внутри жара, отчаянно цеплялась ему в горло, и знакомый голос снова прозвучал над ухом:

– Прошу, не двигайтесь, ради вашего же блага…

Глаза Старика, мутные и заполненные слезами, возникли прямо перед лицом. Хотелось кричать от ужаса, боли, и вспыхивающих в мозгу воспоминаний о последних часах перед забвением, но найти на это сил не получалось.

Миллерт кивнул.

– Они… они тут за мной, – с трудом не спросил, а скорее попытался объяснить мальчик, уткнувшись в плечо Фина и обхватывая его здоровой рукой.

– Мы знаем, – растерянно прошептал тот, и пускай Миллерт не видел уже его глаз, он услышал в голосе его страх, совершенно травнику не свойственный обычно. Он знал, что Фин хотел бы добавить, что они защитят его ученика, но ощутил и как слова эти застряли у него в горле. Мальчик снова скользнул взглядом по кухне.

Отец, лежащий на полу, полыхающий трактир, гомон людей снаружи, мужчина в черном, чужеземец, яростно втаптывающий кого-то в пол, затравленно озирающаяся старуха с медальоном в руках, испуганный Старик. Всё в крови, всё затянуто дымом.

И ещё этот человек.

– Это здесь лишнее, – с угрюмым удовлетворением заявил человек, и с размаху опустил табурет на держащуюся на честном слове опорную балку. Табурет жалобно хрустнул, разлетаясь на части, и человек добавил пинок ногой, заканчивая с Покровом вовсе.

Напрячь левую ногу. Встать!

На этот раз всплывшие в голове команды сработали куда лучше – внезапный грохот от рухнувшего потолка и поднявшаяся волна пыли вперемешку с дымом и летящими повсюду щепками воззвали к немногим оставшимся в теле Миллерта силам, и он вскочил так резво, что рука Старика разжалась.

Если быть точнее, человек схватил Миллерта за плечо, выдрав из рук Фина, и проволок к окну, едва позволяя парню касаться пола ногами.

– Кто ты?.. Что?.. - едва успел выдохнуть Милль, жмурясь от сильной боли в руке.

– Промедлишь – буду решето, – отозвался голос сквозь густую, плохо остриженную бороду человека.

Шаг, ещё один. Всюду дым. Пригнуться. Только бы удержаться на ногах…

На ногах Миллерт, которого вытолкнули сквозь то, что раньше было стеной, не удержался, потому повис на плече незнакомца, который сиганул в дыру вслед за ним. Незнакомец быстро повернулся, оценивающе глядя на остатки трактира. Там, наполовину укрытый завалом, лежал Старик, откинув назад голову. Старик как мог пытался дышать. Никого больше видно не было – рухнувший потолок скрыл каждого из скопившихся на кухне людей, и человека это определённо устраивало.

– Милль!.. – на этот раз Фин попытался крикнуть, но был остановлен взглядом чужака, который сжал руку мальчика крепче. Миллерт не видел, как эти двое посмотрели друг на друга. Только почувствовал, как человек кивает травнику.

– Двигай, что непонятного было?

Шаг. Шаг. Сжать руку, чтоб не болталась. Шаг. Колдуны пришли за ним. Они убьют кого угодно, если те будут на пути. Шаг. Широко раскрытый в немом крике рот матери, что заградила его собой. Прямо перед смертью.

Тонкие бледные пальцы, сжимающие воздух, и песнь, заставляющая дом ходить ходуном. Шаг. Больше не нужно его спасать. Он не сможет нанести удар, будет только нелепо размахивать руками и кричать в бессильной ярости. Но бежать он ещё может, спотыкаясь и держась за руку чужака. А потому – ещё шаг. Главное дышать. Главное видеть дорогу перед собой.

– И всё же… кто ты? Как тебя хоть звать-то?

Мужчина, тяжело выдохнув от натуги, коротко взглянул на мальчонку.

– Брок.

***

– Арвар?

Бледные губы Кантора искривились в недовольной гримасе. Синюшный язык пробежался по ним, облизываясь, и горло напряглось, исторгая кристально чистый звук, заставивший завал дрогнуть и осыпаться. Послышался короткий смешок, и прокуренный до хрипа голос добавился к вопросу Матушки:

– Неужто хоть какие-то эмоции ты ещё помнишь, Слима?

