Осенние Земли: Заброда

Пролог

Ирченский Острог, иначе называемый Бродами, стоит едва ли не в самом центре Осенних Земель, на специально насыпанном холме у единственной переправы через буйную реку Ирчень. Сама крепость, каменная, ощетинившаяся пушками, бдительным стражем оседлала вершину холма, а у подножья и по склонам взбирается городок, наросший вокруг крепости, как нарастает роща вокруг дуба-исполина. До соседних острогов - Мельянского и Горского, что лежат на запад и восток, соответственно, три дня пути на добром коне, и то если повезёт на свежее урочище, в котором законы Божьего мира выкручены-перевёрнуты, не наткнуться. А если наткнуться, то тут уж как повезёт, может так случится, что и быстрее обернёшься, говорят, что есть такие умельцы среди опытных гонцов, что умеют путь через урочища срезать, и живыми оттуда выходить. Может, впрочем, случиться и так, что сгинешь там, и не увидят тебя больше никогда.

Правит в Ирченском остроге боярин Юрий Белов, хитроумный и умелый, несмотря на молодость, но гневнивливый, и в гневу том необузданный. Говорят, что сама кровь его рода проклята в незапамятные времена, и от того умерить его гнев умеет только Ивга-кудесница, которая боярину не то любовница, не то надзирательница, а всем Бродам последнее спасение, когда становится совсем уж туго.

Под началом же у Белова полный полк стрелецкий, в котором каждый молодец искусен в пороховой перестрелке, полуполк лёгкой конницы из Восходной Степи, в которой сам боярин вырос, и оттого, всякий в этом полуполку его почитает родичем, и готов за ним, хоть в огонь, хоть в воду, хоть Стуже в зубы. Ещё есть у него рота пушкарская, и рота особая, пластунская, в которую набирают только охотников, которые в окрестностях прожили три года, и которых до того чаще чем два раза в месяц в остроге или городке при нём не видели. Ну, да хватит про Белова и его острог, успеется ещё. Надо и про сами Осенние Земли сказать.

В этих местах, какой бы месяц ни был на дворе, деревья вечно убраны багрянцем и золотом, дождливых дней куда больше, чем хотя бы просто ясных, где-то постоянно стоят туманы, а и везде круглый год зябко и промозгло. Простые люди в Осенних Землях, считай что и не живут - многие приходят и пытаются здесь поселиться, спасаясь от помещичьего тягла или ещё от какой напасти, но большинство возвращается, если успевают. Тяжко здесь жить простому человеку, и дело даже не в противоестественной выморочи, что водится здесь едва ли не изобильнее обычного зверя и птицы, её повадки можно выучить и, с Божьей помощью, избегать. И не в том, что хлеб здесь, в сырости и холоде, толком не поднять - в остроги хлеб поставляют исправно и с запасом, за этим по повелению государыни-царицы специальный приказ следит, и любого, из-за кого остроги хоть в малом ущерб потерпят, страшной смерти предаёт, а то и просто высылает в те самые остроги на поселение. Словом, хватает хлеба в острогах, равно как и пороха, и соли, и всего того, что в самих Осенних Землях не добыть, и всё это в остроге вполне можно сменять - на пушнину, на лакомую дичь, на янтарный мёд, на золотые самородки, которые в верховьях всё той же Ирчени намыть можно, были бы руки, терпение и немного удачи. Опять же, и без острогов прожить можно - дичи в этих лесах с избытком, а озера богаты рыбой. Словом, приходи, устраивайся хутором и живи, хочешь близ других, а хочешь один, никто тебя в Осени искать и трогать не будет.

А дело всё в том, что земли эти не просто так возникли, и выморочь в них не сама собой завелась. Тянутся они с запада на восток, изгибаясь, вокруг места, что некогда было сердцем процветающего и могучего края, чьё имя ныне забыто. Великие дела творились там, руками и волей наделённых могучей силой, сходились в ратоборстве могучие рати, направляемые сведущими колдунами, и не хватило ни силы оружия, ни мудрости, ни отваги сердца, чтобы обуздать выпущенное на волю. И пронзил клинок цвета багряной крови сердце царицы, принявшей венец Предвечной Зимы, и последний крик её высвободил Стужу, что потом держалась три года, да и после до конца не ушла, и заточено было тело её, не умершее, но и не живое в железный гроб, повешенный на железных цепях в месте, что прежде служило ей пиршественным чертогом. С тех пор бьётся её пронзённое сердце, истекая ядом и холодом, и на много лиг вокруг разливается от него злая волшба, отравляющая и искажающая всё, к чему прикоснётся. Живут близ крепости Царицы-Чародейки с тех пор лишь чудовища, застывшие в нежизни и вечном голоде до горячей крови навьи, колдуны, отрекшиеся от всего человеческого за великие силы и тайны, ну и прочая нечисть, которой нет не имени ни названия.

Осенние же земли, это те, до которых дыхание колдовства и проклятия Стужи дотягивается едва-едва, на излёте, но и того достаточно, чтобы здесь многие странности творились, выморочь водилась, ночами снились диковинные сны, а днём преследовали шёпоты на нечеловеческих языках. В острогах от этого спасаются дисциплиной, братством воинским и колдовством дев-кудесниц, выученниц далёкого Руян-острова, самой царицы сестёр младших названных. Что же до тех, кто сам, своей волей сюда пришёл то, нет, простым людям тут делать нечего, но если уж удаётся кому корни здесь пустить, то верно сказать можно, что человек этот какой угодно, но не простой. Странные сюда идут, непонятные, те, кому и в свете Божьем не сладко, и в Стуже застыть душа не даёт. Таким здесь, напротив, на своём месте себя ощущают, и живут, каждый по своему. Бывает, впрочем, и такое, что попадает в Осенние Земли человек вовсе им не предназначенный и чуждый, но не уходит и не гибнет в них. Кому удача такая выпадает, кому помогают, а кто в себе находит такое, о чём прежде и помыслить не мог. У таких в душе навсегда поселяется непокой, они меняются и остаются, становясь плоть от плоти Осени и кровь от её крови. Такие, даже если и уходят из Осенних Земель, долго без них уже не могут, крепятся, бывает, держатся, но всегда возвращаются.

Однажды вернусь туда и я, но прежде, чем это случится, я успею рассказать ещё одну историю об Осени и тех, кто живёт там.

Прибытие

Марика Черновская прибыла в Ирченский острог незаметно. Просто соскочила с одной из телег каравана купца Касьяна-Жадобы, протянула старшине досматривающих стрельцов подорожную грамоту и терпеливо дождалась, пока он сличит её черты с описанными там.

– Девка? – удивился старшина Еремей Корнев.

– Девка, – кивнула Марика.

– Мещанского сословия?

– Мещанского.

– Одна путешествуешь?

– Одна.

– С собой что?

– Сумка.

– И чего тебя сюда принесло?

– Брата ищу.

– А-а-а. Ну проходи, только зря ты это…

– Я знаю. Его Никола зовут. Ростом меня чуть повыше, возрастом младше, волосы и глаза светлые, над губой справа родинка. Не видели такого здесь?

– Да уж и не упомню сейчас.

Вот и поговорили.

После она споро растворилась в толпе набежавших встречать караван и, с неожиданной для девицы сноровкой поработав локтями, протолкалась от Южной площади вглубь, в Приострожье. Местные не шибко обращали на неё внимания, и не в том дело, что она не выделялась – ещё как она выделялась, как и любой пришлый-заброда, который в Осенних Землях в первый раз. Все слышали про то, что здесь холодно, дождь, а деревья не зеленеют никогда, вот и думают, что оно тут навроде как в предзимние месяцы в обычных землях, только круглый год.От того и одеться пытаются под обычную осень – в кожух какой или что другое, потеплее и потяжелее. Некоторые вовсе в шубах приезжают. Местным заброд потому всегда видно, сами-то они, местные, на своей шкуре знают, что от холода здесь никуда не деться, хоть ты укутайся в меха с головы до пят. Всё равно рано или поздно просочится, и только теплом живого огня от него спастись можно, ничем другим. Местные-то, Осени понюхавшие, иначе одеваются – так, чтобы остановить не столько холод, сколько сырость. Вощёные кафтаны, плащи и шапки из бобрового меха, на котором никакая вода не задержится, сапоги, лучше всего из кожи страхожора, а вниз любую рубаху и кофту из шерсти. Всё это Марика ещё узнает и со временем вовсе перестанет выделяться среди осеннего люда, но пока это было не так. Не обращали же на неё внимания попросту потому, что не принято это. Непонятно ещё, кто они, новички-заброды, какое у них в Осени место и судьба, останутся они или уйдут. Оттого первое время их обычно не трогают, если, конечно, не происходит чего-то особенного.

С Марикой же как раз это и произошло.

Дело было в том, что все её прежние мысли и планы вели именно к этому моменту. Она не соврала старшине на воротах – в Осени ей и правда только и нужно было, что брата найти, но вот как это сделать, она не знала. Всего воображения и настойчивости Марики Черновской, старшей дочери ныне покойного купца Черновского, как раз хватило, чтобы добраться до Осенних Земель, преодолев все препоны, которые только и могут встретиться на пути молодой и незамужней девицы, одиноко путешествующей на самую отдалённую и дикую границу царства государыни Катерины. И, надо сказать, что все свои испытания Марика прошла достойно, ни разу не заплатив за это цены большей, чем была готова, и не отдав ничего, чего нельзя было вернуть или заменить. Помогали ей в этом умение крепко стоять на ногах, с детства выученное знание, что мир вокруг подлаживаться под человеческие желания сам-собой не будет, и решительность обдумать и сделать, а не колебаться и примериваться. Только вот в Осени всего этого недостаточно, чутьё здесь куда нужнее, а вот его-то у Марики и не было. Да и откуда бы оно у неё взялось? Чутьё приходит вместе с осенними туманами, которые нужно ещё в себя впустить и выдержать, теми, которые оседают на сердце и во взгляде, и которые ведут человека среди всего, что Осенние Земли могут бросить ему в лицо.

Тогда же Марика ещё была зеленее летней травы и дышала теплом южного солнца. Чутья у неё не было, а потому поступила она так, как поступил бы любой подданный государыни-царицы, которому надо кого-то найти в незнакомом городе – пошла на рынок.

С первого взгляда Приострожское торжище ничем её не удивило. Вот стоят прилавки с мехами и дичиной, засоленной рыбой, вот сидят в ряд суровые и вооруженные продавцы золотых самородков, вот у большой бочки придремал кабацкий слуга, должно быть, посланный хозяином здесь за этой бочкой приглядывать, вот на вымощенных горбылём рядах, окружённые тёплым запахом, устроились хлеботорговцы.

Обычная, казалось бы, картина, но уже скоро Марика стала примечать и отличия. Во-первых, сразу стало ей понятно, что хоть базар и гудит постоянно разговорами, торговлей и спорами, но лишь гудит, а не кричит. Никто тут не нахваливал своего товара, не хватал проходящих мимо за руки, не спорил и не торговался во всё горло. В Осени вообще не принято громко кричать без дела, не располагает она к такому. Звуки будто бы вязнут в здешнем сыром воздухе, чуть приглушаются и звучат гулче. Мало кому такое по сердцу, оттого осенний люд и не шумит попусту.

Во-вторых, Марика заметила, что, хоть и не слишком холодно, а если не у каждого прилавка, то уж между каждыми двумя обязательно стоит жаровня с рдеющими в ней угольями. Прежде она такое только зимой на ярмарках видала.

В-третьих же, и вот этому она удивилась сильнее всего, хлебные ряды охранялись куда как лучше, чем прилавки с золотом. Невдомёк ей ещё было, что золото здесь, конечно, вещь полезная, на него у летних купцов или просто у острожских много чего выменять можно, но хлеб, настоящий хлеб, помнящий ещё солнечное тепло, ласкавшее пшеничные колосья, – он в Осени свят. Многие местные верят, что свежий хлеб отпугивает нечисть и лечит от хмарной тоски, его здесь, лучше всего хотя бы с каплей мёда, дают больным и раненым, а преломление хлеба с солью здесь до сих пор освящает договор или гостеприимство.

И не стоит думать об этом как о простом суеверии. Нет в Осенних Землях простых суеверий, а только лишь те, которые действительно хоть что-то под собой имеют. Не все из них, конечно, работают в точности, но на то и чутьё, без которого тут вовсе никак.

Впрочем, вернёмся к Марике.

Всё это она приметила между делом, бродя между рядами и выспрашивая о брате. Делала она это как обычно – сперва подходила к тому или иному прилавку, заводила разговор о товаре, делала вид, что приценивается, и мимоходом рассказывала, кто такая и что ищет брата, описывала его и спрашивала продавца, не доводилось ли ему или ей видеть такого человека. Только вот ответ ей был совсем непривычный. Торговцы всё больше отмалчивались, разговор, считай что и не поддерживали, на вопросы отвечали скупо, а уж после вопросов про брата замолкали вовсе, и держали себя так, что она сразу понимала – лучше уйти.

Едва перевалило за полдень, Марика ощутила, что замёрзла едва ли не до бесчувствия (хотя не так уж и холодно!), устала, будто таскала мешки на мельнице, и совершенно не знает, что же ей ещё делать. Она выяснила точно, что её брат Никола отправился именно сюда, в Ирченский Острог, что прибыл он сюда с год назад караваном всё того же Касьяна Жадобы, и что, прощаясь с караванщиком, выглядел, словно ребёнок, который уже прознал, что ему на именины подарят, и дождаться не может, когда это случится. Думала она, что не столько народу живёт при остроге, чтобы друг друга не знать если уж не в лицо, так по имени, и была уверена, что на базаре ей хоть кто-нибудь что-нибудь подскажет. Когда же этого не случилось, почувствовала Марика, как впервые со смерти отца вползает в сердце её чёрное отчаяние, как колени слабеют, плечи горбятся под невыносимой тяжестью, а глазам становится горячо изнутри. Так она и стояла посреди базара, молча, а по щекам её лились слёзы. Не сказать, чтобы она рыдала или ревела – просто слёзы лились, и никакой злости не хватало, чтобы их унять.

Тогда-то её и приметила Марфа Левша.

Про неё нужно рассказать отдельно, потому как в Ирченском остроге Левша – фигура без малого былинная. Она в Осенних Землях родилась и выросла, родители её некогда держали хутор, но погибли, подвернувшись в дурной час разбушевавшейся выморочи. Марфе тогда зим одиннадцать или двенадцать было, но она выжила. Сама поддерживала то, что осталось от родительского хутора, сама ходила в Осень на охоту, как прежде отец, а в остроге и не появлялась, потому что боярин там сидел совсем другой тогда, и порядки держал иные, нежели Белов. Такую как Марфа, без семьи и защиты живущую, мгновенно взяли бы в оборот, закабалили и заставили бы прислуживать при остроге, или вовсе продали бы на юг в крепостные. Она, конечно же, кабалить себя не позволила бы, прирезала бы тех, кого боярин за ней послал, и вынуждена была бы или опять бежать в глубокую Осень, или повиснуть в петле. Потому справедливо она рассуждала, что нечего ей делать в Бродах, и жила себе как живётся, со временем став одной из лучших бродяжных охотников в этой части Осенних Земель. Потягаться в чутье и знании троп с ней могли разве что Антон Перепелятник, да ещё Эльга Молчальница, и тяжба та была бы непростой. Её тогда звали Марфой Крапивой, и дело было не только в том, что об неё обжечься легко.

Тем не менее, когда сел в Бродах боярин Белов, она была одной из первых местных охотников, кто согласился водить его людей в дальнюю Осень. После и вовсе именно она командовала пластунской ротой, которую, считай, сама и набрала. Закончилась её служба боярину во время сечи у Дубового холма, когда встали насмерть три сотни стрельцов и одна пластунская, чтобы задержать навье войско Ржавого Князя. То войско явилось с Севера, когда очнулся от смертного сна герой древних времён, некогда принявший от Зимней Стужи княжескую силу, и неостановимо шло через Осенние Земли. В том бою полегли практически все пластуны и половина стрельцов, но кровью своей они купили боярину время, чтобы укрыть за стенами острога всех хуторян, живущих за Ирченью-рекой. Марфа же именно там потеряла правую руку, которая была не оторвана или отрублена, но отмёрзла от прикосновения самого Ржавого Князя. Говорят, боярин Белов во главе отборного отряда степняков сам пробился туда, где погибали последние пластуны, и рубился с Ржавым Князем над бездыханным телом Марфы. Никому, кроме Юрия Белова и, быть может, Ивги-кудесницы, не ведомо, что сталось с Ржавым Князем, а вот Марфу боярин привёз в острог и велел выходить, хотя руку её и пришлось отнять. После Белов предлагал Марфе остаться на службе, если не во главе роты, то его советницей, но та наотрез отказалась, утверждая, что жизнь свою прожила и удачу оставила там, под Дубовым холмом, а значит, не может она ни ротой командовать, ни боярину советовать. Тогда Белов поблагодарил её за верную службу и отпустил с почётом и наградой на все четыре стороны, да только Марфа, отныне прозываемая Левшой, никуда не пошла, осталась в Ирченском остроге и открыла заезжий двор недалеко от Южной площади, через которую проходят, почитай, все, кто прибывает в Осенние Земли. Останавливались у неё всё больше заброды, но были и среди осенних такие, которые считали, что взять комнату у Левши перед торгом – к удаче. И, конечно же, захаживали к ней пластуны, особенно старые, что её всё ещё сотницей называли.

Ещё за ней повелось обыкновение помогать новичкам устроиться, но не всяким, а лишь некоторым. Как Марфа выбирала тех, в ком принять участие, никто так и не понял, но уж если она за кого бралась, то никаких сил не жалела. И вот, именно она остановилась напротив молча плачущей Марики Черновской и долго осматривала её, привычно уперев единственную свою руку в бок и склонив голову к плечу.

Марика сперва её и не заметила, пока крепкая Марфа не подошла ближе, не тряхнула её за плечо и не сказала:

– Будет реветь. Пошли со мной, накормлю.

Не спорят такие, какой была Марика, с такими, как Марфа Левша, а потому дальше две женщины пошли вместе.

На заезжалом дворе Марфа одним взглядом указала своим подручным, что её сейчас звать можно, только если крыша загорится, провела Марику через общую залу в отдельную комнату. Там она разожгла в маленькой печке живого огня и на некоторое время оставила девицу одну, буркнув на прощание:

– Скидывай кожух и обувку, да садись к печи.

Марика делала что скажут послушно, как заворожённая. Стылыми пальцами развязала узелки кожуха, стянула сапоги, да так и осталась сидеть у разгорающихся поленьев. Живое тепло постепенно просачивалось в неё, изгоняя осеннее сырое отчаяние. Потом вернулась Марфа с большой миской каши, густо заправленной салом, куском масла на свежей белой горбушке и кружкой горячего круто заваренного чаю. Она поставила еду перед Марикой, а сама села на противоположный конец стола, молча глядя, как заброда ест, и посасывая незажжёную трубку.

