Осенний рассвет

Осенний рассвет

— Я дома!

Я забегаю, толкая дверь плечом. Мои руки заняты, потому что я только что от тётушки Мо. Она вручила нам корзину с яйцами. С утра я уже побывал в канцелярии и забрал своё последнее жалованье. Пришлось потратить всю ночь, чтобы разобраться с бумагами. Господин Инчу слёзно просил всё переписать.

И вот теперь я с сияющим лицом заношусь в коридор. В доме не принято ходить в обуви. Чунь всегда кричит, когда я притаскиваю на подошвах грязь. Поэтому я скидываю ботинки. Левый улетает куда-то в одну сторону, правый — в другую. Я, как обычно, спешу.

— Я дома! — снова кричу я.

— Слышу, слышу, — из глубины комнаты раздаётся голос лекаря Вэня. — Тебя сложно не услышать.

Из кухни тут же появляется лицо Чуня. Оно кривится, когда его взгляд падает на мои разбросанные ботинки. У этого человека странная способность: он может ворчать, кричать и ругать одним только лицом. Даже рта открывать ему не надо. Такую может физиономию скорчить, что по затылку бегут мурашки. Вот и сейчас его брови сдвинулись прямо на глаза. Я слышу беззвучную тираду. За семь лет я выучил этот необычный язык.

Я всё понимаю и кидаюсь собирать ботинки.

Я люблю наш дом. Все его запахи от лекарственных трав и мазей. Скрипы половиц, шорох занавесок у окна и множество полок. А ещё прямо сейчас я ощущаю запах каши из проса.

Я вдохнул его поглубже.

Чувствую, что Чунь поставил её томиться с рассвета. И в ней точно есть острый перец. Хотя Вэнь постоянно просит его туда не класть. А ещё к этому примешиваются другие ароматы: горькая полынь, землистый дудник, древесный астрагал. Чем тут только не пахнет. В том числе и теми, кто к нам приходит. От тётушки с рынка с больным коленом всегда тянет луковой мазью. А вчера пришёл мельник, он принёс с собой запах крови. Поранился случайно, наступив на что-то острое.

Посетители ходят только в одну половину дома — лекарскую. Там мы продаём травы, там же за занавесью осматриваем больных или тела. И там стоят красивые весы. У них бронзовые чашечки, и я долго боялся к ним прикасаться, потому что я безрукий, как говорит Чунь. А почти весь коридор увешан связками трав. В темноте они похожи на летучих мышей. И, конечно, полки. Снова полки. Их в нашем доме очень много. На них разные коробочки, сосуды, склянки, банки. На каждом есть подпись. И все мои. По ним можно увидеть, как я учился писать. На самом верхнем ряду, на стеллаже, что напротив стола для осмотра, иероглифы пляшут. У полыни я забыл две чёрточки, корень солодки вышел корнем молодки. А пустырник получился пустынником. Вэнь тогда посмотрел строго и сказал: что ж, и в этом есть свой смысл. Он не стал исправлять, а так поставил на полку.

А на нижних рядах мои иероглифы уже ровные и красивые. Я ими очень горжусь. Градоначальник даже сказал, что я пишу лучше всех в Фушане. Я, конечно, не поверил, он просто добрый дед, потому так и сказал.

А в глубине дома уже наша половина. Туда посетители не ходят. Мы там едим за большим столом. Чунь довольно долго стоял надо мной при каждом ужине и обеде. Он всё хотел, чтобы я наконец научился нормально держать палочки и не раскидывал еду.

— Ну до чего безрукий, — всегда ворчал он.

Там же висят крючки для одежды. Для меня сделали целых три. Первый был совсем низко. Его вбил Чунь, пока я был маленького роста. В самую первую нашу зиму. А второй уже повыше, а третий рядом с остальными, где висит одежда взрослых. Чунь так и не убрал старые крючки, и теперь по ним видно, как я рос.

А на полке на стене до сих пор стоит чашка со сколом. Это я её уронил, когда мне впервые доверили мыть посуду. Вэнь не выкинул и теперь вечерами пьёт из неё чай и отвары. Говорит, что это лучшая кружка на свете, и каждый напиток в ней по-особенному вкусный.

Взрослые бывают странными.

— А руки? — сурово говорит Чунь и опять двигает бровями.

Я бегу к умывальнику и окунаю в воду руки. Чунь тут же подходит и внимательно смотрит, чтобы я промыл между пальцев и под ногтями.

Мне уже тринадцать. Ещё год и я стану взрослым. Я уже давно переписываю важные бумаги в канцелярии градоначальника, а Чунь по-прежнему стоит за спиной и смотрит, чтобы я правильно мыл руки.

