Осень Окаяна

Глава 1

Осень – порог,

Зима – дверь,

За дверью весна.

Вольга Серебряное Пламя

ЗАПЕВ

Бывает в ночи минута, когда мир замолкает. Уходят до срока в норы свои звери, замирают птицы в гнездах, даже ветры и реки не смеют нарушить великую Тишину. Поднимись на самый высокий холм в округе. Ляг на землю. Обними небо. И внимай. Если ты мудр и умеешь слушать, то скоро различишь, как поют в ночи веретена. То ткут судьбы человеческие Вещие Пряхи.

Это правда, потому что так говорят и нордры, и смолены. Даже герумы, давно забывшие корни свои, смотрят порой на прядущих женщин, будто пытаясь что-то вспомнить.

Смолены говорят, что прях две, и зовут их Доля и Недоля. Нордры же называют трех вещих сестер – Урд, Верданди и Скульд, и имена эти означают Судьба, Становление и Долг.

Крутятся, жужжат веретена. Мотаются на них нити жизней человеческих, то ровные и гладкие, то путаные и непрочные. В какой узор сплетутся они, в какие узлы завяжутся? Кто знает…

Глава 1

Я ходила на берег – гордая и смелая.

Возвратилась с берега не я…

В. Белшевица

Звук шагов грохотом отскакивал от вымощенного медными листами пола и, пометавшись меж каменных сводов, несся дальше по коридору. Никто не подкрадется к покоям императора незамеченным.

У дверей замерли стражи. Пятый пост от начала коридора. Бесстрастные лица, немигающие взгляды, мускулистые руки, сжимающие древки алебард. Они не будут скрещивать оружие перед тем, кто осмелится не остановиться за семь шагов и громко назвать свое имя и заветное слово, нет, заточенные до волосяной тонкости полумесяцы лезвий просто снесут приблизившемуся дерзкую голову.

Человека в длинном балахоне цвета запекшейся крови стражи пропустили, не дожидаясь пароля. Они знали его. Именно он привел их сюда и дал приказание.

Замочная скважина в двери, с виду совсем обычная. Чуть не половина добрых жителей Лагейры носит с собой ключи от таких замков. Но если кто-то вздумает пошуровать в замочке или непочтительно постучать в монаршую дверь топором, упавшая сверху тяжелая решетка мгновенно успокоит его. Еще четыре таких же скрыты в потолке коридора. Стражи легко опустят их при первом признаке опасности.

Только три человека знали, как справиться с хитрым замком. Император Урбан. Великий Магистр Братства Ревнителей Истинной Веры. Раньше еще знал мастер Кронк, творец ловушек. Где теперь умелец, где дом его и мастерская? Пожар. Никто не успел спастись. В кузницах это бывает, шальная искра. Но говорят, что в дом мастера Кронка ударила молния… Слишком искусен был, слишком часто глядел в недозволенные книги, слишком долго испытывал терпение Божье…

Нарочно несмазанные петли пронзительно взвыли. Две тени мелькнули по углам покоев, два человека бросились в тайные ходы, на миг открывшиеся и снова слившиеся со стенами. Великого Магистра зеркала не обманут.

Встать посреди комнаты, руки на виду, пусть император приглядится, пусть поймет, кто перед ним. И сам выйдет из укрытия.

Край мехового одеяла, укрывающего широкое ложе, чуть шевельнулся. Не смотреть туда. Пусть вылезет, подойдет со спины, как ему кажется, неслышно и незаметно.

– Кто ты?!

Меж лопаток уперлось острие кинжала.

Руки императора сильно дрожат. Балахона не жалко, но он может разрезать дорогую куртку.

Великий Магистр чуть шевельнул рукой, и закачался прихваченный пальцами за горловину пузатый холщовый мешочек.

Бледная сухая рука метнулась мимо бока, вцепилась в подношение, рванула к себе. Великому Магистру не было нужды оборачиваться, он и так знал, что правитель земли, лежащей меж двумя морями, нетерпеливо теребит завязки, засовывает руку в мешочек, жадно пихает в рот горсть голубоватого порошка.

Страшно, страшно жить на свете императору Урбану. Всюду враги, убийцы, заговорщики днем и ночью крадутся, метят стрелой и кинжалом, подсыпают отраву, несут с собой ядовитых змей и заморских чудовищ, творят подлую волшбу, порчу наводят. Но стоит пожевать волшебного порошка, как все меняется. Могуч и неуязвим властитель Герумской Империи, смело выходит он к подданным, вершит справедливый суд, наводит ужас на вероломных соседей… Ай да порошок! И кому какое дело из чего его готовят и откуда приносит его Великий Магистр.

Шарк, шарк… Пошел. Можно оборачиваться.

Император взгромоздился на ложе, поджав под себя тонкие кривые ножки. Выпирающее брюхо поползло вниз. Обтянутый желтоватой кожей лысый череп клонился на грудь, словно непомерно большая челюсть влекла его вниз. Герумский монарх не старше Великого Магистра, в возрасте вершины. Порошок голубоватого корня ниянова хрена не щадит своих почитателей. Если властью и впрямь наделяют боги по своему усмотрению, то те, кто смеет так называть себя сейчас, избравшие эту тварь, действительно достойны свержения.

– Ну? – буркнул император.

– Она созналась. Рубин в перстне, который она носила на пальце левой руки, сдвигается. Под ним ямка, в которой найден яд, который, будучи растворен в вине…

– Довольно! – махнул своей лягушачьей лапкой император. – Слишком долго говоришь! Да и молвь у тебя… Столько лет в Братстве, а так и не научился по-человечески болтать. Эту… казнить. Распорядись.

Хороша была Маргарита фон Штессер. Хороша и умна. И верна. Привезенная с Окаяна, отданная Урбану в фаворитки, это она приучила императора к порошку из ниянова хрена. Тонко, незаметно приучила. Но все на свете должно иметь свой конец. Ты не нужна мне больше, Маргарита. И потому тебя больше нет.

– Ваше Величество, сегодня я отправляюсь на остров Окаян. Пора свернуть голову наглости нордров.

– На родину потянуло? – голубоватый порошок, растворившись в крови, обретает власть над человеком. Император храбр и зол. Но не умен. – Поезжай, поезжай в свою вотчину. Твой остров. Дарю, за верную службу дарю.

Изобразить восторг и благодарность. Согнуться в три погибели. Но не пытаться поцеловать руку и вообще приблизиться.

– Не благодари! – император доволен собой, своим умом, умением жаловать верных людей. Ему кажется, что он сам все придумал, уже забыл, о чем просила его Маргарита фон Штессер в последнюю ночь. – Иди! – повелителю герумов не терпится остаться наедине с дивным порошком. И сладкими грезами, которые он вызывает.

Кланяясь, задом, к двери.

– Я хотел бы получить благословение епископа Максимилиана…

– Нету! – с набитым ртом. – Хворает Максимилиан!

Дверь захлопнулась.

Великий Магистр доволен. Император долго не протянет. Наследник? Завтра получит приглашение на охоту. В веселой компании найдется та, кто увлечет принца прочь от людей. Лошадь испугается скользнувшей с кочки гадюки. Шламгенгская трясина никогда не отдает добычу. И никогда не выдает тайн.

Император протянет подольше. Ровно до того дня, когда Великий Магистр вернется в Лагейру. А затем… Хватит венценосному греховоднику гневить Господа.

Жаль, упустил епископа Максимилиана. Нельзя было верить тому, что все выходы из норы старого лиса надежно перекрыты. Но куда он денется?

И как же легко оказалось заполучить Окаян!

Великий Магистр шел прочь от покоев герумского императора. Выстланный медными листами пол под тяжелыми сапогами гудел победным гонгом.

Третий день заливает Хофенштадт дождь. Вода собирается в лужи, лужи растут, превращаются в ручейки, ручейки бегут по улицам города. Еще немного, и ручейки сольются в реки, реки сломают крепкие двери, ворвутся в дома, унесут их в невиданный морской поход. Но этого не произойдет. Город – это богатство и слава, иногда спасение. Хорошо заботятся хофенштадтцы о сохранности его. Много лет пытается море взять Хофенштадт приступом, но единственной его добычей остается гавань.

В гавани заправляет Бьярни Кормщик. Каждое утро крепкий приземистый мореход заявляется в порт, неспешно осматривает корабли, оглаживает каждый, словно всадник любимую лошадь. Тот, кому не лень пойти с Бьярни, получает в подарок целый ворох морских историй, берущих начало свое чуть ли не с плавания Ноева ковчега.

Но сегодня даже несокрушимого Бьярни дождь загнал в дом, под защиту прочной крыши и жаркого очага. Мореход и здесь нашел себе слушателей, собрав вокруг себя почти всех постояльцев трактира. Только два человека остались наверху, в жилых комнатах. Высокий старик в одежде священника читал, сидя у стола, его гостья, темноволосая девушка лет пятнадцати, устроилась у камина. Старик и девушка молчали. Рука Берканы, втыкающая нож в устилающий пол камыш, говорила отцу Мартину гораздо больше, чем мог бы поведать язык. Только когда острое лезвие промелькнуло в опасной близости от расшитой золотом туфельки, священник заговорил:

– Мне кажется, что замужество – не самая плохая судьба для девушки. Тем более если мужем ее должен стать весьма достойный человек.

Беркана вздрогнула и гневно уставилась на покрытое шрамами лицо священника.

– Да? Ты действительно так думаешь? Тогда скажи, почему бы Исе самой не выйти замуж за этого достойного человека? Почему она распоряжается моей жизнью?

– Иса эрл твоя мачеха и правительница нордров. Мы все должны исполнять ее волю. Она мудрая женщина.

– Хотя мой отец и сделал тебя священником, ты никогда не станешь по-настоящему свободным! Вам бы, вольноотпущенникам… – Беркана осеклась.

– Только бы набить брюхо да полодырничать в теплом уголке. Высокие помыслы не для нас, – спокойно закончил отец Мартин. – Никогда не говори того, чего не знаешь, дочь эрла. И тем более не говори того, чего не думаешь. А сейчас я не отказался бы послушать, о чем толкуют в общей зале.

– Иди, отец Мартин, я здесь посижу.

Шрамолицый священник поднялся и, потянувшись, направился к выходу. Дверь дважды скрипнула, выпуская его. Беркана привалилась спиной к стене и закрыла глаза.

Тяжелые капли дождя срываются с крыши трактира и с глухим стуком падают на подоконник. «О-тец. О-тец», – выстукивает дождь. «Мачеха-а-а», – тихо накатывается на берег волна. Беркана закусила губу. Волна придет и уйдет, дождь оставит лужи. Имя Ольгейра эрла нордров известно везде, где когда-либо приставал грозный корабль-драккар. Ису Смоленку за пределами Окаяна знают немногие. Дождь, срываясь с неба по капле, лишь вымочит одежду. В тихой волне скрыта сила, способная со временем сокрушить любую преграду. Суровые хирдманны на каждом шагу вспоминают Ольгейра эрла, но делают этот шаг с молчаливого согласия Исы. Тихо-тихо намывает волна дюны. Солнце уничтожает лужи. Ису Смоленку запомнят. А кто из правнуков теперешних хирдманнов скажет, как звали дочь Ольгейра эрла?

Иса, мачеха Иса, Иса эрл. Еще недавно я восхищалась твоей храбростью и умом, я хотела походить на тебя во всем. Я никогда не ревновала к тебе отца, ты была моим другом, старшей сестрой, вождем. А потом все лопнуло, как перетянутая тетива. Зачем ты сделала это, Иса? Ведь я не рабыня, чтобы так запросто распоряжаться моей жизнью.

«Я не знаю человека, который мог бы сказать дурное о Дитрихе Лорейнском. Только пролив отделяет его герцогство от наших земель. Ты понимаешь, как важен для нас союз с Лорейном?»

Как ты могла сказать такое, Иса? Ты расплатилась мной за то, что герцог Дитрих со своего берега будет следить за каждым проходящим кораблем. Работорговцы из Бары, пираты с Жадных островов, осмелившиеся сунуться в пролив Бергельмир, окажутся словно между мельничными жерновами. Крепкий договор дорогого стоит… Но я не золотая монета, Иса! У меня есть чувства, и сильнейшее из них – ненависть и презрение к тебе, повелительница нордров!

Тонко взвизгнули несмазанные дверные петли. На пороге возникла высокая фигура отца Мартина.

– Я не особо погрешу против истины, если скажу, что внизу собираются ужинать.

Желудок Берканы отозвался быстрее языка. Девушка покраснела, но тут же рассердилась на себя. Что позорного в том, что она хочет есть? Из-за проклятой Исы забыла обо всем, даже об обеде. Но и десять мачех не стоят того, чтобы отказываться еще и от ужина.

Зал был полон, но трактирщик, кланяясь, проводил Баркану и отца Мартина к свободному столу. Усевшись, девушка огляделась. Хирдманны из ее свиты ужинали за одним большим столом и сейчас встали, приветствуя госпожу. Беркана махнула им рукой, разрешая продолжить трапезу. Как же хотелось ей усесться вместе с этими людьми, которые, переиначивая ее имя, звали ее Берхен-Медвежонок, как хотелось подцеплять куски мяса с общего блюда и как равной с равными пить пиво из ходящей по кругу чаши! Но то, что привычно в Аскхейме, недопустимо в Хофенштадте. Здесь Беркана знатная дама, просватанная невеста, уже успевшая удивить горожан своей свитой, в которой отсутствуют служанки. До чего же противно сидеть здесь в дурацком роскошном платье, словно кукле в герумской лавке, пусть люди пялятся.