Девица же, едва ощутив запах еды, разом вспомнила, что ела в последний раз вчера, и, не медля, приступила к трапезе. Еда, особенно хлеб, вернула ей силы и разумение, и вот тут-то Марика задумалась.

Отчего эта незнакомая странная тётка ей помогает? Чего хочет? Куда привела?

С каждым из этих вопросов, взгляд Марики свинцовел подозрениями, и наливался колючим холодом. Марфа это, естественно, заметила и кивнула в сторону двери:

– Хочешь, рассказывай, что за нелёгкая тебя в Осень принесла, а не хочешь – иди, не держу.

Марика потянулась было к кожуху, но потом задумалась –а куда ей, собственно, идти? Кого ещё спрашивать о брате? Во всяком случае, эта незнакомка сказала ей больше связных слов, чем все остальные, не считая стрелецкого старшины при въезде.

Она уселась обратно и принялась рассказывать.

Нелегко быть старшей дочкой, пусть и в купеческой семье. Вдвое нелегко, когда матушка в твои пять лет помирает от родильной горячки, явив на свет твоего младшего брата, которого едва успевает наречь Николой. Вот и выходит, что ты, вроде, сама ещё вчерашнее дитё, а приходится брату мамкой быть, а дому едва ли не хозяйкой, потому что батюшка вечно в разъездах, а тётка, которой он за присмотр над вами платит, больше любит у кабака местного с кумушками языками чесать. И сперва ты почти даже всерьёз задумываешься, как бы придушить эту пискливую кроху, и даже берёшь его в руки с недобрым, зимним, помрачением в уме, а потом видишь, как он тебе смеётся беззубым ещё ртом, и глаза его, в точности матушкины, загораются счастливым и почти уже разумным огоньком. И вот в это мгновение, не успев даже испугаться своему помрачению, ты понимаешь, что любишь своего младшенького едва ли не больше жизни, что сделаешь всё, решительно всё, что потребуется, чтобы позаботиться о нём. И ты устраиваешь так, чтобы батюшка вернулся раньше и застал тётку у кабака, пока вы с Николой сидите дома, а потом убеждаешь его, что ты сама справишься, пусть он только покупки все домой делает заранее. И ты растёшь и выращиваешь брата, берёшь его с собой везде, куда бы ни пошла. Твой отец сперва присматривается недоверчиво, но потом уверяется, что на тебя и правда положиться можно. Ты гордишься, когда он говорит тебе об этом, но одновременно тебе и немного жалко, что не смотрит на тебя батюшка с такой же беззаветной любовью, как на Николу. Ты легко отбрасываешь это в сторону, ведь и сама смотришь на него так же. Соседская святая матерь учит тебя читать, писать и считать, после чего ты начинаешь помогать отцу с его учётными книгами. Несколько раз он пытается снова жениться, но ты безошибочно понимаешь, что женщины, которых он приводит в дом, уже смотрят на Николу, как на помеху между их будущими детьми и наследством купца Черновского. Ты расстраиваешь три сговора, причём ради последнего тебе приходится подставиться под такую колотушку будущей мачехи, которая ломает тебе нос. Батюшка остаётся жить бобылем, а отчего иногда он не ночует дома, ты не спрашиваешь. Никола всё это время растёт рядом с тобой, имея всё, что может ему понадобиться, защищённый от любой невзгоды. Оттого, должно быть, не проявляет он ни житейской сметки, ни цепкости, ни изворотливости ума, на которые так надеется отец, мечтающий передать сыну купеческое дело. Напротив, Никола доверчив и открыт, на мир смотрит, как на светлое чудо, и всякая его чёрточка, каждое облако в небе и травинка на земле ему интересны. Читать он выучивается быстро и легко, писать дольше, и буквы у него выходят корявыми, а со счётом и вовсе беда. Зато сам, безо всякой учёбы, он вместо урока рисует углём такие чудесные картинки всего, что его окружает, что даже у строгой святой матери, которая вас учит, опускается занесённая уже было карающая рука. Отец смеётся, говорит, что вот ещё немного заработает, перейдёт во вторую гильдию, и можно будет Николу отправлять к известному художнику учиться настоящей живописи, а там, чем Стужа не шутит, может, картинки его и сама государыня-царица увидит.

– Мы ещё будем гордиться, что нашенского он роду, вот увидишь! – повторяет батюшка.

А потом он заболевает. После очередной поездки с товарами в Степь (а ты ведь думала, правда думала, что ему не стоит ехать самому, не мальчик уже!), отец возвращается бледный, жестоко трёпанный горячкой и непрестанно кашляющий. Обычно крепкий и необоримый для любой хворобы, он ложится в постель на много недель, и встаёт с неё лишь для того, чтобы через несколько дней улечься обратно. Ты ходишь за ним, приводишь святую мать, потом врача, потом нескольких других, потом, тайно, ночью, бабку, про которую ходит молва, что она ведовка. Никто из них не может помочь. Потом приходят люди с бумагами в тяжёлых государыниных печатях, удостоверяющих, что отец им должен денег, и денег больших. Ты расплачиваешься, стараясь не думать о том, что будет, когда накопления закончатся. Впервые в жизни ты больше следишь за отцом, чем за братом, а потому упускаешь, когда брат начинает носиться с историями о далёких Осенних Землях. Ты, конечно же, слышала про них, и всякое, но для тебя это не больше, чем край жутких чудес, в котором люди живут только при царицыных острогах, а всё остальное лишь дивы и выморочь. Даже когда Никола становится настойчив и почти силком заставляет тебя слушать его истории про чудеса, которые бывают в Осени, про то, как боярские хоробры падают в битвах, жестоко иссечённые, а девы-кудесницы поливают их раны водой живой и водой мёртвой, и встают бойцы наутро невредимые, про то, что живёт среди осенних лесов в единственной зелёной роще чудесная птица, и что единственное перо её может изгнать из дома любую хворь или зло. Он рассказывает с горящими глазами, и ты крепишься какое-то время, а потом не выдерживаешь и кричишь на брата, впервые, должно быть, за всю вашу жизнь, кричишь гневно, со злобой. Много всякого ты ему говоришь тогда, а после о большинстве этих слов жалеешь. Брат же слушает тебя серьёзно, и совсем не так напуганно, как ты от него ждёшь, и наклоняет голову с семейным вашим упрямством, а после лишь отвечает тебе:

– Ты права, сестрица, во всём права. Прости меня, что на шее у тебя всё сижу, хотя здоровый уже парень. По-иному теперь будет, обещаю! Ты только не серчай на меня сильно. Я всё поправлю.

Тогда ты думаешь, что он винится за прошлое, и говоришь, что прощаешь его, и обиды держать не будешь.

На следующий день он пропадает.

Уходит из дома затемно, прихватив с собой всю свою одежку, которая обычно лежит в ларе, дожидаясь зимы, и немного денег. Ты же едва не сходишь с ума от злости и беспокойства за него, бегаешь по городу, расспрашиваешь всех встречных знакомых и городовых, не видел ли кто. Лишь под вечер ты узнаёшь, что Николу последний раз видели на лошадной станции у тракта, ведущего к северным уездам. Тогда-то ты и понимаешь впервые, что неспроста брат говорил про Осенние Земли, и что он правда решил искать там для батюшки чудесного лекарства. Ты разрываешься – гнаться ли за ним, или вернуться к отцу.

Ты возвращаешься, понимая, что батюшка без тебя сейчас вовсе не может, а Никола…

Ты не знаешь, сможет ли Никола в чужих землях, посреди чужих людей, и только молишься Свету Божьему, чтобы он одумался и вернулся, или даже не возвращался, но лишь бы был невредим.

Батюшка угасает ещё через половину года, как раз в канун зимнего Солнцеворота. На всю жизнь ты запоминаешь, как снаружи поют, смеются и колядуют, празднуя победу Светлой Девы над Царицей-Зимой, а отец лежит, белее простыней, с заострившимся лицом, и только шепчет: “Николку найди! Самое главное, слышишь, Николку-то найти надо, тогда всё ладно будет!”

Он говорит тебе об этом раз за разом, требует клятв, чтобы забыть через мгновение, потом начинает дышать часто и страшно, а потом утихает. И тогда ты ревёшь и кричишь так, что тебе кажется, что выплакала ты в ту ночь все отпущенные слёзы, и никогда уже ни о чём не заплачешь.

Отревевшись же, ты принимаешься за дело. С помощью святой матушки ты хоронишь отца быстро, и так же быстро распродаёшь всё ваше оставшееся от долгов имущество. Денег выходит совсем не много, но достаточно, чтобы отправиться в путь. С первым же санным поездом, чей хозяин ещё помнил дружбу с твоим отцом, а оттого дал тебе место на телеге просто так, за помощь при остановках, ты отправляешься по северному тракту – в Чердань, куда отправлялся, как запомнила, полгода назад Никола.

В Чердани ты снова принимаешься за поиски, и каким-то чудом встречаешь плотогонов, которые вспоминают, что везли похожего паренька вниз по течению. Ты вызнаешь, какие города и крупные села там есть, и решительно направляешься туда. Иногда след Николы теряется, но милостью Света Божьего ты находишь его вновь, хотя чаще узнать, куда отправился брат, легко. Везде, куда бы его ни заносило, и сколь бы коротко он там не оставался, оставлял он за собой какую-нибудь память, причём всё большедобрую. И каждый раз, когда ты видишь, как от воспоминаний о Николе чужое лицо освещается улыбкой, в твоём сердце разгорается чуть ярче огонёк надежды, что всё будет ладно.

Так дорога и приводит тебя в Ирченский острог, где ты впервые заходишь в тупик, и не знаешь, что делать дальше.

Левша выслушала Марику молча, ни о чём не спрашивая, не перебивая и не сводя с неё тяжкого взгляда. Когда та закончила, и снова у неё задрожали было губы, Левша пристукнула по столу широкой своей ладонью.

- Будет! – сказала она жёстко. – Слезами ты брату не поможешь. Притереться тебе здесь надо и промёрзнуть немного. Жить и есть будешь у меня, за то станешь помогать с готовкой, уборкой и по делам. Спрашивать перестань, но, если кто тебя спросит, что ты тут делаешь – рассказывай. Что заброда – не прячь. Так проще выйдет.

Для неё это была очень длинная речь, потому как, умея помогать другим лучше многих, Марфа совершенно не умела объяснять и рассказывать. На счастье, Марика всё поняла верно, и согласилась кивком.

В тот же день, едва отнеся пожитки в комнатку под самой крышей, она спустилась в общий зал, взяла тряпку с ведром, да и принялась наводить порядок – без лишних разговоров.

Марфа, увидевшая это мимоходом, только кивнула одобрительно.

Так и начались первые времена Марики в Осенних Землях. Она работала в заезжалом дворе, без разговоров выполняя любое поручение Левши, постепенно обросла настоящими осенними вещами, а если с кем-то заговаривала, то всякий раз начинала разговор со слов “Я – заброда, звать Марикой”. Так и получилось, что стали её звать Марика Заброда, а значит, стало это прозвание осенним её именем, и легло оно ей на плечи легко и естественно, как тень. Осенние Земли привыкали к ней, а она привыкала к Осенним Землям, постепенно пропитываясь их духом.

Вскоре после наречения стали приходить к Марике сны и грёзы, липкие и морочащие. В одних она видела брата, то захлёбывающегося попеременно живой и мёртвой водой, то терзаемого чудовищной птицей в зелёной роще, и исцеляемого ей же, не желающей терять любимое угощение. В других оказывалось, что отец её вовсе не умер, а ждёт и ищет её, да никак не может найти, потому что и в голову ему не может прийти, что она может быть в Осенних Землях. В третьих вспоминала она, что нет у неё ни отца, ни брата, да и не было никогда, а в Осень она пришла по совсем другому зову, тому, что и сейчас слышит с севера…

Просыпаясь, бывало, она не помнила ни имён брата с отцом, ни своего собственного, а бывало, что наоборот, безошибочно узнавала на улице или в зале людей, которых никогда прежде не видела. Заметив это, Левша строго-настрого ей велела перед сном брать на кухне краюху свежего хлеба и съедать её до крошки, запивая молоком.

От этого сны отодвинулись, но не ушли вовсе, подёрнулись дымкой. И вот тогда Марфа поняла про Заброду куда больше, и впервые учуяла, какой будет её судьба в Осени, но никому ничего не сказала. Только всё больше стала посылать её со словом или посылкой в соседние Бродам сёла и хутора. Не одну, конечно же, а с попутной телегой или знакомыми охотниками, но понимающим людям уже и это сказало многое.

А у Марики начали со страшной силой вылезать волосы, оставаясь на подушке или в капюшоне мало не целыми прядями, и не остановились, пока она не обрезала их коротко, почти по-мужски.

Острожный народ стал привыкать к ней, потом стали узнавать и хуторяне с охотниками. История про Заброду, которая ищет брата, неторопливо расползалась по Осенним Землям, и дошла даже до слуха боярина Юрия Белова. Долго, говорят, всматривался он из окна своей рабочей светлицы в заросший жёлто-багряным лесом горизонт, словно пытаясь высмотреть там Николу Черновского. Говорят ещё, что Ивга-кудесница, увидев его взгляд, сказала:

– Может, послать слово по твоим пластунам? Сыщут уж, наверное, паренька.

Боярин покачал головой и привычно разгладил пальцем длинные свои усы.

– Нет нужды. Уже идёт к ней весть, просто не дошла пока.

Ивга не стала ни спорить, ни расспрашивать. Знала, что боярин чует Осенние Земли острее многих, пусть и не понимала, как у него это выходит.

Лука

Год уже начал клониться к зиме, а в Осенних Землях зарядили дожди. Здесь никогда не было принято называть осень осенью, по той же причине, по которой едва ли рыба зовёт воду водой, а птица небо – небом. И всё же первые осенние месяцы здесь считаются счастливыми и изобильными, временем богатой добычи и доброй удачи. Вот последний перед зимой – дело другое, но об этом потом. Сейчас же важнее, что, когда в Осенних Землях на деревьях стало больше багрянца, чем золота, у Заброды появился первый друг.

Родители называли его Лукой в честь светлого Луки-Милосердца, фамилия у него была записана Рощин, потому что жил он в хуторе близ Зелёной Рощи, а прозвища он не имел. Не прилипало к нему никакого прозвания, и были те, кто говорил, что это знак добрый, а были и те, кто считал, что дурной. Первые Луку любили и ждали от него чудесной судьбы, а вторые заранее жалели, но его не трогало ни то, ни другое. Он не задирал носа, но и не прятался от неведомой опасности, а просто жил, и жизнью той был вполне доволен. Семья его была хуторянами, хозяйство держали от Ирченского острога не слишком далеко, но на северном берегу Ирчени-реки, то есть, в местах, заслуженно считающихся странными и чудными. Все они были охотниками, и удачливыми, промышляли не только простого зверя, но и малую выморочь, хотя специально за ней никогда не гонялись. Ещё его мать, Гелена Лесовка славилась на всю окрестность как большая мастерица готовить целебные снадобья из змеиного яда, и говорили, что научилась она этому у дивов.

Был Лука росту среднего, в кости не широк, лицом и волосом светел, а глаза имел яркие, зелёные – в мать. Отца же его никто не знал, и говорили о том всякое.

Лука, как и его родня, промышлял в лесу, знал его хорошо, но кроме того, очень любил приезжать в Броды и слушать истории о мире вне Осени. Были они для него так же чудны и необычны, как сказы про Осенние Земли для тех, кто в них никогда не был. Многие из тех, кто выезжал на юг, знали, что проще всего порадовать Луку, привезя ему какое-нибудь зелёное растение, из тех, которые в Осени или желтеют, или вовсе со временем вянут. Лука это знал, но всякий раз такому подарку радовался как ребёнок.

Когда же он услышал, что в Ирченском остроге, появилась девица только-только с юга, ещё толком не нюхавшая Осени, и которую даже прозвали Забродой, он при первом же удобном случае отправился на заезжалый двор Марфы Левши. Лука привык, что его прямота и дружелюбная лёгкость легко располагает к нему людей, и к тому, что на его просьбы рассказать о внешнем мире обычно он отказа не знает. Тем удивительнее ему было, когда с этой девицей оказалось совсем не так.

Впервые он встретил её, когда она выметала сор из общего зала, и была так поглощена этим занятием, что даже не заметила, как кто-то зашёл.

– Помогай Божий Свет! Это тебя Забродой люди зовут? – услышала Марика, и не сразу поняла, что обращаются к ней – так привыкла, что первой с ней заговаривает только Левша, да и то не всякий день.

Она выпрямилась, подняла на говорившего взгляд, и, хотя Лука был вполне пригож собой, лицо Марики тут же омрачилось, словно она увидела кого-то, кто страшно её обидел. Дело было, конечно, не в самом Луке, но в том, что ей на мгновение показалось, будто перед ней стоит брат, сам невесть как прослышавший, что она здесь и ищет его. И хотя надежда эта была глупой, а обида от того, что она не сбылась – ещё глупее, Марика страшно разозлилась на себя за то, что всё это испытала, и на Луку, за то, что он всё это вызвал.

– Может, и зовут, – хмуро ответила она. – Чего надо?

Лука удивился такому холодному ответу, но решил, что Заброда ещё привыкает и не научилась закрывать сердце от шёпота Стужи (и не был в этом слишком уж неправ), а потому с ней надо просто держаться ласковее.

– А меня Лукой мама назвала, – сказал он, улыбаясь. – Я тутошний, осенний с рождения. А ты, я слышал, только приехала. Может, расскажешь, как оно там на юге живётся? Я тебе очень благодарен буду!

Марика же ощутила, как искра злости, промелькнувшая в ней прежде, разгорается огнём, да только не тёплым и живым, а холодным, злым и засасывающим.

– Что-то мне про здешнее бытьё никто не рассказывал, – ответила она, и даже сама удивилась, как неприятно прозвучал её голос, но остановиться уже не хотела, – вот и я не буду. Иди отсюда, здешний Лука, а если у тебя к Левше дело, то ищи её на рынке, туда она ушла.

Лука же очень хорошо расслышал морозный треск в её словах, и понял, что дело плохо. В Осени людей с таким голосом оставлять одних вот совсем никак не принято, особенно если ты сам стал причиной хоть в малом, чтобы это в человеке появилось. Уйдёшь от такого, а потом придёт за тобой выморочь с его лицом и не успокоится, пока тебя со Света Божьего не сживёт, либо пока ты не придумаешь, как её отвадить.

Так что, хоть Лука и не знал, чем провинился перед Забродой, но оставить её как есть он не мог. Ему хватило чутья, чтобы не отвечать словами, но сперва повернуться и выйти за дверь.

Марика же, проводив его взглядом, почувствовала, что возникшее в груди ледяное пламя, которое только что больше всего хотело выплеснуться на этого парня, теперь вгрызается в неё саму, отравляя мысли горьким стыдом. Ну вот чего она на него вызверилась?

Со злостью она вернулась было к работе, но тут дверь снова хлопнула, и в залу вернулся Лука, на деле выходивший лишь договориться, чтобы лошадь с телегой на хутор кто-нибудь отогнал, да родителям его рассказал, что он задержится.