А я смотрю на лекаря Вэня. Он сидит, склонившись над доской, на которой режет корень. Он всегда так внимателен и нетороплив. Вышло солнце, и луч света попал ему на часть лица. На ту самую половину, где у него шрам от виска и через всю скулу к уголку рта. Рана, рваная по краям, давно зажила и стянулась. И когда Вэнь улыбается, шрам двигается по его лицу.

Это тоже сделал я. И мне до сих пор очень неловко.

Я быстро промокаю руки о полотенце, подбегаю к Вэню и хватаюсь за нож. Лекарь тут же пододвигает ко мне часть корней.

— Режь тонко, — говорит он, глядя, как я с ними расправляюсь.

Я всегда спешу.

— Да куда тоньше-то? И так, как мышиные ушки.

— Ещё тоньше.

Я улыбаюсь и стараюсь нарезать ещё тоньше.

***

Я ничего не помню до тех силков и капкана.

Поэтому решил для себя, что моя жизнь начинается с верёвки и железа. С того утра, когда туман расстелился по распадку таким густым молоком, что я не видел собственных лап. Только чувствовал запах ржавчины и моей крови. А ещё мне было очень больно и страшно. Я уже тогда так устал, что перестал пытаться выбраться. И старался не думать, что там с моей лапой. Вторая была рукой. Моё тело тогда тянуло в разные стороны, и я не стал ни ребёнком, ни щенком, нечто посередине. Но я тогда этого не знал. Я, вообще, ничего не знал. Зато сразу услышал шаги.

Я впервые почувствовал человека. Дым, горечь трав и земля. Таким я его и запомню. Руки у него были грязные, он что-то копал. Я увидел, что он идёт ко мне, и зарычал. Точнее, я попытался, но вышло что-то не страшное. И он не убежал. Даже когда меня разглядел. Не схватился за палку или нож, а подошёл ближе и присел прямо рядом со мной. Стал говорить, и голос его был такой спокойной как журчание горного ручья. Он покачал головой. Я ничего не понимал, а он убрал руку в сумку на поясе, а потом поднёс её к губам и дунул на ладонь.

Мне прямо в морду что-то посыпалось, вроде пыли. Я стал чихать, испугался, лапы вдруг начали неметь, а тело становиться тяжёлым. Потом человек развязал силок, в который я угодил, после чего напоролся на рядом спрятанный капкан. Капкан он тоже разжал. А у меня стоял туман в голове, такой же густой, как тот, что стелился по земле. Но как только я ощутил, что моя лапа свободна, я дёрнул ею и она подлетела к лицу человека, оставив на нём рану.

Он даже не закричал и не отскочил. Так и сидел на пятках, лишь приложив ладонь к щеке. А потом уже две ладони потянулись ко мне.

Этого я тогда не понял, и не понимаю до сих пор.

***

— Ну и куда ты потащил яйца? Уронишь же, безрукий! — Чунь опять ворчит.

— В повозку. Не уроню я! Я корзину двумя руками держу!

— Да ты и с десятью руками всё равно безрукий будешь.

Я кинулся к двери, споткнувшись на пороге.

— Ты что забыл, как глазами смотреть, а ногами ходить? — кричит мне вслед Чунь. — Опять будем тебя зашивать!

Это он про мой шрам на колене. Когда мне было восемь, я попросился на подработку в канцелярию, вытирать пыль. И в первый же день случайно столкнул стопку книг. Они упали с таким грохотом, что писцы пороняли кисти. Меня, конечно же, обругали.

Тем же вечером я сидел за столом с Чунем и Вэнем и дулся. И тут Вэнь подкинул орешек, и тот залетел ему прямо в рот. Я тоже так захотел. Попробовал, но орех улетел мне за спину. В следующий раз я откинулся назад, чтобы его поймать, и упал. Вдобавок порезал колено об осколок разбившейся тарелки.

Крови было больше, чем слёз. Но ещё больше было смеха, когда перепуганные Чунь и Вэнь забегали вокруг меня, как тараканы.

***

После капкана и его ладоней я помню лишь запахи и ощущения. Что-то шерстяное накрыло прямо с головой. Мне было страшно, и тело трясло. Даже когда меня прижали к чему-то тёплому. Я тяжело дышал и слышал чужое сердце.

А потом провалился на какое-то время в темноту, и лишь после где-то вдалеке глухо зазвучали голоса. Один был голосом этого человека. А второй я не знал. Запомнил лишь, что его назвали пепельником. И ещё одну фразу:

— Он ребёнок. С остальным я разберусь потом.

