Ошибочка вышла

Ошибочка вышла

— Че за брехня? — спросил Луртц.

— Не брехня. Я сам видел, — возразил Углук.

Луртц смотрел исподлобья. Это — смотреть исподлобья — он умел делать отменно, лучше всех. Этот взгляд даже снагу Будыха, личного саруманова секретаря, вдавливал в землю по самые уши. Только на Углука он почему-то не особенно действовал.

— Будых сказал, у старика в Башне что-то пошло не так, — Углук выразительно ухмылялся. — А может, Шарки сам решил опыт произвести, посмотреть, что из этого выйдет… У старика не все дома, не знаешь, что ли?

— Я хочу это увидеть.

— Ну, идем.

Они спустились в первый подземельный ярус, где зрели многослойные пленочные коконы, погруженные в неглубокие каменные ниши. Мелкие пещерные орки хлопотали вокруг недавно «рожденного» урука: мыли, обтирали, приводили в порядок. «Новорожденный» стоял возле стены неподвижно, только пускал ртом пузыри и хлопал глазами, как, собственно, испокон веков делают все на свете новорожденные, пока не осваиваются в новом и незнакомом для них мире. И, в общем-то, в этой картине не было бы ничего удивительного, если бы не одно странное обстоятельство.

Это был вовсе не «он», а «она». Не орк — орчанка. Строение тела, узкая талия, широкие бедра и крепкие полукружия грудей говорили об этом с полнейшей определенностью.

Луртц и Углук переглянулись.

— Ладная деваха, — заметил Луртц. Новорожденная немного уступала ему ростом, но, несмотря на более изящную и тонкокостную фигуру, сбита была плотно и основательно и эльфийской хрупкостью явно не отличалась.

Явился Шарки, за ним семенил Будых с кипой листов бумаги, привычно увернулся от исподтишка отвешенного Луртцем подзатыльника. Вытащил из-за пазухи чернильницу, а из-за уха — гусиное перо, готовый почтительно записывать за господином и повелителем каждое слово.

Шарки внимательно посмотрел на подопытную, на её безвольную неподвижную фигуру, на отвисшую губу и отсутствующий взгляд, что-то, нахмурившись, сосредоточенно прикинул в уме. Приблизился к ней и щелкнул пальцами у неё перед носом.

— Шаара! Ну-ка, ну-ка… Очнись!

Шаара вздрогнула всем телом, точно просыпаясь. Глубоко вздохнула, — грудь её плавно всколыхнулась, — и глухо заворчала сквозь зубы. Покрутила головой — направо, налево. Сделала вперед неуверенный шаг — и упала бы, если бы её не подхватили стоявшие рядом наготове пещерные орки.

Взгляд её по-прежнему был мутен и пуст.

— Не слишком удачная особь, — задумчиво изрек Шарки, обходя вокруг «новорожденной». — Да еще почему-то женского пола… В целом неуклюжа и заторможена, но с некоторыми проблесками сознания.

— Что типично для бабы, — мимоходом ввернул Углук.

Луртц молчал. У него иногда с проблесками сознания тоже было не очень.

Шаара вновь кое-как утвердилась на ногах, выпрямилась, поддерживаемая орками, и теперь стояла прямо перед Луртцем. Подняла голову и в упор посмотрела на него. И вдруг — словно увидела. В пустом её, доселе безучастном взоре впервые что-то мелькнуло, какая-то искорка, мысль, словно бы осознание происходящего, мимолетный интерес. Она зацепилась за Луртца взглядом, будто за якорек, удерживающий её в этом новом для неё, явно неприглядном мире — и уже не отводила глаз… Они у неё были широко распахнутые, зеленые, странной миндалевидной формы, с длинными темными ресницами. Черные, еще не до конца просохшие волосы спускались на плечи крупными упругими кольцами, груди были тугие, тяжёлые и приятно округлые, соски — твердые, аккуратные и черные, как переспевшие вишни. Каким образом Луртц сумел разглядеть в полумраке подземелья её соски, он не знал — но вот каким-то сумел. Какое-то ему внезапно оказалось важное дело до её сосков.

Шарки задумчиво пошевелил бровями.

— Ошибочка вышла… но отчего? — пробормотал он себе под нос. — Сбой в матрице? Исходник бракованный попался? Не записывай, — бросил он Будыху через плечо, — это — единичный случай… я надеюсь. Подберите ей подходящее облачение или подгоните по фигуре, — добавил он, обращаясь к оркам-обслуге, — если придёт в сознание и научится ложку в руке держать, уже хорошо… Но вероятность этого, пожалуй, не особенно велика.

* * *

«Какого пса эта полоумная так на меня уставилась?» — с раздражением спрашивал себя Луртц.

Он не хотел себе в этом признаваться, но заинтересованный взгляд орчанки как будто что-то пробудил в нем — какого-то ворочающегося в груди когтистого зверька. Этот зверёк не давал уруку покоя, скреб его изнутри, ворохался и вертелся, никак не мог улечься спокойно, будил в орке тёмное неведомое чувство, не то чтобы неприятное, но непривычное и неудобное… Тревожное, волнительное и будоражащее. Чтобы избавиться от него, Луртц пошел на стрельбище и до ночи всаживал стрелы в раскорячившееся на деревянном шесте соломенное чучело.

Площадка для тренировок была пуста: луртцевы парни, которых он до посинения четыре часа подряд гонял по плацу с деревянными мечами, наконец убрались, едва живые, не то в трапезную, не то в казарму. Только Углук высунулся из-за угла со своей пронырливой, вечно ухмыляющейся рожей.

— Жаркая баба, а? Заценил? Ух, как она на тебя смотрела! — он понимающе щурил левый глаз и, посмеиваясь, причмокивал аппетитно и многозначительно. — Я думал, она тебя щас на месте слопает вместе со всем твоим дерьмом.

— Заткнись, урод! И роняй слюни молча, — ласково сказал Луртц. Он поднял лук и зверски убил соломенное чучело еще раз.

* * *

Он возвращался с учений, взмокший, взлохмаченный и вдосталь намахавшийся мечом, когда вновь увидел Шаару. Её не допускали в казармы, держали отдельно от остальных уруков, и Луртц мимоходом подивился: как она оказалась в этом унылом подземельном коридоре?

Она вышла из полумрака и преградила ему дорогу. Стройная, плотная, зеленоглазая, с черными, как сажа, длинными вьющимися волосами. Теперь её великолепная нагота была прикрыта широкой льняной рубахой, но под этой простой некрашенной тканью прятались круглые и заманчивые соски-вишни, это Луртц помнил очень хорошо.

И ему захотелось увидеть их снова. И даже крепко пощупать. Он возжелал почувствовать их на языке и попробовать на вкус. Он был уверен, что вишенки эти вполне спелые, сочные и сладкие. Даже не так — сладостные.

Он остановился. Случился ли у орчанки очередной «проблеск» сознания или, наоборот, «затемнение», он не знал — да его это и не интересовало.

Шаара по-прежнему не произносила ни слова. Но слова были и не нужны.

Её зелёные глаза прятались под густыми опущенными ресницами. Она бесшумно подалась вперед, ладная, тёплая и упругая, положила руки Луртцу на плечи и мягко потерлась носом о его нос.

От неё пахло чем-то трудноопределимым, пряным, волнительно-мускусным, и запах этот напрочь сносил Луртцу и без того не особо прочно державшуюся крышу.

Он без церемоний схватил её за волосы и, рыча, притянул к себе. Жадно провел языком по тёплой гладкой щеке, впился зубами в крепкую шею, в нежную бархатную податливую плоть, почувствовал на губах упоительный вкус крови. Шаара негромко призывно заурчала. Её рука с острыми коготками скользнула по его спине, по мускулистым плечам, лаская и царапая, и от этих прикосновений Луртцу стало сладко и жарко, побежала по телу волна горячей восхитительной дрожи и мягкого щекочущего тепла…

Он поймал себя на том, что мурлычет от удовольствия, точно огромный сытый кот. Надо же, он не знал, что умеет мурлыкать…

— Вон она! — раздался вопль. — Здесь, в коридоре! Сбежала, ле́шиха! Ну, держи…

Со всех сторон донесся дробный топот ног.

Раздосадованный, Луртц обернулся.

К ним по коридору спешили надоедливые пещерные орки — с веревками наготове. С деревянными рогатинами, петлями и сетями…

Луртц остервенел. Да чтоб вас всех!.. Чтобы какие-то презренные снаги становились между ним и его нежной желанной подругой? Первого подбежавшего орка он отшвырнул пинком — так, что тот, крякнув, мешком улетел далеко во тьму коридора. Прежде, чем остальные успели оценить эту новую неожиданную опасность, один уже покатился прочь со свернутой набок челюстью, а другого Луртц, схватив за ноги, шарахнул затылком о деревянную опору так, что затрещала не то опора, не то затылок…

Откуда-то выскочил изумленный Углук.

— Дурень! Ты что, совсем спятил? Из-за бабы?!