Без лишних слов он скинул кожух и кофту, закатал рукава рубахи и, взяв тряпку, присоединился к Марике.

– Ты чего? – спросила та. – Благодарность, что ли, хочешь?

– Нет, – легко ответил Лука, – помогу тут тебе немного, и всё. Не лай на меня только больше, я ж не пёс бродячий, да и ты не псица дворовая.

И прозвучало это так, что злые ответные слова сами собой в горле Марики комом встали.

Так они вместе вымели и вымыли залу, потом почистили столешницы, потом насыпали свежих поленьев в жаровни. Работали они считай что и молча, говоря друг другу только лишь, если была в том нужда, но появилось между ними то чувство, которое возникает, когда делаешь вместе добрую работу и дело спорится.

Вернувшаяся Марфа сперва удивилась, завидев Луку, потом присмотрелась внимательнее, и только кивнула. Когда же они закончили, она кликнула обоих в людскую – вечерять.

Сперва они ели так же, как и работали – молча, но потом почувствовала Марика, как рассасывается внутри успевший намёрзнуть лёд, и отступает кривая её и дурная обида.

– А у нас, на юге, мясо так часто не едят, – сказала она, не глядя на Луку. – Бояре, разве что, со своими послужильцами, да и то не всякий день. А вот хлеб совсем такой же пекут, странно даже.

Лука же услышал меж её слов просьбу о прощении, широко улыбнулся и кивнул.

С той поры, всякий раз, как приезжал Лука в Броды, непременно заглядывал на заезжалый двор Левши и помогал там Марике в нехитрых её делах, да часто бывало, что задерживался. Заброда же, уже начавшая разбираться в здешнем обычае, всё больше понимала, сколько он для неё делает одним тем, что ходит рядом и говорит по-свойски. Она была ему очень благодарна, и старалась отдариваться за добро тем, что радовало Луку – сказами о том, как живут на юге. Никогда она не была умелой рассказчицей, но ему и не надо было многого. Самые простые вещи, которые для Марики были обыкновенной обычностью, для него звучали загадочными чудесами. Он слушал о городах и толпах людей, о суровых урядниках, о тонкостях торговли, о хлебных полях до самого горизонта и людных деревнях среди них, и много о чём ещё, мало не с раскрытым ртом, и с горящими глазами.

Говорила Марика всегда коротко и между делом, когда видела что-то, что вызывало у неё воспоминания. Начинала она со слов: “А у нас, на юге, не так”.

И сама не замечала, как это вот “у нас” выцветает и стирается, превращаясь в простое “на юге”. Зато хорошо ей видно было, что люди вокруг всё больше принимают её за свою, обращаются по имени или кличут Забродой, всё чаще здороваются или хотя бы кивают при встрече первыми.

Так прошли осенние месяцы, потом ударили морозы. Сковало Ирчень-реку льдом, с неба что ни день падали крупные и колючие хлопья снега. Пробудился Ирченский Острог, вспомнил о военном своём значении. Всякий день выезжали из крепости летучие отряды всадников и уходили за реку – объезжать дозорами земли, подзащитные боярину Белову. Бывало и такое, что возвращались они с пустыми колчанами при сёдлах, с саблями, омоченными в странной крови выморочи, да и не все, кто уезжал. Стрелецкая слобода застучала топорами и запела пилами да рубанками, подновляя щиты гуляй-города да перенося их с колёс на широкие и крепкие санные полозья. В том году, Свет Божий миловал, не пригодилось, но порядок у стрельцов был строгий.

Из стрелецкой-то слободы Заброде и пришла давно чаемая весть, и принёс её тот самый старшина Еремей Корнев, который некогда первым встретил Марику в Приострожье.

Стрельцы редко захаживали к Марфе-Левше, да и успела Марика приметить, что заходят-то одни и те же, но почему они, а не другие, не знала. Разгадка же этого была простая – заходили к Марфе те, кто вместе с ней встал насмерть у Дубового холма против Ржавого Князя, да выжил негаданно, – но Заброда тогда не знала ещё ни про Дубовый Холм, ни про то, как Марфа Левшой стала.

И вот однажды старшина Корнев пришёл на заезжалый двор, как водилось у него, сел в дальнем углу, и, против обыкновения, поманил к себе хозяйствующую Марику.

Та не оробела, пусть и удивилась сильно, подошла, по указке присела на скамейку напротив.

Еремей же помолчал, рассматривая её задумчиво, а потом спросил прямо:

– Ты, Заброда, зачем брата ищешь?

Тут-то язык и присох к зубам у Марики, потому что первый это был раз, когда в Осенних Землях с ней заговорил о Николе кто-то другой, а не она сама разговор завела. Хотела она сказать, что, для того чтобы домой вернуть без утайки, потому что не принято в Осени брехать о том, что и правда важно, может ложь правдой обернуться, да оказаться горше любой другой правды. Хотела, да не смогла, потому что не было бы это теперь правдиво. Чуяла Марика Заброда уже, как проникает Осень в сердце и берёт крепко, так что уйти можно, разве что сердце здесь и оставив. Понимала, что у Николы не может то слабее быть, а значит – нельзя его возвращать. Да и не дитё он, раз смог от родного дома до самих Осенних Земель сам добраться, чтобы возвращать его или нет.

– Не знаю, дядька Еремей, – сказала она, и было это правдой. – Должна его найти и всё тут. Иначе не видать мне Света Божьего.

Кивнул старшина Корнев медленно и будто бы даже с уважением.

– Ну, принеси тогда пива, да садись слушать, – сказал он, и, когда Марика опрометью исполнила наказ, завёл свою историю.

Рассказ старшины Еремея

Никола в Осень вошёл так, как иные домой возвращаются после долгой отлучки. В Ирченский острог он приехал так же, как и Марика, с купцами, но, в отличие от неё, сразу кидаться на местных с расспросами не стал, – видать, говорил с кем-то из осенних на юге, и кое-что понял. Вместо того он остался на первое время с купцами, помогал разгружать телеги и раскладывать товары на базарных прилавках, работал споро, суетился, с каждым был за своего. Многого он за свою помощь не просил, но когда купцы расторговались и уехали, у него в кошеле позвякивало добрых полрубля, и, что важнее, его здесь уже знали. Дальше – проще. С самого начала он старался держаться поближе к крепости, и угол себе сгворил рядом, и по хозяйству помогал тем, кто там живёт. Ждал он лишь одного – когда с ним разговаривать начнут, и случилось это куда скорее, чем у Марики, хотя прозвания он так и не получил. Никола, да и Никола, мало кто в Осенних Землях понимает, отчего к одним пристают прозвища, а к другим нет. Ещё меньше тех, кто знает, что это значит.

Как только с ним стали люди здороваться и говорить не лишь по делу, но и просто так, за жизнь, он немедленно стал прилипать к охотникам да бродягам, что за Ирчень-реку ходят и возвращаются. Расспрашивал он их о сказках, что прежде слышал, о чудесном, а пуще всего о тех, кто эти чудеса видел своими глазами. И даже суровый осенний народ не устоял перед Николиной солнечностью – отвечали ему, кто с большей, кто с меньшей охотой, и всякий раз, услышав про новое имя или место, немедленно отправлялся он туда. Такое со многими в Осени происходит, говорят про них знающие люди, что они место своё ищут, и, может быть, Никола нашёл бы своё, но свела его судьба на одном из хуторов с Матвеем Студёным.

То был пластун бывший, но из уважаемых, опытный и матёрый, славный многим, а больше всего тем, что однажды прошёл Осенние Земли насквозь и ступил туда, где снег не тает. Провёл там три дня и вернулся живой, но со страшно обмороженным лицом и руками. И, видать, обожгла ему Стужа не только лишь кожу, но и самого сердца коснулась, потому что стал Матвей забывать иногда, чем доброе от злого отличается. Говорят даже, что его к девам-кудесницам водили проверить – человек ли он ещё, и что те его отпустили, но наказали после всякого первого снега к ним вновь являться. Дескать, коснулась его Стужа, но до дна сердце не выморозила, и что борется с ней теперь Божий Свет в его сердце, а кто победит – от него самого зависит.

Он-то и рассказал Николе о Сером Озере, что лежит аккурат в дне ходу от границы снегов, вечно покрытое льдом. И если лёд тот разбить, да воды зачерпнуть, то исцелит эта вода любые хвори и раны, даже саму смерть может обратить вспять, только вот лёд толст, нелегко его пробить. Зачерпнуть же можно лишь единый раз, потому что замерзает серая вода так быстро, что успеть ещё надо. Историю ту слышали в Осени многие, но только Матвей Студеный мог похвалиться, что видел Серое Озеро своими глазами. Не прошло и нескольких дней, как ушли Матвей и Никола из Бродов вместе, и оба были снаряжены как для долгого похода.

– И ещё слышал, что Матвея на дальних хуторах видели, – сказал стрелец, завершая свой рассказ. – У родичей своих отлёживается, у Анны-Горелой. Отчего ему нужно залечь, и там ли он ещё – не знаю. Вести о нём третьего дня пришли, а отсюда до тех хуторов не ближний свет.

Марика, дослушав, едва не вцепилась старшине в глаза. Третьего дня! А он лишь теперь к ней с этим приходит! Но, ощутив этот укол холода в сердце, она тут же взяла себя в руки. Уже понимала, что здесь, в Осенних Землях, нельзя такому волю давать, если только не хочешь уйти на Север однажды, да и пропасть там вовсе. Потому она Корневу поклонилась в пояс, по-старинному, отблагодарила так сердечно, как могла. Тот только плечами пожал:

– Найдёшь – будет должок на тебе, а нет, так и толку с того, что я рассказал?

Заброда в ответ ему кивнула со всей серьёзностью. Должок, и ещё какой, но потом, когда найдёт, а сейчас дела делать надо.

Перво-наперво она разыскала Левшу и предупредила её, что уйдёт. Не чинясь, попросила совета и помощи. Марфа думала недолго – поднялась вместе с Марикой на чердак, и там из старого, окованного железом сундука принялась доставать старое своё снаряжение. Зипун с тулупом, пуховой платок и шапку, подбитую мехом – всё старое, но крепкое и, до сих пор видно, когда-то дорогое, лучшее, какое можно достать. Из того же сундука достала диковинный нож – длинный, чуть не в локоть, тяжёлый и расширяющийся к концу.

– И дров наколоть, и добычу разделать, и оборониться можно, если крепости сердца хватит, – проговорила Марфа с грустью, держа нож в единственной своей левой руке.

Ещё в сундуке нашёлся путевой мешок, да не обычный, а с ремнями, расположенными так хитро, что к телу его можно было приспособить едва ли не любым способом. И, словно этого мало, разыскала Марфа-Левша в углу пару лыж, широких и коротких, подбитых оленьим камусом, не до конца ещё вытершимся. Всё это она отдала Марике и наказала:

– На дальние хутора иначе как на лыжах не пройдёшь, и не пробуй. Напрямки тоже не иди – там урочища, тропы знать надо хорошо, а так пропадёшь, или только время потеряешь. Обходи с востока, как минуешь Дубовые холмы, там наверстаешь. И одна не иди. Знаешь, кого с собой позвать?

– Знаю, – твёрдо ответила Марика. – Буду должна тебе, тётка Марфа.

– Будешь, – хмыкнула та, чтобы не показать, как сильно её тронуло такое обращение. – Иди уже… племяшка.

Так Марика Заброда впервые покинула Ирченский острог по своему собственному почину. Она не решилась искать дорогу к хутору семьи Луки сама, а потому потолкалась на базарной площади, узнала, кто из хуторян уже расторговался и собирается возвращаться, а узнав, напросилась попутчицей. Её приняли куда легче, чем она сама того ожидала – не то от того, что уже успели попривыкнуть к ней, не то от того, что видели на ней старое снаряжение опытного пластуна и понимали – куда бы эта девка ни шла, благословила её поход Марфа-Левша. А её благословение в Приострожье дорого стоило.

На хуторе Рощиных

Солнце только-только село, когда Марика спрыгнула с чужих саней, а рослый хуторянин, согласившийся её подвезти, махнул в сторону широкой прогалины:

– Туда шуруй, да не сворачивай, так Зелёную Рощу и сыщешь, а уж там хутор Рощинский не пропустишь. Поклон передавай.

И, убедившись, что Заброда всё поняла верно, прикрикнул на лошадь, уезжая. Марика же, прицепив к ногам лыжи, сперва неловко, а потом всё больше примериваясь, побежала по прогалине.

Лес вокруг неё стоял застывший, зимний. Ветви поскрипывали на ветру, и казалось, что лес вздыхает и охает, как спящий старик. Зелёная Роща показалась за поворотом прогалины неожиданно и вся сразу. Выглядело это так, словно Божий Свет прочертил границу, за которую запретил зиме заступать даже на палец, и стояли деревья в этом кругу зелёные и свежие, каких в Осенних Землях и летом не бывает, а между ними росла густая трава. И снежная пороша на этой зелени казалась чем-то чуждым и диким, но именно заметив её, Марика отвернула так круто, что едва не упала. Чуйка у неё тогда уже успела если не вырасти, то прорезаться, и вся она вопила, что нельзя ей ходить в Зелёную Рощу по темноте, никак нельзя.

Когда она отвернула в сторону видимых уже отсюда огней и дымов хутора, за спиной у неё раздался звук, какого она раньше никогда не слышала. Навроде клацанья, только долгий, протяжный. Заброда не стала оборачиваться.

На хутор к Рощиным добралась она уже затемно, но не настолько, чтобы местные успели спать лечь.

Стоило снегу у мощного, сработанного из цельных стволов частокола, скрипнуть под её лыжами, как во дворе разом залаяло множество псов. Марика остановилась у ворот, близко, но не вплотную, так чтобы её можно было легко рассмотреть, и перевела дух. На хуторе вышли, прикрикнули на собак низким мужским голосом, подошли к воротам с горящей в руке головнёй, бросившей тёплые рыжие отблески на снег перед Марикой, когда державший поднялся с той стороны частокола на нарочную лесенку у ворот.

– Кто будешь? С чем пришла? – спросил ослепшую от огненного света Марику тот же голос.

– Я Марика Заброда с заезжалого двора Левши, – ответила та, – к Луке пришла, за помощью.

– Так вот ты какая, – в голосе мелькнула незлая насмешка. – Ну, заходи, коли сможешь, не заперто.

Заскрипело дерево, створка отворилась, а проморгавшаяся Марика различила, что стоит в проходе крепкий, не старый ещё мужик в наброшенном на плечи тулупе, с горящей головнёй в одной руке и небольшим топориком в другой, впрочем, опущенной. Мужик ей дороги не заступал, но и приглашающего жеста не делал, однако она решила, что слов его хватает, пусть и таких странных.

Она отвязала лыжи от ног и, положив их на плечо, шагнула в ворота, ожидая невесть чего. Не то, что в неё молния с небес ударит, не то – что мужик топором замахнётся. Не случилось ни того, ни другого, только споткнулась она о порожек, заметённый снегом и оттого незаметный. И почему-то железный. Марика взмахнула руками, уронила лыжи, но равновесие удержала, только шагнула вперёд, ввалившись во двор хутора.

Мужику же это отчего-то понравилось.

– Добро! – сказал он, улыбаясь. – Будь гостьей, Марика Заброда, пошли в дом.

Марика наклонилась, поднять лыжи, и не удержалась – спросила:

– А если бы не смогла?

– Тогда, – мужик чуть качнул топором, – ты была бы или дивой-оборотнем, что железо переступить не может, или выморочью студёной, при которой огонь тускнеет. Меня, к слову, Фомой Бегуном из Рощиных люди прозывают, дядька я Луке твоему.

Впервые Заброда слышала о таком обычае, и лишь теперь начала понимать, отчего про эту, противоположную сторону Ирчень-реки, говорят, как о землях особенных даже по Осенним меркам.

На хуторе её приняли куда более ласково, чем можно было ожидать от вида этих суровых людей. Лука так и вовсе сиял, словно начищенная гривна, и одновременно страшно волновался, понравится ли Марика его домашним, а его домашние Марике.

Те же, в свою очередь, позвали её вечерять, усадили на лавку между собой. Ела Марика всё больше молча, хотя вокруг неё все вели разговоры, да и её саму Лука расспрашивал о том, какова была дорога, откуда она взяла пластунское снаряжение, и как оно нынче в остроге. Словом, пытался разузнать, что её сюда привело, не спрашивая напрямую. Не принято такое в Осени спрашивать, даже у знакомых, если только дело не о жизни и смерти идёт. Каждый по ту сторону Ирчень-реки может говорить или не говорить о том, куда идёт и с каким делом, и каждый может сам решать, впускать такого ходока к себе или нет.

Марика, впрочем, отмалчивалась не из скрытности или стеснения – просто впервые с того дня, как батюшка её слёг с болезнью, оказалась она за настоящим семейным столом, да таким, где её отчего-то не гостьей даже принимают, а усадили промеж себя, как свою. Только матушка Луки, Гелена Лесовка, поглядывала на неё своими странными, яркими и зелёными, словно драгоценный камень, глазами, но тоже не испытующе, а как будто с затаённой усмешкой, словно знали они с ней вдвоём что-то забавное, чего остальным покамест непонятно. И вот от этого, пусть не своего, но тёплого семейного круга ощутила Марика впервые, что не хочется ей больше никуда идти и никого искать, а хочется остаться здесь, у Рощиных, стать тут своей на самом деле, и никогда больше не покидать Осенних Земель, живя здесь свою жизнь.

И было ей от самого того, что такие чувства в сердце зародились, стыдно до крайности. Потому и молчала всё больше Марика, чтобы только не догадался никто, а особенно Лука, чего ей сейчас хочется больше всего на свете.

Когда же опустел гуляющий вкруг горшок с доброй вечерней кашей, Фома Бегун отёр полотенцем губы и кивнул Заброде:

– Ну, ладно, гостюшка, повечеряли и будет. Ты, вроде, говорила, что за помощью к Луке пришла?

Все замолчали и навострили уши, а Марика, в последний раз собравшись с духом, рассказала всё как есть – про Николу, про рассказ старшины Еремея, и про то, куда путь-дорогу держит.

– Вот и выходит, что мне на дальние хутора к Анне-Горелой дорога, но сама-одна не дойду. Тётка Левша говорила, что надо мне искать по пути помощи, а никого кроме тебя, Лука, я не знаю. Ты мне не должен, но…

– Да ну тебя, Заброда! – перебил её Лука с чуть наигранным возмущением. – Должен-не должен, ты кем меня считаешь, если думаешь, что я тебя в этом брошу?

Хотела Марика ответить, мол, она же ему чужая, и Никола чужой, и беды их – не его беды, но поняла тут же, что, раз Лука спрашивает, значит, так не считает. А раз так, то она ему своя, вместе с Николой, бедами и всем, что ни есть.

– Глупость сказала, прости меня, Лука, – проговорила она вместо этого. – Только как дальше идти, я не знаю. Да и можешь ли сейчас с хутора уйти?