Пепельником оказался служитель храма в Фушане. Он сразу понял, кто я, и нисколечко не испугался. Он и теперь постоянно мне улыбается, если мы встречаемся на улице. И угощает чаем, когда приходит к нам в гости. А ещё иногда шутливо подмигивает и спрашивает: опять небось по крышам лазил?

Так и есть.

***

Я пришёл в себя уже в комнате. Той, что находится в глубине этого дома.

Цепь, обмотанная тряпкой, крепилась к моей ноге на щиколотке. Рядом стоял поднос с водой и едой. Но я не притронулся. Сразу забился в угол, сжался в ком, будучи наполовину лисом и наполовину человеком. Я боялся, что что-то будет. Что именно, я не знал, но ничего хорошего не ждал.

Человек приходил, чтобы кормить, осматривать, разговаривать со мной. Я не понимал, что он там рассказывает, но мне нравился его спокойный голос. И всё равно вылезал я из угла и ел, лишь когда он уходил. Я не разговаривал, даже звука не издавал. Испуганные лисы всегда замирают, прячутся и молчат, если не могут убежать.

А потом стал заглядывать Чунь.

— Что ты к нему руки тянешь? — звучал его голос, — покусает же.

— Да уже, — спокойно отзывался Вэнь.

Чунь никогда не заходил в комнату, всегда стоял в дверях. Но еда в тарелках вдруг стала вкуснее. Скоро я стал есть уже при человеке. Потом я начал прислушиваться к тому, о чём он говорит, и пытаться это понять. Слова сами прилипали к моему языку, и в одиночестве я тихо повторял их.

А однажды утром я проснулся и вдруг заметил, что больше нет лиса, есть только человек. Две руки, две ноги, ни хвоста, ни ушей, ни шерсти.

Вэнь ничего не сказал. Он принёс мне одежду. Она пахла лавандой. Тогда я ещё не знал, что этот цветок кладут в сундуки и ящики, чтобы моль не погрызла вещи.

Я не знал и не задумывался, где он взял эти вещи. Лишь спустя несколько лет Чунь мне дал понять. Я тогда полез на дерево, чтобы достать воздушного змея. Чунь выскочил на порог и недовольно закричал: ты не лис, а жук-короед. Немедленно спускайся, порвёшь же рубаху! Это же его сына вещь. Вот глупая ты белка!

Он покачал головой, развернулся и хлопнул дверью.

Я слезал с дерева очень осторожно.

О том, что его сын погиб, я прознал ещё позже.

***

Как только моя рана зажила, а сам я пришёл в себя, Вэнь снял цепь.

— Ты свободен, — сказал он мне. — Но будь осторожнее, не все люди тебе будут рады.

— Я ему и не рад! — закричал с кухни Чунь.

— Если тебе нужна какая-то помощь, — продолжил Вэнь, — ты скажи, я постараюсь тебе помочь. Ты же намерен отправиться искать своих?

Я сидел на полу и молчал. Так прошёл один день, потом второй. Дверь оставалась открытой, но я не уходил из комнаты. Вэнь всё так же приходил, кормил, рассказывал, теперь я понимал, о чём он говорит. О травах, корнях, о больном колене тётушки, о внезапных холодах, что погубили часть его растений. Я просто слушал, день за днём, а потом открыл рот и сказал всего одно слово.

— Прости.

Я смотрел на его шрам, и он всё понял.

— Пустяки, — улыбнулся Вэнь.

Его улыбка оказалась такой тёплой, словно я ему небезразличен.

— Я не знаю, — неуверенно начал я, — где мои и куда мне идти.

Говорить было непросто, но я специально тренировался неделями. Заготовил целую речь, но в итоге вышла лишь пара предложений.

Теперь Вэнь молчал и смотрел на меня. Из угла двери выглядывал Чунь. Я опустил глаза.

— Оставайся с нами, — сказал Вэнь, — если хочешь.

Там, на холме, в капкане было страшно и больно, но слёз не было. А тут они появились.

Я разрыдался и тёр глаза, не зная, как остановить ту воду, что из них лилась. А потом я подошёл к Вэню и уткнулся лицом ему в бедро. Его рука легла мне на макушку, и я перестал быть один.

***

— Его как-то назвать надо, — сказал Чунь потом.

У меня не было имени. Либо я его не знал.

— Лигэн, — сказал Вэнь и посмотрел на меня. — Я нашёл тебя осенью на рассвете. Будешь осенним рассветом.

Вот так просто.

Мне очень понравилось, что теперь у меня есть имя. Без имени ты ничто, а с ним — ты часть мира.