Беркана воинственно огляделась. Никто и не думал таращить на нее глаза. Люди были заняты кто едой, кто разговором. Только один человек смотрел на девушку. Мстительная Беркана тоже уставилась на незнакомца.

Его нельзя было назвать красивым. Длинный нос, почти квадратная голова на мощной короткой шее, желтые клыки, обнажающиеся, когда этот человек улыбался, делали его похожим на хищного зверя. К тому же незнакомец был весь какой-то серый. Серая меховая одежда, пепельные волосы, серая щетина на щеках и подбородке, даже кожа будто припорошена пылью. Н-да, неприятный тип!

Желтые глаза серого замерцали веселым огнем. Перегнувшись через стол, он сказал что-то седовласому старцу, сидевшему напротив. Дед неприлично для своего почтенного возраста фыркнул и обернулся, чтобы тоже взглянуть на Беркану. Славная дочь Ольгейра вознамерилась показать старикану язык, но застыла с раскрытым ртом, в безмерном удивлении уставившись на соседа. Почтенные старческие седины обрамляли веселое мальчишеское лицо! Ну да, лет шестнадцать-семнадцать, а может быть и меньше. В глухих лесах на берегу реки Смолены взрослеют быстро. В том, что мальчишка смолен, Беркана не сомневалась. Кто еще на Окаяне носит тяжелые серые плащи, скрепляя на груди края их фибулой с изображением прыгающего волка? Кто еще позволяет волосам свободно свисать до плеч и прядями падать на лоб? А главное… Парень был потрясающе красив. Красив особой суровой красотой, неизменно поражающей всякого, кому приходилось встречать людей из Дудочного леса, красотой, известной всем, кто знал Ису Смоленку.

Встретившись глазами с Берканой, молодой смолен улыбнулся и подмигнул. Хватит! Девушка резко поднялась. Отец Мартин потянулся удержать, но не успел.

Чтобы попасть на улицу, надо было пройти через весь зал. Возле стола смолена и его приятеля Беркана остановилась. Просто чтобы еще раз посмотреть на нахального мальчишку. Сверху вниз. Но, словно угадав ее намерение, парень поднялся навстречу и насмешливо поклонился. Народ захихикал в кружки. Беркана вылетела из трактира.

Топот настигал Беркану. Топот людей, уверенных, что жертва от них не уйдет. Дочь эрла коротко усмехнулась. Хвала святому Георгию, потасовка как раз то, что сейчас нужно. Беркана не боялась. Чтобы дочь эрла, игрушками которой в детстве были не куклы, а деревянные мечи и маленькие луки, не справилась с уличными грабителями? Смешно. А вот молодцам не позавидуешь. Вместо голубки они обнаружат в сетях разъяренную соколиху.

Рукоять небольшого меча удобно легла в ладонь. Честь и хвала мастеру Скарву, умудрившемуся выковать клинок столь изящный и тонкий, что легко скрывается под плащом, но при этом обладающий отменной прочностью. Меч легко вылетел из ножен, и Беркана еще раз похвалила работу Скарва.

Девушка резко развернулась, готовая принять бой, но тут что-то жесткое ударило ее под подбородок. Это не была рука человека, скорей всего рогатина наподобие ухвата, из тех, какими недавно пешие воины наловчились выбивать конников из седел. Падение – не беда для бойца. Валясь на спину, Беркана успела высвободиться из рогатки и приготовить тело к кувырку. Но платье, нынешнее нарядное платье, помешало. Спутали ноги нижние юбки, словно колокол, встала расшитая золотом и жемчугами юбка верхняя. Беркана неловко завалилась на бок, на сжимающую меч руку, попыталась подняться, но тут жесткая мешковина закрыла лицо. Чьи-то руки уже завели локти за спину, обматывали их ремнем. Не вырваться!

Беркану подняли и крепко приложили животом к чему-то плотному и теплому. В ноздри ударил запах кожи и конского пота. Могучая лапа легла девушке на поясницу. Беркана возмущенно взбрыкнула, но толку-то!

Копыта нескольких лошадей разом ударили о мостовую. Силуэты всадников слились с ночной тьмой. И сразу же на площадь выскользнули еще две фигуры. Одна из них тут же пригнулась, словно высматривая или вынюхивая что-то на земле.

– Ну? – нетерпеливо спросил спутник следопыта.

– Подожди. В большом городе много запахов. Хоть дождь и смыл большинство, но трудно найти нужный.

– Нечего было меня удерживать!

– Одному тебе все равно было не справиться. Это не лес. А если б я вмешался… Шум поднялся бы такой, что прибежала бы даже городская стража. А там знакомство с Братством. Для девочки, кстати, тоже… О, нашел! Так и есть, за город собрались. Ворота сейчас не откроет даже золотой ключ, а вот маленькую калиточку… Побежали.

– Сер, а может быть…

– На костер захотелось? – фыркнул следопыт. – За городской стеной – пожалуйста. А сейчас вспомни, для чего тебе ноги приделали.

Сначала Беркана пыталась по стуку копыт, по движениям лошади догадаться, куда ее везут, но вскоре поняла, что это бесполезно. Голова девушки моталась из стороны в сторону, жесткая лука седла впивалась в живот, по жилам вместо крови текла боль. Воздух остался где-то снаружи, в мешке были только пыль и щетина. Они пробирались в легкие, заполняли их, переполняли… Не могу больше…

Волна холодной воды ударила в лицо. Беркана хотела утереться, но руки, как и все тело, были крепко прикручены к чему-то твердому. Девушка попробовала переступить ногами. С трудом, но удалось. Резко скрипнул песок. Берег.

Мысли ворочались тяжело, словно медведи в тесной берлоге, но все же Беркане хватило сообразительности не подавать виду, что она очнулась. Враг тем беспечнее, чем больше уверен в беззащитности жертвы. Может быть, похитившие Беркану люди совершат ошибку, которая позволит пленнице освободиться?

Тот, кто облил Беркану водой, потоптался немного рядом и отошел. Дочь эрла решилась чуть приподнять ресницы.

Похитителей было четверо, четыре темные фигуры, беспокойно расхаживающие по берегу. Одеты, как хофенштадтцы, но ниже ростом и полнее. Один из разбойников указал на море и что-то сказал остальным. Язык не похож ни на один из тех, что бытуют на Окаяне. Высокие крикливые звуки… Пресвятая Дева, ведь так говорят бареки! Ну конечно же, в трактире в углу сидели, бороды черные завитые…

Бареки! Какая же девушка на Окаяне не слышала об этих страшных людях с юга, ворующих красавиц и продающих их за морем в гаремы! Дома в Аскхейме к отцу, а потом к Исе постоянно люди прибегали – помогите, мол, девицу украли! Иногда лиходеев ловили и жестоко расправлялись с ними, но чаще всего девушки так и исчезали бесследно. Заранее оговорены места и сроки. Взлетит над берегом стрела, к наконечнику которой привязана горящая пакля, неслышно причалит корабль под черным парусом, и свершится злодейское дело. А если заприметит работорговца в море сторожевой корабль, кто дознается, что за тюки бросали за борт «купцы»?

Кое-кто предлагал вообще не пускать бареков на Окаян, но тогда страдала торговля. Да и не заколотишь досками все побережье, найдут тати лазейку. Поди докажи, что почтенный купец, привезший из Бары продавать, например, ткани, отправляет потом на родину совсем другой товар.

Беркана попробовала высвободить руки. Бареки живой товар берегут, может, и привязали не крепко? Нет, путы хоть и не давят, а не сбросить их. Но ведь отвяжут же. В лодку потащат и отвяжут. Долгое ль дело через борт перевалиться? А море здесь и у берега глубокое. Ой, грех! Но никогда, никогда, никогда дочь Ольгейра эрла не будет рабыней! Ой, мачеха Иса, что же ты наделала?!

Беркана закрыла глаза, и весь мир словно отодвинулся, ушел за невидимую стену. Страха не было. Была сосредоточенность, как в учебном бою, когда спокойно отражаешь выпады противника и ловишь тот единственный миг, когда сможешь нанести свой точный удар. Беркана пыталась вспомнить молитвы, которым учил ее отец Мартин, но вместо них в памяти возникал то голос Ольгейра, чеканящий слова древней саги: «С Сигурдом мы на деревьях моря. Ветер попутный и нам, и смерти», то тихий, исполненный скрытой силы напев Исы: «Отойди, отступи, лютый холод-мрак. Не твои мы, Марена, Перуновы».

Кроткий вопль, полный смертельного ужаса, вопль, переходящий в хрип, вернул Беркану в настоящее. На берегу закипал бой. Трое бареков с ятаганами наступали на беловолосого человека, ловко парирующего их удары коротким мечом и кинжалом. Неподалеку по песку каталась какая-то черная хрипящая туша. Хрип оборвался, и туша разделилась на две части, две фигуры. Скрюченное человеческое тело осталось лежать на песке, а над ним поднялся крупный зверь. В свете полной луны засеребрилась густая шерсть. Волк! Зверь бросился на одного из бареков. Человек упал, по земле опять покатилась единая черная масса.

– Мардагайл[1 - Мардагайл – оборотень.]! – закричал кто-то.

Один из работорговцев хотел ударить волка ятаганом, но человек, дерущийся мечом и кинжалом, действовал быстрее. Стремительный выпад – и вот каждый из сражающихся имеет только одного противника.

Волк справился скорее. Фыркнув, словно плюнув на распростертое на песке тело, он поспешил к двум оставшимся бойцам.

– Не надо! – крикнул беловолосый. – Я сам!

Волк повернулся и лениво потрусил прочь. Беркане показалось, что зверь пожал плечами – ну, мол, как знаешь!

Беркана глаз не могла отвести от сражающихся. Дочь эрла, выросшая среди хирдманнов отца, она разбиралась в битвах и бойцах. Барек и беловолосый воин были почти одного роста, но южанин был раза в два шире противника и на первый взгляд гораздо искусней. На первый взгляд. Беловолосый словно загонял врага в какую-то ловушку, выжидая момент, чтобы броситься и убить.

Беркана вдруг почувствовала, что путы спадают с нее. Девушка рванулась вперед, но чья-то рука схватила за плечо. Оглянувшись, девушка увидела серого типа из трактира. Щетина вокруг его рта была перемазана чем-то темным.

– Тут волк! – сообщила Беркана.

– Ага, – спокойно согласился серый. – Волк.

Степенно убрав за пояс нож, он оперся о шест для сушки сетей, к которому прежде была привязана Беркана, и принялся наблюдать за схваткой.

– Молодец волчонок, – пробормотал он себе под нос. – Только слишком долго гонит. Надо сразу за горло.

– Пошел бы да помог! – вскинулась Беркана. – У меня оружия нет, а то бы…

– Поздно.

От бареков остались только четыре бездыханных тела. Беловолосый воин вонзил в песок свои меч и кинжал.

– Сер! Чего ждете? Корабль подходит!

Все разом посмотрели на море. Словно призрак беды, выплывали из-за мыса черные паруса.

Дочь эрла прикинула расстояние.

– Успеем! У этих лошади были!

Белые волосы отрицательно мотнулись туда-сюда.

– Нельзя. Сера ни один конь близко не подпустит. Так уйдем.

Меч и кинжал бесшумно вошли в ножны.

– Вперед!

Серый скривился.

– Ты ничего не забыл, Вольга?

– Верно.

Тот, кого звали Вольгой, вытащил из-за пояса что-то, напоминающее короткий колышек, подошел к одному из бареков и, приставив колышек к его груди, ударил рукоятью кинжала. Той же участи удостоился труп еще одного похитителя.

– Все, остальные мои. Сер, ты бы утерся.

– Угу.

Когда проходили мимо мертвых, Беркана невольно посмотрела. Все бареки были убиты одинаково: у каждого было разорвано или пронзено горло.

Глава 2

Глава 2

Милый друг, ушедший дальше, чем за море!

М. Цветаева

Белые гребни волн перекатывались где-то далеко внизу. Исе не было это странно. Она смотрела на мир круглыми птичьими глазами.

Пронзительный крик чайки летел над морем. И, словно услышав призыв, поднимался среди волн длинный корабль, нос которого был украшен рогатой головой быка. «Урс» Ольгейра эрла.

Иса опустилась на нос драккара совсем близко от резной головы. Немного отыщется на свете женщин, достойных занять почетное место. И еще меньше найдется драккаров, на носу которых эти женщины стоят.

Заскрипели доски палубы. Исе не надо было оборачиваться. Она и без того знала, кто идет к ней. Помнила. Но все же посмотрела.