Так она спросила о том, отпустят ли его родные ради помощи ей, словно надеясь, что они сейчас осерчают и выставят её в ночь на мороз, и только одна дорога ей и останется. Но те ей такого облегчения не дали.

Звякнула колокольчиками на кожаных запястьях Гелена-Лесовка и улыбнулась, уже не скрываясь:

– Да кто же его останавливать будет? И так жрёт за троих, лавку до дыр просиживает, ёрзая, дров из лесу приносит, словно вместо рук у самого ветки узловатые. Добро летом хотя бы катается в острог, его, убогого, видать, там жалеют, не сильно обсчитывают на торгу, а сейчас что с него проку? Хоть до самой весны забирай, верни только потом.

Говорила она весело и даже с каким-то молодым озорством, а Лука всё больше хмурился. Марика подумала, было, что ему не очень приятно такое от матери слушать, но он вдруг спросил:

– Так плохо, думаешь, будет?

Лука-то хорошо знал примету, по которой, если знаешь, что кто-то идёт в действительно опасный поход, то надо его ругать ругательски, отводя беду. И что мало есть в Осенних Землях худшей ругани, чем назвать кого-то бесполезным или неумёхой.

Мать же ему вслух отвечать не стала, кивнула, да не по-людски, головой, а по-дивьи – правым кулаком. Водились за ней такие привычки, особенно когда волновалась не на шутку.

– Тогда я бы поутру в рощу сходил. Можно?

– Иди, – ответил ему дядька Фома. – Свой черёд тебе уступлю, раз такое дело.

Следующим утром Лука разбудил Марику ни свет, ни заря. Прижал палец к губам, знаками показал одеваться и идти за ним. После, когда они в сером предрассветье покинули хутор и направились прямо к Зелёной Роще, Марика не удержалась, спросила, в чём дело.

– Живут там… некоторые, – ответил Лука. – Не выморочь, дивы скорее, только на людей совсем уж непохожие. Даже с матушкой не разговаривают, может, оттого, что не могут, а может, просто не хотят. Они навроде птиц, только перья железные. Они солнца не любят, прячутся в дуплах и до ночи носа оттуда не кажут, а те перья, что они уронили, на рассвете тают. Вот надо нам этих перьев хотя бы одно-два найти и под одежду спрятать. Изрежемся, но ничего, стоит того.

– А зачем они нам? – спросила Марика, понимая, какой правдой отзывается сказка, которую когда-то ей рассказывал Никола.

– А затем, что каждое такое пёрышко беду отводит, но только один раз и серьёзную, а потом ломается.

Заброда не очень поняла, как именно перо может отводить беду, но спорить и спрашивать не стала.

– Тут хитрость в том, чтобы войти в рощу, на самом рассвете, когда они по дуплам прячутся и перья роняют. Ловить их надо быстро, и тут же под одежду прятать.

Заброда кивнула, и подумала, что если такими странными делами её дорога в Осени начинается, то, что дальше будет, и вовсе представить нельзя.

За этими разговорами и мыслями, дошли они до Зелёной Рощи. В серых рассветных сумерках выглядела она ещё страннее, чем ночью, выделяясь, словно кто-то нарисовал её поверх мира слишком яркой краской. Стальной лязг они услышали на подходе.

Лука тут же нырнул в сугроб на самой границе рощи, увлекая Марику за собой.

– Танцуют, – еле слышно прошептал он. – Повезло! Поползли, только очень тихо. Могут кинуться.

И они поползли. Медленно и тихо, хотя Марике всё время казалось, что снег под её телом визжит, как несмазанная ось. Когда они добрались до рощи, ползти стало легче. Странно, но здесь совершенно не было теплее, чем за границей, хотя снег на одежде Марики и Луки растаял почти сразу. Чем дальше они ползли, тем отчётливее звучал стальной лязг, и тем явственнее были слышны в нём ритм и мелодия. Рваные, нелюдские совершенно, они завораживали, и один раз Заброда даже остановилась, заслушавшись, но быстро пришла в себя от сильного тычка в рёбра.

– Не слушай сильно, заворожат, – прошептал он. – Лучше сама что-нибудь напевай про себя, хоть молитву, хоть колыбельную, хоть кабацкую, хоть что. Помогает.

Марика кивнула и постаралась сосредоточиться, вспомнить какую-нибудь песенку. Разумеется, все они тут же выпорхнули из её головы, оставив только совсем нескладные обрывки. С превеликим трудом она вспомнила пару строчек из колыбельной, которую когда-то пела Николе. Были эти строчки из середины, а что раньше или позже, никак вспомнить не удавалось

«Шарил, шарил, не нашёл. И заплакал, и пошёл», – только на этом выходило сосредоточиться, и Заброда твердила их раз за разом, пока слова не начинали терять свой смысл. Обращаться не то в заклинание, не то, как ни грешно это, в молитву.

Неожиданно, Лука, ползущий впереди, остановился. Марика огляделась, стараясь не поднимать голову сильно, и увидела их. В центре Зелёной Рощи был небольшой пруд, в строгом порядке окружённый исполинскими клёнами, на ветвях которых…

Не были они птицами. Зверями или людьми, впрочем, их тоже трудно назвать. Что-то среднее, объединяющее в себе пугающую красу и сладкое, притягательное уродство, от которого не оторвать глаз. И они танцевали, перепархивая с ветки на ветку, задевая друг друга краями крыльев, руками и хвостами, издавая тот самый мелодичный лязг.

Время от времени с их гибких, змеящихся тел на землю падали серо-стальные, неприятно симметричные перья. Или длинные чешуйки, закреплённые отчего-то лишь одним концом.

Марика посмотрела на Луку вопросительно, кивнула на перья, но тот отчаянно затряс головой. Перья тем временем уже начали таять, теряя остроту граней, растекаясь мутными лужицами.

И тут, с первым рассветным лучом, танец кончился. Обитатели Зелёной Рощи кинулись вразнобой к разным же дуплам в клёнах-великанах. Лязг потерял всякую мелодичность, стал оглушительным, а перья-чешуйки и вовсе посыпались дождём.

– Хватай! И уклоняйся! – крикнул Лука, первым подрываясь на ноги и отбрасывая варежки.

Заброда быстро поняла, почему. Перья, которые можно было ухватить были острыми. Действительно острыми, острее лезвия, которым выбривал щёки батюшка, острее ножа, подаренного ей Левшой, острее обиды на любимого человека. Взять такое и не отворить себе кровь было невозможно, а кожу толстых зимних её варежек перо прорезало, словно мелкотканое полотно. Хуже было другое – перья были тяжёлыми и падали, словно ножи. Когда одно из них полоснуло Марику по щеке, это было всё равно что кнутом получить. Она вскрикнула и едва успела порадоваться, что не задело глаз, а перья вокруг продолжали падать. Рядом Лука, так же, как и она, одновременно уклонялся и пытался ловить, и руки его уже были в крови. Заброда присоединилась к нему, стараясь не обращать внимания на рвущую щёку боль. Мало ли, сколько в пути их ожидает бед, которые нужно будет отвести? В какое-то мгновение она поймала взгляд Луки, искрящийся улыбкой, и, неожиданно для себя, вернула её в ответ. Отступила боль в щеке, отступил страх перед очередным порезом. Она уклонилась от очередного пера, и вдруг поклонилась с приседом, как во время масленичных плясок. Лука рассмеялся, и в ответ прошёлся несколько шагов вприсядку, одновременно пытаясь поймать падающее мимо перо. Так они и плясали в Зелёной Роще, ловя перья и обрезаясь о них, но при этом хохоча во всё горло. Пойманное они укрывали от света под своей же одеждой, и со временем двигаться становилось всё тяжелее.

Заброде показалось, что длилось это долго, чуть ли не час, но, когда перья кончились, оказалось, что солнце только-только окрасило восток багрянцем.

– Ну, ты даёшь, Заброда! – сказал Лука, пытаясь отдышаться, и при том не могущий согнуться из-за добычи под полушубком. – Ой беда ты, ох и беда!

И было Марике понятно, что не имеет он ничего плохого за этим, и нет в его словах для неё никакой обиды.

Когда вернулись на хутор, там их уже ждали. Сперва в тёмных сенях осторожно забрали перья и унесли в комнату с завешанными окнами, а их самих проводили в горницу, где Гелена уже подготовила чистую корпию, бинты и мази. И всё это она тут же и с умением употребила, обрабатывая порезы Луки и Марики, многие из которых были довольно глубоки.

– Раньше, чем послезавтра, выходить вам нельзя, – сказала она. – Должно зажить, а то откроется, кровить начнёт, может и привлечь кого не надо.

Марика хотела спросить, неужели за всего два дня порезы затянутся достаточно, но промолчала, чтобы не обижать мастерство Гелены и, как оказалось, правильно сделала. Уже к вечеру, когда на её руках меняли пахучие повязки, большинство царапин схватилось корочкой, а на следующий день и вовсе зарозовело полосками молодой кожи.

На её удивление Гелена только хитро улыбалась и говорила:

– Хочешь, научу, только дело долгое, остаться придётся.

И, отнекиваясь вслух, Марика снова ощутила, что да, очень ей этого хочется, и от этого желания щёки снова цветут краской стыда. Угрелась, девка? Нашла угол, где с тобой держатся ласково, и всё, про семью забыла?

Она не знала, чьим голосом сама себе такие вопросы задаёт, и не услышала в нём студёное потрескивание.

Когда же пришла пора им выходить, оказалось, что пригодных перьев из всех ими собранных было всего три. Заброда расстроилась было, что мало, но заметила, с каким уважением качают головами хуторяне, и решила не искушать Божий Свет. Видать, и три таких пёрышка – редкая удача, за которую быть благодарной стоит.

Каждое из них убрали между двух гладко оструганных дощечек, перевязанных полосой ткани. Развязать и достать легко, а случайно сломать или обрезаться трудно, самое то, что нужно для долгого пути.

На прощание их все хуторяне обняли и расцеловали. Одна только Гелена Лесовка не коснулась, но подошла близко и каждому из них прошептала на ухо что-то. Марика не слышала, какие слова достались Луке, а сама потом долго думала над сказанным ей:

– Каждый в Осени свою дорогу сам идёт, да не каждый её под ногами видит.

Поклонились они земно Гелене с Фомой и остальным Рощиным, пожелали счастливо оставаться и отправились в путь.

Начало пути

За первые дни они вышли по прогалине на кромку леса и побежали по ней, только снег под лыжами пел. Погода стояла ясная, пусть и морозная, бежалось легко, и за короткое время они преодолели большой путь, останавливаясь на привалы, когда того душа попросит. Припасы, взятые с хутора, старались подъедать бережно, и при всяком удобном случае ставили силки на звериных тропках или охотились из небольшого, но тугого лука, выгнутого на степняцкий манер.

Впервые Марика проводила с Лукой столько времени, и впервые не рассказывала ему о жизни за границей Осенних Земель. Он не спрашивал, да и она чуяла, что не место тут таким историям. И стала замечать Марика-Заброда, что Лука не только человек хороший, но и собой пригож, и что когда укладываются они, каждый завернувшись в свой спальный мешок из кожи, но всё ж таки прижавшись друг к другу для тепла, рождается у неё в подбрюшье сладкая истома, какой раньше она никогда не испытывала. Не было у неё матери, которая могла бы объяснить ей, что делается, и научить с этим обходиться, но Марика и без чужой науки чувствовала – ничего худого не происходит, а торопиться с этим не нужно.

Лука тоже с каждой ночёвкой держался с ней чуть иначе, и часто уже было такое, что сидели они вечерами у костра, близко-близко. И каждый из них стыдился хоть бы и себе сказать, что совсем не прочь был бы не просто сидеть ближе, а переплести пальцы или склонить голову на плечо другому. Может, так бы они вскоре и поступили, но только дорога в Осенних Землях, всякий раз, когда дарит добром, тут же и испытывает без жалости.

Первая серьёзная напасть, что приключилась с ними в пути, о себе предупредила заранее – побоищем. Ещё поутру и издалека они увидели вьющееся в небе вороньё, и Марика сразу поняла, что это значит, ведь на своём пути в Осенние Земли видела уже следы боярской усобицы.

– Бились там, – сказала она, указывая пальцем на вьющийся столб из чёрных точек. – Обойдём?

– Нет, надо посмотреть, кто да с кем, – ответил мигом посуровевший Лука. – Быть может, отсюда и вовсе уходить надо будет и другую дорогу искать.

Вскоре они поднялись на заснеженную горку и увидели, чем пировали вороны. Словно ползла по белому полю змея или сороконожка, а её сверху терзала такая же огромная птица. Металась змея из стороны в сторону, теряя тёмные чешуинки из своей шкуры и пятная снег красным, пока не скрылась от птицы в лесу.

Змеёй был конный след, чешуйками – порубленные люди, а красный снег – красным снегом, который даже в чудных Осенних Землях только от одного таким становится.

Лука черно выругался – не по злобе душевной, а зло отгоняя, и осенил себя крестом Божьего Света.

– Кто это? И кто же это их тут так? – спросила Заброда.

– Разбойники они, – поморщился Лука. – Каторжане беглые или ещё кто. Далеко зашли за Ирчень-матушку, но от боярских всадников не ушли. Видишь – они на лыжах шли, почитай, как мы, а их сзади настигли и саблями порубили. И растянулись они сильно – значит, шли давно и быстро. Кто послабее, отставать стали. Как заметили погоню – повернули к лесу, и самые сильные из них до него добрались, а всадники за ними пошли – иначе остались бы тут и этих сожгли. Теперь нам придётся, а то встанут ведь, нехорошо.

Марика только кивнула. Успела привыкнуть, что в Осени не принято мимо худого дела проходить, если можешь задержаться и исправить. Примета-не примета, но считают там, что иначе худо может пойти за тобой по следу и однажды обязательно нагонит, причём в самую дурную для этого минуту. Так что она просто направилась следом за Лукой, только спросила:

– Ты откуда так ловко всё понял?

– Так я с детства следы звериные в лесу читаю, а зверь-то не дурак, он свои прячет. Здесь же и читать нечего – всё на виду, да всё понятно. Лошадей столько в Осени только у степняков боярина, и только они на них в лес въехать не побоятся. А что разбойники – так кто ещё? К чему боярским людям хуторян или другой честной осенний народ так выбивать, да ещё и без костра бросать?

Трудиться им пришлось до самой темноты. Лука стаскивал мертвецов в одну кучу, не брезгуя обыскать и в сторону отложить то, что мёртвым уже не пригодится, а вот им с Марикой в пути, может, и да. Такого, впрочем, было немного, да и то, по большей части, вырезанные из мертвых тел стрелы. Были это, должно быть, при жизни бунташные крестьяне, спасавшиеся от господского тягла, ставшего однажды непосильным, но в пути потерявшие баб с детишками и стариками, превратившиеся в разбойную ватагу. Заросшие, ободранные, с кое-каким оружием, при жизни они были немалой опасностью для случайных путников, доведенные страхом и отчаянием до совершенно зверского безумия. В смерти же выглядели они несчастно и страшно, но скорее хотелось их пожалеть. Всё же, каждому мертвецу Лука на всякий случай крепко связывал руки и ноги тканью из их же одежды – мало ли, вдруг встанут раньше, чем до ночи.

Марика же собирала на опушке валежник, откапывая его из-под снега, и раскладывала на очищенной от снега площадке – просушиться. Сперва она старалась в лес глубоко не заходить, но к вечеру запыхалась и об осторожности подзабыла. Когда за её спиной раздался хруст снега, оказалось, что в лес она забрела изрядно, и что Луке ну никак не увидеть, что с ней приключилось.

Приключился же с ней мужик – высокий, тощий, с кудлатой пегой бородой и светлыми глазами – пустыми и как будто изумлёнными. Больше всего походил он на медведя-шатуна, такой же потрёпанный, голодный и опасный. В руке он сжимал большую дубину из обломанного сука толщиной едва не в бедро Марики.

Увидев, что та его заметила, мужик остановился, чуть покачиваясь.

– Девонька, – сказал он хриплым, треснувшим голосом. – Хорошая девонька. Иди ко мне, а? Я тебя обороню. Ножик отдай, зачем тебе? Я обороню. Не обижу. Иди сюда, а?

Оконечье его дубины было измазано красным и немного желтовато-белым, но он не обращал на это никакого внимания, а вот Заброда глаз не могла от этой дубины отвести.

Видела она уже в своей жизни смерть, смотрела она на неё из мёртвых глаз сперва матери, а потом и отца, но никогда прежде не была это её смерть, за ней самой пришедшая. Горло оттого сжало, а в животе появился холодный ком, тяжёлый настолько, что ноги подгибались, и не могла она ни бежать, ни на помощь позвать.

Пальцы же её будто сами собой шарили по одежде, пытаясь что-то найти.

– И шубку сними, да, – продолжал бормотать мужик, наступая. – Я согрею, да. Зачем тебе шубка?

Сердце Марики заходилось, а дыхание едва пробивалось через стиснутое горло, и страшно ей было, как никогда в жизни.

Мужик же совсем уже близко подошёл, и поплыла его дубина вверх, на замах, словно бы неторопливо, а пальцы Заброды вдруг нашли то, что искали, и как наяву услышала она голос Марфы-Левши, говорящий: «...и добычу разделать, и оборониться можно, если крепости сердца хватит». Только в этот раз звучал её голос с укоризной.

Марика закрыла глаза, выхватила из ножен на поясе нож, отмахнулась им, не глядя и не поняв, встретилось лезвие с чем или нет, потом ткнула раз, потом ещё и ещё. Потом крепкая рука её схватила и потянула вниз, тяжело, с необоримой, нечеловеческой силой. Только тут, падая, она открыла глаза, ожидая увидеть страшную свою судьбу, но вместо этого увидела мёртвое, почему-то обиженное лицо мужика под собой и широкий разрез у него чуть ниже подбородка. Разрез, из которого сильными толчками выходила кровь. Падая и уже умирая, схватился мужик за Заброду и увлек её за собой, так что теперь его кровь пачкала и её одежду. Лишь тогда она смогла закричать.

Много позже, уже ввечеру, несмотря на усталость, они дождались, чтобы большой костёр и тела в нём прогорели достаточно. Только после этого Лука и Заброда снова встали на лыжи и шли, сколько хватало сил, лишь бы удалиться от кострища и углей на нём подальше, а когда ноги стали подгибаться, они расчистили место под свой, маленький костерок, заставили себя поесть и выпить воды.

Лука молчал и всё внимание сосредоточил на их костерке, а она старательно чистила снегом тулуп, дожидаясь, когда белые комья перестанут окрашиваться красным. По всему выходило, что нескоро это случится, а когда и случится, останется пятно. В голове у Марики же застряла мысль, что, когда она вернётся в Броды, обязательно нужно будет спросить тётку Марфу, как она такие пятна отчищала, ведь не может же быть, что ни разу не пригодилось, а ни одного на тулупе нет.

– Надо было перо сломать, – сказала она вдруг. – Тогда, глядишь, не помер бы человек.

Лука посмотрел на неё, впервые отведя взгляд от огня, и покачал головой:

– Не должен человек на чудеса полагаться, пока своих сил хватает, – сказал он. – А мамка моя вообще говорит, что если перья сами не ломаются, как по случайности, так и трогать их не надо. Мы всё равно трогаем, но она знает, что говорит.