Спятил, да! Луртц глухо зарычал. Он тяжело дышал и сверкал глазами, и рычание вырывалось из его могучей груди рывками — угрожающе, яростно, по-звериному. Он отшвырнул Шаару к стене и закрыл её своим телом, готовый ради обладания ею покрошить всё и всех вокруг в хлам, пустить в ход и когти, и клыки, и внезапно оказавшееся в лапе жаждущее крови железо. Он был один — против всего мира, он был взбешен, страшен и беспощаден, и приближаться к нему было смерти подобно…

Пещерные орки отхлынули, разбежались, вжались в темные углы, точно крысы. В тесном коридорчике воцарились ужас, паника и замешательство…

— Луртц! — раздался спокойный голос. — Еще одно резкое движение — и ты покойник.

Видимо, кто-то — Углук? — догадался позвать из мастерских Шарки. Белый маг неторопливо приблизился, остановился чуть поодаль — высокая, значительная фигура с посохом в руках, ни на секунду не позволяющая себя не заметить и уж тем более проигнорировать.

Луртц медленно приходил в себя. Голос Сарумана — и взгляд — отрезвил и вразумил его окончательно, кровавая пелена перед глазами неспешно рассеивалась, опадала, как туман. Он неуверенно осмотрелся…

— Что тут происходит? — холодно спросил Шарки.

— Эта… полоумная… сбежала, — пискнул кто-то из пещерных. — Мы её искали… а она оказалась здесь… А этот, — он кивнул в сторону Луртца и на всякий случай опасливо отодвинулся подальше, — взбесился.

— Взбесился, вот как? — Саруман мрачно бросил взгляд на отчаянное побоище, на ощетинившегося Луртца, на тихо хрипящего на полу пещерного орка, на заляпанные кровью и чьими-то мозгами стены…

— Говорил же я — все беды из-за баб, — с неудовольствием пробурчал где-то за спиной Белого мага взъерошенный Углук. На физиономии его на сей раз не было обычной язвительной ухмылки, на ней зрело даже что-то вроде сердитого неуклюжего сочувствия.

Сама виновница происшествия стояла в темном углу, опустив руки и глядя прямо перед собой отсутствующим взором — вялая и ко всему безучастная, как тряпичная кукла. Разум покинул её так же внезапно, как и появился.

— Луртц! — рявкнул Шарки. — Три дня гауптвахты! Раненым окажите помощь. А эту, — он кивнул в сторону Шаары, — ко мне в лабораторию. И глаз с неё не спускать, ясно?

* * *

— Где она? — мрачно спросил Луртц.

Белый маг безо всякого выражения смотрел мимо него, поверх его плеча. Куда-то на стену крепости, где происходило нечто, должно быть, необыкновенно занятное, вроде вечерней смены караула.

— Зачем тебе это знать? — небрежно осведомился он.

— Ты её… — Луртц глотнул. — Того?

Шарки устало прикрыл глаза.

— Усыпил. Если под «того» ты имел в виду именно это.

— Зачем ты это сделал? — прохрипел Луртц. Нет, он не боялся, что вновь отправится на гауптвахту за наглость и неуместное любопытство — Саруман не запрещал задавать ему неудобные вопросы. Впрочем, отвечать на них он тоже был не обязан, и ответа орк, собственно говоря, особенно и не ждал.

Тем не менее маг все-таки снизошел:

— Она была безнадежна. Скорбна рассудком. Совершенно не способна к обучению, её даже кормить приходилось принудительно... Неудачная особь, одним словом.

— Вовсе не безнадежна! — Луртц облизнул губы. — У неё иногда случались… эти, как их там… проблески! Я сам видел!

— У всех порой случаются проблески, — небрежно заметил Шарки, — но это не делает безнадежных небезнадежными, к сожалению. Да лучше бы их у неё и не было… Эти «проблески» доставляли слишком много беспокойства.

— Кому?

— Тебе.

Луртц молча переваривал услышанное. Какая-то мысль настойчиво билась в его сознание, точно попавшая в банку муха, билась и яростно жужжала, не находя выхода… наконец все-таки оформилась в нужное слово. Он бестрепетно шагнул к Саруману.

— Ты — мерзавец!

— Я знаю, — чуть помедлив, сказал Белый маг. — Луртц, друг мой, я рад, что ты наконец оценил меня по достоинству. Но я просто не желал, чтобы вы тут поубивали друг друга из-за какой-то слабоумной бабы, вот ведь в чем дело.

Луртц втянул воздух сквозь зубы.

— Это вышло… нечаянно. — Он глухо зарычал, не зная, что́ ещё к сказанному добавить. «Я больше не буду»? «Я этого не хотел»? Но он как раз-таки хотел их всех поубивать и отчасти жалел, что не довёл расправу до конца, и отрицать это было глупо.

— Ты нечаянно убил одного, ранил двоих, и еще один неизвестно, выживет ли, — сухо произнес Саруман. — Конечно, одним пещерным орком больше, одним меньше — разница невелика, но тем не менее это было как-то… нехорошо.

— Они просто… помешали, — выдавил Луртц.

— Нарушили, так сказать, трепетную возвышенность момента. — Шарки неприметно посмеивался в бороду. — Понимаю.

— Сделай… другую. Такую же ошибочную особь. Ведь ты можешь?

— Не знаю. Будых уничтожил все записи касательно этого случая.

Луртц вновь ощутил настоятельную потребность кого-нибудь немедленно убить. Например, Будыха.

— Впрочем, — помедлив, добавил Белый маг, — я думал об этом. И пришел к довольно-таки занятному выводу. Видишь ли, мне бы хотелось, чтобы такие бравые ребята, как вы, мои дорогие урук-хай, были всегда бодры, здоровы, веселы и по возможности довольны жизнью. А также отличались, так сказать, поднятым до небес боевым духом. — Он мрачно усмехнулся каким-то своим мыслям. — Поэтому я, пожалуй, могу попробовать повторить этот… опыт. С учетом предыдущих упущений.

Луртц воодушевился.

— Давай, повтори. Следующая «ошибка» будет только для меня!

— Посмотрим. Если станешь хорошо себя вести, — проворчал Шарки. — И, надеюсь, она все-таки не будет такой уж «ошибкой».

— Она будет красива. — Луртц хищно облизнулся. — И разумна!

— Красива — ладно, но разумна-то зачем? — Саруман криво улыбнулся. — Может, лучше и вовсе того… безо всяких проблесков, э?

— Без проблесков это будет бревно! — сказал Луртц с отвращением. — Соломенное чучело. Тряпичная кукла. Ты же сам видел. На кой она такая нужна?

Шарки внимательно посмотрел на него.

— Экий ты разборчивый… Тебе надо вести с ней утонченные беседы о смысле жизни? Однако. Ты меня пугаешь.

— Она должна быть красива и разумна. Понял? — упрямо повторил Луртц. Будто вколотил рукоятью меча тупой гвоздь.

Саруман расхохотался.

— Ты ставишь передо мной непосильную задачу, друг мой. Как правило, это взаимоисключающие вещи.

— А ты нарушь это правило! — Луртц, передернув плечами, хитро сузил глаза. — Ты же умеешь! Нарушать правила. А?

— Умею, — помолчав, сказал Саруман. — Уж что-что, а нарушать правила я иногда умею очень хорошо…

Почти как у людей

Шерра выбралась из-под овчины, чтобы разжечь огонь в очаге. Рядом с Луртцем было не холодно, но неумолимо приближалось утро, и нежиться в теплом ворохе звериных шкур больше не получалось — несколько куделей шерсти, оставленных с вечера в корзине, до сих пор терпеливо ждали, когда их превратят в добрую мягкую пряжу. Заданный накануне урок требовалось выполнить до обеда, иначе... Иначе что? Шерра не знала — она всегда успевала закончить задание в срок. У неё были быстрые, ловкие пальцы и намётанный глаз, работа спорилась в её руках, и она по-настоящему гордилась тем, что умеет прясть на колёсной прялке, да и получавшаяся у неё пряжа — ровная и гладкая — была ничуть не хуже той, что привозили в Изенгард из Рохана или Дунланда. А то и получше.

— Ты… красивая, — говорил Шерре Луртц всякий раз, приходя в её маленькую уютную конурку. И это было, в сущности, всё, что он говорил. Он вообще был немногословен и предпочитал без лишних речей переходить к делу. Но Шерре нравилась эта коротенькая безыскусная фраза, и она пыталась найти ей подтверждение: придирчиво осматривала себя в начищенном до блеска медном подносе. Увы, он почти ничего толком не отражал: вместо лица было невнятное серое пятно, вместо глаз — темные провалы, вместо волос — бесформенный черный ореол. Шерра недовольно хмурилась, соскабливая маленьким, выкрашенным белой краской коготком пятнышки с гладкой поверхности подноса; злые языки болтали, будто в ней, в Шерре, слишком много человеческой крови, и оттого она такая тощая и светлокожая, похожая на человеческую деваху, и ещё именно поэтому умеет так ловко и сноровисто управляться с прялкой. Но поднос молчал и только напускал тумана, не желая выдавать Шерре эту неприглядную (или, напротив, вполне, по мнению Луртца, приглядную?) тайну. В нём, в Луртце, тоже была изрядная доля человеческого естества, но на его счет злопыхатели проезжаться побаивались, потому что отлично знали: чересчур длинные языки Луртц тотчас вырвет у болтунов с корнем, раздавит всмятку и засунет обратно в брехливые глотки сквозь обломки челюстей и ошметки зубов. Урча при этом от удовольствия и кровожадно облизываясь.