Ольгейр был прежним. Та же богатырская стать, та же усмешка, прячущаяся в бороде, где своевольно смешались золотистые и седые пряди, усмешка, от которой весело становилось друзьям и жутко – врагам. Те же глаза безумной северной синевы. И секира на поясе. И синий полинявший в походах плащ, знак доблести нордров. Взгляд Исы схватился за капли брызг на бороде Ольгейра, перескочил на прореху в рукаве простой полотняной рубахи – так и не успела зашить!

Иса подвинулась, освобождая место вождю. Ольгейр встал рядом с ней, положил руки на фальшборт. На безымянный палец левой надето погнутое кольцо, им эрл почему-то очень дорожил. На костяшках пальцев правой содрана кожа.

Слово в слово помнила Иса все, что скажет ей Ольгейр.

– Моей дочери нужна мать.

– Славное дело. Но я не могу указать тебе хорошую девушку. Ни в церковь, ни на праздники я не хожу, сам знаешь, а на ратном дворе…

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, Иса.

Ой, эрл, не первый подошел ты к красавице смоленке! И молодые пригожие к ней сватались, и бывалые, мудростью славные, и богатеи, чьи дома от добра чуть не лопаются, и герои, чьи имена даже за двумя морями с почтением произносят. А чего только не сулили отважной воительнице! И уборы дорогие красоты редкой, и оружие такое, что самим богам взять не зазорно, и власть, и почет, а уж любовь до самой смерти и дальше, это уж каждый обещал. И что же? Ласковую да приветливую Исой – Льдом не назовут. Что ей Ольгейр эрл? Да она такими пол мести может, в веник их связав. Прежде слово ласковое сказать жадился, а теперь сватается!

– Я согласна.

Ольгейр спокойно кивнул.

– Моей дочери нужна мать.

И тает, уходит в туман, туманом становится Ольгейр эрл, а с ним и драккар, и море студеное. Крикнуть, удержать… Поздно.

Иса проснулась. К чему такой сон? Опасности рядом не было, и повелительница нордров позволила себе полежать с закрытыми глазами, прислушиваясь к подступающей в сердце тревоге. Это было похоже на игру, когда, запустив руку в мешок, пытаешься на ощупь определить, что в нем лежит. Откуда придет беда?

Мягкий мех брошенных на пол шкур приятно обнял ступни. Иса шагнула к двери. Дома в Аскхейме не то, что на Смолене – ни высоких крылечек, ни теплых сеней. Шагнул – и сразу на землю ступаешь.

Аскхейм спал чутким сном воина. Дозорный неторопливо прохаживался по крепостной стене. Приостановился, заметив внизу человека, но узнал вождя и молча пошел дальше. Иса подумала, что, если б из дома ночью выскочила простая девчонка, хирдманн точно б уж заставил ее гореть калиной, громко спросив, кого спешит она осчастливить нынешней ночью. Исе такого не скажут. Да и кто осмелится, эрлу-то. Эрлу! Иса замерла, словно ступила на край пропасти. Да ее же небось и за женщину уже не считают! Почему иначе после того, как Ольгейр сгинул, эрлом крикнули? Почему к пригожей вдове никто свататься не пытался?

Женщина-вождь вскинула голову, беспощадно давя глупые мысли. Не сватались, потому что сама всех женихов прежде отвадила. А что Ольгейровы хирдманны назвали ее эрлом… Пусть только найдется тот, кто скажет, что она не достойна!

Иса не заметила, как дошла до места, где любопытные волны без спросу лезли на двор Аскхейма. Обычно песок здесь был гладкий, словно хороший клинок, но сейчас к самой линии прилива тянулась цепочка человеческих следов.

Иса давно не верила в чудеса. Может быть, когда-то, в начале времен, когда боги не чурались ходить в гости к смертным, Морской дед и мог потехи ради отпустить домой уловленного морехода. Но сейчас Светлые, обиженные невниманием людей, прочно засели в своих небесных чертогах и в дела земные не вмешиваются. Только Марена-Смерть прилежна по-старому.

Да, чудес не бывает. Почему же снова вспыхнула в сердце давняя полузабытая надежда? Вспыхнула и тут же погасла, золой рассыпалась. Слишком легки и невелики были следы, да и вели они не от моря, а наоборот – к мелким волнам. Доходили до воды и обрывались.

Тот, кто еще сохраняет верность древним богам, взглянув на эти следы, подумал бы о морских девах, выбегающих по ночам порезвиться на берегу. Тот, кто успел забыть веру предков, помчался бы к служителям Распятого, рассказать, что еще одну душеньку, не по-умному расставшуюся с телом, заграбастал нечистый. Иса просто огляделась. Волны быстро зализывают следы, которые остаются, когда расхаживаешь по самой кромке прилива.

Девушка стояла шагах в двадцати. Со спины да еще в сумерках, но Иса ее узнала. Сигню, дочь Транда. Сигню-Которая-Ждет. Еще одна женщина Аскхейма, с которой никогда не станет шутить дозорный.

– Здравствуй, Сигню.

Девушка обернулась, улыбкой отвечая на приветствие, и Исе, бесстрашной и мудрой Исе, эрлу нордров, захотелось заслониться, как от восходящего солнца, от великой красоты дочери Транда. Раз в тысячу лет лепят боги такую игрушку и крепко думают, отдавать ли ее на землю, потому что не для смертных такая красота. Рядом с такой красотой немеют мужчины и горестно склоняются женщины. Много радости, но и много горя может принести она в мир. Как могли нордры забыть свою Фрейю[2 - Фрейя – богиня любви и красоты.], если среди них живет Сигню, дочь Транда?

– Что ты делаешь здесь, Сигню?

– Жду Улава.

Да, что еще могла она ответить? Улав Веселый, жених Сигню, ушел восемь лет назад на «Урсе» в поход, из которого не вернулся никто. В первый поход, куда Ольгейр не взял Ису. Отслужены заупокойные службы Распятому, прибавилось имен в древней нордрской Вальгалле, отголосили вдовы и нашли себе других мужей, новые герои садятся на пиру на места ушедших, а Сигню ждет. Кто-то называет ее безумной, отец Мартин – святой.

– Они не вернутся, Сигню, – сказала Иса, в душе кляня себя за жестокость. – Они никогда не вернутся.

– Я не видела Улава мертвым. Он вернется. Он уже в пути. Это долгий и трудный путь, но Улав придет. Ведь я жду его.

Что тут скажешь? Да и зачем? Иса сняла плотный плащ вождя и хотела укутать им зябкие плечи Сигню.

– Не надо, Иса. Улав может не узнать меня.

Больше стоять незачем. И десять эрлов не смогут помешать Сигню простудиться насмерть или же, следуя неслышному зову, уйти за белоснежные барашки холодных волн. А может быть, дочь Транда тоже летает по ночам чайкой и ведает то, что другим знать не дано?

Иса все же сказала:

– Иди домой, Сигню.

– Я еще подожду.

Иса перекинула снятый плащ через плечо. Кажется, он стал тяжелее? Или вправду чувства могут наваливаться на плечи, словно непосильная ноша? Особенно это – не то вина, не то обида, возникающее всякий раз после встречи с Сигню. Почему? Уж не хотят ли боги пристыдить за то, что быстро смирилась с гибелью Ольгейра? Значит, и не любила? Но попробовала бы та же Сигню променять свое нарядное платье на посеченную в битвах кольчугу, тонкую иглу – на боевую секиру, уют дома – на ярость морских ветров. Смогла бы отринуть все женское, словно мертвеца за борт, швырнуть прошлую жизнь затем лишь, чтобы всегда быть рядом с любимым, помогать ему, оберегать от бед и наконец вместо слов заветных услышать: «Моей дочери нужна мать»? Кто вправе измерить и сравнить силу любви и верности Сигню-Которая-Ждет и Исы хирдманна, Исы эрла?

Аскхейм пробуждался. На пороге дома, почесываясь и позевывая на восходящее солнце, стоял Торфинн Кнутсон, ближайший друг и советчик Ольгейра, ныне – верный помощник Исы. Его восемь лет назад вождь нордров тоже не взял на «Урса».

– Когда люди проснутся, пошли кого-нибудь в Хофенштадт, – проходя мимо, велела Иса.

– Хорошо, эрл.

При жизни Ольгейра Торфинн всегда называл ее по имени.

Глава 3

Глава 3

А наутро ты встанешь под озером сна

И узнаешь, что в городе снова война…

С. Науменко

До утра просидели на берегу. Вольга и Сер быстро отыскали среди дюн место, где ни с берега, ни с моря нельзя было их заметить и, натаскав каких-то способных гореть обломков и обрывков, развели костер. Такая расторопность выдавала в спутниках Берканы людей бывалых и к странствиям привычных.

Костер горел, будто какой-то безумный танец плясал. Он то припадал к земле, то вдруг выбрасывал вверх длинный рыжий язык, всякий раз метя лишить глаза неосторожно склонившегося человека. Да и дымил, проклятый, словно решил, что путники кому-то сигнал подать хотят. Кашляя и отмахиваясь от густого едкого дыма, Беркана и Вольга бегали вокруг костра. Серу же все было нипочем. Преспокойно сидел он в самом центре голубоватого облака и, ворочая угли наполовину обгоревшей палкой, рассуждал о том, что дым почему-то всегда тянется на самых красивых, умных и не обделенных талантами.

Странный он вообще был, этот Сер. В конце лета вырядился в меховую одежду шерстью наружу. Даже сапоги топорщатся жестким серебристым ворсом. Время неспокойное, а этот оружия не носит. Не то чтоб меча или секиры, ножа засапожного, без которого ни один самый захудалый подмастерье из города не выйдет, у Сера не было. То, что Беркана приняла за нож, оказалось отточенным до тонкой остроты обломком камня-кремня. Даже гордость всякого свободного мужчины, ременный пояс с увесистой кованой пряжкой, пояс, в умелых руках превращающийся в грозное оружие, Сер не жаловал. Подпоясывался какой-то веревкой, словно раб.

Беркану так и подмывало спросить, откуда он родом. Что не нордр, это ясно. Северная порода и через десять поколений проявляется, гордо заявляет о себе безудержной синевой глаз потомков мореходов из-за Сумеречного моря. У Сера глаза желтые. На герума, спесивого завоевателя, он совсем непохож. А чтобы понять, что не смолен, и Вольгу рядом ставить не надо. Но почему же тогда висит на груди у Сера выточенное из кости кольцо, в которое заключен странный крест, концы которого расщепляются на две части, разворачиваются наподобие распускающейся почки, Дажьбогово Колесо, языческий знак солнца, точно такой, как носит мачеха Иса, смоленка?

Перед лицом Берканы вдруг оказался кусок хлеба. Рука, его держащая, принадлежала улыбающемуся Вольге. Словами предложить не мог? А на берегу… Но там она разговаривала по-нордрски, к тому же с Сером. Пресвятая Дева, если этот варвар знает еще и все бытующие на острове языки…

– Благодарствую, – ответила Беркана, как учила ее мачеха Иса.

Вольга и Сер переглянулись. Кажется, варвары подозревали в невежестве дочь эрла.

– Глаза синее неба над проливом Бергельмир, – Вольга смотрел прищурившись. – Ловкость рыси, смелые речи. Что делать девушке из племени нордров в городе герумов?

– А нынче можно попасть в Лорейн, минуя Хофенштадт?

– Ну я же говорил! – протянул Вольга, обращаясь к Серу.

Ох, как захотелось Беркане стукнуть кулаком по глупому лбу, но постеснялась. Да и лоб-то в чем виноват? Все язык, вечно вперед разума бегущий! Говорили же и Иса, и отец Мартин, предупреждали: «Не называйся чужим!» «Но я же не сказала им имени!» – слабо пискнула попытка оправдаться. Не сказала. А часто у девушек нордров бывают черные волосы? Часто являются они в герумские порты, собираясь отплыть в Лорейн, да еще тогда, когда все побережье обсасывает новость, что эрл нордров выдает падчерицу замуж за герцога Дитриха? Да, Беркана, дочь Ольгейра, ты не назвала своего имени двум бродягам. Просто они теперь знают его.

– Лорейн, – протянул Вольга, разглядывая бледнеющие звезды. – Нерушимая цитадель герумов на севере. Нордры простили ошейник Хакона конунга?

Словно черный песок с головой засыпал Беркану, лишил зрения и слуха, превратил вдыхаемый воздух в орудие пытки. Ошейник Хакона конунга. Триста лет не стерли позора. Железные когорты герумов, неудержимые в своем движении на запад, раздавившие мимоходом вольность нордров. Черные пепелища, разжиревшие от мертвечины стервятники. И Хакон конунг, добрый конунг Хакон, искавший для своего народа свободную землю, преданный собственным братом, добрый конунг Хакон в невольничьем ошейнике. В саге вису[3 - Виса – короткое рифмованное произведение в скальдической поэзии.] не пропустишь. Пусть триста зим бросили снега на поля сражений, пусть власть над нордрами на Окаяне принадлежит эрлу, который не особенно считается с наместником императора, пусть давно не осталось в живых даже правнуков тех, кто помнил прежнюю вольность, но как можно простить ошейник Хакона конунга?!

– Вольга! – донесся из-за черной завесы рык Сера. – Она не была там!