Когда ложились спать, Заброда, вместо того, чтобы, как всегда, прижаться к спине Луки своей, попросила:

– Обними меня?

И Лука её обнял. Так и уснули, пусть и не скоро.

Проснулись они от приближающегося конского топота. Подскочили оба и увидели, как несутся на них всадники. Марика дёрнулась было бежать, но Лука удержал её, а сам, подхватив шапку, замахал ей над головой.

– Помогай Божий Свет дружине! – закричал он, что было сил, а потом кони налетели на них.

Марика только и успела зажмуриться, прижавшись к Луке и готовясь отдать душу Свету, но всадники пролетели мимо со смехом. Тут же повернули коней, захороводили вокруг их стоянки едва не сплошным кругом. Открыв глаза, Заброда рассматривала и людей и коней.

Кони были прекрасны. Худощавые, тонконогие, они будто бы и не бежали, а летели по воздуху, вились их гривы, напрягались мускулы на сильных шеях, сверкали зубы и серебро на упряжи.

Всадники же выглядели куда страшнее. Смуглые, раскосые, все как один черноусые, в отороченных мехом одеждах, из-под которых блестели дорогие брони. У каждого из них при седле в специальной налучи был снаряжённый лук по одну сторону, у каждого пояс оттягивали сабля и кривой кинжал, всё в искусно украшенных ножнах, у многих было и другое оружие. Выглядели они совсем дикими, у большинства в волосах блестели и свистели на ветру костяные амулеты, а у некоторых прямо на лицах ритуальные шрамы складывались в сложный рисунок, у каждого свой. Кружась вокруг Марики и Луки, многие из них издавали воинственные кличи, другие смеялись и свистели.

Заброда отлипла от Луки, тут же устыдившись своего испуга, встала прямо. Прежде, в остроге, она видела всадников из степной сотни боярина Белова, но мельком, когда проносились они вихрем по улице, ведущей из крепости. Ох и кряхтели потом недовольно мужики, затёсывая выбоины, которые оставляли за собой их кони на дубовом горбыле, мостившем ту улицу!

Сейчас же она могла рассмотреть их хорошо и, видя, что Лука глаз не опускает, сама себе в том не отказывала.

Всё стихло, когда из круга вылетел конь бурой масти со всадником на спине, чьи оружие и броня были отделаны особо богато, а плащ за спиной вился и вовсе целиком меховой. Всадник резко осадил коня перед Марикой и Лукой, да так, что снежное крошево из-под копыт их с головой обдало.

– Поздорову тебе, Гэрэл-богатырь! – поклонился Лука

Всадник склонил голову к правому плечу, огладил мозолистыми пальцами длинные усы:

– Я не помню твоего лица, алчин, – ответил он хриплым и гортанным голосом, – а ты знаешь моё имя. Как так?

– Так кто же про Гэрэла Волка и его плащ за рекой не слышал? – ответил Лука, улыбаясь. – Я Лука с хутора у Зелёной Рощи.

Сказав это, он слегка подпихнул локтём Марику, и та тоже назвалась:

– Я Марика Заброда, с заезжалого двора тётки Левши. Про тебя прежде не слышала, но я тут недавно.

Гэрэл изогнул бровь и белозубо оскалился:

– Тётки Левши, стало быть? Тогда понятно, отчего не слышала обо мне. Мелхежи только и говорят о том, где ползали!

При этих словах прочие всадники грохнули смехом, а Гэрэл продолжал:

– Небо над вами, Лука и Марика. Вы падаль, что мы за собой оставили, пожгли?

– Мы, – не сговорившись, кивнули Марика и Лука, тут же посмотрели друг на друга и зарумянились.

Гэрэл захохотал, хлестнув ладонью по бедру.

– Ай, какие! Один с хутора, от другой ещё летом пахнет, а уже вот так. Ну, если позовёте на свадьбу, покажем вам, как гулять надо!

Потом он вдруг перестал смеяться и кивнул на восход:

– Туда идти дальше хотели?

– Туда, богатырь, а куда дальше, говорить не хотим, – ответил Лука, явно стараясь, чтобы его ответ не звучал дерзко.

– Будет надо, скажешь! – нахмурился всадник, но потом смягчился. – Ну так знайте, что мы оттуда, и выморочи порубили по пути изрядно, но не знаю, всю ли. Без булата туда идти – смерть. Есть у вас булат?

Они в унисон покачали голосами. Гэрэл кивнул и закончил:

– Так знайте, что я вас предупредил, за то, что за ними прибрались, а дальше сами решайте! Небо вас видит!

С этими словами он повернул коня, резко свистнул и был таков, вместе с остальными всадниками. Несколько мгновений, и грохот их копыт растаял вдалеке, оставив Марику и Луку одних.

– Ну и дела, – вздохнул Лука. – Давай, Заброда, костёр разводить. Думать надо, как дальше пойдём.

И по тому, как серьёзно звучал его голос, Марика поняла, что вести Гэрэла и впрямь важные.

Карту Лука начертил прямо на разровненном снегу. Много отрывистых черточек изображали лес, длинная широкая линия – Ирчень-реку, волнистая узкая – Дубовые Холмы, куда им и надо было попасть.

– Мы вот тут где-то, – Лука обвёл палочкой круг. – А Гэрел со своими ехать должны были отсюда. Иначе никак, дальше лес для них слишком густой, – ещё один круг, чуть поодаль и ближе к реке, – стало быть, выморочь может быть где угодно вот тут, – на этот раз круг, нарисованный между первыми двумя, был действительно широким.

– И нам сюда совсем не надо, так? – Заброда хмурила брови, понимая, что злополучный круг лежит ровно у них на пути, словно отрезая Дубовые Холмы от их нынешнего места. – А если по-тихому?

– Эх, Заброда! – вздохнул Лука. – Если бы мы по лесу каждый зим по тридцать хаживали, могли бы попробовать, а так… Будет рядом, заметит, а там как повезёт. Если отстанет со временем, то сможем убежать, а нет, так вымотает и догонит.

– А если подкараулить и первыми напасть? – Марика кивнула на свёрток с охотничьим луком. – Издалека?

Лука покачал головой и задумался. Как ему было объяснить Заброде, которая хоть осенью уже изрядно надышалась, а всё же первый год здесь, и первый месяц за рекой, что такое старая, матёрая выморочь, и что это совсем не то же самое, что дикий зверь, пусть даже опасный, пусть даже медведь! Как рассказать про жуть, что окружает их, как передать ту неотвратимость, с которой они идут за тобой, и ту безнадёжность, которая наполняет, когда они близко?

Он вздохнул и сказал просто:

– Ты поверь мне на слово, ладно? Не сможем. Я точно, а ты… ну, узнаешь, если столкнёшься, только, если тоже нет, то, скорее всего, там мы и останемся. Надо нам крюк делать к берегу Ирченя, а то и вовсе возвращаться и другую дорогу искать. Твоя это дорога, Заброда, тебе и решать.

Тяжело было Марике сказать то, что она сказала дальше. Понимала она, сердцем чуяла, что если повернут они или крюк дадут, то можно уже никуда не ходить. Не успеют. И сердцем же она чуяла, что, может, это и не худо. А только стоило ей о таком подумать, как вставал перед глазами Никола и сжималось всё внутри от вины перед ним.

– Мы попробуем пройти через лес, – сказала она, и не ощутила, чтобы тяжесть на душе хоть сколько-нибудь истаяла. Как будто наоборот, хуже стало.

– Значит, пойдём, – кивнул Лука. – Заберёмся поглубже, идти будем тихо. Авось, минует нас.

Не миновало.

Встреча с небылью

Несколько дней они пробирались через лес, заходя всё глубже и глубже, избегая разжигать огня, пока совсем не припирало, вслушиваясь в каждый звук, отличавшийся от обычной стылой мелодии зимы. Лука осторожничал, часто залезал на деревья и осматривался, пытаясь по одному ему понятным смутным признакам определить, есть ли рядом потусторонняя жуть. Марика же чуть умом не двигалась от того, как медленно они идут. Что-то подсказывало ей, что она опаздывает, безнадёжно опаздывает, уже опоздала, и это чувство наполняло душу стылой злостью. Не раз и не два она сдерживалась до надкушенной губы, чтобы не сказать Луке резких и злых слов, таких, после которых уже никогда нельзя будет сидеть вместе у костра, переплетя пальцы.

И всего этого не хватило. Выморочь нашла их на длинной прогалине, на которую они осмелились выйти, думая, что вот-вот уже можно будет успокоиться и возблагодарить Божий Свет за милость.

Выморочь, наверное, когда-то была мужчиной, во всяком случае, остатки одежды на ней были вполне мужские. Всё же остальное уже не было ни мужчиной, ни женщиной, ни человеком, ни зверем, ни мёртвым и ни живым. Выморочь. Странное слово, которое одно только и может описать всю ту неправильность и чуждость, которую так называют в Осенних Землях. Эта неправильность ходит по земле, влекомая теплом живых сердец, неутомимая и неостановимая. Разное говорят о том, что случается с человеком, которого коснётся выморочь. Говорят, что такой человек чахнет и болеет, а когда умрёт, если тело не сжечь, сам поднимается выморочью. Говорят, что человек падает замертво, а сполох души его гаснет, словно и не было его в мире. Говорят, что ничего особого не происходит, и что даже не помнит после человек этой встречи, только поселяется в нём навсегда хищный зимний голод, становится такой человек злым и жестоким, пытается утолить свой голод горячей кровью и другими страшными вещами, а после, разочаровавшись, уходит в земли Царицы Зимы – навсегда. Многое говорят, и что Заброда, что Лука слышали о выморочи многое.

Но когда они встретили выморочь на той прогалине, ни один рассказ не всплыл в их памяти. Лука заметил её первым и невольно вскрикнул. Марика обернулась и едва не лишилась чувств. Её глаза видели, но разум отказывался сознавать увиденное. В трёпанном полушубке, портах в запёкшейся крови и добрых ещё сапогах перед ней стояло нечто неправильное, нечто, чего быть в мире просто не должно было. Ей хотелось заплакать, извергнуть скудный завтрак и умереть одновременно просто от того, что это есть. Она даже и вспомнить не могла, как ещё недавно предлагала Луке стрелять в это из лука, но если бы смогла, то поняла бы, что ничего не выйдет, что она едва может на это смотреть, не говоря уже о том, чтобы целиться.

Храбры же были богатыри Гэрэла Волка, что нескольких таких сумели своими клинками изрубить!

Марика же и Лука сделали лучшее, что могли – не сговариваясь, кинулись бежать. Снег уже не скрипел, визжал под их лыжами, замёрзшие деревья проносились мимо, морозный воздух бил в лица, и казалось, что сердце сейчас вырвется из груди, проломив рёбра, дивьим птенцом из чудовищного яйца.

И одновременно с этим Заброда не могла перестать думать, что едва движется, что не сдвинулась с места, что выморочь не только не отстаёт, но приближается, что она уже у неё за плечом. И ни за какие сокровища мира она не обернулась бы, чтобы проверить это.

Обернулась она лишь когда поняла, что не слышит рядом лыж и дыхания Луки. Заброда даже немного удивилась, каким ужасом её наполнило это простое понимание. Не думая, не решая, она развернулась всем телом, чтобы увидеть Луку, стоящего всего в нескольких шагах от неё, застывшего, опустившего руки, не сводящего глаз с выморочи, медленно подходящей к нему. Откуда-то Марика знала, что смотрит он выморочи точно в глаза, или что там у неё вместо.

«Прости, Николушка», – успела подумать Заброда, кидаясь наперерез выморочи.

Сделала она это без выбора и вроде как даже без решения, но прекрасно понимая, что делает, и понимая, что иначе просто не может. Только так и делаются действительно искренние вещи, и в тот день далеко за Ирчень-рекой, Марика Заброда хорошо это поняла.

Не было у неё никакого замысла, не было мысли, что можно сделать. Она не потянулась к ножу Левши и даже не попыталась сбить с места Луку. Всё, чего она хотела – это встать между ним и выморочью, закрыть, пусть бы и собственным сердцем, не дать этому тронуть его.

Выморочь протянула руку и коснулась её груди. Марика закрыла глаза. С хрустом сломалось под зипуном у неё заботливо сберегаемое между двух дощечек железное перо.

Выморочь чуть отдёрнулась и застыла, будто бы удивлённая. В следующее мгновение её пронзила стрела, а потом, почти сразу, ещё одна, и ещё. Выглядело это так, будто бы стрелы, длинные, белоснежные, но с чёрным оперением, вырастают из выморочи, да так быстро, что глаз не успевает различить. Миг, и нет выморочи. Просто мёртвый человек, да мёртвый давно. Медведем задранный, если судить по страшным ранам на лице и груди. Стоит почему-то. А, нет, больше не стоит – упал и лежит.

Лишь после этого Марику отпустило наваждение, и первое, что она сделала – это посмотрела на Луку, который тоже оседал на снег, и в лице его не было ни кровинки. Едва успела Заброда его подхватить, не дать упасть, и лишь после этого, подняв голову на шелестящий звук, впервые увидела дива.

Див тёк к ней с неспешной величавостью. Был он высок нечеловечески, выше её не на две, а на все три головы. Голова и тело у него выглядели почти по-людски, вот только не бывают люди настолько нечеловечески красивы. Так, что даже странно и страшно. Был он одет во всё чёрное и белое – и очень богатое. Куртка чудного кроя, меховая шапка на голове, украшенная драгоценными каменьями, тяжёлый пояс с оружием чудесной красоты, а в руках лук, каких Марика в жизни не видела. Вместо ног же у дива был мощный змеиный хвост, покрытый мелкой чёрной чешуёй. Див смотрел на неё яркими зелёными глазами, и лицо его было совершенно непроницаемо. Странно, но Заброде показалось что-то в нём удивительно знакомым, будто каждый день виденным.

– Оно тронуло тебя? – спросил див тихим, удивительно мелодичным голосом, от которого волей-неволей, а дрогнуло девичье сердце.

Она хотела покачать головой, но потом вспомнила, как, задумавшись, ладонями отвечала Гелена Лесовка, дивов выученица, и повела из стороны в сторону левой ладонью. Див выпустил лук, и тот растаял в воздухе, не долетев до земли.

- А его?

- Нет, - на сей раз словами ответила Заброда. – Только смотрело в глаза и шло.

– Иди за мной, – сказал див. – Человеку нужен огонь после встречи с небылью.

С этими словами он направился в лес, и замёрзшие ветви сами отодвигались с его пути. Марике ничего не оставалось, кроме как поднять Луку на плечи и следовать за дивом.

Дорога не была долгой. Заброда только приноровилась к весу худощавого, но всё ж таки взрослого парня, а див уже остановился перед остовом старого дерева. Был некогда это дуб-исполин, истинный царь леса, такой, что основание его ствола не смогли бы обхватить и четверо людей, взявшихся за руки. Но, Божьего Света велением или Стужи происками, ударила в царь-дуб яростная молния, от которой, должно быть, занялся пожаром весь лес. Стойко держался седой исполин, своими ветвями прикрывал юную поросль от огня-губителя, да так и сгорел почти полностью, но жертвой его лес выжил и остался стоять в Осенних Землях. Годы сокрыли и малейшие следы древнего того пожара, и только громадный почерневший пень, надгробием высотой в человеческий рост, остался на месте последней битвы старого дуба. Див сперва молча склонил голову, отдавая скорбный долг памяти тех дней, а после прижался лицом к обугленной коре и тихо прошептал-пропел слова, тут же покинувшие разум Марики.

В ответ пень заскрипел низким, нутряным вздохом и медленно раскрылся, обнажая ступени, ведущие вниз. Див скользнул по ним с лёгкостью, что выдавала изрядную привычку, а вот Марике с Лукой на плечах пришлось изрядно постараться. Ступени были каменные и гладкие, отполированные не ветром, водой или чьими-то руками, но самим временем. Стоило шагнуть на них, как уличный холод отступил, убежал несколькими облачками пара. Когда они зашли достаточно, остов дуба закрылся за их спинами. Марика ждала непроглядной темноты или бледного, зловещего света, словно от гнилушек ночью, но вместо этого сами стены засветились мягким, золотисто-медовым свечением. Были они искусно выложены цветными камешками, и повествовали историю не то одного змееногого дива, не то целого народа их. Трудно было понять, но ощущение древности и тайны было неизбывным.

Ход, казалось, ведёт и ведёт, погружаясь в невероятные недра земные, но всё не кончаясь. Заброда успела изнемочь под весом Луки и изругать его ругательски, но всё про себя, не слышно. Впрочем, диву и того было достаточно. Он вдруг развернулся к Марике и сказал, всё с той же непроницаемой чуждостью в лице и голосе:

– Хочешь, я понесу человека? Отдай его мне.

Сами собой от этих слов сжались руки Заброды крепче на одежде Луки. Она затрясла головой, а потом, вспомнив, что дивы человеческих знаков не понимают, сказала вслух, несмотря на то что от натуги у неё чуть сердце горлом не выпрыгивало:

– Благодарствуй, не хочу. Сама понесу. Не отдам.

«Никому», – подумалось вслед.

Див повёл сразу двумя ладонями в сложном жесте и, не говоря ни слова, двинулся дальше.

Долго или коротко, но спустились они к двери, но не каменной или железной, а сплетённой из корней. Сами собой корни пришли в движение, раскрывая перед дивом удивительный чертог.

Огромная пещера с озером, освещённая всё тем же золотистым светом. Самоцветы в своде мерцают вместо звёзд, узкий каменный мост ведёт к островку и беседке на нём.

На пороге див остановился и сказал:

– Я приглашаю тебя и человека. Входите и будьте гостями.

Марике не хватило дыхания его поблагодарить, и она просто шагнула через порог и мимо дива. Стоило ей сделать так, как он легко, ловким движением снял Луку у неё со спины и понёс сам, да так, словно тот был легче лебяжьего пера.

В беседке див уложил Луку на прихотливо выгнутую лежанку, а Марике указал на сиденье при небольшом столике рядом. Затем он хлопнул в ладоши, и на столешнице возникли еда и питьё, каких раньше Заброда не видывала. Близ лежанки же, как из-под земли выпрыгнув, появилась жаровня, немедля вспыхнувшая огнём. Пламя казалось вполне обычным, жёлто-рыжим, таким, какое в любом очаге горит, пока вдруг не потянулось, оборачиваясь пламенной же кошкой, и не выпрыгнуло, да прямо Луке на грудь. Марика от неожиданности вскрикнула, и подскочила было – потушить! спасти! – но див остановил её властным жестом.

– Так нужно, и вреда человеку оттого не будет, – сказал он, приближаясь к столику.

Ему никакого сиденья потребно не было– он просто опустился на собственном змеином хвосте, так, что его лицо оказалось почти вровень с лицом Марики.

– Ешь, – продолжил он. – Пей. Эта еда для людей. Она тебя не зачарует.