Он тоже был красив — той дикой животной красотой, которую, наверно, разглядеть в орке могла только орчанка: мощный, жилистый, весь перевитый жгутами мускулов, свирепый и сильный, как большой хищный зверь… или как крепкий стальной прут, который, сколько ни пытайся его искривить, все равно принимает исходную форму. Прут, который нельзя скрутить и завязать узлом, нельзя согнуть — можно только сломать. Отчаянным усилием — через колено.

...За маленьким окошком, закрытым по случаю холодного утра деревянными ставнями, блекло серел рассвет. Шерра кочергой выгребла остатки углей из камина, уложила в топку поленца и щепу, чиркнула огнивом, поджигая трут. Луртц лениво заворочался в гнездышке, сооруженном Шеррой из мягких овчин и тёплых волчьих шкур, потягиваясь и расправляя лапы, мурлыча, словно огромный кот.

— Шарки сказал, что через пару дней отправит меня с новым заданием, — позевывая, небрежно сообщил он. — К Большой Реке.

— Это опасно? — спросила Шерра, не оборачиваясь, глядя, как огонёк, разгораясь из крохотной искры, медленно поедает волоконца сухого мха, чтобы из маленького и робкого стать сильным и обжигающим, по-настоящему грозным.

— Конечно! — отозвался Луртц с гордостью. Он, кажется, этому радовался. Большой толстокожий дурень.

Шерра облизнула губы.

— Шарки всегда отправляет тебя на самые опасные дела.

— Разумеется! — Луртц довольно заурчал. — Кого ему еще отправлять? Ведь я — его лучший воин!

Шерра всё ещё смотрела на огонь в очаге.

— Тебе нужно кого-то убить?

— Мне нужно кое-кого найти. И принести в Изенгард. — Луртц ощерился — такой людоедской ухмылкой, что, завидев еë, маленькие пещерные орки-снаги разбежались бы, как ошпаренные, втянув головы в плечи и явно мечтая стать невидимками. — А те, кто мне помешает — умрут.

— А если убьют тебя? — помолчав, спросила Шерра. — Тогда умрешь ты. Прямо до смерти.

— Все умрут, — сказал Луртц равнодушно.

— Ты умрешь первым.

— Я не боюсь.

— Зато я боюсь, — проворчала Шерра. Ей не хотелось, чтобы «гнездышко» опустело… или чтобы там был кто-то другой, кроме Луртца. Хотя бравых, жилистых и крепких парней в Изенгарде хватало.

Луртц глухо заворчал. Густой рев рождался в глубине его широкой груди, как угрожающий рокот в утробе гор перед камнепадом.

— Дурочка! — прорычал он. — Это великая честь — погибнуть в бою! Но если кто-то и впрямь вздумает меня убить... Надорвётся, тварь! — Он поискал вокруг взглядом, нашёл сырую свеклину в стоявшей на полу корзине и с такой силой сжал её в кулаке, что несчастный корнеплод, жалобно хряпнув, протек кашицей сквозь его пальцы. — Видала, а?

Шерра молчала. Луртц был неукротим и могуч, и действительно трудно было представить его поверженным... но её воображение, обычно не отличавшееся особенной живостью, вдруг выкинуло странную штуку, и орчанке отчётливо представилось его, Луртца, безжизненное тело, распростертое на траве — серое, изувеченное, в луже собственной крови. Он лежал, нелепо раскинув руки, которые уже никогда не возьмут ни меч, ни лук, неестественно вывернув голову, уставившись в небо невидящими, как у куклы, стеклянными глазами. И это был уже не Луртц — само олицетворение бесстрашия и неумолимой мо́щи! — а просто... такой предмет. Вещь. Ненужная и громоздкая, брошенная на землю, как тряпичный тюк. Как вот эта раздавленная свёкла...

И с Шеррой сделалось что-то неладное. Защемило в груди, сжалось горло. По щеке скользнула непонятная капля, орчанка подняла руку и с удивлением нащупала на пальцах теплую влагу. Но это была не кровь.

Луртц, с причмокиваниями слизывая с ладони алую мякоть сладких свекольных потрохов, смотрел на Шерру подозрительно.

— Что это с тобой? — рыкнул он.

— Не знаю, — Шерра разглядывала повисшую на пальцах прозрачную капельку. — Что это такое?

Проглотив остатки убитой свёклины, Луртц выкарабкался из вороха шкур, подошел ближе, внимательно рассмотрел пальцы Шерры, зачем-то обнюхал их, заглянул орчанке в растерянное лицо.

— Это слёзы, — сказал он уверенно. Обладая правом выходить за границы Изенгарда, он имел куда лучшее представление о мире, нежели Шерра, за всю свою недолгую жизнь видевшая только стены крепости да небольшой садик на берегу пруда, где орчанки сажали лекарственные травы и выращивали овощи и ягоды к общему столу.

— Что? — испуганно пробормотала Шерра. — Слёзы? Я умираю?

— Нет. — Луртц почесал когтистой пятерней затылок. — Ты просто плачешь.

— Плачу? Почему?

— Не знаю. — Луртц издал негромкий озадаченный рык. — Люди иногда так делают… Плачут.

— Зачем они так делают?

— Низачем. Просто, когда им больно… Или страшно… Тебе что, больно? — спросил он мрачно.

Шерра прислушалась к себе. Нет, ей не было больно… скорее — тоскливо. Или все-таки больно? В горле как-то странно жгло и саднило, и она приложила руку к груди, чтобы унять эту неприятную тянущую горечь.

— Я… — она глотнула, — кажется, захворала.

Луртц наклонился к ней, взял лапой за подбородок, повернул лицом к себе и осторожно лизнул её мокрую щеку. Это было настолько необычное проявление внимания с его стороны, что Шерра растерялась. Или Луртц просто хотел попробовать «слёзы» на вкус?

— Соленые, — пробормотал он словно бы с удивлением.

— А какие они должны быть… по-твоему?

— Горькие, — рыкнул Луртц убежденно. — Обычно люди так и говорят: «Горькие слезы».

— Наверно, это от дыма. — Шерра посмотрела в очаг, где как раз затрещало какое-то недопросохшее поленце. — Такое бывает… От дыма, да. — Ей очень хотелось верить, что это действительно — от дыма, хотя никакого особенного чада над огнём не поднималось, разве что тонко дрожал над пламенем нагретый воздух. — Дым горький на вкус… поэтому слёзы тоже бывают горькие. Вот так! — добавила она с торжеством, радуясь своей догадливости.

— Ага, — сказал Луртц. И облизнул губы кончиком языка, словно тоже хотел как следует распробовать невидимый дым на вкус. — Точно. — Он явно решил для себя этот вопрос — и отвернулся, разом потеряв к Шерре интерес, ей даже стало досадно. И, то ли от этого равнодушия, то ли от жара очага, то ли от колючего, неизбывного стеснения в груди глаза её вновь защипало, и слезы полились с новой силой. И даже из носа что-то закапало.

— Прекрати! — раздраженно рыкнул Луртц, не глядя на неё. — И не делай так больше. Ты некрасивая, когда плачешь.

— Я... не могу. Они сами почему-то льются, — сердито проворчала Шерра: ей совсем не хотелось быть некрасивой, тем более для Луртца. — А это... можно как-то исцелить? — помолчав, добавила она сквозь зубы. — Люди что́ для этого делают?

Луртц процедил сдержанное ругательство.

— Почем я знаю! Говорят всякие глупые слова... которые ничего не значат. Дарят подарки. Разные безделушки. Или цветы.

— Какие цветы? Это помогает?

Луртц пренебрежительно фыркнул и поморщился. Судя по всему, вопросы Шерры, на которые он не знал ответов, его порядком допекли. Да и где, собственно, можно было найти хоть какие-то цветы — сейчас, зимой, в конце февраля? Разве что у травницы Ваарры — сушёные, связанные в аккуратные пучки и развешанные под потолком колючие прутья. Мумии цветов.

Но Шерра отчаянно ухватилась за эту мысль. Ведь врачуют же высушенными травками всякие телесные немочи, почему бы не вылечить ими и проклятые «слёзы»? Угораздило же её где-то подхватить эту мерзкую человеческую хворь, будь она трижды неладна, да ещё так некстати! Неужели правы были завистницы, утверждавшие, будто в её, Шерры, жилах течет слишком большая доля человеческой крови? Неужели именно из-за этого она и цепляет всякие глупые людские болячки и, как распоследняя плаксивая баба, совершенно не способна крепко, по-орочьи, стиснуть зубы и рывком собрать себя в кулак?