***

Поначалу было сложно. Люди меня пугали, как и город. Если кто вдруг стучал в дверь дома, я сразу прятался под стол. А ночами до сведённых челюстей хотелось в лес. И к этому ещё и Чунь добавился.

Жить человеком среди людей —это значит уметь говорить, ходить, держать предметы, делать то, что делают они, и вести себя так, как ведут они. Получалось скверно. Многое в этом доме пострадало от моих рук. Вещи просто выскальзывали из пальцев. Чунь говорил, что я не стараюсь. Я на него стал огрызаться. А он гонял меня метлой от колодца до порога. Кстати, именно эта метла впервые и выгнала меня из дома на улицу. До этого я всё не решался выйти.

— Ещё одна тарелка? — возмущённо кричал Чунь, а я вжал голову в плечи, потому что уши к голове у людей не прижимаются. — Мы так скоро из ладоней есть будем. Он всю посуду перебил!

— В этот раз тарелка прожила почти месяц, — улыбнулся Вэнь и взлохматил мои волосы.

С Вэнем было спокойно и интересно. Он водил меня в горы и показывал травы.

— Вот эта трава многое лечит. А вот эта может убить. Они очень похожи, поэтому будь внимателен.

И я был. Потому что это значило быть внимательным к миру Вэня, а я им очень дорожил.

Потом он стал учить меня писать. Окунал палец в воду и выводил им иероглифы прям на деревянном столе. Я повторял за ним. Лишь когда стало хоть как-то получатся, мне дали кисть, чернила и настоящий лист бумаги. А позже доверили подписывать сосуды с лекарственными травами.

Корень молодки и пустынник до сих пор на верхней полке.

***

— Вот, жуй давай, — миска каши грохнулась передо мной на стол. Чунь отвернулся к полкам. — В дороге горячего не будет.

— Я не голоден.

— Я выкидывать не буду. Чтобы всё съел.

Когда я понял, что такое деньги и в чём их смысл, я стал браться за любую работу. Переписать документы в канцелярии, бегать от дома к дому с сообщениями, писать письма за тех, кто не умеет, полировать шлемы и мечи охране на городской заставе. Да много что ещё. И, конечно же, помогать в лекарской лавке Вэню. Отмерять, взвешивать, растирать, подписывать, настаивать. Стараюсь быть полезен во всём.

Заработанное я складываю в глиняную вазу у очага. Она никогда не наполняется, деньги постоянно исчезают, как будто в этой вазе живёт демон, питающийся медью.

Я никогда не смогу расплатиться с Вэнем и Чунем за всё, что они для меня сделали. Не существует таких денег или драгоценностей, что были бы равны слову «оставайся». Такое невозможно отдать. Но я стараюсь делать всё, что могу день ото дня. Не потому что, считаю себя должным, а потому, что хочу, чтобы Чуню и Вэню тоже было на кого опереться.

***

Я не раз слышал, что люди говорят, будто сироты скучают по своим родителям.

Я не скучаю. Как можно тосковать по тем, у кого нет ни лица, ни голоса, ни имён, ни чувств, ни запаха? Ничего, что можно было бы назвать папой и мамой.

Я просто решил для себя, что меня бросили, потому что я был не нужен. Сначала от этой мысли было очень горько, как будто полынь на язык попала. Но потом горечь ушла, остался лишь тихий вздох. А позже я повстречал Мингли, и он сказал, что лисы своих детей не бросают. Теперь я знаю, что меня любили. От этого стало немножко легче.

Иногда я спрашиваю себя: хочу ли я узнать, кто я такой и что случилось? Но, поднимая глаза на верхнюю полку, я вижу рядом с корнем молодки сосуд без надписи. Вэнь всегда мне говорил, что нельзя открывать то, что не имеет названия. Внутри может оказаться как лекарство от сильной боли, так и страшный яд. Можно и не понять, как вдохнёшь это. И я думаю, что моё прошлое это этот сосуд, не имеющий названия. Не хочу туда лезть. Мне нравится моя жизнь. Каша Чуня, крючки на стене, разбитая чашка, мои разбросанные ботинки и улыбка Вэня. Я боюсь открывать тот сосуд.

Мингли мне как-то сказал:

— Зачем оглядываться, лисёнок? Если идёшь вперёд, а голова смотрит назад, то непременно однажды во что-то врежешься. Просто иди и смотри на линию горизонта. За ней всегда что-то есть. Дорога ещё не окончена.

Думаю, он знает, о чём говорит. Я многое о нём слышал.

***

Чунь уже ворчит в коридоре. Пыхтит и ругается, когда тащит дорожные мешки. Он недоволен, что столько всего взяли. А потом будет недоволен, что не взяли остальное.