Не была, не успела родиться. Не защитила свою землю, не спасла конунга от плена. Покорно, как овца за пастухом, идет она в дом того, чей предок, возможно, тянул на цепи Хакона конунга. Отец никогда не допустил бы такого. Иса, мачеха Иса, что же ты наделала?

Черный песок бесшумно осыпался. Так бывает, когда тебя сильно ударит тот, от кого не ждешь подвоха. Боль, обида и… пустота.

Вольга прикусил губу.

– Прости, дочь эрла.

Он смолен. Когда-то его предки без боя отдали нордрам все побережье. Где ему понять, что значит утраченная свобода.

– Когда-нибудь мальчишку лишат языка, – буркнул Сер. – Головы тоже. Правильно сделают. Прости, красавица.

Странно, но обида таяла.

– Ко всякому лаю прислушиваться – оглохнуть можно, – поделилась мудростью Беркана. – Меня в Хофенштадте ждут.

– Идем.

У ближайшей дюны Вольга и Сер приотстали. Когда они наконец появились из-за песчаного холма, молодой смолен мрачно потирал затылок.

– Поскользнулся, – объяснил он. – А там как раз Чернобог камень припас.

– Камень! – взор Берканы невинней ангельского. – А какой? Не Сером звать?

– Что ты, березка! – ужаснулся желтоглазый. – Где это видано, чтобы у камней бывали имена?

В Хофенштадт Вольга и Сер войти отказались.

– Стража там больно усердная, – пояснил желтоглазый. – Да и твои небось уже город на трубы ставят. На взгляд – ребята горячие. Пока растолкуешь что к чему, мы с Вольгой на корм беззубой кошке годиться будем, – и улыбнулся, разом став похожим на хищного зверя.

Беркана ничего не ответила. Каждый шаг к городу словно добавлял груза на плечи. Но какого беса надо ей в Хофенштадте? Придет корабль из Лорейна, отвезет ее за пролив Бергельмир, сиди потом в замке безвылазно, вышивай орифламму[4 - Орифламма – рыцарское знамя.] да рожай герцогу Дитриху в год по наследнику. И станешь ты, Беркана, дочь Ольгейра эрла, к двадцати пяти годам сонной расплывшейся бабищей, а к пятидесяти – трупом в фамильном герцогском склепе. Очень хочется? Не лучше ли уйти с Вольгой и Сером в лабиринты густых лесов? То-то звону будет потом! «А дочка Ольгейра эрла-то чего вытворила! Ну да, та самая, которую мачеха за Дитриха Лорейнского замуж выдать хотела. К разбойникам ушла!» А что, если эти двое только засланные на Окаян лазутчики, и где-нибудь в укромной бухте их ждет боевая ладья, с мачты которой никогда не снимают красный щит? А что, в воинском облачении, с секирой в руках, стоящей на носу идущего в бой драккара, прекрасной и беспощадной – вот какой должны запомнить люди дочь Ольгейра эрла.

– Ты что, солдат там не видел, такую песню затянул? – сказал совсем рядом Сер. – Какого рожна? Тебя чуть не убили, гусли сломали. Как теперь петь будешь? Мне тебе подвывать? Опять бороться придется, а плясать я больше не стану.

Мечты Берканы затрепетали, как осенние листья на ветру. Те, кому она уже отвела место на своем драккаре и в саге о Беркане Ольгейрдоттир, лениво говорили о вещи столь низменной, как плата за сегодняшний обед!

Дочь эрла остановилась. Гусли, пляски… Не лихие разбойники Вольга и Сер, не отважные мореходы. Жонглеры. Нищие бродяги. Нет, хуже нищих. Те хоть царствие небесное наследуют, а жонглеры не удостаиваются даже приличного погребения.

…Драконьим хвостом растянулась стена, огораживающая Хофенштадт. Дошли.

Три человека стоят на дороге. Суток не прошло с того, как свела их судьба. Двое прощаются с одной. Навсегда. Беркана молчит. Не пристало дочери эрла говорить «спасибо» жонглерам, даже если те спасли ее. Денег бы дать. Так у самой нет.

Молчание рушит Вольга.

– Ну, удачи тебе, дочь Ольгейра. Не поминай лихом. А встретится тебе вдруг Несмеян-Жги-Лодьи, поклон ему передай.

Несмеян-Жги-Лодьи? Молчаливый наемник смолен, ушедший с отцом на «Урсе». Трудновато будет передать ему поклон на этом свете. Сказать Вольге? Но зачем?

А бывшие попутчики вроде и шага не сделали, а уже далече стоят. И словно вдогонку им крикнула Беркана:

– Вы в Аскхейм идите! В Аскхейм!

Стражники у городских ворот Беркане обрадовались. Попытались всей толпой проводить до трактира, бросив ворота и город на поживу внешнему врагу. Беркана от свиты отказалась, взяла с собой только долговязого прыщавого отрока, у которого по дороге выпытала причину почтения стражи. Оглядываясь и похихикивая, парень поведал, что утром к воротам примчалась толпа нордров, предводительствуемая рыжим верзилой («Эйрик Гуннбьернсон по прозвищу Мьёлльнир», – усмехнулась про себя Беркана) и, потрясая оружием со знаками эрла, потребовала немедленно рассказать о тех, кто ночью покинул город. Когда же начальник стражи разинул пасть, дабы высказать свои догадки о происхождении нордров и месте их в Божьем мире, рыжий заявил, что похищена падчерица Исы эрла, и коли до полудня не отыщется, то он самолично поотрубает стражникам блудливые жадные до мзды руки, а достойному предводителю еще и то, что дает надежду на продолжение рода. Берканин провожатый ночью в дозоре не был, вины перед нордрами не имел и теперь предвкушал дивное зрелище, когда северные варвары и герумы начнут колошматить друг друга. Дальше Беркана не слушала. Почему герумы столь ненавидят свои города, что поручают беречь их покой самым ленивым, жадным и глупым мужикам?

Наконец-то трактир. Берканин провожатый шкодливо улыбнулся и протянул раскрытую ладонь. Едва сдержавшись, чтобы не плюнуть мздоимцу в лапу, дочь эрла сделала жест, которым богатые герумы отпускают слуг, и хлопнула дверью трактира.

Трактирщик только что узлом не завязался, стремясь угодить знатной гостье. Из его всполошенного бормотания Беркана поняла, что, не дождавшись ее вчера и почуяв неладное, нордры устроили «Содом и Гоморру». Клятвы разнести город по камешку, хватание за грудки, потрясание оружием…

Голос трактирщика дрожал. Беркане вдруг стало жалко этого маленького испуганного человечка.

– Они ничего вам не сделают. Ничего плохого.

Кажется, раньше лестница не была такой крутой и длинной. Или сегодня один из дней, когда все словно сговорились строить мелкие козни и изводить Беркану, дочь Ольгейра эрла?

Заперев дверь, Беркана принялась стягивать с себя нарядное платье. Что-то порвалось, что-то упало и покатилось по полу. Пусть. Разве сможет она когда-нибудь заставить себя еще раз влезть в этот куль с вышивками? Туфли жабами полетели в угол. Если бы можно было также отбросить память о минувшей ночи! Дочь эрла в мешок! Отбилась бы, когда б не дурацкие уборы. Беркана воинственно огляделась. Из висящего на стене блестящего медного таза таращилась какая-то замарашка. Румяна потекли и размазались, одна бровь казалась значительно шире другой, ажурный гребень, по герумской моде поддерживающий волосы, соседствовал с какими-то перьями, по виду куриными. Таз с грохотом полетел на скамью.

Чтобы согреть воды, надо спуститься вниз или же позвать кого-нибудь. Обойдемся холодной. Но одного кувшина будет мало. Шлепая босыми ногами, Беркана пробежала в комнату отца Мартина. Одеваться она не стала. Увидит кто-нибудь – ему же хуже.

Дверь в комнату священника оказалась не заперта, кувшин с водой нашелся сразу. Вернувшись к себе, Беркана склонилась над тазом. Ожесточенно терла лицо, теребила пальцами волосы. Пол в комнате был залит водой. Дурные эти герумы, нет чтобы построить себе бани на манер той, что завела в Аскхейме Иса.

Когда воды осталось полкувшина, Беркана стащила таз на пол и, встав в него ногами, облилась. Грязную воду благородная дочь эрла по обычаю больших городов выплеснула в окно, даже не удосужившись посмотреть, чьи вопли и проклятия свидетельствуют о том, что деяние ее не осталось незамеченным.

Хотелось есть. Возможно, по герумским канонам, девица, чудом спасшаяся из лап разбойников, должна возблагодарить Господа молитвой, постом и чем-нибудь более осязаемым, передав благодарность через ближайший монастырь. Но сундук с нарядными женскими платьями вряд ли обрадует Христа, а другого имущества у Берканы нет. Что до молитвы, то, верно, уши Господни заняты сейчас великолепными речами отца Мартина, и отвлекать Всевышнего – верх непочтительности. Остается пост. Но что он без молитвы?

Со дна сундука Беркана извлекла любимое платье. Сама вышивала! Ноги в мягкие сапожки. Волосы стянуть налобной повязкой и хватит мудрить. Так уж славно, так удобно! Быть может, хофенштадтским модницам такой наряд покажется слишком скромным или даже бедным, но для девушки из племени нордров нет ничего лучше. Особенно если девушка так хороша, как дочь Ольгейра эрла.

Показалось, или раньше ступенек было больше?

– Эй, хозяин! Еды! Любой, но чтобы действительно можно было наесться! И пива!

Трактирщик молча поклонился. Ему уже ничего не было удивительно.

Беркана примостилась в уголке. Отсюда она могла видеть всех входящих в трактир и находящихся в зале, на нее же мало кто будет обращать внимание.

Но все же девушку заметили.

– Вот стыдобища-то! – прошептал справа язвительный женский голос.

Закрывшись кружкой с пивом, Беркана покосилась в сторону говорившей. В дверях кухни стоят кухарка и жена трактирщика. Руки почтенных матрон сложены на животах, губы поджаты. Неодобрительно смотрят они на Беркану. Да как эти старые курицы смеют обсуждать дочь эрла?! Но в скромном платье она выглядит как дочь или сестра небогатого нордрского торговца, встретить которого в Хофенштадте не самое трудное дело. Краску смыла – и лицо другое. А ведь эти клуши говорят так, чтобы она их слышала. Подойти? Но вчера попытка поставить на место мальчишку смолена привела к потере ужина и бессонной ночи, не говоря уже о прочих «удовольствиях». Ладно, пусть кудахчут, а мы пока что поедим. Тем более что действительно вкусно.

– Совсем совести нет! – с наслаждением проговорила кухарка. – Девица в трактире одна!

– Нордры – племя беззаконное! – закивала головой хозяйка. – Вот моего старика давеча чуть жизни не лишили, а почему? Падчерица вождя ихнего сбежала! Эта дрянь, значит, с кем-то миловаться будет, а честным людям беспокойство! А все оттого, что нордры править собой женщине позволяют! А та и рада! Вместо того, чтобы падчерицу в чистоте и благочестии воспитывать… Тьфу!

– А она ж, люди говорят, язычница!

– А сами-то нордры кто? Христиане? Врут, кума Зельц, врут, нехристи! До сих пор богам своим мерзким молятся – Одину, Тору да Фрейе-блуднице!

– Ох, и не говорите, госпожа Гумбальда! А священников, что слово Божье несут, в жертву приносят. Беззаконное племя, беззаконное. Благодарите Бога, госпожа Гумбальда, что император о честных людях заботится. На погибель язычникам шлет к нам самого Великого Магистра Братства Ревнителей Истинной Веры!

– О!

– Да, госпожа Гумбальда, я сегодня на радостях даже в церковь сходила, две свечки поставила, по гольдену штука. Во здравие императора и Магистра. Муж сей, говорят, к язычникам беспощаден, в любом виде дьявольское отродье распознает. Не успел в город въехать, а уже по его приказу злого колдуна схватили.

– Кто таков?

– И не поверите, госпожа Гумбальда, кузнец Якоб. Помните, у него перед кузней молот висел? Так то неспроста, молот-то – знак Тора поганого!

– Спаси нас Пресвятая Дева!

– Да, кузнеца в его же кузне спалили. Теперь-то Магистр в городе порядок наведет!

– И на острове, кума Зельц, и на острове! А то ведь развелось дряни языческой, на улицу выйти страшно. Вот смотришь и не знаешь, то ли честный человек перед тобой, то ли слуга диаволов.

– Ох, госпожа Гумбальда, а мы ж с вами сами давеча колдуна видели!

– ?!

– Да, помните, вчера мальчишка смолен здесь сидел? Так смолен тот утром на площади песни пел, а потом с волком дрался. Здоровый волчище, матерый, а парень его безо всякого оружия усмирял. Разве человеку такое под силу?

– А и то, кума! А смолены-то эти от самого сатаны на свет народились.

– А того-то парня сам дьявол отметил! Молодой совсем, красивый, а волосы седые!

Кружка со стуком опустилась на стол. Мальчишка с седыми волосами. Вольга. Вольга и Сер. Нищие жонглеры, случайно спасшие дочь эрла. Простолюдины должны защищать господ. Пришли и ушли, как облака перед солнцем. Что за дело до них Беркане? Почему же так хочется стукнуть кулаком по столу, крикнуть этим дурам, что никакой Вольга не колдун, а потом бежать, скакать куда-то, предупредить, спасти…

– Берхен!