Следующие пару дней Шерра отчаянно старалась исцелиться. Не то чтобы «слёзы» донимали её постоянно, скорее проявлялись внезапными приступами: стоило ей подумать о том, что Луртца завтра-послезавтра отправят прочь, в неведомую, грозящую опасностями даль, и ей, Шерре, вряд ли когда-нибудь вновь доведеться его увидеть, к горлу её подступал горький ком, и глаза наполнялись солёной влагой. Другие орчанки поглядывали на неё сначала — с подозрительным удивлением, потом — с плохо скрываемой насмешкой, а затем и вовсе начали открыто ухмыляться в лицо и презрительно скалить зубы. Втихую торжествовали над её «человеческой» слабостью и, наверно, тоже имели виды на Луртца... Шерра кипела от гнева и клялась себе хорошенько запомнить каждый косой взгляд и каждую ухмыляющуюся рожу, но сейчас ей было не до злорадствующих соплеменниц. Она перепробовала всё, что могла — пила отвар валерианы, жгла сухие цветы ромашки в курильнице и вдыхала дым, пыталась жевать пасту из размолотых соцветий шалфея — ничто не помогало, порой от тщеты всех этих отчаянных усилий становилось только хуже... И поделать с этим Шерра ничего не могла. Ей по-прежнему было больно и тоскливо. И иногда — тошно.

Луртц больше не приходил. Возможно, был занят — подготовка к рейду до Большой Реки шла полным ходом, — а возможно, и вовсе забыл про Шерру. Сказать по совести, он вообще не слишком-то часто про неё вспоминал, во всяком случае, куда реже, чем ей этого хотелось бы.

А вот она про него забыть никак не могла... Окошко Шерровой каморки выходило на плац, и порой, приоткрыв краешек ставни, она видела, как Луртц муштрует на вымощенной камнем площадке обалдуев из своей сотни. Гоняет их по плацу с тяжелыми деревянными мечами, заставляет отрабатывать навыки фехтования и рукопашного боя, слаженность действий, точность движений «в связке» — жёстко, методично, раз за разом, то и дело подбадривая самых неуклюжих рыком, подзатыльниками и молодецкой бранью... «Спр-рячь зубы, тварь, а то р-разбегутся!», «Держим строй, ур-роды, сукины дети!», «Р-разойдись!», «Р-рыло откушу, гад!» — то и дело доносилось до Шерры со двора вкупе с и вовсе безобразными выражениями, бряцаньем железа и дробным грохотом десятков сапог по мостовой, а уж когда Луртц сам брал в руки меч, чтобы сойтись в поединке с достойным, по его мнению, противником и преподать наглядный урок всем «уродам», она млела от гордости и восторга, любуясь его опасной грацией горной кошки, его умением нападать, отражать удары и терпеливо выжидать момента, когда менее опытный боец допустит ошибку. И каждый раз она ненавидела противника Луртца до самых печёнок (хотя лично ей он не причинил ничего дурного) и с замиранием сердца ждала, когда его, противника, голова с хряском слетит с плеч и, брызгая кровью, покатится по мостовой, будто расквашенный капустный кочан. Но, к счастью (или, по мнению Шерры — к сожалению), до расквашенных кочанов дело никогда не доходило: Шарки такое не одобрил бы... А Белый маг, кажется, был в Изенгарде единственным, чьё мнение Луртц всё-таки изволил принимать во внимание.

Втайне она мечтала, чтобы Луртц тоже обернулся и посмотрел на неё, но он никогда не оборачивался, даже после самой трудной победы. Не поднимал головы, не глядел в сторону «женской половины», не пытался высмотреть Шерру в окошке, как будто даже избегал малейшей возможности оглянуться, словно, нечаянно наткнувшись на её взгляд, опасался порезаться. Или просто не желал видеть её заплаканное лицо. Ты некрасивая, когда плачешь...

От этого Шерре становилось совсем невыносимо. И даже не хотелось смотреться в гладкий и начищенный медный поднос. Все равно там нельзя было увидеть ничего хорошего.

* * *

Он пришёл вечером — в последний день перед грядущей вылазкой. Она встрепенулась, услышав за дверью знакомую твердую поступь, рык, грохот и вопли какого-то несчастного снаги, которому мимоходом свернули челюсть за наглость оказаться у Луртца на дороге. Прислушиваясь к этой заварухе, Шерра едва не упустила натянувшуюся нить, но, когда дверь с шумом распахнулась, изо всех сил постаралась придать себе вид спокойный и даже равнодушный:

— Уходишь?

— Завтра, — прорычал Луртц, физиономия его дышала вызывающим боевым азартом. Он мрачно всмотрелся в её лицо: — Ты опять?

— Что?

— Плакала.

— Нет, — сказала она зло. Но её покрасневшие глаза и опухший нос, конечно, говорили сами за себя.

Где-то глубоко, в самом сокровенном уголке её существа ещё теплилась надежда, что он, сердито посопев и потоптавшись на пороге, все-таки подойдёт и, негромко, по-кошачьи, урча, скажет, как говорил всегда: «Ты красивая», — и сгребет Шерру сильными лапищами в охапку, со свирепой лаской потрется носом о её нос, прикусит ей шею, жарко дыша в ухо, и даже, может быть, лизнет в щеку, прежде чем с негромким рычанием повалить на мягкий ворох шкур... Но он повернулся и ушёл. Молча.

Наверно, пошёл искать утешения у одной из этих ухмыляющихся, скалящих зубы клуш. У одной из тех, у которых не перехватывает ни с того ни с сего горло, не припухают глаза, и с кончика носа не капают ни слезы, ни сопли...

Бесчувственная скотина!

Ей хотелось швырнуть злосчастный медный поднос ему в спину.

* * *

...Утром, на рассвете, возвращаясь из ткацкой мастерской, куда она относила готовую пряжу, Шерра наблюдала за отрядом уруков, выходящим из врат Изенгарда, и среди сотни крепких и сильных парней Луртц был самым крепким и сильным; его не надо было отыскивать глазами в строю — он сразу притягивал внимание даже не ростом и статью, а одной только своей неистово-лютой самоуверенностью. Стоя в тени крепостной стены, Шерра, никем не замеченная, провожала его взглядом до тех пор, пока он не скрылся за воротами, и весь отряд, растянувшийся по дороге на добрых полмили и сопровождаемый приветственными воплями, грохотом барабанов, ушераздирающими звуками медных рогов и клубами пыли, не втянулся в гулкую темноту привратного тоннеля. Но Шерра не радовалась и не ликовала; тугая колючая пружина сжималась в её груди, она знала, что больше никогда не дождётся Луртца, не увидит его в своём уютном «гнёздышке», даже если он вернётся из рейда живым и здоровым... и что-то вновь мучительно тянуло и царапало ей горло, свербело в носу, и проклятые «слёзы» вот-вот грозили хлынуть потоком — и, подхватив пустые корзины, она поспешила вернуться в свою каморку.

Села за прялку. И долго сидела, сгорбившись, как старая гоблинша Баурлах, опустив плечи, глядя в одну точку — ей не хотелось ничего делать. На сердце и на душе (или что там у орков было вместо неё?) лежал камень, тяжёлый и неповоротливый, точно глыба гранита. Но урок, несмотря ни на что, должен был быть выполнен до полудня, и, с трудом заставив себя поднять безвольную, как плеть, руку, Шерра потянулась к корзине с куделью...

Что-то белело поверх серых волокон вычесанной шерсти. Что-то фарфорово-тонкое, нежное, слабо пахнущее горной свежестью, холодным камнем скалистых склонов и последним, подтаявшим, уже предвесенним снегом.

Шерра не поверила своим глазам. Это были... цветы? Хрупкие белые колокольчики на тоненьких стебельках, слегка помятые, но всё ещё нежно благоухающие, кажущиеся удивительно неуместными среди обступающих вокруг каменных стен, вонючих свечей и звериных шкур. «Подснежники», как назвала бы эти белые, почти прозрачные цветочки всезнающая Ваарра.

Кто-то зашёл сюда, в шеррову каморку и положил в корзину эти цветы, пока она, Шерра, ходила в мастерскую. Кто-то, пожертвовав и без того недолгими часами ночного отдыха, полночи лазал по горам и оврагам вокруг крепости в поисках этих несчастных подснежников, а потом, сжимая в мощной лапище нежные цветочки, стараясь не раздавить их в хлам и впологолоса ругаясь на каждом шагу, бегом возвращался в Изенгард, чтобы успеть до ранней побудки...

Хотя, вполне вероятно, этот «кто-то» на самом деле и не особенно утруждался, а просто пинком отправил на поиски цветочков одного из попавшихся под руку лопоухих снаг.

Впрочем, неважно.