Он заходит на кухню и берёт испечённые им лепёшки. Заворачивает в ткань.

Я тоже собираюсь. Стараюсь аккуратно сложить тушечницу и кисти, но те, как назло, не лезут в уже набитый мешок. Кое-как мне это удаётся, и я завязываю узел. А вот самое ценное я сложу в отдельную сумку. Туда я положу рубашки, в которые заверну деревянную фигурку Мингли.

Она небольшая, но резчик сильно постарался. Прищуренные глаза выражают хитрость и опасность. Рукава широкие и развеваются, а позади пушистые хвосты, что раскинулись веером. Я прикупил эту вещицу у торговца, что ходит в мир демонов. Я отдал за неё свой месячный заработок.

— Неужели кусок этого дуба тоже потащишь? — Чунь прошёл мимо, волоча мешок с просом.

— Это не дуб, — хмурюсь я.

Я не знаю, что это за дерево, просто прячу фигурку так, чтобы она не повредилась в пути.

Мне до сих пор кажется нереальным, что я повстречал его. Прямо в Фушане. Он смотрел на меня, он говорил со мной. И то, что он взял меня под крыло, это, вообще, какой-то сон. Я тогда утром вскочил и первым делом проверил, на месте ли его фигурка. Мне показалось, что если она пропадёт, то и всё остальное окажется иллюзией.

***

У меня есть чуйка. Я не умею ощущать эмоций и не могу увидеть, кто демон, а кто человек. Но дурного от хорошего в любом существе отличу сразу. Это что-то вроде, как моряки ощущают погоду на море. Стоит взглянуть на человека, присмотреться и уже знаешь, что ждать. Тётушка Мо всегда несёт с собой тёплый бриз, а градоначальник, как ветер, что способен поднять только пыль. Вэнь это моя любимая погода на море, как тихая вода в бухте. А храмовник, как безветренный полдень.

Я никогда не видел море, но много о нём читал. Могу лишь представлять его, но мне кажется, что в каждом человеке есть своё море. Но когда в Фушань приехал Мингли, моя чуйка сломалась.

Я когда его увидел там, в проходе на воротах города, замер и не мог понять, что ощущаю. Пока бежал до лекаря, перебирал в голове варианты. Чароплёт? Или может колдун? А может, демон или дух? Но точно не человек. А потом он в пути подмигнул мне, и я совсем растерялся. Что-то сразу в нём было нелюдское.

А потом он взял и сам всё рассказал. Так легко и просто. И несмотря на то, что я восхищался им с детства, я также знал о нём сотни историй, что говорили о его жестокости и бессердечии. Но я не испугался. С ним тепло, как на берегу в солнечный день. Будто стоишь босиком, зарываясь пальцами ног в горячий песок. Видишь бескрайнее море, но всё же понимаешь, что под этой мерцающей и мерно накатывающей водой скрывается глубина, в которую лучше не заныривать. Но она не желает тебе зла.

А вот его спутника, Дэмина, я ощутил иначе.

Я бы не сказал, что он плохой. Он ни разу не повышал голоса, не смотрел на меня с презрением и плохого мне явно не желал. Но с ним мне зябко. Он рассветное холодное море. И почему-то мне ещё вспомнилось то утро в тумане, на горе, с капканом на лапе. Когда Дэмин молчит, у меня сразу мурашки по затылку бегут. Были бы хвост и уши, то я бы их прижал.

Я потом Мингли так честно и признался. Он засмеялся. Он вообще часто смеётся, и почему-то невольно улыбаешься в такой момент.

Мне бы очень хотелось пойти вместе с ним. Но у меня дом и семья. А ещё я наверняка стал бы для него обузой.

Хотя, того человека он с собой таскает, и ничего.

***

Как только Вэнь рассказал мне про демонов и людей, я сразу заинтересовался обоими мирами. Я стал покупать книги у торговцев, что приобретают их в Тёмных городах. Но читать на их языке я не умею. Всё, что мог, это листать страницы, разглядывать картинки и ощущать запах. Иногда книги пахли дымом и чем-то сладко-горьким. Может, в пути впитали эти запахи, но я хотел верить, что их принесли мне из мира демонов.

Я показал книги Мингли и тот прочитал мне некоторые из них.

Он сидел в кресле, том самом, что стоит у меня в комнате, у стены. Как всегда, забрался в самую тень. Закинул ногу поверх другой ноги и выразительно читал. Он менял голоса, закатывал глаза в пафосных местах, усмехался и фыркал, а порой останавливался и пересказывал написанное на свой лад, да так смешно, что я хохотал на весь дом.