Лицо Берканы уткнулось в рыжую бороду Эйрика Мьёлльнира.

«Червень[5 - Червень – август.] катится под горку». Хорошие слова, верные. А славно было бы сравнить уходящее лето со спелым яблочком, что ловко вывернулось из рук. И дальше про осень. Нет, про лес осенью. Но не так, как в прошлой песне. В старых нордрских сагах людям часто дают имена деревьев. Клен доспехов, ель злата. А если наоборот? Клен – воин в багряном плаще, береза – девушка в золотых подвесках. Гибкий стан, белое платье. Береза, Беркана…

– Сложу песню, которую и через сто лет весь Окаян петь будет. Вот придем в Аскхейм…

– Мы не пойдем в Аскхейм.

Вольга удивленно уставился на спутника.

– Почему?

У людей только одна сущность, и потому они не умеют думать сразу о многом. Песня, которая будет спета в Аскхейме, занимает сейчас Вольгу гораздо больше собственной жизни. Свистит, как скворушка.

– В Хофенштадте пахнет дымом. В город приехал Великий Магистр.

Вольга захлебнулся свистом.

– Ты думаешь, опять? Как тогда?

В ту пору Вольге едва минула дюжина зим по человеческому счету. Много это или мало? Достаточно, чтобы запомнить. И начать искать встречи. Рано еще, волчонок. Слишком рано.

– Уйдем в Воеславль к князю Вадиму. Братство наловчилось орудовать в лесу, но под мечи дружины лезть побоится.

– «Эти поганые язычники не достойны не только крещения, но и очистительного огня, – вспомнил Вольга, – пусть погибают в мерзости». Но почему они не боятся штурмовать Аскхейм?

Сер глухо зарычал.

– Никто не будет штурмовать Аскхейм. Ревнители просто выманят Ису за стены, а потом явятся вразумлять тех, кто еще не принял Распятого. И смолены погибнут первыми. Тебя потащат на костер, даже если ты будешь стоять посреди храма и распевать псалмы. Братья ошиблись? Что ж, казненный принял мученическую смерть, на небесах ему это зачтется. Раз уж своих священников не щадят…

– А куда после смерти отправляются сами Братья? – недобро спросил Вольга, поглаживая рукоять меча. И, не дождавшись ответа: – Сер, на хутор Мёрк зайти надо, предупредить. Они ж там до сих пор старым нордрским богам молятся.

– Хорошо.

Двое молча шагают по дороге. Приостановились, разом оглянулись. Хофенштадт издали похож на гнилой развалившийся пень. И видит Сер, как колышутся над горизонтом, утягиваются в небеса три тончайшие черные ниточки дыма.

Посетитель низко надвинул шляпу на лоб и закрыл лицо плащом. За приворотным зельем небось явился! Или наследства дожидаться устал, отраву добыть надеется. Хотя человек, по всему видно, состоятельный. Одежда хоть и черная, простая на вид, а из такой ткани пошита, что матушка Грета и названия ей не знает. Только вот почему от него дымом так несет?

– Госпожа Грета Барге?

– Да, – гадалка раздулась от гордости. Не каждый день госпожой называют! Может, этот трубочист и заплатит, как госпоже? Человек-то, по всему видно, состоятельный!

Черный уже проник в дом, оттеснив матушку Грету от двери. Глаза из-под полей шляпы сверкают, как угли.

– Мне сказали, что вы мудрая женщина. Вам многое подвластно.

Да что он, углежог, что ли, чего дымом-то так несет? И разговаривает так, словно матушка Грета у него из-под носа гуся на рынке перекупила. Другие-то подольститься пытались. Ну, бывало, презирали матушку Грету, боялись, бывало. Но чтоб ненавидеть… Ишь, глядит, как сатана, да пропади ты пропадом!

– Ничего не знаю, ничего не ведаю, – запричитала матушка Грета. – Вдова я! Вот, сударь, пряники пеку…

– Не притворяйтесь, госпожа Барге! – черный сделал еще один шаг, и гадалке пришлось отступить в комнату. – Мне о вас рассказала Маргарита фон Штессер!

Госпожа фон Штессер – дама богатая, знатная, с самим императором Урбаном знакомство водит. Что ее друзьям на всякую чернь ласково глядеть? Вот только глаза у господина больно страшные…

– Мне нужно найти моего сына. Вы ведь можете узнать, где он. Знаете средство, – черный кивнул на стоящий на полке ничем не примечательный горшок. – Я щедро заплачу. – Перед глазами гадалки закачался плотно набитый мешочек.

– Ну коли госпожа фон Штессер сказала, тогда конечно! – расплылась в улыбке матушка Грета. – Отчего не помочь хорошему-то человеку!

Незнакомец молча следил, как гадалка разжигает огонь под треножником, ставит горшок, сыпет в закипающую воду ароматные травы. Ишь ты, сына он ищет! Ну точно, семья богатая, парень загулял, а папаше неприлично самому сынка по кабакам и борделям разыскивать. Хорошо бы с семейкой этой поближе спознаться! Да только черный лицо плотно закрывает, не заглянешь.

– Что-нибудь из сыночка вещей есть?

Самодельная деревянная лошадка. Игрушка из тех, что в ходу у варваров из Дудочного леса. Как пить дать любовная история! Проследить за этим красавцем, как домой пойдет. Э, а господин про сыночка уже узнавал, дерево потрескалось.

– Близко он, ох и близко! – забормотала гадалка, вглядываясь в клубы пара, плывущие над горшком. – К хутору Мёрк идет… Волосы седые, плащ серый… Не один он! Рядом другой! Не зверь и не человек! Вижу! Один человек, две души!

– Довольно!

Заманчивый мешочек упал на стол перед гадалкой. Она не услышала звона монет, только какой-то глухой стук. Шнурок развязался, и на колени перепуганной женщине посыпался мелкий черный пепел. Выпал обломок обугленной кости.

Горячие пальцы незнакомца сомкнулись на руке матушки Греты. Близко-близко увидела она лицо посетителя. Лицо дьявола, принявшего человеческий облик.

– Я обещал щедро наградить тебя. Я сдержу слово. Я подарю тебе встречу с твоим господином. В аду!

Черный повернулся к входящим солдатам.

– Именем Бога и императора! Взять ведьму!

Глава 4

Глава 4

Луна плывет, как круглый щит

Давно убитого героя,

А сердце ноет и стучит,

Уныло чуя роковое.

Н. Гумилев

Славным местом было селенье Сэгард, и люди там жили хорошие. Свободные и рабы, христиане и язычники, все жили дружно. Ну, сцепятся, бывало, ребята на улице, начнут браниться две соседки, повздорят муж с женой – где такого не бывает?

Самыми непримиримыми врагами в Сэгарде считались священник отец Олаф и Дюри Провидец. Каждый месяц сходились они в жарком споре о вере. Отец Олаф обзывал Дюри поганым язычником, жрец священника – изменником памяти предков. Плюнув друг другу под ноги, враги расходились, а через несколько дней удили рыбу, сидя в одной лодке, но гордо повернувшись спиной друг к другу.

Да, хорошим местом было селенье Сэгард. В детстве Гуннбьерн, вознося Господу вечернюю молитву, всякий раз благодарил Его за Сэгард и просил, чтобы добрый Бог сделал так, чтобы грозный хозяин Ольгейр эрл, живущий где-то на восточном побережье, не вспомнил о своем рабе и не продал, не подарил его в другое селенье.

В Сэгарде строили корабли. Хищные драккары, степенные кнорры, маленькие нарядные лодочки, в которых катаются вдоль берега знатные красавицы. Гуннбьерн любил каждый из них. Каким восторгом переполнялась душа, когда в просторном корабельном сарае поднимался остов нового судна! Какая величественная грусть туманила после слезой глаза, мешала уследить за тем, как поглощает горизонт крохотное пятнышко удаляющегося паруса! Гуннбьерн помнил имена всех кораблей, построенных в Сэгарде и, услышав знакомое, тихо улыбался, словно отец в ответ на похвалу давно покинувшему дом сыну. Он даже признался однажды отцу Олафу, что имеет грешную мысль, будто мастер, строящий корабль, в чем-то уподобляется Творцу, создающему Адама. Старый священник улыбнулся и наложил на грешника легкую епитимью.

Гуннбьерн не строил корабли. Это дело свободных. Рабы только приносят мастерам обед, убирают стружки и после того, как отец Олаф освятит новый корабль, сторожат ночью, чтобы коварный Дюри не подобрался в темноте, не выжег на носу, корме и веслах колдовские знаки-руны. В такие ночи Гуннбьерну казалось, что в сарае шевелится и ворочается кто-то большой и сильный. Заглянешь и увидишь, как молодой драккар поводит резной головой на длинной изогнутой шее, покачивает крутыми бортами, потряхивает веслами, готовясь принять на спину-палубу людей.

А какие люди владели кораблями! У них были мужественные обветренные лица и зоркие прищуренные глаза. Эти люди свободно ходили везде, смотрели прямо, дерзко смеялись и громко пели. Они не боялись ни Бога, ни черта. Они многое видели. Они знали каждый ветер по имени и умели читать звездное небо не хуже, чем отец Олаф Библию. Эти люди… Эх, да что говорить! Они были отважны и прекрасны. Как же хотелось Гуннбьерну быть одним из них! Но Гуннбьерн родился трелем, рабом. Кто допустит сына и внука потерявших свободу на корабль – символ славы нордров? Но вдруг?.. Кто знает, может быть, судьба уже протянула руку, чтобы схватить тебя за шиворот и поднять над человеческим стадом? Ведь и славный Ольгейр эрл, ровесник Гуннбьерна, был сыном простого бонда.

А еще говорили, что старый император хотел дать рабам свободу, ибо негоже человеку владеть человеком. Старый император умер, но, может быть, сын его…

Если много и усердно работать и не тратить деньги на пустяки вроде красивого пояса или воскресной кружки пива, то в конце концов скопишь достаточно для того, чтобы выкупиться на волю. Но тогда придется уйти с верфи, от кораблей… Пока будешь учиться мастерству, пока заработаешь на выкуп, молодость уйдет, а кому на драккаре нужен старик? Да и захочет ли хозяин отпустить искусного ремесленника?

Одно утро изменило все.

Это было утро из тех, что случаются в человеческой жизни всего лишь несколько раз. Небо словно кто-то окутал тончайшим розовым шелком, пронизанным золотыми нитями. Море переливалось, играло бликами, как огромный драгоценный камень. В такое утро ангелы поют славу Господнему творению, а Пресвятая Дева Мария ласково склоняется над этим миром, словно над колыбелью. В такое утро нельзя долго спать. В такое утро движения легки, улыбки искренни и хочется петь и смеяться от нежной беспричинной радости и любви. В такое утро мир словно сотворен заново и нет в нем места ни злу, ни тьме.

Люди в то утро улыбались друг другу.

И как неуместно, зло, кощунственно разрушил это утро звон колокола! Отчаянные захлебывающиеся звуки. Растрепанная фигура Дюри Провидца на колокольне. Как он пробрался туда?

– Уходите, люди! Спасайтесь! Смерть и огонь идут к вам! Спасайтесь, люди!

Колокольный звон плывет над Хофенштадтом. До чего же эти стройные красивые благочинные звуки не похожи на безумный трезвон Дюри. «Он пьян или свихнулся», – сказал тогда отец Олаф.

Двадцать пять лет. Неужели и вправду прошло столько времени? Он не забыл ничего, просто держал в глубине памяти под замком, не давал вылезти. Почему же сейчас? Горький запах дыма плывет над Хофенштадтом. В Сэгарде такого не было. А Братство? Братство было. Боже мой, Боже мой, почему допускаешь, чтобы во имя Твое лилась кровь? Разве мало Тебе любви, нужен еще и страх?

Братство Ревнителей Истинной Веры зачастило на Окаян. То священный поход против нечисти, то язычников в веру Христову обращают. К чему можно обратить мертвого? Как может возлюбить Христа человек, во имя Христа пытаем?

Черный дым плывет над Окаяном. Иса эрл смоленка, язычница. Что стоит Братству объявить ее ведьмой и тут же скрутить лишенных вождя нордров? Пригрозят отлучением народа от церкви, прижмут язычников, а Ису на костер. Хоть Беркану спасти.

Если бы дочь Ольгейра узнала, что ее брак с Дитрихом Лорейнским задуман отцом Мартином, она бы прокляла своего учителя. Дерзкая отважная девчонка, не слишком усердная в молитвах, зато любящая слушать саги о древних богах и расхаживать в мужском платье. Чем не еретичка? Иса хотела спрятать падчерицу в глухих лесах на берегу Смолены, укрыть в городе Воеславле у князя Вадима. Отец Мартин не позволил. Пусть едет в Лорейн, страну христианскую. Герцог Дитрих Ольгейра привечал, неужели откажет в помощи дочери его? Братство Лорейн не терзает, может, переждет Беркана грозу? Только б не перехватили. Вчера, когда девушка исчезла, первым делом, грешный человек, на Братство подумал.