— А что люди делают, чтобы исцелиться от слез? — Дарят безделушки. Или цветы...

Дрожащей рукой Шерра взяла крохотный букетик и осторожно понюхала, уткнувшись в него носом. Прижала его к груди. И на хрупкие лепестки вновь закапали глупые неудержимые слёзы...

Дурак! Он правда верил, что это поможет ей выздороветь?

Впрочем, это были какие-то другие слезы — не горькие, не жгучие, скорее — теплые, приносящие облегчение, сулящие спокойствие, даже примиряющие с невзрачным окружающим миром. Дарующие неясную, но ощутимую надежду... Шерра не знала, что́ следует делать с этими цветами — съесть? высушить? заварить в котелке? — и жалела, что не успела спросить об этом у Луртца, но они одним своим видом действовали на неё удивительно благотворно. Она быстро утешилась и, воткнув приувядший букетик в кувшин с водой, улыбаясь своим мыслям, бодро села за прялку. Ждать.

Теперь она верила, что непременно дождётся.

Последняя битва Боромира

— Упрямый глупец! — сказал Боромир.

Шумел Раурос. Гул его — глухой и ровный — слышался чуть в отдалении, за верхушками старых сосен. На склоне холма Амон-Хен, куда поднялся, бродя по лесу, Фродо, лежал большой плоский камень, и в траве рядом с ним, будто детеныши под материнским боком, прятались несколько камней поменьше. По краям лужайки росли рябины, но с востока высоких деревьев не было, и с каменного уступа открывался великолепный вид на реку и на восточное заречье, подернутое легкой шалью тумана. Над водой между берегом и островом Тол-Брандир кружили птицы...

В глазах Боромира поблескивали странные полубезумные огоньки, и от этого взгляда Фродо становилось не по себе.

— Упрямый глупец! — Гондорец явно начал терять терпение. — Мало того, что ты сам готов сгинуть во мраке, так и нас хочешь лишить последней надежды. Если кто из смертных и имеет право на Кольцо, так это люди Нуменора, а не вздорные недомерки! Кольцо попало к тебе по нелепой случайности, ты сам это знаешь... а ведь могло бы стать моим. Оно должно было стать моим! Отдай его мне!

Фродо попятился. Боромир говорил, словно в лихорадке, лицо его потемнело, и мрачная решимость, сквозившая во взгляде, не нравилась хоббиту всё больше и больше. Фродо отступил за камень, чтобы между ним и гондорцем находилась хоть какая-то преграда.

— Боромир, — он старался произносить слова спокойно и твёрдо, но голос подводил его: дрожал и срывался, звучал ужасающе неуверенно. — Боромир, послушай...

— Нет, это ты послушай! — с жаром вскричал Боромир. — Ты ведь не желаешь слушать никого и ничего, кроме этих... мудрецов из Совета! А какая польза от них и от их пустых разговоров? Что́ они сделали для того, чтобы остановить Врага? — Он говорил яростно, горячо, торопливо, точно боялся промедлить, не успеть высказать того, что накопилось в сердце и на душе. — Может быть, они несут дозоры на берегах Андуина? Или они готовы взять в руки оружие и встать под стенами Минас-Тирита, чтобы, истекая кровью, оборонять город от вражеских полчищ? Нет и нет! Всё, на что они способны — это пытаться посадить на трон Гондора какого-то паршивого колоброда с Севера! Но это ни к чему не приведет! Они хотя бы знают о том, что́ вообще происходит на границах? Нет! И даже не хотят знать! Все тяготы войны лежат на плечах моего народа! — Он почти кричал. — Так какого пса... Какого пса ты пляшешь под их дудку и не желаешь прислушаться к словам того, кто́ знает о происходящем не понаслышке? А ведь Кольцо даст нам Силу... Силу, которой хватит для того, чтобы уничтожить Врага! Неужели ты этого не понимаешь?

Фродо молчал. Кажется, он, к своему ужасу, понимал даже больше, чем собеседник хотел ему сказать...

— Отдай мне Кольцо — и ты увидишь, насколько это правильное решение! — голос Боромира вдруг упал до шепота; гондорец улыбался — жуткой, натянутой словно с чужого лица улыбкой, которая пугала больше любых речей. — Ну же, друг мой! Чего ты боишься? Обвинений Совета? Осуждения твоих друзей? Приговора собственной совести? Ничто тебе не мешает во всём обвинить только меня... Скажешь, что я попросту отобрал Кольцо, а ты ничего не мог сделать, ведь я гораздо сильнее тебя. Да, пёс возьми, я гораздо сильнее!

Он одним прыжком перемахнул через валун и бросился на хоббита. Но Фродо был к этому готов и успел увернуться. Он метнулся в сторону, вновь юркнул по другую сторону валуна, пряча в ладони висящее на цепочке Кольцо... Бедняга Боромир, он по-настоящему обезумел! Кольцо подчинило его себе, прокралось в его сердце, помутило его разум!.. Открытое, мужественное лицо гондорца было искажено яростью, смешанной со страданием, губы скривились, приоткрывая оскал зубов, глаза полыхали алчным огнём, диким вожделением зверя, не властвующего ни над собой, ни над своими желаниями...

Значит, оставался единственный выход.

Дрожащими руками Фродо сорвал Кольцо с цепочки и надел на палец — за мгновение до того, как Боромир вновь кинулся на него. Мир вокруг потемнел, исчез, сделался смутным, призрачным, нереальным... Но в том, настоящем мире, Фродо тоже пропал, растворился в воздухе, и Боромир схватил рукой пустоту; потеряв Фродо из вида, он зарычал от ярости:

— Ах ты... маленькая дрянь! Где ты... где? Спрятался, тварь? Тварь, тварь! Я тебя раскусил! Ты хочешь пойти в Мордор и отдать Кольцо Саурону! Продать и предать нас всех, мерзавец, маленький негодяй! Погоди, я до тебя доберусь! — он в бешенстве рыскал по склону холма, заглядывая в расселины и под деревья, пинками расшвыривая попадающиеся под ноги камни. — Нет, хуже, хуже! — Он потряс кулаками. — Ты хочешь оставить Кольцо себе! Ты, ничтожный червь, пресмыкающийся под ногами Совета, хочешь заполучить себе величайшее сокровище мира и погрузить всех нас во Тьму! Да будь ты проклят! Будь проклят и ты, и всё твоё поганое племя!

Фродо, стараясь ступать совершенно бесшумно, шмыгнул в сторонку. Но в том темном и мутном мире, в котором он оказался благодаря Кольцу, глаза его хуже видели сущее, и под ногой предательски хрустнул сухой сучок. Боромир умолк, замер, насторожился — услышал? Фродо в ужасе метнулся прочь, споткнулся о старую корягу, перелетел через неё кувырком, с размаху ударился головой о подвернувшийся камень...

И свет перед ним погас.

* * *

— Где ты? Стой, паршивец! Я все равно тебя найду!..

Чуть в отдалении треснул под чьей-то ногой старый сучок — и Боромир рванулся на звук. Но тут же запнулся о подвернувшийся на пути камень, рухнул ничком, лицом в пучок жухлой, колючей прошлогодней травы — и на мгновение под ним словно разверзлась земля. Он провалился во тьму, в холод, в ничто... В голове его будто лопнул стеклянный шар — и тотчас вокруг стало гулко и пусто, лишь тонкий хрустальный звон бессчетных осколков несколько долгих мгновений таял в закоулках сознания. Потом всё закончилось; некоторое время Боромир лежал неподвижно, впившись пальцами в землю, приникнув к ней всем телом, дрожа, точно в лихорадке; придя в себя, медленно поднял голову...

Наваждение схлынуло, отступило, как отступает волна во время отлива, оставляя за собой лужицы солёной воды, пучки водорослей на тяжёлом мокром песке и выброшенных на камни умирающих медуз. Непривычно широкий берег, серое неприглядное дно, пустота... в которой тем не менее можно найти занимательные вещицы. Когда-то давно, в детстве, Боромир проводил летние месяцы на родине матери, в Дол-Амроте, и видел, как уходит море, обнажая берег, выставляя на всеобщее обозрение то, что было милосердно скрыто под толщей воды. Увлекательное занятие — бродить по песку, ища оставленные морем сокровища, осколочки чужой незнакомой жизни: перламутровые камешки и красивые раковины, морских ежей и шипастых крабов, битые черепки и старинные монеты, принесенные волей вод из неведомых далей, а то и жутковатые, обросшие тиной обломки кораблекрушений. Всплыло из глубин памяти невольное воспоминание: яркий погожий день, луч солнца, лежащий на мелком белом песке, а он, Боромир, ещё совсем неуклюжий малыш, бежит по берегу, неся в руках, как ценный трофей, огромную витую раковину — и матушка, молодая, красивая, смеясь, ловит его в объятия, а рядом стоит отец — гордый, счастливый, неловко улыбающийся: «Как ты быстро растешь, сынок...»