А один раз, поздней ночью, я чуть было не уснул под его чтение. Он умеет только одним звуком голоса то усыпить, то развеселить, то насторожить. Я думаю, что это часть его магии. Та самая, на которую никто не обращает внимания и каждый попадается. Но в тот раз дело было не в его голосе. Лисы никогда не спят рядом с тем, кому не доверяют. А ему я стал доверять сразу.

В этих книгах писали и о Мингли. Я ведь как о нём узнал, так начал скупать любые издания, где про него рассказывали. Там говорилось, что он так огромен, что может заслонить собой целое небо. А потом тут же писалось, что увидеть его не каждому дано. Ему приписывали девять хвостов, а где-то писали про двенадцать. В одной истории он был с ушами и клыками, а в другой человеком с мышцами, твёрдыми как скала, в третьей о нём писали, как о внешне неприметном. Он всегда был разный. В одном лишь все сходились: в описании его глаз. А ещё в том, что он страшный, бессердечный, подлый, лживый и жестокий. Что он чудовище даже для мира чудовищ.

Мингли сидел и зачитывал это с улыбкой на губах. А меня это ранило. Он трепал мне волосы, смешил и обучал. Разве чудовище так поступает? Нет. Его гнусно оболгали. И мне стало так обидно, прям до слёз. Я шмыгнул носом и сказал ему, что думаю.

— Это же замечательно, — отозвался Мингли, — пусть и дальше пишут и говорят подобное. Пусть боятся и считают чудовищем. Для демона лучшей похвалы и быть не может.

Он вновь засмеялся, но обида в моей груди никуда не делась. Я чувствую, что он не такой.

Я думаю, что чудовищ создают чувства. Если бы Вэнь тогда меня испугался или если бы храмовник ненавидел демонов, то я бы тоже обратился в чудовище. А потом сам бы стал злым и это ещё больше сделало бы меня чудовищем. Мингли считает так же. Значит ли это, что в его мире чудовищ не существует? Или всё-таки они там есть?

Демоны пугают своих детей чароплётами, люди — демонами, боги страшатся сотканных из Тьмы, а те в ужасе от чудовищ, что сотворили все перечисленные. А кого боятся сами чудовища?

Мне до сих пор в этом мире многое непонятно. И я часто задаю странные вопросы. Вэнь и Чунь не могут на них ответить. Пепельник тоже. Может ли на них ответить Мингли или мне самому нужно найти эти ответы?

В одном я уверен точно: его оболгали.

Книг и слухов о нём очень много. Все знают, что у него мать демон-лисица. Причём она была весьма выдающаяся в мире демонов. Поэтому часто пишут, что рождение Мингли отняло у мира одарённую лису. А вот кто его отец, не знает никто.

Торговец часто делится со мной сплетнями из мира демонов, и я всегда слушаю во все уши. От него я и узнал о версиях. Одни говорят, что отец Мингли один из богов. А другие говорят, что у него нет отца. Что его, вообще, создала какая-то страшная и древняя магия, и для этого было достаточно крови матери. Третьи же убеждены, что он сын проклятого человека. Это такие демоны, которые созданы чужой злой волей. Они часто злобные и опасные. И проклятие отца пошло по крови сына, оттого Мингли обзавёлся безумием и творит такие страшные вещи. Четвёртые и вовсе распространяют слух, что его создали демон-лисица и богиня Цинянь. И что он родился прямо на поляне среди её жутких цветов.

Я так и не решился спросить у Мингли про его семью.

А сам я о себе ему всё рассказал. С ним легко делиться всем, что на сердце. И что человеку не расскажешь. Как бы я ни любил Вэня, я не могу с ним поговорить о том, что волнует меня, как демона.

Мингли слушал, подперев рукой лицо, а потом научил меня менять облик так, чтобы не застревать посередине. Он многое умеет и знает. О его учителях я тоже слышал. Особенно об одном из них. Вот уж кого бы я точно мог посчитать чудовищем. Легенды о нём ходят жуткие. Говорят, что внешность Мингли это его рук дело. Искажать кожу, кости, органы и прочее могут лишь перевёртыши, либо двоякие — это те, кто родился с двумя обликами сразу. Остальные накладывают иллюзию. Например, лисы. Но тело Мингли настоящее, человеческое. И от того, что оно изменено, бросает в дрожь даже демонов. Этому научил его Мастер по телам. Страшное ремесло, о котором рассказывают шёпотом. Как и том, что там случилось, в том доме.

Я всегда ёжусь и дёргаю плечами, когда думаю об этом. Ненавижу чароплётов.

Конечно, понять, что из этого всего правда, а что ложь, сложно. Истину знает лишь Мингли. Но тот никогда не говорит о себе.