Отец Мартин никогда и ничего не просил у Бога. Зачем? Всевышний и так дает человеку все, что считает нужным, зачем же клянчить что-то сверх того? Но сегодня шрамолицый священник молил, нет, умолял Господа спасти невинную деву Беркану. Просьбы на грани богохульства, клятвы, слезы. Глядя на распростертого у алтаря человека в одежде священника, прихожане принимали его за великого грешника, расстригу.

Молитва не принесла облегчения, только милосердную усталость. Пошатываясь, вышел отец Мартин из церкви. Только на пороге храма вспомнил, что христианское имя Берканы – Бертильда.

Печально брел он домой. Так утопленник плывет, подгоняемый волнами, глядя пустыми глазами и не видя, являясь частью мира реки, но чуждый этому миру и отторгаемый им.

Как отыскал он трактир? Как вошел в дверь? В зале в окружении Исиных хирдманнов сидела Беркана. Живая, веселая.

Отец Мартин ничего не сказал воспитаннице. Кивнул коротко, словно только вчера вечером благословил ее спокойный сон, и поднялся в свою комнату.

Беда прокатилась мимо. Почему же отцу Мартину чудится, что темный холодный омут не спеша, со вкусом заглатывает его слабое тело?

Отвратить Эйрика Мьёлльнира от путешествия в Лорейн оказалось совсем не сложно. Беркана повздыхала о том, как плохо будет ей одной в незнакомой стране, и Эйрик пригорюнился. Поругала герумов, заставляющих честных людей, желающих отправиться за пролив Бергельмир, тащиться в Хофенштадт, а потом огибать остров по воде, – славный мореход запыхтел, как поднимающееся тесто. А когда коварная девица предсказала, что, женившись, герцог Дитрих возомнит себя хозяином над всем проливом вообще и никого ни на Окаян не пустит, ни с Окаяна не выпустит, рыжебородый любитель беспошлинных товаров вскочил, завопил, будто обнаружил в сапоге клубок змей, и немедленно проклял Герумскую Империю всю, Лорейн отдельно и герцога Дитриха особливо. Беркана невинно вздохнула, что Иса эрл, мол, будет недовольна возвращением просватанной падчерицы, но Эйрик мудро заметил, что раз в сто лет и эрл может ошибиться.

Оставалось уговорить отца Мартина.

Беркана неуверенно топталась на пороге. Раньше она никогда не видела разницы между жилищем отца Мартина и своим. Смело влетала, девочка-вихрь с растрепанными волосами и весело сверкающими глазами. Влетала и с порога обрушивала на старого воспитателя ворох вопросов. Где ночует солнце? Строил ли святой Иосиф корабли? Как приручить острожного и хитрого единорога? Почему Иса – жена Ольгейра, но не мама Берканы? И с каждым годом вопросы становились сложнее.

Отец Мартин отвечал. Отвечал всегда, как бы ни было трудно сказать правду, как бы ни хотелось прикрыться доброй ложью или хотя бы утаить часть истины. Может быть, потому Беркана так доверяла ему? Ее друзьями были суровые Ольгейровы хирдманны, ее матерью стала Иса Смоленка, но не им поверяла самые сокровенные тайны свои дочь эрла. Почему же сейчас она прячет глаза? Я не предавал тебя, Беркана. Как можно замышлять зло против того, кто стал тебе дорог, как собственный ребенок? Нет, еще дороже. Знаешь, что испытывает человек, обреченный умереть бездетным, когда на руки ему ложится теплый живой сверток? «Вот моя дочь. Воспитай ее», – сказал тогда Ольгейр. С тех пор каждое деяние мое, каждая мысль были во благо твое, Беркана. Почему же теперь ты не хочешь раскрыть мне душу? Или же воистину не достоин доверия тот, кто хоть однажды запятнал себя ложью?

Отец Мартин стоял, отвернувшись к окну. Молится он, что ли? Наставник любит разговаривать с Богом, словно с родичем.

– Входи, входи, Беркана.

Плохо, что священник стоит, отвернувшись. Почему-то кажется, что, когда он оглянется, вместо знакомого, покрытого шрамами лица увидишь морду неведомого чудовища. Фу, глупости какие! Но почему-то очень, очень трудно войти в комнату.

– Мы возвращаемся в Аскхейм.

Отец Мартин не вздрогнул, не обернулся. Он словно знал, что Беркана скажет именно это. И заранее был готов с ответом.

– Нет, тебе надо ехать в Лорейн. Иса…

Зачем он произнес это имя? Оно было словно удар кирки, разбивающий последний слой почвы на пути подземного источника. Дочь Ольгейра не могла больше властвовать над своими чувствами, словно бурная река, захлестнули они ее, завертели, поволокли.

Обида, выпестованная по пути в Хофенштадт, страх последней ночи и откуда-то совсем уж из глубин воспоминание о том, как когда-то давно, еще при жизни отца, подобрала она на ярмарке в Тинггарде большого инеисто-серого пса. Даже имя вспомнилось – Белозуб. Три дня пес преданно ходил следом, ел из рук Берканы, спал, свернувшись калачиком у ее ног, а потом с радостным лаем кинулся к человеку в поношенной одежде смолена.

– Иса? – Беркана выгнулась разъяренной кошкой. – Мудрая Иса? – смех походил на пронзительный крик чайки. – Да, вы все готовы удавиться за нее. А мое слово ничего не значит? Совсем ничего? Только желания Исы? Эйрик! Йорг!

Отец Мартин повернулся от окна. Со злорадным удовольствием смотрела Беркана в его растерянное лицо. Да! Растерянность, страх и… жалость? Старый воспитатель протянул руку, но дочь эрла увернулась. Коротко звякнули диски ожерелья.

Грохоча сапогами, взбежали по лестнице Эйрик и Йорг. Замерли на пороге, недоуменно разглядывая священника и дочь эрла.

– Этот человек – изменник! – палец Берканы словно дырявил грудь отца Мартина в нескольких местах. – Взять! Связать! Мы едем в Аскхейм! Сейчас! В Аскхейм!

Отдав приказание, Беркана опрометью бросилась в свою комнату. Даже не позаботившись запереть дверь, кинулась на постель. Судорожные рыдания, слезы, не приносящие облегчения, терзали мужественную дочь Ольгейра. Впервые за много лет.

Несколько пригоршней холодной воды, безжалостно выплеснутых в лицо, вернули миру ясность очертаний, а Беркане пригожесть. Внимательный взгляд в начищенный медный таз (всякий, кто заметит, что дочь Ольгейра эрла плакала, может подавиться своей наблюдательностью, но все же…) и на улицу. Спутники Берканы, весело переговариваясь, готовили лошадей в дорогу. Рыжий Мьёлльнир на крыльце трактира громко препирался с хозяином. Щедрый Эйрик мог снять с себя и отдать товарищу последние штаны, но заплатить геруму лишний гольден… Отца Мартина не видно. Очевидно, священника до поры заперли в его комнате. Все шло как надо.

Беркана прошла в общий зал и села за стол. Посетителей в трактире не было. Здорово вчера напугали их буйные нордры. Утром еще крутились какие-то любители местной стряпни, но теперь разбежались. С кухни доносилось недовольное громыхание котлов. Беркана мстительно улыбнулась. Верно, трактирщик успел разъяснить свом клухам, кого хотели они оскорбить, обсуждая падчерицу эрла нордров.

Трактирщица выглянула из кухни и вдруг чуть ли не бегом припустила через зал. Тю, никак покормить напоследок решила? Или высказать все, что в душе накипело? Но баба проскочила мимо Берканы и устремилась куда-то в темный угол. Дочь эрла скосила глаза.

Откуда он взялся, человек в одежде Братства, не старый еще мужчина с красивым и надменным лицом богатого мудреца и руками палача? Как вошел в трактир незамеченным? Почему сел в самом темном углу?

Трактирщица уже добралась до «святого брата» и, наклонившись, что-то ему нашептывала. Тот слушал, брезгливо скривив губы. На «нордров беззаконных» небось баба жалуется. О своих грехах бы подумала, дура!

– Берхен! Пора! – заорал со двора Эйрик Мьёлльнир.

– Иду!

Как темно и душно в этом трактире! Как только люди могут здесь находиться? Скорее, скорее на волю. Там яркое солнце и теплый ветер, там зеленая трава и мягкая пыль дороги. Дороги, ведущей к дому. Дом… Иса… Что скажет она непокорной падчерице? Что сказать ей? Чем вообще обернется отказ Берканы ехать в Лорейн? Но разве мало в Аскхейме кораблей? Разве лягушачья кровь течет в жилах дочери Ольгейра? Проживем и без Окаяна! Да и что толку страдать, если все решено? Сказано ведь: если предстоит тебе дело, пугающее или смущающее тебя, то сделай его быстрее и освободись. Так скорее же отсюда в Аскхейм, в новую жизнь!

Порог поймал ногу и сильно дернул. Доски крыльца приблизились так стремительно, что девушка не успела выставить руки. Удар такой сильный, что нет даже боли, и…

Доски расступились? Нет, скорее всего, они просто исчезли. Темнота густая, как кисель, и Беркана в эту темноту проваливается. Чьи-то руки схватили за плечи, притянули. Ни глаз, ни лица не видно, но этот взгляд...

Перед глазами что-то серое и шершавое. А, так это же доски крыльца! Сильно болит лоб. Беркана села. Хирдманны умирали от смеха.

– Эй, Берхен! – крикнул Эйрик Мьёлльнир. – Валькирии обычно летают, а не ползают!

– Он запомнил меня, – ответил кто-то голосом Берканы.

– Что?

Смех Эйрика резко оборвался. Нахмурившись, шагнул он к крыльцу. Грозный воин, готовый вступить в бой со всяким, кто посмеет обидеть дочь Ольгейра. Или падчерицу Исы?

Беркана поднялась, потирая ушибленный лоб.

– Что ржете, идолы? Упасть человеку нельзя?

Глава 5

Глава 5

Как печально, что умер наш дом…

Р. Фрост

Назад ехали весело. Орали, пели, затевали игры, словно не степенные мужи собрались, а отроки, на свадьбу спешащие. А и были для радости причины, чуть не каждый хотел поскорее в Аскхейм вернуться. У Йорга прихворнула мать. Эйрик Мьёлльнир завел новую подружку. Старый Торфинн приценивался к вороному жеребцу-трехлетке и боялся, что коня перекупят. Один юный Амлоди смотрел недовольно. Его приняли в хирд совсем недавно, и парню только и оставалось, что слюнки глотать, слушая рассказы о славных подвигах Ольгейровой дружины. Для такого и поездка в Лорейн приключение.

Беркана ехала верхом. Сидеть в седле в длинном платье было неудобно, но надевать мужскую одежду, когда по острову шныряют отряды Братства, – приманивать собственную смерть, а в повозке с отцом Мартином ехать не хотелось. Хирдманны не выполнили приказ Берканы и оставили руки священника свободными. Отец Мартин перебирал четки, по временам бросая на дочь Ольгейра долгие печальные взгляды. Пусть.

Впереди показался огромный черный крест. Здесь пересекались две дороги. Одна вела к Аскхейму, другая – на хутор Мёрк.

Старый Торфинн, перегнувшись с седла, разглядывал что-то на земле.

– Смотри, Ольгейрдоттир, – обратился он к Беркане. – Тут кто-то проезжал. Их было много, и это не люди Аскхейма. На подковах их лошадей нет нашего знака.

Эйрик Мьёлльнир спешился и тоже принялся внимательно разглядывать следы.

– Братство! – убежденно сказал он. – На хутор Мёрк поскакали. Что-то повадились балахонники шастать по нашей земле, не спросив разрешения. Может, догоним, Берхен? Зажжем свечу святому Игнатию[6 - Святой Игнатий – покровитель Братства.].

Хирд одобрительно загомонил. Ни один человек в здравом уме не станет открыто выступать против Братства, но внезапно налететь на воинствующих священнослужителей, смутить, а то и припугнуть безлицых, дать какому-нибудь бедолаге возможность спаси свою грешную жизнь, а потом с деланным смущением объяснять, что приняли отряд Ревнителей Истинной Веры за шайку разбойников – что может быть веселее?

Кто-то схватил Беркану за сапог. Дочь Ольгейра недовольно взглянула вниз. Отец Мартин. Никогда еще не видела Беркана своего воспитателя таким испуганным. Лицо священника побелело, и от бледности этой стали особо заметны старые шрамы.

– Бертильда… Беркана… Прошу тебя, не надо ездить на хутор Мёрк. Там Братство… Смерть идет рядом с ними…

Беркана нетерпеливо высвободила ногу из дрожащих пальцев священника.

– Заботься о своей душе, отец Мартин, а с моей жизнью я разберусь сама. На хутор!

Вольга и Сер не успели. Отряд Братства ворвался на хутор Мёрк сразу же после их прихода, и уже невозможно стало уйти в спасительный лес. Люди собрались на краю селенья. Встали плотным кольцом, окружив совсем уж маленьких детей и дряхлых стариков. Жалкое воинство, чем попало вооруженное. Герумы запрещали простолюдинам нордрам иметь оружие. Только у Торвальда, хозяина хутора, была боевая секира с зазубренным лезвием, да еще несколько мужчин сжимали в руках топоры и самодельные луки.