– Хвен, мальчик мой, будь добр, заткнись, – лживая нежность её слов заставила Иорака передернуть плечами. – И не открывай пасть, пока не вырубишь носителя, вместо того чтобы месить какого-то дедушку.

– Он меня порезал, мать, – Иорак Хвен затянулся папиросой, и, выпуская дым перед собой, всмотрелся в ночь. – Не боись, куда он убежит спросонья.

– Так догоняй, – высокий безжизненный голос заставил обоих магов, бредущих от трактира по дороге, замереть и обернуться.

– Ты ещё и говоришь иногда, дружище?

Арвар Слима, молочно-белые глаза которого снова не выражали никаких эмоций, застегнул манжет и пожал плечами:

– Только чтобы заставить других болтать поменьше.

Трое двинулись прочь.

***

Руки дрожали. Сколько длилась эта схватка? По ощущениям – целую вечность. Эти маги, с их песней, с пламенем, которое ещё трещало где-то рядом, поглощая груду балок и досок, оставшуюся от трактира, ужасали даже сейчас, когда ни одного из них не было видно. Да и вообще никого больше не было.

Хакон и Авенель, охотники на носителей. Как же. Не продержались и нескольких ударов. Их сложно было винить в этом, потому как и он сам ощутил, насколько было тяжело добраться до этих чудовищ. Колун валялся у ног, и Эверет со злостью, сжимая в зубах рукав сорванной рубахи, бросил на него взгляд. Такой тяжелый, такой надёжный, и такой бесполезный.

Перед глазами маячила фигура Миллерта. Лучшего друга, почти брата, пускай он и не был членом их странной семьи, Эвер всё же не знал иного человека, которого мог бы так назвать. Фигура Миллерта, которого уносил прочь какой-то чужак, невесть откуда взявшийся. Если бы его крик кто-то услышал, когда он пытался звать Милля. Если бы он мог найти в себе силы броситься следом.

Но сил больше не было. Да и что толку от них, когда даже бывалые воины не смогли ничего сделать. Миллерт всё же был Хакону сыном, и от кого ещё ждать спасения, если не от родного отца? При мысли об этом Эверет чуть слышно зарычал – ругнулся бы, если бы не треклятый рукав, словно кляп зажимавший ему рот. Хакон и не пытался сделать всё, что было в его силах. Да, конечно, бросился в самое пламя. Да, бился как мог. Но и дураку было ясно, что ни один человек не сможет навредить чародею, а здесь их было сразу трое, так что и пытаться вообще?

Оставалось винить только самого себя. Нелепые оправдания вспыхивали в мозгу одно за другим – он ведь не мог знать, сколь опасны эти люди, ведь это Хакон с Авенелем должны были иметь о них представление куда более полное, чем он, ещё утром и магию за сказки считавший. Но он гнал подобные мысли от себя, страшась их ещё сильнее.

Стиг учил – для родных сделать нужно всё. Мыслимое и немыслимое. Жгут лежал уже достаточно крепко, и Эверет наконец разжал зубы. Сердце бешено стучало в ушах, не то от отголосков недавней боли, не то от паники.

Даже Стига с Гриссель он не попытался спасти. Где бы они ни были под этим завалом, что бы с ними ни случилось, он должен был, просто обязан был броситься к ним сразу же, как только увидел Миллерта с его похитителем. Но и на это сил не было. Но, возможно, придут чуть позже. Совсем скоро. Уже вот сейчас.

Нога уже начинала неметь. Если он всё правильно понял из слов Авенеля, эта идея не была такой уж безумной. В этом даже был смысл. Больше, чем вопящие сейчас об абсурдности таких мыслей инстинкты могли бы разглядеть.

Эверет напряженно глядел на оголенную ногу, перетянутую рубашкой так прочно, что уже начала белеть. Рука сама собой сжалась в кулак. Медленно, очень медленно он коснулся кулаком груди раз. Второй.

– Теперь должен биться я, – тихо прошептал он, и рука ударила в грудь ещё дважды, быстрее, вторя биению сердца. А затем резко ушла вниз. Меж пальцев блеснул кусочек стекла.