Меня всё же терзало любопытство, и я как-то спросил. Он отмахнулся, сказав, что сам забыл, как там оно было и что случилось. Это неправда. У демонов потрясающая память. Я сам помню всё-всё, особенно то, что сильнее всего тронуло сердце. Помню до малейших деталей.

Мингли ничего не забыл, просто не хочет поведать правду. И это обижает, но Чунь говорит, что это его личное дело. А я думаю по-другому. Как оно может быть личным, если ты столько всего натворил, что занял место в умах всех демонов? Это как-то несправедливо. Словно тебе дали лишь кусочек романа, что увлёк, а потом спрятали книгу и не дают читать.

В мире демонов даже есть те, кто охотится за каждой крупицей его истории. Однажды они отправились к лисам требовать от них правды. Те живут отгорожено от Тёмных городов и прочих демонов. У них иная судьба, они созданы Тьмой для сохранения памяти, оттого им многое ведомо, вплоть до сокрытых путей в загробном мире. Вот они и держатся особняком от прочих. Когда другие демоны пришли к ним за ответами, то их главный, — уж не знаю, кто он там у них, может вождь, может император какой-то, — он только услышал, что речь идёт о Мингли, так сразу смачно плюнул под ноги пришедшим. А затем выгнал их прочь, одарив парочкой проклятий.

Лисы ненавидят Мингли. Он принёс их племени много бед. Другие демоны теперь тычут в них пальцами и кричат: это ваше отродье, вам и нести ответ за него! Лисы рычат и сваливают всё на богов. Мол, это они такое сотворили. А когда кто-то в мире демонов хулит богов, остальные тут же поддерживают. Ненависть к ним, это, наверное, то единственное, что способно сплотить любых демонов. Даже самые заклятые враги синхронно поднимают руки к небесам и кричат, какие боги уроды.

Зато полукровки боготворят Мингли. Он для них герой и легенда. Он символ на флагах, что подняли во время восстания. Его слова — это лозунги и девизы. Вот уже сто лет, как мир демонов обливается кровью, бурлит враждой, и не стихают голоса, вторящие словам мальчика-лиса, что сотворил подобное. Просто невероятно. Я когда об этом думаю, то восхищаюсь. У него же тогда ещё уши на голове толком не стояли, а весь мир демонов он вывернул наизнанку. Это достойный след на пути для любого демона. Каждый бы хотел, чтобы его имя произносили тысячи тысяч языков.

Вот и выходит забавное. Одна часть мира демонов падает перед ним на колени, молит и восхваляет. А другая мечтает оторвать ему голову. А к этому ещё прибавьте то, что он натворил в мире духов и богов, и выйдет, что о нём наслышаны в трёх мирах из шести. А ведь он и пятьсот лет не прожил!

Великий путь. Я восхищён им.

***

— Чего встал? — ворчит Чунь и суёт мне в руки корзину. — Тащи до телеги, белка бесхвостая.

Телега уже стоит у ворот дома. Вэнь нанял мула до самой столицы. И теперь это животное что-то жуёт, дёргает ушами и хвостом. А Чунь всё никак не успокоится, перекладывает вещи с места на место, которого очень мало, а нам надо всем там уместиться.

Вэнь стоит на пороге и возится с дверным замком. Тот вечно заедает.

Я люблю своего приёмного отца. Я никогда вслух не называл его папой, но мысленно так часто делаю. Не думаю, что имею право произносить это. А ещё я не представляю, как переживу его смерть. Люди ведь так мало живут. И когда я осознал, насколько крошечный у них путь, то не мог спать всю ночь.

Своим волнением я поделился с Мингли.

— Мы можем лишь насладиться кратким мигом их жизни, — сказал он. — А потом веками учиться отпускать.

Я вот не думаю, что смогу отпустить Вэня. Уверен, что буду несколько десятков лет скулить о нём. Лисы вообще очень сильно привязываются к людям. Есть в них что-то такое, что притягивает нас. Я понял это сразу, как только ладонь Вэня легла мне на голову и провела по шерсти. Прямо между ушами.

Мингли сказал, что это опасная людская магия.

— Они кормят тебя. Гладят. Приучают ласковыми словами. Ты привыкаешь к биению их сердца, к их дыханию, к их запаху, которым хочется натереться с головы до хвоста. Они без спроса лезут на твой путь. А потом оставляют тебя, и ты учишься жить заново в мире, который вдруг стал чужим и пустым.

Он усмехнулся и добавил в конце:

— Люди для лис как щенята. Умилительные и глупые. Обмануть их просто. Но в них кроется опасная магия. Они могут быть очень жестокими и очень нежными, и ты никогда не знаешь, какой стороной они к тебе повернутся. Они непостоянны. Легко отдают любовь, легко забывают и легко предают.