Братья Ревнители нападать не спешили. Крепкие воины на могучих ухоженных конях, они кружили около жителей хутора, словно хищники возле добычи. Под одеждами цвета запекшейся крови заметны были доспехи. Герумы молчали. Еще не время для издевок, не выдержав которых, кто-нибудь из обреченных пошлет стрелу, которая не сможет поразить Рыцаря Церкви. После в донесении Магистру появится упоминание об еще одном укрытии язычников и еретиков, злокозненные жители которого коварно напали на Ревнителей Истинной Веры, но были усмирены, а чуткие звери Дудочного леса станут сторожко обходить новое пепелище, прилепившееся на опушке. Адепты Братства никогда не нападают первыми. Только защищаются.

Вольга стоял рядом с Торвальдом. Не дело стягивать всех хорошо вооруженных бойцов в одно место, но смолен знал, что успеет оказаться там, где будет нужен больше всего.

– Может быть, вам все-таки следовало укрыться в домах?

– Нет, – голос Торвальда был спокоен и чуть задумчив. – Это в крепости можно выдержать осаду. Нас сожгли бы вместе с домами. А так… Может быть, хоть кому-то удастся уйти в лес. А я-то, дурак, все хотел отгородиться от чащи частоколом… Спасибо.

– За что?

Торвальд улыбнулся. Коротко, бережливо.

– Думаешь, я не знаю, кто заклинал волков этой зимой? Ты… вы были хорошими соседями.

Вольга вздрогнул. «Ты был хорошим соседом», – такие слова говорили нордры перед тем, как оттолкнуть от берега погребальную ладью. Обреченность, звучащая в словах могучего бонда, пугала куда сильнее, чем снующие поблизости Братья Ревнители.

– Я был простым бондом, – тихо сказал Торвальд. – Воевал с лесом, потом пахал землю, собирал урожай, гордился стадом своих коров, ездил в Тинггард на ярмарки… И так жалел, что придется умереть на соломе… Теперь бы еще увидеть валькирий здесь.

Славный бонд замолчал. Странная улыбка на губах его, а взгляд скользит мимо Вольги, над головами Братьев Ревнителей, над кромкой спасительного леса. Может быть, Торвальд уже видит облачных дев, забирающих с поля битвы убитых героев? Хорошо, коли так. Справедливо.

Люди хутора Мёрк не были родичами Вольги. Они принадлежали к другому племени и поклонялись другим богам. Смолену приходилось вспоминать слова чужого языка, чтобы говорить с ними. Он и был-то на хуторе Мёрк всего несколько раз. Неужели из-за того, что два лета назад сеющие ячмень нордры пригласили странного седовласого парня, идущего куда-то в сопровождении волка, разделить с ними трапезу, стоит пихать под мечи Братства свою жизнь и тем паче жизнь Сера?

Что уж теперь оправдывать себя или сокрушаться о содеянном…

Смерти Вольга не боялся. Не потому, что по младости лет не мог представить собственное небытие, а просто столько раз подходил к Порогу, что уже успел привыкнуть. Просто один лишний шаг. А у вожака с этим миром свой разговор.

Лохматый упругий волчий бок толкнул Вольгу в бедро. Сер. Единственный, кто мог проскользнуть за кордоны Братства и вернуться назад.

Волчья морда сморщилась от натуги, губы дергались. Оборотню в зверином обличии говорить мучительно трудно, только самый край, огромная нужда заставляет его вспомнить о человеческой речи. И еще. Сер, обернувшись волком, никогда не говорил, если знал, что кто-то из тех, кто слышал его, кроме посвященных, еще может встретиться в этом мире.

– Не. Уй. Ти. Мно. Го. Не. Брат. Во. Дру. Гие. Слы. Шл.

Беркане потом снилось это. Солнце, неспешно идущее на покой. Дорога и деревья вдоль нее – все, изменившее цвет, словно залитое светлым медом. Вывернувший откуда-то пеший воин Братства, дерзко пытавшийся схватить лошадь Берканы за уздечку. Молча объехала она невежу, примеряясь к дороге, желая пустить гнедую в галоп, вниз с холма к хутору Мёрк. И… ветер в лицо, а вслед, вдогонку отчаянный и яростный крик Эйрика Мьёлльнира. Он тоже увидел.

Если уж день не задался с утра, то не жди, что он завершится добром. Ночью привиделся дурной сон – будто Великий Магистр проведал, что брат Видкун заложил в кабаке Михеля новые сапоги, специально пошитые для всех членов Братства. Расторопные подручные палача сволокли грешника в глубокий подвал, где Магистр собственноручно возложил на голову пьяницы железный обруч, хитрое устройство которого позволяло сжимать череп пытаемого, причиняя тем самым муки невыносимые. Зловеще заскрипели болты. Несчастный любитель вина взвыл дурным голосом. А Великий Магистр выхватил откуда-то из складок мантии молоток и принялся колотить им в стену, приговаривая: «Брат Видкун! Брат Видкун!» И было сие столь ужасно, что нерадивый Ревнитель Истинной Веры взвыл еще громче, рванулся и… проснулся на полу возле кровати. Потянулся за сапогами – нету. Вещий сон.

За дверью (о, Боже милосердный и три тысячи чертей!) стоял не брат Ревнитель, как можно было подумать по учиненному шуму, а послушник, молодой герум из тех, кого набрали в Хофенштадте прошлым летом.

Из речи его, длинной и никчемной, понял брат Видкун одно: покуда Братство с Магистром во главе будет проверять, сколь крепка вера в богатом Хофенштадте, он, Видкун Хьяльтисон, должен будет с небольшим отрядом отправиться на хутор Мёрк. Давить язычников дело, несомненно, важное и полезное, но ни славы, ни дохода на Окаяне не приносящее. Но против воли Магистра не попрешь. Принесла ж его нелегкая… Только и осталось брату Видкуну, нордру, что пробурчать вслед послушнику:

– Понаехало на наш остров…

На хуторе дело не заладилось. Видкун думал приказать потихоньку окружить языческое гнездо, запалить с четырех концов, а потом спокойно отстреливать на выбор бестолково мечущихся нечестивцев. Не вышло. Язычники словно ждали – встретили отряд Братства на краю селенья, плохо, но вооруженные. Они напомнили брату Видкуну стадо лесных быков-туров, поохотиться на которых Магистр возил императора весной. Звери, когда поняли, что им не уйти, тоже встали в круг, заслоняя собой самок и детенышей. Славная была охота!

– Пощади их! Пощади, брат!

Видкун гневно уставился на дерзкого, посмевшего отвлечь его от сладких воспоминаний. Этого еще не хватало! Выбравшись из-за спин сжимающих топоры и вилы мужчин, к предводителю Ревнителей Истинной Веры шел… христианский священник! Белая сутана Проповедника, адепта ордена, не признающего насилия, пытающегося обратить язычников словом. Уже просочились! Узкое худое лицо, легкие светлые волосы, прозрачно-голубые глаза. Герум!

– Опомнись, брат! Они, – сухая рука Проповедника указала на людей хутора Мёрк, – такие же дети Божьи, как и мы с тобой, только неразумные. Разве можно наказывать младенца за недомыслие?

Нордр смотрел на герума. Проклятье! Мало того, что знатный островитянин никогда не достигнет в Братстве того, что легко получит самый захудалый герум, так эта пришлая плесень еще будет учить Видкуна Хьяльтисона, как заботиться о душах соплеменников!

Могучая рука в боевой перчатке сгребла ворот белой сутаны.

– Просишь за язычников, брат? Попроси самого Господа, когда увидишь его!

Удар тяжелого кинжала расколол череп Проповедника.

Беркана не успела. Она поняла это еще в тот миг, когда посылала свою гнедую в отчаянный галоп, когда крик туго сворачивался в горле, когда глаза с отчаяньем следили, как на тонзуру священника в белой сутане опускается тяжелый кинжал. Знала, что не успеет. И гнала лошадь, пока умное животное само не замерло над неловко упавшим телом, еще минуту назад бывшего живым человеком. Убийца спокойно тронул коня, заставив его переступить подальше от натекающей на земле багряной лужи. Он не спешил убирать кинжал, поигрывал им, глядя на невесть откуда появившуюся девчонку.

Известный каждому в Империи балахон с капюшоном, железная маска, скрывающая лицо. А сквозь прорези ее смотрят пронзительно-синие глаза. Нордр!

Северяне не боятся крови. Но чтоб злодействовать на земле соплеменников?!

Ураган выдохся, превратился в слабый ветерок, перебирающий сухие листья.

– Почему? – прошептала Беркана.

А верный Мьёлльнир уже втискивался между ней и предводителем безлицых.

– Я фальк Эйрик Гуннбьернсон из Аскхейма! По какому праву разбойничаете вы на земле Исы эрла?

Безлицый ответил не сразу. Сперва смерил Эйрика презрительным взглядом, пересчитал подоспевших бойцов-нордров. Хмыкнул.

– Эта земля принадлежит императору, как и весь остров. Император вправе карать своих подданных.

– Ах, императору! – почти пропел Эйрик, перехватывая секиру поудобнее.

Безлицый вскинул руку.

– Вижу ли я Бертильду, дочь славного Ольгейра и падчерицу Исы эрла? – он смотрел на девушку в упор, Эйрика же будто не замечал. – Уймите своих волкодавов, госпожа. Христиане не должны убивать друг друга.

– Не должны?! А сами вы… – вернувшийся было голос снова изменил Беркане. Она молча указала на мертвого священника, возле которого опустился на колени отец Мартин.

– Где вы видите христианина? – казалось, только железная маска мешает воину Братства презрительно сплюнуть. – Еретик, продавшийся язычникам, загубивший свою душу и позоривший Святую Церковь. Ну а ежели я ошибся, и муж сей совершал богоугодное дело, то сейчас он уже занял достойное место у престола Господнего, и мученический венец украсил чело его. Так или иначе, Богу хорошо. Не правда ли?

– Не спорь с ним, Ольгейрдоттир! – прошептал старый Торфинн. – За любое слово нас могут объявить еретиками.

Беркана со всей силы сжала ремешок уздечки.

– Лезете в дом, не спросив хозяев? – зло спросила она. – А в Аскхейм сунуться боязно?

Беркане показалось, что Брат Ревнитель усмехнулся. Поди пойми, когда вместо лица у него гладкое железо.

– Воины Господа не боятся ничего. Мы едем в Аскхейм. Хутор попался нам по дороге. Почему бы не почистить дом доброго соседа?

– Открой лицо, незваный гость!

– Нет! – Ревнитель Истинной Веры отшатнулся, схватившись за маску, словно девушка пыталась сорвать ее.

– Боишься?

– Нет. Только Магистр может являть миру лицо свое. Братьям нельзя. Гордыня. Все мы равны перед Господом, и все, что ни делаю я, есть деяние не мое, но Братства.

Давно улеглась на дороге пыль, поднятая копытами лошадей Братства и отряда нордров, а люди хутора Мёрк все стояли тесно сбитым, ощетинившимся вилами и топорами кругом. Только перешептывались тихо, словно боялись вспугнуть небывалую удачу. Наконец простодушный здоровяк Гисли решился:

– Ушли никак?

– Эти ушли, другие придут, – буркнул Торвальд. – Собирайте, чего надо в дорогу. В леса уйдем, на Смолену.

Молчанием ответили жители хутора Мёрк. И снести это безмолвие было много труднее, чем плач женщин, ворчание стариков и суровое непонимание мужчин. Ибо надежда имеет слова, обреченность же – никогда.

– Смолены – люди не хуже нас, – словно оправдываясь, молвил Торвальд. – Перезимуем. А здесь оставаться нельзя. Падчерица эрла в другой раз и не успеть может.

Люди не сказали ничего. Постояли немного и пошли собирать нехитрый скарб, сгонять скотину, снимать с привычных мест домашних богов.

Так умер хутор Мёрк.

Глава 6

Глава 6

В тот день был медовый зной,

Пчелами льнущий к полю,

Шли на рысях домой,

Шли, нагулявшись вволю.

А. Витаков

– Здравствуй, березка.

Рядом с Берканой, вольно положив руку на холку гнедой, шагал Вольга. Шел спокойно и дерзко, словно не мелькали вокруг балахоны Ревнителей Истинной Веры, будто не пророчил каждый их взгляд нечестивцу смолену смерть близкую, долгую и мучительную.

– Ты? Откуда? – рявкнула Беркана. – Где Сер?

– Я, – спокойно кивнул смолен. – С хутора Мёрк. А Сер… где-то. Дела у него, дела.

– Ты что здесь делаешь?

– Ты нас в Аскхейм звала, вот я иду в Аскхейм. Туда же, куда и вы. Вместе веселей.

– Братство! – простонала Беркана.

– Так у меня к ним дело важное, тайное. Никому не скажешь? – и, за руку притянув Беркану, шепнул ей в самое ухо. – Жабу хочу дохлую им в котел кинуть.

– Тьфу!

Вот и разговаривай с таким!

Беркана огляделась. Безлицые ехали молча, не спешили вязать язычника, только косились злобно. Они сбились в стаю и больше всего напоминали кучу грязноватого тряпья.