Боромир встряхнул головой. Не время было предаваться воспоминаниям, да и неуместны они были здесь и сейчас — в совсем другом мире, на холме Амон-Хен, вдали от дома, в преддверии войны с Сауроном. Он провел рукой по лицу, словно смахивая невидимую паутину. Раз, и другой...

— Силы небесные, что... что произошло? Что́ я тут наговорил?.. Фродо? Фродо, где ты?

Ответа не было.

Боромир медленно поднялся. Огляделся. Утер ладонью потное лицо. Посмотрел на руки — крепкие руки воина: сильные, обветренные, с чётко вычерченными линиями на ладонях, — вновь встряхнул головой, словно пытаясь выбросить из неё последние крупицы давних воспоминаний. В лесу стояла тишина, плотная, звенящая, только чуть в отдалении по-прежнему ровно и безучастно гудел Раурос.

— О, нет! — прошептал Боромир. — Да что это со мной сталось?! Фродо! — позвал он громче. — Не бойся! Я был не в себе, но всё уже прошло... Фродо!

Никто не отозвался. Прошелестел по траве лёгкий ветерок, тронул ветви ближайшей рябины. Чуть в отдалении из чащи с граем вылетела пара ворон, промчалась над лужайкой, закружилась в воздухе над лесом — и исчезла среди деревьев.

— Что я наделал, глупец! — Боромир огляделся, скрипнул зубами — от досады и глухого негодования на самого себя. — Фродо! — закричал он во всю силу легких. — Вернись! Прости меня...

Он шёл бесцельно, не глядя под ноги, и вдруг обо что-то споткнулся. Обо что-то крупное, тёплое, тяжёлое, лежащее в траве, обо что-то совершенно... прозрачное? Секунду он недоумевал, потом наклонился и, вслепую шаря руками перед собой, нащупал невидимое тело... чью-то маленькую, словно бы детскую руку, плечо, шею, ухо, кудрявые волосы...

Вот оно что. Теперь понятно, почему Фродо не отзывался.

Боромир отдернул руку — пальцы его коснулись чего-то влажного и тёплого. Кровь? Значит, убегая, хоббит упал, ударился головой и теперь лежал перед гондорцем — то ли потерявший сознание, то ли мертвый... Но по-прежнему невидимый.

Ну и ну. Только этого не хватало! Что, если бедняга и в самом деле убился насмерть?

Боромир поспешно склонился над ним, нащупал жилку у хоббита под подбородком и с облегчением ощутил под пальцами едва заметное биение жизни. Жив... Фродо был жив! Боромир взял его за плечи, осторожно повернул лицом вверх, чтобы попытаться привести в чувства, и... остановился.

«Кольцо у хоббита на пальце, — явилась из ниоткуда непрошенная мысль. — И ничто тебе сейчас не мешает его взять».

Боромир замер.

Мысль была внезапная, острая и болезненная, как укол шилом исподтишка.

Боромир ощутил вкус крови на языке — оказывается, от волнения он прикусил губу. Но... взять Кольцо? Вот так, у беспомощного, бесчувственного хоббита?.. Хотя почему бы, собственно говоря, и нет? Полурослик сейчас явно не будет против. А чтобы он не был против и потом, можно просто чуть-чуть посильнее сдавить жилы у него на горле. Он не пискнет, не вздрогнет, даже ничего не почувствует. И никто ничего не заметит, никто ничего не заподозрит...

«О чем я думаю! — с негодованием одернул он себя. — О том, чтобы убить беззащитного хоббита и обокрасть его, как последний вор? Это... невозможно, немыслимо! Не я ли только что ужасался разыгравшейся здесь недавно безобразной сцене и овладевшему мной безумию? А теперь вновь готов при малейшей возможности поддаться искушению и допустить подобные мысли?..»

Что-то едва слышно звякнуло.

Кольцо.

Неведомым образом оно вдруг соскользнуло с пальца бесчувственного Фродо и упало на землю. Подкатилось, посверкивая, прямо к руке Боромира, будто говоря: «Вот же я, ты должен меня взять! Ты будешь для меня куда лучшим хранителем, чем этот глупый невысоклик!» Оно призывно поблескивало в траве, переливаясь в лучах нежаркого зимнего солнца. Оно влекло и манило. Оно просило и требовало. Возьми меня, взывало Кольцо. Я — то, что тебе нужно, ты сам это знаешь... И ты нужен мне, Боромир. Очень нужен.

А хоббит... Ну, это всего лишь хоббит, даже не человек. Так — мелочь, глупый мохноногий крысеныш. Который мечтал Кольцо уничтожить.

А Кольцо не желало быть уничтоженым. Оно хотело сменить владельца.

Оно хотело, чтобы его владельцем стал Боромир. Он понял это совершенно ясно, с внезапной отчетливостью.

Он посмотрел на Фродо, тело которого теперь, без защиты Кольца, стало видимым. Маленький хоббит лежал перед ним на траве, бледный и обмертвелый, на волосах его запеклась кровь, на лбу расплывалось темно-красное пятно. Если сюда сейчас явятся остальные его спутники, хорошую же картинку они найдут! Полурослик с разбитой головой и склонившийся над ним Боромир с Кольцом в руке... И пойди им докажи, что Фродо споткнулся, упал и расшиб голову сам, а гондорец тут вообще ни при чем.

«Совершенно ни при чем, правда? — спросил язвительный голос внутри него. — Он споткнулся и упал, спасаясь от тебя».

— Мистер Фродо!

Боромир стремительно обернулся. Сэм! Как же он совсем забыл про этого всепроникающего пролазу Гэмджи, вечно ходящего за Фродо хвостом! Значит, верный Сэм, изведясь от тревоги за господина, который что-то долго не возвращался к лагерю, бросился искать мистера Бэггинса по окрестностям и вот, пожалуйста — появился в самый неподходящий момент.

Боромир быстро накрыл Кольцо ладонью, сжал пальцы и спрятал крохотный золотой ободок в кулаке. Поднялся навстречу Сэму. Тот уже выбежал на поляну, увидел Боромира и Фродо, распростертого на земле у ног гондорца — и растерянно вскрикнул от испуга и изумления:

— Мистер Фродо! Что... — Он перевёл взгляд на Боромира. — Что произошло? Что... — в глазах его мелькнуло смятение, переходящее в подозрение: — Что́ ты с ним сделал, Человек-из-Гондора?!

Боромир покачал головой. Сказал хрипло:

— Я ничего с ним не делал, Сэм. Мы просто... разговаривали, он стоял на этой коряге, а потом... оступился и упал. И ударился виском, видишь. — Он указал на кровавый след, оставшийся на ближайшем камне. — Я пытался ему помочь, привести его в чувство, но пока, увы, безуспешно.

Неизвестно, поверил Сэм этому нелепому объяснению или нет, но он в тревоге бросился к Фродо и склонился над ним. Интересно, как скоро он заметит исчезновение Кольца? Впрочем, неважно; сейчас было самое время размахнуться и крепко ударить его по затылку рукоятью меча. А потом придушить Фродо и тихо стащить обоих в ближайший овражек...

Да что же это такое! Что за паскудные, недостойные сына Дэнетора мыслишки!..

Боромир чувствовал в ладони тяжесть и приятную округлость Кольца; оно оставалось холодным, но при этом странным образом жгло кожу, будто раскаленное добела. Он медленно опустил руку в карман, по-прежнему пряча Кольцо в кулаке. Желание поднять этот кулак и врезать им Сэму по голове становилось жгучим, мучительным, почти непреодолимым...

Сэм обернулся:

— Он жив, просто без сознания. Ничего, это поправимо... У меня есть вода... — Он потянулся к фляжке, висящей на поясе. Намочил тряпицу, обтер ей бледное лицо Фродо — и, кажется, Бэггинс в ответ на это немудреное лечение коротко простонал. Сейчас он очнётся, с внутренним холодком подумал Боромир, откроет глаза, посмотрит на меня и скажет: «Верни Кольцо...»

Но этого не произошло. Тонкий свист разрезал плотную тишину леса. Лоб Боромира о́бдало словно бы ветерком, а в ствол ближайшего дерева вонзилась стрела. Темная, орочья.

Сэм оцепенел. Лицо его побледнело.

— Орки! — прохрипел Боромир. И очередное наваждение тотчас спа́ло: больше не надо было бороться с собой и дрянными мыслишками, не надо было прятать Кольцо и слушать его вкрадчивый шёпот, следовало действовать, а это Боромир умел превосходно.

— В лес, быстро! — крикнул он Сэму. И выхватил меч...