Я, наверное, тоже попал под власть этой магии. Но я не верю, что мой отец предаст меня. Я так Мингли и сказал. Его это насмешило. Но в этот раз он смеялся, будто и не надо мной вовсе.

***

Это Мингли всё устроил. Пусть лисьих ушей в человеческом теле и не видно, но они у меня есть. Я подслушал под дверью, за которую меня выставил Чунь.

Мингли сказал Вэню, что оплатит мою учёбу в столице. А ещё поможет там обустроиться и познакомит с мальчишками, такими же, как я.

— Он полукровка, демон и человек, — сказал Мингли. — Однажды вторая его половина даст о себе знать. Ему нужно понять другую часть мира, помимо людской. Ему нужно быть среди таких же, как он.

Вэнь хмурился весь разговор. Но потом согласился, а я чуть не завизжал от восторга.

Теперь я стою у телеги и еду учиться в Виту на лекаря. Ради Вэня. А вот что я хочу сделать ради себя самого, я не знаю. Больше всего из наук мне нравится история. Я могу до утра зачитываться хрониками из мира людей и демонов. Обожаю читать про события, про то, кто и что сделал, как и на что это повлияло. Люблю складывать ниточки фактов, собирать пазлы из выдуманного и реального, чтобы увидеть среди них правду. Так я и узнал о Мингли. В одной из таких книг.

Может быть, — это, конечно, звучит очень громко, — но я как-нибудь напишу и свой труд. О полукровках. О них никто ведь не пишет, обходят их стороной. Их страница во всех книгах всегда пустая. А ведь у них тоже своя история, свой путь. Люди их не принимают, а демоны смотрят на них свысока. Они застряли между двумя мирами, как я тогда между двумя обличиями. Кто-то должен об этом всём написать.

А ещё я бы хотел как-то отблагодарить Мингли. Не представляю как, но я бы хотел стать для него полезным. Мне, вообще, нравится помогать. Нравится, что я кому-то нужен.

***

Колёса телеги жалобно заскрипели, и она сдвинулась с места.

Ранним утром Фушань был одет в туман. Солнце осторожно выбралось из-за горизонта и позолотило крыши. Особенно красиво оно легло на мерцающие скаты храма. У его ворот стоял пепельник и махал нам рукой. А с рыночной площади прибежала тётушка Мо.

— Возьмите лепёшек в дорогу! — закричала она, протягивая нам свёрток. — А вот от кожевника вам кошельки, а это от жены пекаря варенье, а вот ещё…

Наша телега встала. Пришлось выбраться, чтобы отблагодарить и принять прощальные подарки. Лекаря тут многие знают, он помог половине города. Делал настои до утра, зашивал раны, фиксировал переломы, ходил от дома до дома в пургу, в дождь, под зноем. А теперь стоял и неловко сжимал в пальцах кожаный кошелёк, что ему вручила тётушка. Мой отец всегда стесняется принимать благодарность. А вот Чунь берёт её с радостью. Это, наверное, единственное, что заставляет его лицо улыбаться.

Мы вновь забираемся в телегу. Я залезаю прямо на мешки с крупой. Места совсем мало осталось. Моя рука скользнула под ткань, пальцы схватили ещё тёплую лепёшку. Пока Чунь не видит, я ловко достаю её и впиваюсь в золотистый край с чёрными точечками.

— А говорил, что не голодный, — ворчит спина Чуня. Он разворачивается и его брови договаривают остальное.

Дорога уходит до самого горизонта. Мы покинули Фушань, и теперь он кажется крошечным пятном с заострёнными башнями. Весна зарождает почки на деревьях, а ещё прохладный ветер поднимает остатки сопрелой листвы с земли. Один из таких листиков залетает на колени к моему отцу. Он смотрит на него и убирает в рукав. Понятия не имею зачем, наверное, засушит и растолчёт. Он всегда и всё на свете сушит и толчёт. Я улыбаюсь. Смотрю на его лицо и на шрам, по которому скользит луч солнца. Он поворачивает голову и улыбается мне в ответ. Шрам сдвигается.

Через несколько дней я буду в Вите — столице нашей провинции. Я не знаю, что ожидать от неё, как и от своего будущего. Но я ничего не боюсь, а ещё я постараюсь изо всех сил.

Туман постепенно рассеивается, хватаясь своими тонкими нитями за холмы. Уже слышны голоса утренних птиц.

Мне хочется обернуться на Фушань, но я вспоминаю слова Мингли, и смотрю на линию горизонта.

Только вперёд.