Заброде, по правде, очень не по себе было ужинать у дива, потому что всякое она успела про них услышать, но обижать спасителя отказом она тоже не хотела, а потому, поблагодарив, откусила первый кусок, потом второй, а там и остановиться едва смогла.

Диковинные яства были чудесны на вкус и наполняли тело силой, а питьё смывало усталость, изрядно осевшую в костях после долгого путешествия через лес.

Див всё это время смотрел на Заброду, не отрываясь, и кончик его хвоста чуть пошевеливался.

– Я знаю, где тот, кого ты ищешь, – вдруг сказал он, когда Марика поняла, что больше не съест ни кусочка и не выпьет ни глоточка. – Знаю, что с ним, и как туда попасть быстро. Я не знаю, зачем ты его ищешь.

Первым движением её души было пасть перед дивом ниц и молить о милости, или, наоборот, выхватить нож Левши, и вырезать, если понадобится, правду из живого тела, но ни той, ни другой ошибки Марика не совершила. Вместо того она решила ответить на невысказанный вопрос дива, и обнаружила, что сделать это труднее, чем может показаться.

Сперва она хотела сказать, что боится за брата, хочет оградить его от опасности и защитить от зла. Правда в этом была, но правда та успела устареть. Никола сам прошёл не меньший путь, чем она, и в Осенних Землях провёл больше времени, так что её забота была ему не шибко нужна, а если и нужна, так поздно уже.

Потом она решила, что всё дело в отцовском наказе, но эту мысль и подумать как следует не получилось. Отец их воссоединился со Светом Божьим, и дела его земные были закончены, равно как и наказы. Всегда она жила своим умом больше, чем чьим-то ещё, а сейчас так было больше, чем когда-либо. Так что не было над ней власти того наказа, пусть и многие бы её за то осудили.

Тогда Марика почти уже решилась сказать, что любит брата и тоскует по нему, хочет встретиться, и пойдёт ради этого на всё, но и тут поняла, что правда эта будет неполной. Она и впрямь тосковала по Николе, и увидеться с ним хотела, но не было в ней такой смертельной тоски, которая может загнать душу человеческую так далеко.

Лишь теперь она почувствовала, что живёт в её душе что-то ещё, что-то, чего словами она назвать не умеет, но чему противиться не может никак.

– Не знаю и я, хозяин ласковый, – сказала она, заставив себя посмотреть в странное и тем жуткое дивье лицо. – Должна, и всё тут. Должна найти, должна помочь, должна быть там, а где не знаю. Брат он мне, и всё тут. Людское это.

Див сделал неожиданно резкий жест, сперва опустив ладонь пальцами книзу, а потом, резко её подняв, словно оторвал что-то и подбросил вверх. Такого жеста Заброда прежде не видела, и что он значит, не знала, но догадалась, что раздосадован див, не то её ответом, не то чем-то ещё. Лицо же его так и не дрогнуло.

– Могу отвести тебя. К твоему брату, – сказал он в ответ. Сегодня до рассвета увидишь его. Хочешь?

Тут уж у Марики и тени сомнения не возникло, что сразу отвечать нельзя. Знала она ещё из сказок и побасенок, что дивий народ если чего предлагает, то всегда взамен, и если прежде о том не условится, то цену называет сам.

Поэтому она ответила так:

– Большое благодеяние мне окажешь, если так сделаешь. Какой благодарности от меня захочешь?

Див приподнялся на хвосте и слегка поклонился, разведя руки в разные стороны.

– Обещания, что, когда позову тебя – придёшь и останешься со мной.

Разгорелись щёки у Марики, когда она это услышала. Сразу поняла: согласится – и как бы там ни было, а обратно дороги ей не будет.

– Надолго ли? – спросила, не сумев спрятать робости в голосе. – И какую службу должна буду служить?

– На три людских года, – отвечал див. – Будешь говорить со мной, когда позову. Как сейчас.

Не было в том предложении ничего очень уж страшного, и была уже готова она согласиться, но тут Лука пошевелился на лежанке и вздохнул чуть громче. Марика посмотрела на него и вспомнила, как Гелена Лесовка, что сама с дивами жила, не смогла подойти и коснуться родного сына на прощание. Вспомнила и поняла, что цена много выше, чем может ей показаться.

– Не серчай, хозяин ласковый, – сказала она. – Но пока у меня есть другой выбор, на твою цену я не соглашусь. Хочешь – так дай мне способ позвать тебя, если согласна буду однажды, а нет, так давай уговоримся, что не уговорились.

Див покачался туда-сюда, а потом кивнул левым кулаком.

– Возьми со стола что захочешь. Будешь готова на мою цену – возьми в руку и назови моё прозвище. Я услышу.

И прежде, чем Марика успела спросить, как его прозывают, в голове у неё само собой пронеслось по-змеиному: “Шшшшшеееелессссст”

Больше они толком и не говорили. Заброда почувствовала, что и у неё глаза слипаются, а див по прозванию Шелест одним жестом указал ей на вторую лежанку. Марика едва успела до неё добраться, а уже спала. Снились ей змеи.

Проснулась она от тихой и шипящей песни, которую пел див, и уже не в его чертоге, а на поляне посреди леса. Лука лежал рядом и всё ещё спал. Див же, удостоверившись, что Марика проснулась, допел-дошипел свою песнь, и, не прощаясь, развернулся было к лесу, но Марика его остановила.

– Обожди, Шелест! – сказала она, и указала на Луку. – Что он будет тебе должен за помощь?

– Ничего, – тихо ответил тот. – Человек мне брат.

И потёк себе дальше, быстро скрывшись среди деревьев. Только теперь поняла Марика, отчего ей показалось, что прежде уже видела она его лицо. Глаза у Шелеста были точь-в-точь, как у Гелены Лесовки или Луки. В руке у Заброды осталась деревянная ложка с прихотливо вырезанным черенком.

На пороге Зимы

Лука пробудился вскоре после ухода дива. Потянулся сладко, зевнул спросонок, улыбнулся Марике, будто они не в лесу посреди северных Осенних Земель, а в тёплой избе просыпаются, потом вспомнил, где они и что случилось. Схватился за грудь там, где его так и не коснулась выморочь, развёл на себе одежду, не увидел под ней ничего особенного, и лишь тогда поднял глаза на Заброду.

– Как это? – спросил он. – Неужто приснилось мне?

Та, возившаяся с костром, лишь мгновение колебалась, чтобы пожать плечами, а не повести ладонью.

– Не приснилось, – ответила она. – Перо я сломала. Помоги раздуть, после расскажу.

И она рассказала Луке всё как было, умолчав лишь о том, что предлагал див ей, и какую цену просил за помощь. Ещё она хотела было скрыть последние слова дива, но потом живо представила, как однажды Лука об этом узнаёт, какими глазами на неё тогда смотрит и что говорит. Поняла, что пожалеет тогда о своей сегодняшней скрытности, да и рассказала всё как есть. Лука сидел у огня, слушал, потирая грудь, и лицо у него становилось всё растерянней.

– Ох, мамка, – в конце концов сказал он. – Что ж ты молчала-то?

Заброда ничего не ответила, но про себя подумала, что хорошо Гелену Лесовку понимает. Лука ведь, узнай такое, непременно сорвался бы, пошёл искать брата, да и отца своего, выходит, тоже дива, и ведь нашёл бы. Видать, не хотела того Гелена для своего сына, прожившая с дивами больше, чем кто-либо другой на их веку.

Потом Лука помолчал, решаясь, да и обнял Заброду накрепко.

– Спасибо тебе! – обжёг ей шею жарким шёпотом. – Ты меня от такого спасла… хуже смерти! Век не забуду, Божий Свет мне свидетель!

Марика в его объятиях замерла, словно схваченная, понимая, что не братские эти объятия и не дружеские, и что вот сейчас ни за что ей нельзя ошибиться в словах или делах. Потому она зажмурилась, будто перед шагом в прорубь, а потом обняла Луку в ответ, прижалась к нему накрепко, прижалась щекой к щеке.

– Как я иначе-то могла? – прошептала она. – Куда же я без тебя?

В путь они двинулись только наутро, и двигались куда медленнее, не только от счастья быть друг с другом, но и от того, что запасы провизии у них подошли к концу, и приходилось охотиться. Хорошо ещё, что зверь в этих местах был почти непуганый, и могли они разделяться – один охотится, другой на стоянке костёр поддерживает. У Луки добычу бить приходилось куда как лучше, но на предложение Марики установить такой порядок, что он охотится, а она кашеварит, он наотрез отказался.

– В наших краях всякий зверя бить уметь должен. Даже я умею, хотя мне всегда было сподручнее нож или ещё что метнуть, – сказал он, улыбаясь. – Вот и ты учись, а то что мы матушке с дядькой скажем?

И она училась, счастливая, как никогда от тех картин будущего, которые рисовало ей воображение. Во всех тех картинах был Лука, а в некоторых ещё и Никола. Счастливее она становилась только лишь вечерами, когда оставались они у огня вдвоём, и весь мир с Божьим Светом и Зимней Стужей в придачу отступал, терпеливо ожидая рассвета.

Утром же они просыпались и двигались дальше, сверяя свой путь с приметами, которые Луке рассказывала родня.

А потом они вышли к Дубовым Холмам.

Была это гряда каменистых холмов, тянущаяся в обе стороны, насколько хватает глаз, и совсем свободная от леса. Начиналась она так резко и была такой ровной, что очень легко было представить, как в седую старину волоты-великаны построили здесь крепостной вал от неведомого врага, и пусть великаны давно ушли в корни земли, вал их был так крепок, что остался стоять, только сгладился немного. Как знать, может, именно так оно и было.

– А отчего холмы дубовыми называют? -спросила Марика. – Они же совсем голые стоят.

Лука посмотрел на неё с беззлобной хитростью и улыбнулся:

– Скоро увидишь.

Увидела она только на следующий день, когда они, свернув к востоку и пройдя вдоль холмовой гряды, вышли на широкую прореху в ней. Если Дубовые Холмы и были некогда оборонительным валом великанов, то здесь неведомый враг этот вал проломил, да так, что восемь телег могли бы проехать колесо к колесу, и крайние не страшились бы зацепить каменные стены. А на холмах по краям этой прорехи росли два дуба, и были эти дубы тому, через останки которого Шелест провёл Марику в свои чертоги, если не родными братьями, то уж побратимами точно. Возносились ввысь их неохватные стволы, раздавались во все стороны две густые кроны, и даже теперь, среди зимы, листья на них не опадали, лишь наливались золотом и багрянцем. Одно только было странно – не было рядом с двумя исполинами молодой поросли, не родилось от них ничего.

А ещё Марика заметила, что в самых корнях дубов что-то сложено, и треплет студёный ветер долгие ленты истлевшей ткани, закреплённой на нижних ветвях.

– Лука, а что там? – спросила Марика, указывая на своё открытие рукой.

– Там, – Лука посерьёзнел и даже снял шапку. – Там сотник стрелецкий Аверкий спит со своими молодцами и двумя девами-кудесницами. Умаялись три дня против Ржавого Князя стоять, пока подмога не пришла. А ты что, не знаешь эту историю? Ты же у Левши жила, а она, говорят, там Левшой и стала.

– Может, потому и не знаю, – отозвалась Заброда и украдкой погладила рукоять подаренного ножа, будто спросила, помнит ли он эти холмы.

Он помнил.

– Ну, давай тогда поднимемся и хороших снов пожелаем Аверкию-сотнику, на удачу, – сказал Лука. – А на привале я расскажу. Тут хорошие места, их любая нечисть избегает, бояться нечего.

И он рассказал, задумчиво глядя не то на отблески костра, не то на тени от дубовых ветвей, что танцевали вокруг них. Здесь этой истории не будет. Такие события заслуживают отдельного рассказа, а пока и довольно нам будет, что Лука из Рощиных рассказал её Марике Заброде, и сердце у той наполнилось великим почтением к людям лета, таким же, как она, не провёдшим в Осени и года, но сумевшим здесь сотворить не подвиг даже, а истинное чудо.

К человеческому жилью они, оставив Дубовые Холмы за плечами, вышли на третий день. Был это хутор, и похожий на рощинский, и не похожий одновременно. Всё на месте – добрый частокол, вышка-башенка, чтобы осмотреться было можно, свора собак на хуторском подворье, что лаем всегда предупредят о приближении чужака, и ворота, окованные надёжным железом. Только вот тут всего этого было будто бы чересчур. Частокол не просто высокий и заострённый, но и с развешанными на нём звериными костями, ворота шипованные, на башне тяжёлый самострел стоит, а собачья стая лаем залилась таким яростным, что Марика с Лукой невольно попятились. Разговаривать с ними и вовсе долго не хотели, лишь допытывался скрипучий мужской голос, кто их прислал, и чего им надо. На счастье, это оказался не хутор Анны-Горелой, куда они держали свой путь, а дотуда им дорогу всё же указали.

– Очень уж близко они тут к владениям Стужи живут, – сказал Лука, когда они двинулись дальше, – не знаю, это она их вымораживает, или сюда сразу приходят те, у кого в душе зимнего больше, чем всего иного, но тут, на северных границах, люди всегда жили негостеприимные, скрытные и грубые. Терпи. Если Матвей Студёный тут, то только от милости местных зависит, увидим мы его или нет.

Марика только кивнула. За время своих странствий следом за Николой, повидала она разных людей, и привыкла уже, что если всякий раз уходить, когда тебя бранью поливают, то ноги стопчешь по колено, прежде чем получишь чего хочешь.

Хутор Горелой они нашли уже к вечеру, и даже пытаться не стали уговорить местных открыть им ворота по темноте. Это и южнее не всякий рискнёт сделать, а уж тут…

Словом, на ночь они встали лагерем поодаль, не особо скрываясь, но и осторожности не забывая. Места тут были дурные, и даже несмотря на то, что костёр они развели не в пример больше и жарче обычного, а Лука ещё и прошёлся кругом стоянки, высыпая границу из прихваченного им из дома мешочка с золой родного очага, всё равно сны им обоим этой ночью снились премерзкие, и проснулись оба изрядно разбитые и измотанные.

Зато наутро им повезло – только отправились обратно к хутору Горелой, как наткнулись на свежие следы охотников, явно оттуда и выехавших. Много времени искать тех не пришлось, и, хотя поначалу они встретили двоих незнакомцев очень настороженно, с руками на оружии, Луке удалось одного из охотников разговорить, а после и убедить попросить за них перед Анной, чтобы та их пустила. Оказалось, что Матвей Студёный и правда сколько уже дней отлёживается у них, за частокол носа не кажет, только ест-пьёт, да добавки просит. Рассказчика такое положение дел немало злило, так что он не поскупился ни на подробности, ни на предположения о том, чего Горелая о Матвее так печётся. Стоило им всё это новой тетивы и почти полного мешка с наконечниками, которые Лука отдал не чинясь.

Словом, на хутор Анны, они вернулись уже с провожатым, который сам ушёл за стену и долго там разговаривал с местной старшей. Заброда уже начала беспокоиться, что он их решил обмануть, но тут над частоколом появилась массивная фигура немолодой, но очень крепкой женщины. Неизвестно, отчего в Осенних Землях Анну назвали Горелой, ничто в её обличьи на это не указывало, зато многое говорило о долгой и опасной жизни, которую она прожила. Почти совсем седые волосы она носила стянутыми в тугой узел, одевалась по-мужски, причём её куртку и плащ многие назвали бы вполне боевыми. Ещё большей воинственности ей придавал стрелецкий бердыш, на который она опиралась вместо посоха, и по широченным её плечам и мозолистым рукам видно было – не пустое это, сумеет, если надо, воспользоваться, и вполне ловко.

Заброда совсем было уже подивилась прозванию Анны, но потом взглянула ей в глаза и всё поняла. Что бы там ни случилось, какая бы беда не была в прошлом у этой женщины, обожгла она её не снаружи, а внутри. Выгорело ли её сердце дотла, или осталось что-то ещё живое под пеплом – Заброда не разобрала, но зато поняла, что было это очень давно, и пепел во взгляде Анны Горелой успел слежаться в непробиваемую корку.

Не укрылось и от Анны, что незнакомая девчонка, от которой летней зеленью ещё за версту тянет, очень уж много о ней поняла. С интересом взглянула она на Заброду и только руку на бердыше чуть переложила, чтобы сподручнее рубить было, если что.

Вслух же она спросила:

– Чего надо – знаю. Кто такие?

– Я Марика Заброда со двора тётки Марфы Левши, – представилась та. – И я ищу брата, который со Студёным за грань Зимы ходил. Хочу знать, что с ними случилось и где мой брат остался. Зла не держу.

– А мне что за дело до того? – спросила Анна, и не дрогнуло на её лице ни чёрточки

– Я не знаю, всё ли в тебе выгорело, но если нет, то… – начала Заброда, но Анна её перебила:

– Не всё, но для тебя и брата твоего в том невыгоревшем места не найдётся. Уходи, пока цела.

Земля качнулась под ногами у Марики. В первый раз она сталкивалась с таким холодом среди Осенних Земель, где новичков не то чтобы принято привечать, но, уж хотя бы жалеть, и хоть чем, да помогать. У Анны Горелой же и чёрточки не дрогнуло, хотя видно было – знала она про поход Студёного, и Николу тоже видала. И не было в ней какой-то особой злобы, только безразличие, но столько его, что становилось жутко. И что с таким делать, Заброда не знала, так что оставалось ей только смотреть, как начинает Анна сама разворачиваться, чтобы уйти со стены, но тут Лука вдруг рассмеялся и полез под полушубок.

– Ты подожди, Горелая, не торопись, – крикнул он, – а то ведь пожалеешь, если потом узнаешь, что могла Студёного вылечить, а возможность упустила!

Анна остановилась, и вернулась как стояла, только бердыш перехватила уж откровенно на удар, и было понятно – даже с частокола дотянется, если будет у неё такое желание. Лука же, не обращая на явную угрозу внимания, вынул остававшееся у него перо, разъял дощечки, чтобы было хорошо видно, что он такого в руке держит.

Горелая замерла, и впервые дрогнуло её лицо, до того застывшее, будто маска.

Лука же продолжал:

– Приведи его поговорить с нами, да пообещай, что по нашему следу ни ты, никто из твоих не пойдёте, и оно твоё. Только быстрее думай – смотри, тает уже!

Перо и правда в солнечных лучах начинало оплывать, а воздух над ним словно бы дымился.

– А поверишь моему слову? – спросила Анна.

– Слову бы не поверил, да только у меня брат из дивов, а они, сама знаешь, как вранья не любят, – отвечал Лука, продолжая улыбаться, и было в его улыбке что-то решительное и отчаянное, такое, с которым в одиночку встают против войска или прыгают босиком плясать в костёр.

– Не любят, – чуть кивнула Горелая. – Убери перо. Есть у тебя моё слово. Студёного сейчас принесут. Не обмани. Долго умирать станешь.