Всё вокруг слилось в кровавую круговерть. Орки высыпали на поляну из чащи: их было двое... пятеро... десятеро... Боромир сбился со счета. Краем глаза он увидел, как Сэм, подхватив Фродо на руки, тяжело, прихрамывая, бежит к лесу, и голова Фродо беспомощно мотается из стороны в сторону. Кто-то из орков тоже заметил беглецов и что-то гортанно выкрикнул: целая свора с воплями, выкриками и улюлюканьем пустилась за Сэмом. На Боромира осталось наседать десятка полтора, и он орудовал мечом вовсю, кладя врагов одного за другим; орки пытались завалить его количеством, но он не давался, нападал, уворачивался, вертелся волчком, рубил орочьи тушки направо и налево, и тогда, поняв, что наскоком его не взять, мерзкие твари отхлынули, отступили, не желая попусту бросаться под меч. Но зато над ухом вновь свистнула стрела, другая... Драться с ним больше никто не хотел — его хотели попросту пристрелить.

Боромир понял, что здесь, на открытом месте, оркам это скоро удастся, а добежать до леса он не успеет. Если бы он мог исчезнуть, раствориться в воздухе...

Кольцо.

Оно же только что было у него в кармане! И вдруг разом оказалось на пальце. Как, почему, каким образом? Неужели он сам его надел — и даже не заметил этого?! Впрочем, раздумывать было некогда — орки по-прежнему никуда не исчезли...

Исчез он, Боромир. И мир вокруг исчез тоже.

Боромир словно оказался в стране теней — причудливой, изменчивой, наполненной серыми призраками...

Его не видели; никем не замечаемый, он продолжал крушить гнусных уродцев направо и налево, и они с криками шарахались от него, не понимая, откуда прилетают смертельные удары. Но орков было много, все новые и новые волны накатывались из леса, а Боромир остался один, и силы его были не бесконечны. Ни Фродо, ни Сэма он уже не видел; он пытался найти их взглядом, но в пылу битвы его оттеснили к противоположному концу лужайки, и он не мог понять, удалось ли им спастись; он прорубился к лесу, отступил, невидимый, под защиту каких-то кустов, чтобы перевести дух...

И что теперь?

На поясе Боромира висел рог, надо было позвать на подмогу... Но Боромир медлил. Удалось ли Сэму и Фродо скрыться от орков? Или их поймали, ведь у Фродо теперь нет Кольца?.. А что остальные? Гном, эльф, бродяга Арагорн? Далеко ли они? Может, на них тоже напали? Пожалуй, Боромир мог бы сейчас вернуться назад, на Парт-Гален, к лагерю, рассказать о произошедшем, попросить помощи, отдать Кольцо (кому? этому бродяге?), или... что? Нет, одному лодку через Раурос ему не перетащить... Но если взять достаточно припасов и пойти в Гондор налегке, долиной Энтавы, он окажется в Минас-Тирите не более, чем через десять дней. И, главное — не придётся тащить за собой ни этих бездельников-полуросликов, ни названного Короля...

«О чем ты думаешь? — шептало Кольцо. — Тебе больше не по пути... с этими. Гондор ждёт тебя. Твой отец ждёт тебя. Твой народ ждёт тебя! Почему ты медлишь?»

Мир вокруг был странный, таинственный, призрачный. Неузнаваемый. Боромир не видел ни вершину холма, ни орков; перед его мысленным взором вставали величественные стены Белого города, развевающиеся знамена и ликующая толпа, он слышал приветственные возгласы и звуки труб, видел, как встречают его — вернувшегося в город с ценным трофеем, с триумфом, облеченного силой и могуществом, въезжающего в ворота на могучем белом коне. За плечами его развевался черный плащ, на пальце поблескивало Кольцо, губы были плотно сжаты, в суровом взоре читались отвага и решимость. «В Гондоре нет короля, — едва слышно нашептывало Кольцо. — Гондору не нужен король!» Это было правдой; Гондором правит Дэнетор — справедливо и мудро, а потом будет править он, Боромир — твёрдой рукой, но щедро и великодушно. Арагорну нечего делать в Минас-Тирите, и лучше бы ему вообще никогда там не появляться. «Тебя ждут с победой — и ты её принесёшь, сын Наместника! — сулило Кольцо. — О тебе станут слагать баллады и песни, ведь ты этого достоин... Ты будешь велик и славен. Ты станешь бессмертен».

«Бессмертен? — это слово вдруг царапнуло Боромира, будто заноза, невесть откуда взявшаяся в отполированной рукояти меча. — Как... назгул?»

«Бессмертен в памяти народа, — пояснило Кольцо. — Надо только вернуться... Но сначала — избавиться от докучных спутников. Это несложно, если подойти к лагерю под покровом ночи... Они тебя не увидят. Они ничего не поймут. А ты сможешь воспользоваться их вещами».

«Я должен их убить? — нахмурился Боромир. — Не в честном бою, а ночью, исподтишка, точно паршивый орк? Это подло».

«Это разумно и дальновидно. Это забота о народе Гондора. Гондору не нужен Король, Гондору не нужна смута. Гондор будет рад такому Наместнику, как ты. Или ты не хочешь позаботиться о своём народе?»

Боромир молчал, тяжело дыша. Убить спутников? Ради будущего Гондора? Ради красоты Белого города, сияния белокаменных стен, плодородия пашен и прохладной тени садов? Ради ветра, играющего в ветвях цветущего Белого Древа? Ради задумчивого молчания седых гор? Ради рокота далёкого моря, солнечного луча на теплом песке и больших витых раковин на отмели, с которой отхлынула приливная волна?..

А может, их, этих «хранителей», уже и вовсе убили орки? Вдруг они напали не только на Боромира и Фродо с Сэмом, но и на остальных, оставшихся на Парт-Галене? Вот так запросто, безо всяких метаний и сомнений? Тогда они здорово облегчили ему задачу...

За деревьями чуть в отдалении по-прежнему мелькали смутные тени, слышались гортанные орочьи голоса. Не то эти гнусные твари кого-то ловили, не то делили добычу, не то, как обычно, дрались между собой. Боромир стоял, прижавшись к стволу дерева, и в голове его как будто гудел водопад, с грохотом перемалывая попавшие в смертоносный поток связные мысли — и выбрасывая на мелководье жалкими обломками то, что осталось.

— Сними его! Сними Кольцо! — вдруг прорвался сквозь этот гул чей-то резкий, смутно знакомый голос. — Сейчас же! Оно...

«Подумай, — шелестело Кольцо, его вкрадчивый шёпот вплетался в шум водопада, становясь все громче и громче, всё настойчивее и навязчивее, и каждое слово отдавалось в голове Боромира гулким долгим эхом, — от тебя сейчас зависит всё! От тебя зависит судьба Гондора. Без силы Кольца Гондору не выстоять, ты это хорошо знаешь. Но с Кольцом... ты победишь всех врагов. Ты покоришь орков, свергнешь Саурона и разрушишь Темную Башню, и Белый город вновь засияет в блеске могущества. Разве ты не этого хочешь? Разве ты не к этому стремишься?»

К этому, подумал Боромир. Но неужели таким путем?..

Ему казалось, что Кольцо неслышно смеётся:

«Что поделать, иногда цель оправдывает средства. И не время сейчас гнушаться какими бы то ни было путями. Подумай — благополучие Гондора в твоих руках, и не горстке вшивых бродяг стоять между тобой и осуществлением твоих целей. Возьми Кольцо — и ты выйдешь из этой битвы победителем. Ты закончишь войну и спасешь многие жизни. Ты возродишь свою страну из пепла и поведёшь её к процветанию. Имя твоё будет прославлено в веках, Гондор вернётся к былой славе и к былому великолепию, и мы будем править там вместе».

«Мы будем править... вместе, — отозвалось вкрадчивое эхо в его голове. — Мы будем править... Мы...»

«Кто это мы?» — скользнула по дну сознания мимолетная мысль. И Боромир вновь увидел себя — верхом на белом коне он выезжал из распахнутых ворот города на Пеленнорские поля, и собравшиеся там войска чествовали его. Люди, эльфы, орки — все склоняли перед ним головы, а он возвышался над ними — сильный, непобедимый, облаченный в черный, до пят, плащ, и сиял в его руке украшенный золотом и драгоценными камнями меч, и корона Гондора поблескивала на благородном челе. И всё было при нем: и мощь, и власть, и королевская стать, и царственное величие... Только не было лица.

Темная пустота стояла под короной, и костлявый, полуистлевший скелет был скрыт под отороченным серебристым мехом черным плащом. Не человеческая рука держала меч — а плотный, завитый тугой струёй сгусток Тьмы, и Кольцо сияло на скрюченном, как мёртвая птичья лапа, мосластом пальце... Видение было неожиданным, непрошенным, совершенно мимолетным, но сердце Боромира застыло, заледенело от ужаса. Будто стальная игла вонзилась в грудь — так, что от внезапной боли сжалось горло и перехватило дыхание.

Его бросило в пот.

— Нет! — Во рту его пересохло.

Кто это? Кто́ там, под черным плащом? Неужели он сам? Или его отец, Дэнетор? Или... кто?!

Он задыхался от ужаса. Он внезапно всё понял.

Не будет никакой победы. Кольцо предаст его так же, как только что предало Фродо. Оно заставит его подчиниться Саурону, склонить перед ним голову и стать его верным приспешником, сдать и город, и народ, и страну без боя. У Кольца может быть множество сменяющих друг друга владельцев — но Хозяин у него вечен и неизменен, и всегда только один.