Вскоре воротная створка открылась с протяжным вздохом старого дерева. Заброду с Лукой внутрь приглашать все ещё никто не торопился, да они бы после таких бесед уже и сами не пошли бы. Анна вышла первой, а следом за ней трое мужиков, таких же колючих, застылых и подозрительных, как и она. Последний тащил за собой волокушу, на которой лежал человек, с лицом белым, пористым и влажным, словно недошедший сыр. А ещё были на его лице и руках пятна, в которых кожа была ещё белее остальной и блестела глянцевито, как льдинки в весеннем ручье. Сразу по нему было понятно, что случилось с ним что-то злое и что жизни в нём осталось едва ли больше, чем в малой пичуге. Только упрямство, тяжкое и недоброе упрямство, рдевшее на дне его зрачков, стояло между ним и смертью.

Заброда было шагнула к нему с приветствием и вопросом, но Анна остановила её жестом:

– Сперва пусть отдаст перо!

Лука помедлил мгновение, мазнул взглядом по бердышу Горелой и оружию на поясах и в руках её спутников, но вперёд шагнул и перо отдал. Анна же, не тратя ни слов, ни времени, кинула в руки ближайшему спутнику бердыш, а перо сжала в кулаке, и тут же, повернувшись к больному, рывком обнажила его левую руку, до того закутанную в собачью шкуру, как оказалось, недавно содранную.

Марика глазам своим не поверила, когда увидела, что пыль, оставшуюся от пера, Анна сыплет на всего лишь длинную царапину, пересекающую предплечье мужчины. Да, царапина та выглядела худо, была почерневшей и скверно пахла, но не могла же от неё одной такая хвороба приключиться!

И всё же, сомнений быть не могло – едва поблескивающая пыль коснулась этой царапины, как мужчина вздохнул с облегчением и пошевелил рукой. Анна хотела было укутать его обратно, но она остановил её:

– Нет. Пусть под солнцем будет, так верней.

Голос у него был сиплый и глухой, но сильный, слышно было это даже сейчас, когда он был страшно измождён. Когда же Анна отступила от него и знаком приказала развернуть волокушу так, чтобы лучи почти полуденного солнца больше светили на лежащего, и особенно на его руку. Он же, вздохнув как будто бы свободнее, чем до того, поманил к себе Заброду с Лукой.

– Не люблю в долгу быть, – просипел он. – Кто я, вы знаете, а кто вы, мне дела нет. Говорите, зачем такую цену за встречу со мной платить захотели?

И Марика, в который уж раз, кратко и без прикрас объяснила, кого и почему она ищет.

Закончила она так:

– Слышала, что ты человек недобрый, и думаю, что есть на тебе вина в том, где мой брат оказался. Не скажешь, что случилось и где его искать, клянусь тебе – Стужу в сердце пущу, но тебе отомщу так, что ещё век люди вспоминать будут.

И такое звучало в её словах, что Лука даже взял её за руку и заглянул в лицо, но Заброда на его взгляд не ответила, не отрывая глаз от Матвея Студёного. Тот же сперва ухмыльнулся, слушая грозные слова от летней девчонки, но чем дольше видел её лицо, тем больше чувствовал, что решимость в ней такая же, как в её брате, только закалённая и недобрая. И что будет именно так, как она сказала. И стекла усмешка с его губ грязной вешней водой, дёрнул он головой, будто отбрасывая что-то, и сказал:

– Не зови Стужу лишний раз, особенно здесь, Марика Заброда, может и услышать. Расскажу, как было, а есть на мне вина или нет, так ты сама решай.

Видали таких, как Никола, в Осенних Землях, хоть и не часто. Бывает такое, что человек сюда приходит оттого, что чужой везде, бывает, что приводит человека сюда дело, а бывает, пусть и редко, что столько в сердце у человека Божьего Света, что его сюда притягивает, навроде как от противного. Такие редкость, и здесь они или великие дела творят, или гибнут, быстро и страшно. Не всякий в Осени умеет распознать таких, а среди тех, кто умеет, не всякий знает, как их использовать к своему благу. Матвей Студёный и умел, и знал. Знал он, что если Никола и правда такой, тронутый Божьим Светом более других, то можно с его помощью туда зайти, где иначе костей не соберёшь, и к такому прикоснуться, чего людские руки прежде не трогали. Впрочем, осторожен был всегда бывший пластун, а потому сперва к Николе хорошенько присмотрелся. Стоял тихой тенью рядом и смотрел, стараясь приметить мельчайшие знаки того, что подвело его чутьё в этот раз, что Никола вовсе обычный, просто добрый очень парень. Не приметил.

Тогда стал он слушать, о чём Никола с людьми говорит, о чём слушает с жадностью, и что зажигает у него в глазах огоньки надежды. Так, всего за пару дней, уже знал, какую историю рассказать Николе, так чтобы и не соврать, и чтобы пошёл тот со Студёным к Серому Озеру. Нельзя тронутым Божьим Светом врать, чуют они это, сами того не понимая, и безотчётно лжеца сторонятся. Так и вышло, что рассказал Матвей Николе вроде бы ту же историю, которую все в Осени пересказывают, но добавил несколько деталей, которые только сведущий человек знает. О том, что озеро то подземное, и оттого никогда не видело света, и идти к нему должно в темноте. Что темнота эта и берёт со всякого приходящего свою цену, и цена та страшна. И что воду из этого озера не зачёрпывают, потому что не вода в нём вовсе, а вместо этого в него входят, если получается дойти, и что озеро исполняет желание. Одно и самое заветное, настоящее.

Не сказал Матвей того, что, проходя через темноту, можно схитрить. Пойти вместе с человеком, который тебе не чужой, которого тебе искренне жаль потерять было бы, и бросить его там, отдать темноте на растерзание, а самому шагнуть к серым водам, которые не вода.

Так и собирался поступить Матвей Студёный. Одна загвоздка – привязанность должна быть искренней, а с этим делом у него выходило туго. Да и как тут искренне привяжешься к тому, кого заранее задумал предать? Для того и нужен был ему человек, тронутый Божьим Светом, потому что невозможно с таким пройти одну дорогу и не полюбить его хоть немного.

Так и случилось, по правде говоря. Шли они с Николой долго, нарочно более долгим путём, чем можно было бы, вместе проходя все испытания, которые подбрасывала им зима в Осенних Землях, долго разговаривая на привалах. Сперва всё больше говорил Никола, рассказывал про свою прежнюю жизнь, про отца, а больше всего про любимую свою сестру Марику, самую лучшую на свете, самую разумную, самую сильную, самую-самую. Потом Матвей и сам не заметил, как стал отвечать, говорить о себе. Молчалив он привык быть и скрытен, как темный див, но такие, как Никола, и камень разговорить могут. Мало-помалу рассказал Матвей ему всю свою жизнь, и чем дальше говорил, тем больше сам чуял, что действительно холодные вещи скрывает от спутника не только из расчёта, но и из стыда, которого уже много-много лет не чувствовал. И казалось ему постоянно, что Никола всё-всё понимает, но не судит, а смотрит только лишь с жалостью. Пытался Матвей крепиться, рассчитывал на то, что, когда пересекут они границу Стужи, снова застынет его сердце, оттаявшее было рядом с добрым этим парнем, но тщетно. Когда дошли они до спуска к Серому Озеру, не смог он сделать того, что задумал. Рассказал Николе всё, как есть и предложил вернуться обратно вместе. Обещал на пластуна выучить. Только что не сыном быть предложил. Но Никола от всего отказался. Попросил подождать его день и ночь, а потом ушёл в темноту, а Матвей не посмел следовать за ним. Остался ждать, и ждал весь день и полночи. Разразилась буря, какой он прежде не видел. Мело, как в самый страшный буран, и ветер едва не плоть с костей обдирал, а в клубящемся мраке били молнии, неправильные, без звука и не сверкающие, а, напротив, забирающие на мгновение всякий свет, что есть вокруг.

А в полночь темнота расступилась, и Никола вышел наружу. Был он радостен и улыбался, да и страшная буря поутихла с его приходом. Сказал он, что одно осталось – сестру тут дождаться, и всё хорошо станет, и не разлучатся они больше никогда. Сказал, что благодарен Матвею, что привёл его сюда, зла не держит, и всё теперь понимает.

И впервые за много лет подвело Студёного чутьё битой-перебитой шкуры. Подпустил он того, кем стал Никола, к себе близко, на расстояние прикосновения. Только когда метнулись руки к его горлу, успел отшатнуться и кинулся бежать, и звенел ему вслед ледяной и злой смех. Как он вышел обратно, того и самому Матвею не понятно, но уже выбравшись, заметил он, что всё же коснулся его этот, оставил на руке небольшую царапину. Понял Матвей, что дело плохо, и едва успел добраться до хутора Анны Горелой, прежде чем силы окончательно его оставили. Думал уже, что так и помрёт тут, а теперь не знает, может, и поживёт ещё, покоптит Божий Свет. Не знает он и того, что с ним случилось, и от чего во снах теперь всё чаще видит Николу, такого, каким был, и такого, каким стал.

Заброда слушала его молча, жадно и не моргая. Лицо её было непроницаемо, а взгляд блуждал, словно не видела она сейчас ни Матвея, ни Луки, ни всего остального вокруг, а пыталась усмотреть Николу. Каким он стал и каким был.

Дослушав же, она склонила голову перед Матвеем, сказала:

– Спасибо за рассказ тебе, Студёный. Расскажешь, как пройти к Серому Озеру?

Тот подумал немного, кивнул и велел принести ему заострённую палочку. Ей он принялся рисовать на земле, скупыми словами объясняя, как не ошибиться, и чего ожидать от земель, в которых властвует Стужа. Когда он закончил, Марика снова поблагодарила его кивком, попрощалась с Горелой, и развернулась было уходить.

На третьем шаге окликнул её Студёный:

– Скажи, Заброда, виноват ли я перед тобой или твоим братом? Знаешь ли это?

– Знаю, – ответила она, обернувшись, и глядя в глаза Матвею, – только вот, если бы ты не увёл Николу, я бы с ним уже встретилась. Так что сам гадай, Студёный. На том и сочтёмся с тобой. И пошла привычным уже скользящим шагом через лес к виднеющимся невдалеке горам. На север.

Никола

Остаток дня шли молча и остервенело. Заброда, обычно держащаяся за плечом у Луки, в этот раз выбирала дорогу сама, и не было ей дела до того, удобна та дорога или нет. Заброда шла бы и ночью, но ближе к закату Лука решительно остановился сам и её остановил, крепко взяв за локоть. Марика напряглась было, хотела вырваться, но Лука тихо сказал:

– Не обижай. Знаешь же, что я прав.

И она нехотя, но согласилась. Сперва вечеряли в тишине, и, впервые за много дней, Марика не села рядом с Лукой, держалась по другую сторону костра. Он же в ответ не настаивал, но, когда доели, сказал, глядя через огонь прямо ей в лицо:

– Ты понимаешь, что в Стуже мы и трёх шагов не пройдём?

Она кивнула.

– Значит есть у тебя надежда на что-то, – продолжал он, – на последнее перо?

Она покачала головой.

– Хорошо. Не думаю, что и его силы хватит, чтобы Стужу превозмочь. Стало быть, на что-то другое. – Он помолчал, подумав, и сказал утвердительно: – На Николу.

Она кивнула.

– Плохо, но, как знать, может, и получится, – заключил Лука. – Хуже другое. Не думаю я, что ты просто так позволила себе в этот день так сильно сердце остудить. Не маленькая уже всё-таки. Зачем?

Она смотрела на него молча, и во взгляде её была стена. Вроде прозрачная, а ничего не разглядишь через неё.

Лука смотрел в ответ и понимал, что есть у него только лишь одна попытка, и если он ошибётся, то ничего уже не пробьёт этой стены.

– Я не пойду с тобой к Серому Озеру, – сказал он и едва не задохнулся от облегчения, увидев, как она вздрогнула. – Студёный, сволочь, совесть себе вернул, а как пользоваться, уже не помнит. Про то, что можно предательством там пройти, рассказал, исповедался, ничего не скрыл… Ух, сам понимаю, что это значит, но чую, сочтусь с ним ещё. Ладно, не обо мне речь. Хотя нет, обо мне. Не пойду. Не дам тебе искушения меня предать. Я тебя хоть и люблю больше жизни, а не дурак.

У неё зацвели румянцем щёки от того, как просто и светло он сказал это в первый раз.

– Не дурак, и не подлец, – продолжал Лука. – Знаю, что ты меня не простишь, если это единственное, что сделать можно, знаю, что видеть не захочешь, если не сейчас, так потом. Это ничего. Не знаю, как жить буду, но уж как-нибудь, если буду знать, что душа твоя при тебе осталась. Но до самой этой проклятой пещеры не брошу, не бойся. Нельзя таких, как ты бросать, да ещё рядом с землями Стужи. Да ещё когда они хотят в эту Стужу идти. Заброда, ты сама-то слышишь, что мы делать собираемся? Эх, а я ещё себя не дураком называл. Врал – дурак я. И ты дура. Но, думаю, если бы мы такими дураками не были, то сейчас думали не о том, как в Стужу к брату твоему, который невесть чем стал, пробираться, а как за него Студёному мстить. Потом отомстили бы, потом с Горелой воевали бы, а потом и вовсе здесь жить остались бы. Ох и славный же у нас хутор тогда был бы! Не смеёшься. Ты права, не смешно. Страшно. Мне страшно, что мы идём в Стужу, откуда не всякий пластун возвращается. Страшно, что не знаю, что мы там встретим, и как нам это пережить. Вся надежда на пёрышко, но оно одно, и мало его. Это не против Стужи чудо, слишком мелкое оно. А больше всего мне страшно от того, что знаю, встретишься ты с Николой, а когда встретишься, нужно тебе будет что-то решить и что-то сделать. И боюсь я тебе помешать, сбить с толку. Может, уже сбиваю, и как подумаю об этом, кишки в воду ледяную обращаются.

Она закрыла лицо ладонями.

– Ох, ты не слушай меня. Страшно, не страшно, какая разница. Сколько недель мы с тобой вместе идём уже? Много, я считать перестал. Все Осенние Земли, считай, прошли, и не худо справились. Можно и пластунам похвалиться, не стыдно. И было это хорошо. И потом ещё хорошо может быть. Помнишь, как мечтали, что мамке с дядькой покажем, как ты за зверем ходить научилась? Как рассказывать тётке твоей Левше будем, где были, и что Аверкию-сотнику добрых снов пожелали? Как Гэрэла-богатыря в гости приглашать хотели? Да и пластунам про выморочь и дивьи стрелы рассказать надо. И брата моего найти, хоть поговорить с ним нормально. И… да мало ли ещё что! Неважно, что потом будет, важно, что то, что было у нас, было взаправду, и за то спасибо тебе, Марика, свет мой. Сильно тебя Стужа тронула, и поэтому я не пойду с тобой к Серому Озеру, но до той поры буду рядом всегда, и буду греть так хорошо, как смогу.

Плечи её вздрогнули, и она беззвучно заплакала.

– Ты только разреши, – тихо добавил Лука, и она кинулась ему на шею, едва не затоптав костёр.

И не было меж ними той ночью ни льда, ни лжи, ни Стужи.

Земли Стужи встретили их удивительной тишиной. Чем дальше Марика да Лука пробирались на север, следуя указанным приметам, тем гористее и холоднее становилось, тем меньше встречалось растений и зверей. Они даже задержались у самой границы, и два дня только и делали, что охотились да заготавливали провизию в путь. И ни один из них не мог бы ответить, спроси их кто, действительно ли они боятся голода в Стуже, или медлят, не решаясь пересечь незримую её границу. Всё же, в конце концов, они её пересекли, и сами то хорошо ощутили. Словно всё живое, что было вокруг, враз исчезло. Сама суть цвета из красок мира, сам вкус и свежесть из воздуха, сам звон и песню из звуков.

Здесь не было слишком уж холодно, но согреться они не могли никак. Здесь было всё время туманно, и видели они хорошо если на три шага от себя, но хуже было то, что стоило им начать сбиваться с пути, как туман редел в верном направлении. А ещё то, что за несколько дней пути в Стуже не встретили они ни одного из чудовищ, что, по всем историям, здесь должны были водиться в изобилии. Следы видели – и борозды от когтей на камне, и несколько истлевших костяков, – всего, что осталось от замороченных Стужей бедолаг, сгинувших здесь без памяти и Света Божьего. Ночами им снились муторные и холодные сны, от которых не было спасенья, а поутру приходилось долго сидеть, отогреваясь, у костра. Горько же Лука с Марикой вздыхали тогда о последнем домашнем хлебе, что съели ещё до встречи с выморочью!

И хуже всего было то, что всякий день они находили вещи Николы – из тех, что он взял с собой из дома, – будто специально оставленные. Рубашку, сшитую Марикой. Рукавицу из вязанной шерсти. Нож, подаренный Николе отцом, в день мужской поры. Они лежали всякий раз на видном месте, то на камне, то на ветке скрюченного дерева, то у проплешины от костра на старой стоянке. У Марики всякий раз сердце обливалось кровью, и трепетала в душе надежда, что брат её всё ещё человек. Лука же только мрачнел и стискивал ей ладонь.

Николу они встретили у самого входа в пещеру. [NL1] Он сидел на камне, весёлый, цветной, яркий, и туман не смел подойти к нему на десять шагов. Был он на добрых поллоктя выше, чем его помнила Марика, несколько худее и жилистей, а на подбородке уже закурчавились первые намёки на бородку. Выглядел он живее живого, и не было в нём ни единой чёрточки, указывающей на то, что он впустил себе в сердце Стужу, да не так, как матери-пламенницы остерегают, а на самом деле.

Завидев их, он встал, распахнув руки, воскликнул: – Сестрица! Наконец-то! Не торопилась же ты сильно, – он подмигнул на Луку, – но я тебя не виню. Дело молодое, дело верное. Не век же тебе при батюшке-покойнике и братце-недотёпе вдовью долю нецелованной нести. Познакомишь, может?

Марика с Лукой остановились в нескольких шагах от него. Никола, пусть и стоял без напряжения, но не то от позы его, не то из-за рассказа Студёного, веяло от него угрозой, и немалой. Всё в сердцах Марики и Луки кричало им бежать, да поскорее, и одновременно были они уверены, что убежать, всё одно, не получится. Туман вокруг неприятно сгущался.

– Здрав будь, братик, – тихо ответила Марика. – Вот же ты вырос, а… Когда и успел?

Говорила она слова, вроде как правильные, как и положено после долгой разлуки, да только голос её звучал блёкло и мертво, как у вдовы на поминках.

– Ох, сестрица, всего и не упомнить. Немножко успел, когда у меня в первый раз суму со всеми вещами скрали, немножко, когда на коленях копейки выклянчивать приходилось у жирных и равнодушных. Ну и, конечно же, когда били по прихоти или от скуки, тут уж да, тут как следует успел, а пуще всего, когда те, кто видел это, завсегда отвернуться выбирали, ну, или словом пожалеть, а делом – ничего. Так что, когда Матвей мне помочь согласился, сразу решив, что предаст, тут уже почти и не вырос. Как он там, Матюша мой? Хотя пёс с ним. Знаю, что не мой уже, но может, ещё будет, привязчивый он оказался. Всё ж таки скажи, что за добрый молодец с тобой? Чем так хорош, что ради него чуть брата родного не позабыла?