«Глупец! — загремело Кольцо. — Чему ты веришь? Словам этих болтунов из Совета, которых ты презираешь? Нелепым сказкам выживших из ума эльфов, которым нет дела до простых смертных?.. Да и разве это плохо — жить под эгидой Мордора? Почему ты уверен, что это приведёт Гондор к разрухе, а не к благоденствию? Ты будешь на своём месте — там, где тебе было предначертано быть судьбой. Династия Наместников не прервется, их устремления и чаяния не изменятся, изменится лишь одно — рисунок на гербе Гондора... А не все ли равно, под какими знаменами править?»

— Нет!

— Сними его! Сними, пока не стало поздно!

Чей это голос? Такой знакомый, суховато-резкий? Звучащий надрывно, почти с отчаянием? Чей? Старого проходимца Гэндальфа? Или... отца?! Отец тоже мог ошибаться и порой быть излишне категоричным, но он никогда не позволил бы причинить Гондору вред — не позволил бы ни себе, ни другим.

«Как ты быстро растешь, сынок...»

Боромир судорожно рванул Кольцо с пальца. Отчаянно, изо всех сил. Нет, нет! Кольцо его не сломит! Какой же он глупец, что поддался искушению и позволил заморочить себе голову! Отец прав... Кольцо нельзя использовать, оно всегда найдет слабое место, прокрадется в душу любому и в итоге заставит подчиниться своему истинному Повелителю. И не станет больше Гондора — ни лугов, ни полей, ни гор, ни моря, ни раковин на песке. Будет только Мордор — от берегов Бельфаласа на юге до широких роханских степей на севере.

Нет. Боромир не позволит себе стать чудовищем, продать свою родину Саурону и творить его именем чудовищные деяния. Никогда, никогда!

...Он неуклюже привалился спиной к стволу старой осины. Сердце его колотилось, в груди пекло и саднило, в руках ощущалась неприятная дрожь. Он несколько раз глотнул, чувствуя, как сухие спазмы сжимают гортань, прерывисто перевёл дух. Морок нехотя отступал, но ужас, охвативший его, до сих пор не проходил, наполняя тело слабостью, а голову — туманом; он медленно разжал пальцы и взглянул на Кольцо, лежащее у него на ладони. Оно казалось странно крохотным и хрупким, совсем невинным, но теперь Боромир отлично знал, какая жуткая мощь таится под этим заманчивым золотым блеском. И ему стало по-настоящему страшно... Что делать с этой заклятой вещью? Выбросить и постараться забыть? Уничтожить, как советовал Гэндальф? Спрятать в самое глубокое подземелье, замуровать глубоко в чреве гор — или оно и оттуда сможет отозваться на зов Хозяина и дотянуться до того, кто слаб духом? Боромир хрипло усмехнулся: а ведь Фродо нёс Кольцо от са́мого Шира и за столько времени не подпал под его влияние, не поддался его коварству... И не тронулся умом. Вот поэтому ему и доверили стать Хранителем. Поистине, надо быть хоббитом — представителем маленького народца, живущего маленькими желаниями в своём маленьком мирке, — чтобы суметь устоять перед соблазном и отринуть чары Кольца...

Фродо. Сэм. Где они, что с ними сталось? Где их сейчас искать?..

...В том месте, где Боромир в последний раз видел Фродо и Сэма, трава была примята, ветви кустов обломаны, и след хоббитов, если такой и оставался, оказался затоптан множеством тяжёлых орочьих сапог. Что здесь произошло? Их поймали, схватили, уволокли с собой? Немного дальше, в кустах, Боромир нашёл пустую сумку Сэма, в которой тот носил лембас и кое-какие припасы — Гэмджи не бросил бы её, если бы был в состоянии её нести. Значит, их пленили... Если так, они для чего-то оркам нужны и потому должны быть живы — но как долго это продлится? Боромир прислушался, но вокруг стояла мирная тишина, только далеко на реке грохотал водопад, да ветер высоко вверху едва слышно шептался с кронами сосен.

Орочий след тянулся прочь от берега, сворачивая в лес, но Боромир медлил, не зная, то ли тотчас же устремиться за похитителями, то ли сначала подать сигнал остальным... Громкий звук рога наверняка услышат не только Хранители, но и те, кому его слышать совсем не надо. Впрочем, орков как будто поблизости нет...

Он ошибался.

Хоть он и передвигался осторожно, стараясь держаться в тени деревьев, но теперь, без Кольца, он вновь стал видимым — и его заметили.

Стрела, внезапно вылетевшая из лесного полумрака, остро клюнула его в плечо. Позади раздался негромкий шум, хруст веток, кто-то раскатисто, торжествующе зарычал. Боромир пошатнулся, но устоял, нырнул за ближайшее дерево в поисках укрытия, бросился на землю под защиту кустов. Кольцо, мелькнула мысль... Оно по-прежнему было у него в руке. Его надо надеть... Нет, нет, никогда! Он услышал шорох за спиной, ушёл в сторону перекатом и успел вскочить на ноги, но тут же навстречу ему вылетела другая стрела, глубоко вонзилась в грудь, под ключицу. Мир на секунду раздвоился перед глазами, рассыпался мириадом осколков, и Боромир упал на колени; рог, промчалось в голове, я ещё успею подать сигнал! Невероятным усилием он рванул с пояса рог, поднёс ко рту, затрубил отчаянно, что есть силы, и густой низкий рев поплыл над речными берегами...

Третья стрела вонзилась ему в горло.

И рог умолк, захлебнувшись.

* * *

Углук выжидал — долго и терпеливо, он всегда предпочитал действовать наверняка, — и лишь когда двое недомерков отошли достаточно далеко от Парт-Галена, к вершине холма, дал приказ к нападению. С недомерками был человек — высокий, темноволосый тарк, вооруженный мечом; он дрался, как зверь, и положил немало мордорских ублюдков, которые, едва дождавшись отмашки, кинулись на него, роняя слюну, будто спущенные с поводка голодные псы.

Ну-ну. Пускай мордорская шваль отвлекает тарка. «Своим», изенгардцам, Углук велел ловить шмыгнувших в лес недомерков, а сам остался наблюдать за происходящим, готовый вмешаться лишь в случае крайней необходимости.

Пару десятков уруков Углук придерживал в резерве — пусть сначала мордорцы и морийские задохлики лезут под меч, чем больше их поляжет, тем лучше. Тарк, кажется, был с ним в этом согласен, и скосил мечом с десяток грышнаковских уродцев, прежде чем у Лагдаша, засевшего за соседней сосной, лопнуло терпение; приглушенно бранясь, Лагдаш натянул лук и попытался тарка подстрелить, но тот вдруг отступил в тень и исчез... Углук выругался сквозь зубы: хоть тарк и умудрился пропасть с глаз, будто невидимка, Углук пятой точкой чуял, что он по-прежнему где-то рядом — прячется в кустах, выжидает, гнида.

...И вот теперь тарк сидел, привалившись к старой сосне, и из груди его торчали с полдюжины стрел с черным оперением. Что ж, Лагдаш и его стрелки́ не зря остались сидеть в дозоре. С тарком надо было кончать, тем более что по крайней мере двоих недомерков углуковы парни уже схватили. Один, правда, был без сознания и висел тряпочкой, но зато другой оказался хоть куда — живчик, даже огрызаться пробовал и размахивать кинжалом! Ну ничего, Шарки с обоими разберётся — и живого, и мёртвого разговорит, коли потребуется.

Тарк был ещё жив, и, завидев Углука, вышедшего из леса, даже попытался поднять меч и что-то сказать, но сил у него не оставалось, и воздух из пробитой груди выходил со свистом; вся его жизнь, его ненависть, его отчаяние и тоска, казалось, сосредоточились во взгляде, устремленном на огромного черного урука. Углук ухмыльнулся:

— Угомонился, тварь? Добил бы тебя, да не буду: сам околеешь. А не околеешь, ещё лучше: с подранком у твоих возни куда больше будет, чем с мертвяком.

Тарк открыл рот, но не издал ни звука, лишь едва слышный хрип сорвался с его губ. Тонкий золотой ободок выскользнул из его ладони и покатился, посверкивая, по земле — прямиком к орку.

— Это ещё что?

Углук наступил на ободок сапогом. Кто-то подсунулся к нему сзади — Лагдаш, — жарко дохнул в ухо:

— Шарки не велел... недомерков обыскивать... и хоть что-то у них брать: цацки, кольца, бирюльки всякие... Забыл?

— Так то недомерков, — процедил Углук, — а про тарков речи не шло. Понял? А цацка занятная. — Он поднял Кольцо и, осмотрев со всех сторон, сунул в загашник. Кивнул своим: — Вперед! Недомерков на плечи, ноги в руки и к Изенгарду, рысью!

Орки скрылись в лесу, и настала тишина.