Никола сделал шаг к ним.

Марика сглотнула вмиг пересохшим горлом. Всё время, пока Никола говорил, она всматривалась в него, смотрела жадно, наглядеться не могла, и всё искала в нём того, кто был её братом взаправду, а не по одному лишь имени. А ещё видела она, что ловит он её взгляд, и очень старалась не думать о том, что пытается незаметно сделать Лука. Вдруг услышит?

Она поспешила ответить:

– Его люди Лукой называют, он из Рощиных. Всю дорогу мне верным другом был и помощником.

– И что, так уж хорош был? – наклонил голову Никола, упирая одну руку в бок.

– Нет его лучше, – тихо ответила Марика.

Никола остановился, будто подумав, потом быстро сделал ещё шаг. Марика невольно отпрянула, но, стоило её спине коснуться туманной стены, как её обожгло таким морозом, что она тут же вернулась назад, вскрикнув от боли. Никола улыбнулся.

– Ох, сестрица, осторожнее надо быть. Ты же не хочешь простой выморочью стать, ведь правда? Вот и славно. А про Луку из Рощиных ты смело говоришь. Лучше нет. Очень смело. Сам-то что молчишь, Рощин Лука? Как думаешь, нет тебя лучше?

– Не знаю, княже, – тихо ответил Лука, очень стараясь не встречаться с Николой глазами. – Но ведь, что бы я ни сказал, ты всё равно по-своему вывернешь, так чтобы тебе потешиться, а ей пострадать. Говори уж, чего тянуть?

Никола нахмурился, сложил руки на груди, потом засмеялся:

– А и правда хорош! Ух и хорош! И глазастый, и не без уважения, и смелый. Хвалю, сестрица, хорошо выбрала. Одно осталось проверить – правда ли человек хороший и добрый. А, Лука? Добрый ты? Хороший? Ведь добрый и хороший человек ближнему, кого любит, всяко поможет? Ты же сестрицу мою любишь, верно? Ну, тогда слушай, коли любишь. Знаю, зачем сюда пришли, и знаю, что в пещеру тебе, Марика, надо. Ты не пройдёшь к серым водам, да оно и не нужно. Не в них суть. Пропущу тебя и даже предавать никого не надо. Пусть только Лука твой сам, своей рукой, себе горло перережет. Сделаешь, а, Лука? Ты сделай, будь хорошим человеком. А я тебя потом сестрице всё одно верну, если она пожелает. А иначе оба здесь сгинете.

Марика ощутила, как внутри неё что-то обрывается. Не мог Никола сказать таких слов, ни всерьёз, ни в шутку, а значит, нет больше её брата. Да и был ли когда тот Никола, которого она искала? Но, хоть и было ей больнее, чем когда-либо в жизни, отчаяние не коснулась её сердца. Она нащупала руку Луки, а тот сжал её на мгновение крепко, а потом, вдруг, отпустил.

– Спасибо тебе на добром слове, княже, – сказал он. – Правда то, что люблю я её больше жизни. И правда, что сгинем мы, так или эдак, и выходов нет. Хотя один есть – если ты ошибаешься, и она всё же дойдёт. А если я тут себе горло перережу, ей всяко труднее дойти будет, верно же? Только она дойдёт, и что-нибудь да придумает. Помнишь, что я тебе обещал, Заброда? Не подкачай теперь, свет мой!

С этими словами Лука вывел руки из-за спины, где всё это время медленно и аккуратно освобождал последнее пёрышко от двух дощечек. Вывел – и метнул, без замаха, как умел. И даже среди земель Стужи не могло такого случиться, чтобы он промахнулся. Перо, и не думавшее начинать таять в здешнем свете, свистнуло в воздухе и тяжело, словно боевой нож, воткнулось в глазницу Николе. Никола взвыл, и не было в этом звуке ничего человеческого. Заброда и Лука одновременно кинулись бежать – она к пещере, он от Николы, заставляя того выбирать, за кем вслед броситься. Заброда бежала к пещере, как ещё никогда в жизни не бегала, вкладывая все силы, весь жар души в этот бег, обо всём забыв, боясь лишь одного – не успеть нырнуть в эту темноту, прежде чем услышит, как тот, кто был Николой, доберётся до Луки.

Божий Свет был милостив. Она успела и ничего не услышала.

Что выходит из Серого Озера

Темнота сомкнулась вокруг Заброды, словно воды омута, и была такой же тяжёлой, вязкой и холодной. Сперва она барахталась и захлёбывалась в этой слишком настоящей, слишком плотной темноте, но потом заставила себя перестать и прислушаться. Она не тонула, ничто не мешало ей дышать, мыслить или двигаться, только ощущение наваливающегося со всех сторон тяжёлого, мокрого и вязкого не уходило. Марика огляделась, пытаясь хоть как понять, куда идти дальше. Она не понимала, повернулась ли она куда-то, барахтаясь, или нет. Потом она успокоилась. Пошла, куда глаза глядят, расставив руки, и выбирая, куда поставить стопу, скорее наитием, чем разумом. Марика помнила слова Студёного о том, что темнота испытает её и возьмёт страшную цену, и ждала видений и мороков, чудищ или ещё каких ужасов.

Ничего из этого не было. Только темнота, тишина, холод, усилие, нужное для всякого шага. И мысли. Не могла она не думать о том, что сталось с её братом, о том, что сейчас тот, кто был Николой, творит с Лукой, а ещё о том, сколько её вины в том всём, что случилось. Она вспоминала свою жизнь, то в Осенних Землях, то в путешествии, а то и в прежнем доме, когда батюшка ещё был здоров, и когда уже захворал.

И по-всякому выходило, что виновата, и виновата много, но при том же и вовсе не виновата. Кто обвинит дочь в том, что она всё делает, лишь бы её отец лишний день прожил? Но как ей оправдаться, если она при этом забыла вовсе о младшем брате? Или раньше – виновна ли сестра в том, что изо всех печётся о брате, всю себя отдаёт, лишь бы у него всё ладно было? Но ведь тогда получается, что виновна она троекратно в том, что брат её не может окрепнуть и выучиться в мире жить сам, без чужой помощи.

И диво ли тогда, что Никола, доверчивый и добрый, с искрой Божьего Света в душе, вышел в мир, ожидая, что ему всякий поможет, как всегда прежде было, и до крови, до глубоких трещин в сердце разобьётся о то, что люди бывают и холодны, и черствы, и просто пугливы?

По-всякому выходило, что не диво, а значит, то, чем стал Никола, тот новый князь Стужи, у которого ещё нет прозвания, и все беды, что обрушит он на Осенние Земли вскорости, – отчасти её, Марики, вина.

И только за Луку не чувствовала она за собой вины ни капли – только боль и страх за него, а ещё за то, что больше не увидит она его глаз и не коснётся руки. И это разрывало ей сердце куда сильнее, чем всякая вина.

Заброда шла и чувствовала, как по щекам катятся горячие капли, как дитятей под сердцем зарождается в ней понимание…

А потом она сделала ещё один шаг и увидела воина, сидящего на камне. Был он огромен и могуч, даже сидя был с ней, Марикой, вровень. Древние брони служили ему одеждой, шелом, каких сейчас не делают, покрывал голову, а десница его лежала на рукояти вросшего в камень громадного булатного меча. И каждая часть его доспеха, весь его меч целиком были покрыты ржавчиной, а лицо было изрезано морщинами и несло в себе печать нечеловеческой усталости и древней муки. Веки его были сомкнуты.

Заброда поняла, кто это. Не могла не понять, после того, как выслушала рассказ Луки об Аверкии-сотнике, и о том, как тот против Ржавого Князя держал оборону. Она остановилась, помедлила, а потом поклонилась воину в пояс.

– Помогай тебе Божий Свет, княже, – сказала она тихо.

Тот, кто прежде был Ржавым Князем, открыл глаза, медленно, словно ворочая неподъёмную глыбу. Вздохнул так, что у Марики одежду дуновением шевельнуло.

– Не поможет уже, – ответил он тяжело, проговаривая каждое слово отдельно. – Но и ты здрава будь.

– Не серчай, но очень я тороплюсь, – сказала Заброда. – Есть ли тебе что сказать мне, или о чём спросить хочешь? Коли нет, то я пойду дальше.

– Есть, – был ей ответ. Потом тот, кто был Ржавым Князем распрямился, и броня его глухо заскрежетала. – Слушай. Ждёт тебя озеро. Исполнит, что захочешь, но только одно. Только про твою жизнь. Остальное мир выправит, как и прежде было. Одного не будет. Ты останешься, какая есть. Не забудешь. Легче не станет. Этого озеро не может. Темнота может. Тебя поменять. Как захочешь. Насколько захочешь. Хочешь?

Тишина повисла между ними. Все мысли и сомнения, вся боль и вина оставались с Марикой. Заброда поняла, в чём и испытание, и страшная цена Серого Озера. Изменить одну вещь в своей жизни, да не ошибиться, да без знания, что приведёт именно к тому, чего ты хочешь, но при этом остаться такой, какая есть, со знанием, и виной, и жить дальше. Или поменять себя. Как угодно. Как захочется. Хочется?

«Очень», — подумала Марика.

– Нет, княже, не хочу, – ответила Заброда.

Тот, кто был Ржавым Князем тяжко вздохнул, его плечи сгорбились.

– А здесь остаться хочешь? Вместо меня? – спросил он.

– Нет, княже, и того не хочу, – ответила Заброда. – Но если встречу того, кто захочет, приведу, вот тебе моё слово.

Тот, кто был Ржавым Князем впервые посмотрел ей прямо в глаза, и впервые в его древнем взгляде шевельнулось что-то кроме муки. Может быть, даже надежда.

– Спасибо, – сказал он. – Слушай. Если пойдёшь к озеру, меняй не что было и не что будет. Меняй, что есть. Знаешь, что?

Заброда задумалась.

– Знаю, – ответила она. – Скажи, княже, что в себе Никола оставил нетронутым?

Выслушав ответ, она поклонилась ему в пояс, потом обняла его и прошла дальше. Темнота расступалась перед каждым её шагом, и вот ступила Заброда на берег Серого Озера.

Не было оно, конечно, ни серым, ни озером. Скорее это была громадная каверна в теле земли-матушки, из тех, что возникли невесть отчего и Света Божьего не видели никогда. Была она заполнена не водой, но скорее светом и туманом, цвета тусклой жемчужины. Заброда подумала, что хоть оно и не так, но лучше, чем Серым Озером, и правда не назовёшь, и подошла к его краю вплотную. Склонилась над жемчужной серостью. Она увидела, словно и впрямь в спокойной воде, своё отражение. Удивилась, как похудели и затвердели черты её лица, как твёрдо, колюче даже смотрят чуть прищуренные глаза, как плотно сжаты губы, как привычно рука лежит на рукояти пластунского ножа. Она подумала, что прежде, встреть такую девицу на дороге, перепугалась бы мало не до мокрой юбки, а потом отражение стало меняться. Вытянулись и сами собой заплелись в толстую косу волосы, щеки округлились, глаза распахнулись шире, а губы пополнели и налились краской.

«Это я?» – подумала Марика.

«Это я такой была?» – подумала Заброда.

А потом она закрыла глаза, и самое её заветное, самое горькое желание исполнилось.

Лука больше уже не мог кричать. Не мог он и двигаться, и даже думать мог едва-едва. Он просто лежал и смотрел на Одноглазого Князя, возвышающегося над ним, и ждал смерти, но понимал, что милости такой не дождётся, во всяком случае, если не попросит о ней. Он очень хотел о ней попросить, жаждал того каждой своей истерзанной жилой, но всякий раз, когда его уста размыкались, чтобы взмолиться о смерти, он думал о том, что тогда Князь забудет о нём и может как-то помешать Заброде. И страдание продолжалось.

– Брат! – услышал он от пещеры голос вроде и Заброды, но не совсем.

Лука повернул голову и увидел, что стоит на пороге темноты девушка, что и лицом, и телом, и одеждой как две капли похожа на его любимую, а всё же не она. Не совсем она. Такой он её не видел ни разу, и представить не мог, что она может быть такой – мягкой, открывшейся… слабой.

Увидел это и Одноглазый Князь, повернулся к ней, растянул губы, изображая улыбку.

– Сестрица! Я уже и не чаял! Ты всё же… всё-таки… – он шагнул к ней, но тут из темноты за спиной у Марики появилась ещё одна девушка, и в руке у неё был охотничий нож, который она тут же прижала к горлу первой.

Одноглазый замер. Не веря своим глазам, Лука увидел, как черты его, прежде чем исказиться нелюдской яростью, сперва дрогнули вполне человеческим страхом.

– Как думаешь, княже, – спросила Заброда, – сможешь ты вернуть сестрицу свою, если я ей горло тут перережу, на пороге темноты?

– Не смей, – прошептал-прошипел Князь. – Если ты посмеешь, ты будешь страдать вечно!

– Не буду, – ответила Заброда. – Я просто вернусь и займу место того, кто сейчас там. А он выйдет наружу. Хочешь?

– Братик! – прошептала Марика, когда нож Заброды чуть резанул кожу у неё на горле. – Братик, мне страшно!

От ног Одноглазого Князя стала ползти во все стороны изморозь. Над головой его серая хмарь облаков наливалась темнотой. Рокотнул гром.

– Знай, я убью его, – Князь указал на Луку. – Потом верну, нетронутым, не изменившимся, и убью ещё раз. Он будет вечно умирать, пока ты будешь сидеть там, в темноте!

– Проходя через темноту, я отдам ей всю свою память, – ответила Заброда. – И как бы и кого ты ни мучал, меня то не тронет, княже, а вот ты век будешь терзаться тем, что никогда не обретёшь того, что желаешь. Того единственного, что в себе не посмел тронуть.

– Ты заплатишь мне за это стократ, – пообещал Князь. – Чего ты хочешь?

– Исцели Луку, потом забери из него своё касание всё, до капли. Тогда отпущу её – невредимой.

Одноглазый помедлил ещё несколько мгновений, а потом простёр длань в сторону Луки. Тот почувствовал, как его тело отрывается от земли, как с хрустом встают на место и срастаются его кости, как разорванная плоть сходится обратно, как кожа смыкается, а пролившаяся кровь возвращается обратно в жилы. И каждый миг этого был наполнен болью. Оказывается, Лука всё же ещё мог кричать. Одноглазый Князь упивался его криком и не сводил с него мстительного взгляда. Должно быть, поэтому он не видел, как Заброда, не отводя кинжала, наклонилась к уху Марики и что-то ей прошептала.

Когда Князь закончил, Лука упал обратно на землю. Целый и невредимый. Знающий, что в жизни не забудет этого страдания и прежним уже не будет никогда.

– Я исполнил, – сказал Одноглазый. – Исполни ты. Убери нож и отойди от неё. И берегись, если обманула.

Заброда молча, отвела лезвие от горла Марики и сделала шаг в сторону. Марика, не теряя ни мгновения, бросилась бежать обратно в темноту. Опрометью, и с криком ужаса.

Князь взвыл, и его рука взметнулась над Лукой.

– Она себя сотрёт, если успеет! – крикнула Заброда.

Князь застыл на долю мгновения, а потом, обратившись клубящейся чёрной бурей, устремился в темноту. Заброда едва успела отскочить с его пути.

Князь исчез в пещере, и тишина воцарилась над землями Стужи. Заброда бросилась к Луке, упала рядом на колени, принялась его ощупывать, ища хотя бы след касания Князя. Потом, принялась целовать. Лука откинулся на спину, не удержав стона. Память о боли всё ещё жила в его теле.

– Что ты ей сказала? – прошептал он, хотя хотел иное спросить.

– Что он оставил себе лишь любовь к ней, перекрутив всё прочее. И спросила, видит ли она, как он будет ту любовь проявлять? – ответила Заброда. – Свет мой, почему ты об этом спросил?

– Хотел понять, кто ушёл, а кто остался, любимая, – ответил Лука. – Ох, и жалко девчонку…

– Ничего. Выручим её, – ответила Заброда, и пальцы её нащупали в поясном кошеле деревянную ложку с резной рукоятью. – Найдём для того помощь, и выручим. Вставай, милый мой. Он не выйдет долго, чую, но здесь и без него чудищ хватает.

Лука подумал, что не встанет ни за что на Божьем Свете. Лука встал. Заброда поддержала его плечом, но больше для того, чтобы коснуться. Так, рука в руке, они начали свой путь назад. Домой.

Заброда из Рощиных всегда появлялась в Ирченском Остроге незаметно. Еремей Корнев, стрелецкий старшина, всё пытался, сам не зная зачем, заметить, как эта хуторянка появляется в городище, и всё никак у него не получалось. Казалось бы, вот только её не было, а вот уже говорит с прилавочными на рынке, отчаянно торгуясь за каждую шкурку или самородок. Или, вот приехал муж её Лука Тихий (жалко парня, невесть что с ним случилось в прошлом году, но с тех пор говорит мало, да почти шёпотом), вроде бы один, а вот и она с ним рядом, да не отходит дальше, чем на три шага. С ней вообще такое было всё время. Еремей даже и поспрашивал в Остроге про неё, и оказалось, что никто не помнит, как и когда она появилась в Осени. Всем ясно, что недавно – Заброда же, многие видели, что у Марфы Левши по первости жила, некоторые вспомнили, что искала кого-то, а потом с Лукой за реку ушла, с тех пор там и живёт. Пластуны, по глазам было видно, знали больше, но они про неё молчали такой тяжёлой тишиной, что Корнев сразу понял – не надо дальше спрашивать.

А потом и не до вопросов стало – всё чаще в Острог стали приходить с севера, с Пристужья, вести тревожные и тяжёлые. Всё больше выморочи видели у самой реки, да не обычной, а сильной и хитрой. Всё чаще всадники боярина выезжали в дальние разъезды, да не одни, а с девами-кудесницами. По стрелецкой слободе тоже приказы пошли тревожные, военного времени. Гуляй-город проверили, считай, по досочке, да новых щитов заложили едва ли не столько же, сколько за последние три года. Пластунов же и вовсе в остроге видеть почти перестали. Кто помнил, уже стал шептаться, и в шёпоте том часто Ржавого Князя вспоминали. Некоторые и вовсе говорили, что новый князь появился и копит силу в землях Стужи. На такие разговоры отвечали, что боярин с одним в полной силе уже сладил, а с новым уж и тем более справится. Некоторые возражали, что никто не знает, ни как боярин справился с Ржавым Князем, ни справился ли вообще, так что…

Таких били, и стрельцам приходилось бежать, вязать буянов в холодную. За всеми этими заботами Еремей Корнев хоть и чувствовал, что важное что-то упускает, махнул рукой на своё беспокойство о Заброде. Только всякий раз провожал её взглядом, особенно когда уезжали они с Лукой Тихим из Бродов, сидя на телеге бок о бок и склонив друг к другу головы. И было у старшины Корнева тогда чувство: что бы с этими двумя ни творилось, пока они вот так ладят, со всем управятся.

И это чувство приносило ему покой.