– Тебя сожгут, – обреченно сказала Беркана. – Думаешь, если идешь с дочерью эрла, то и не тронут? Сожгут.

– Если заметят.

– Если заметят?

Вольга не ответил. Не замедляя шага, он оглядывался, словно высматривал кого-то.

Дерзкий мальчишка! Прогнать его из отряда? Но тогда безлицые наверняка расправятся с лишенным защиты язычником.

– Эй, Йорг! Здорово!

Вольга заорал так, что гнедая Берканы шарахнулась в сторону. Проезжающий мимо нордр взглянул на смолена так, словно тот шел с хирдом от самого Аскхейма.

– А, Вольга! Здорово! Так ты жив? А говорили, что тебя не то засек насмерть какой-то герумский барон, не то сожгли на костре балахонники.

– А еще что? – прищурился смолен.

– Еще? – Йорг явно наслаждался, пересказывая слухи. – Еще говорили, что тебя сожрал дракон и что ты женился на дочери императора. Но я в это не верил. Мало ли что болтают люди. Я рад, что ты жив.

Махнув на прощание рукой, Йорг поехал дальше.

– Позови его! – задорно зашептал Вольга. – Позови и спроси, как долго я иду с вами. Не скажет! Он заметил меня потому, что я окликнул его.

– Ты колдун? Отвел глаза моим людям?

– Нет, – Вольга тряхнул серебряными волосами. – Я смолен. В лесу родился, в лесу живу, с лесом знаюсь. Смотри туда, – он махнул рукой в сторону трех мрачных елей, почти выступивших на дорогу. – Что скажешь?

– Елки как елки. Приметные. Густые. Засаду хорошо устраивать.

– Засаду? Да. Значит, внимательно смотрела. А теперь скажи, дочь эрла, под какой из них лежит белый камешек?

– Нет там никакого камешка! – Беркана начинала злиться. Подъедут же! Сейчас подъедут! И как того священника на хуторе. А этот дурила болтает о каких-то камешках!

– У средней! У средней! – веселился Вольга. – Посмотри еще раз.

Беркана нехотя взглянула. Действительно, круглый голыш, белый, как куриное яйцо, словно подмигивал из-под корней ели, стоящей посередине. Как его можно было не заметить?

Вольга улыбался.

– Увидела? Потому что знала, что он должен там быть. Вот и я, как этот камешек. С лесом слился, частью его стал. Кто знает, тот видит, а кто нет… Нордрский корабль в море, говорят, тоже заметить мудрено.

Бурая ряса Ревнителя промелькнула совсем близко. Беркана схватила смолена за руку, притянула к себе.

– Эти тоже не видят? Они ж тебя уже на куски глазами разорвали!

– Они смотрят на тебя, дочь эрла, – ответил сразу посуровевший Вольга. – И ненавидят тебя. Будет лучше, если этой ночью ты не будешь спать.

Беркана не заметила, как прошел день. Лесная дорога была спокойна. Нордры не спешили, ехали шагом, берегли силы свои и коней. Братья Ревнители сгорбились в седлах и даже друг с другом не разговаривали. Солнце, наработавшись за лето, посвечивало лениво. Было тепло, тихо и покойно.

Вольга шел рядом размеренным шагом человека, привыкшего к странствиям. Левую руку он положил на холку гнедой, и Беркана заметила, что на безымянный палец смолена надето тонкое зеленое колечко из стекла. Такие любят носить девушки из Дудочного леса. Память об оставленной где-то подружке? Что ж, при его-то красоте…

А ведь убьют парня! Ночью убьют. Не отпущу его от себя. Свои дурного не скажут, а Братство… А что за дело мне до Братства?

Вольга всю дорогу то напевал что-то вполголоса, то болтал о том, что на глаза попадалось. Долго смотрел на отца Мартина, а потом спросил просто и весело:

– А это кто? Ваш святой? Великий мученик? Почему лицо в шрамах? В битве так не посекут.

Беркана приосанилась. История Гуннбьерна из Сэгарда служила славе Аскхейма и потому была любима дочерью Ольгейра эрла.

– Отец Мартин, тогда его звали Гуннбьерн, был в молодости рабом моего отца, – при этих словах смолен скривился, но девушка предпочла этого не заметить. – Гуннбьерн жил в месте, именуемом Сэгард. Там строят драккары. Среди людей Сэгарда есть добрые христиане, но есть и язычники. Поэтому туда однажды явился отряд Братства. Кто-то успел предупредить людей, и они ушли в лес. А Гуннбьерн вернулся. Безлицые заметили его и схватили. Они хотели узнать, где скрываются люди Сэгарда. Но Гуннбьерн ничего не сказал. Тогда ревнители начали пытать его. Палач проводил ножом по горлу и лицу Гуннбьерна, и тот всякий раз не знал, оставит ли нож простой порез или перехватит горло, вырежет глаз. И все равно молчал. Тогда ревнители сломали Гуннбьерну руки и бросили его на скале, которую заливает во время прилива. Они хотели выколоть пленнику глаза, но старший не велел. «Пусть этот языческий прихвостень видит, как подходит его смерть», – сказал он. И Ревнители ушли. Драккар моего отца проходил недалеко от скалы. Кормщик услышал, как кто-то читает молитвы. Люди сказали, что это морской тролль выполз поглядеть на луну, но отец ответил, что нечистый дух не может слышать Божьего слова, не то что произнести его, и велел править к скале. Сначала хирдманны думали, что спасли осужденного на смерть преступника, но потом люди Сэгарда рассказали правду. Нордры умеют ценить верность и отвагу. Отец освободил Гуннбьерна, и тот стал священником.

Беркана замолчала. Искоса взглянула на Вольгу – ну, мол, каково? А Вольга смотрел на отца Мартина. Когда взгляды священника и язычника встретились, смолен почтительно поклонился. Отец Мартин кивнул ласково и чуть смущенно.

Беркана обиделась. Она старается, рассказывает (а сколько вечеров потрачено на то, чтобы сложить эту сагу и выучиться говорить ее вот так – коротко и торжественно!), а Вольга смотрит на отца Мартина, будто узрел что-то интересное. Да кто он такой, отец Мартин?! Тихий священник, только и способный, что рассуждать о милосердии Божьем. Гуннбьерн из Сэгарда был героем, отец Мартин – простой слабый человек.

– Но почему он вернулся?

Такой вопрос слушающие сагу обычно не задают. Важен подвиг, а не то, что было до него.

– Тогда в Сэгарде как раз строили новый драккар. Гуннбьерн боялся, что безлицые разрушат его. Это был «Урс». Последний корабль моего отца.

Никогда никому не рассказывала Беркана про гибель Ольгейра. Тому, кто знает историю эрла, ни к чему слушать ее лишний раз. А тому, кто не знает… Значит, и знать не достоин! Но сейчас Беркану прорвало. Быстро, словно боясь, что Вольга устанет слушать и прервет ее, говорила дочь эрла о том, как любил отец «Урс», сколько славных походов совершил на нем, и как в один день, ничем не суливший беды, отправился с малой дружиной не в поход даже, так, вокруг Окаяна обойти, барекских работорговцев попугать. Но из этого плаванья не вернулся никто. А через год свершилось небывалое – собравшись на большой тинг, нордры назвали эрлом Ису, вдову Ольгейрову.

А потом Беркана говорила про мачеху. И не было в словах ее горечи и обиды. Говорила о том, как четырнадцать зим назад шел отец с дружиной на «Урсе» вокруг Окаяна и неподалеку от того места, где впадает в море величавая Смолена, увидели люди, как взлетает над берегом стройная женская фигурка. И многие потом клялись, что видели за плечами девушки орлиные крылья. Даже когда взметнул растрепавшиеся волосы встречный ветер, все казалось людям, что не падает она, летит. Только когда без шума, без всплеска сомкнулась над девушкой морская вода, бросился Ольгейр эрл за борт, нырнул, а потом подал на драккар молодую смоленку.

Жизнь и свобода спасенного неприкосновенны. Раз уж Господь решил явить чудо, то отныне душа и тело возвращенного к живым человека принадлежит только Ему. Долго потом вздыхали сердобольные женщины Аскхейма над метавшейся в жару красавицей, смазывали мазями целебными обожженное тело ее, творили молитвы о страждущей душе. А когда выходили наконец, ни слова смоленка никому не сказала, только поклонилась низко, рукой земли коснувшись, и ушла из Аскхейма. И долго смотрели ей вслед молодые хирдманны.

А через год смоленка вернулась. Она просила Ольгейра принять ее в дружину, и эрл не мог отказать, потому что у девушки были глаза берсерка. Она никому не сказала ни своего имени, ни откуда родом, ни что было с ней раньше. Нордры прозвали ее Исой, Льдом, и даже бывалые, много повидавшие хирдманны дивились холодной храбрости, спокойствию и уму смоленки. А потом она стала женой Ольгейра.

Словно волна, катился рассказ Берканы, но вдруг утратил силу, сник. А вот спросит сейчас Вольга: «Кто же отдал тебя в Лорейн, дочь Ольгейра? Может быть, мачеха? Смелая умная честная Иса?»

Не спросил. Смотрел глазами своими серыми оленьими и улыбался по-доброму.

– Эй, Берхен!

Беркана не заметила, как к ней подъехал Эйрик Мьёлльнир.

– Река Мёнестрём впереди, Берхен. На этом берегу встанем. Если бы на хутор не свернули, сейчас бы к бродам вышли, а так завра по течению подняться придется.

– Хорошо.

Эйрик гикнул и поскакал к замыкавшим отряд всадникам. Беркана обернулась к Вольге. Смолена рядом не было.

Синие глаза Ольгейра эрла смотрели в самую душу.

– Ты храбр и верен, Гуннбьерн. Такой человек не может быть рабом. Хочешь остаться в моем хирде?

Свободен! И сам эрл предлагает вступить в хирд, остаться на корабле. Не об этом ли мечтал Гуннбьерн?

Юноша приподнялся, тянулся, чтобы вождь услышал его хрип:

– Я хочу стать священником, эрл! Священником!

– Попом? Но почему?

– Чтобы служить Господу честно. Чтобы понять. Не быть таким, как они!

Глава 7

Глава 7

Там один расхохотался

Во сне, другой вскричал: «Убийцы!»

В. Шекспир

Лагерь разбили подальше от берега, чтобы уберечься от докучливых комаров. Нордры сноровисто поставили шатер для Берканы, разложили костер, и вскоре с горьким запахом дыма смешался непривычный лесу дух доброй похлебки.

Безлицые, вставшие отдельно, тоже что-то стряпали. Беркана вспомнила о лиходейском замысле Вольги и невольно поискала глазами серый плащ и седые волосы. Смолен как привиделся.

Нордры не любят лес. Дети моря, они привыкли смотреть на много стрелищ вперед, издали узнавать друзей и врагов. Море жестоко, но простодушно, человеку опытному нетрудно разгадать его замыслы. В лесу не так. Чаща многолика, хитра, скрытна. Зыбкой глади моря нельзя верить, но она и не скрывает этого. Лес может спасти, чтобы тут же предать. Чаща опасна днем, но еще грозней она ночью.

Юный Амлоди зорко вглядывался в толпу деревьев. Казалось, мрачные исполины только и ждут, чтобы дозорный отвернулся, не смотрел, тогда они подберутся поближе, протянут корявые ветки-руки, схватят, задушат, растерзают и пойдут к золотистой искре костра, чтобы наказать дерзких, осмелившихся нарушить покой леса. А сколько чудовищ скрывается за неровными спинами деревьев?

Рука Амлоди сжала нательный крест.

– К Тебе, Господи, взываю…

Нордр не должен бояться ничего. Амлоди не страшны живые враги, неужто смутят его какие-то деревья? Вот стоят черные, неподвижные, руку протяни – и ближайшее потрогать можно. Голоса еще какие-то мерещатся. Просто ветер в листве шелестит. Что лес? И в лесу люди живут.

Амлоди еще раз огляделся. Дерево, гнилой пень, заросли дикой смородины, молодой смолен с седыми волосами, разлапистый выворотень, снова деревья. Все спокойно.

Сер не стал менять обличье, только слегка перелепил морду, чтобы легче было говорить. Увидев эту чудовищную голову на мощном зверином теле, человеческую, но всю покрытую шерстью и с острыми волчьими ушами, Вольга невольно поежился. Не от страха – приходилось видеть и кое-что поужасней, – а от понимания суровой сосредоточенности вожака, готовности его к бою. Оборотень наиболее могуч в зверином обличии.

Вольга плюхнулся рядом с Сером на опавшую хвою.

– Ну? – волкодлак чуть скосил желтый глаз.

– Хорошая рать. Сильная, зоркая. Дозоры выставили. Завтра до Аскхейма доберутся.

– Можем уходить?

– Нет, Сер, – Вольга подобрал с земли сосновую шишку и подбрасывал ее на ладони. – Что-то тут не так. Балахонники нордров терпеть не могут, почему же идут с отрядом падчерицы эрла? И бареки эти… Неладно, вожак. Дымом пахнет.

Оборотень молчал.

– Один день, – Вольга говорил уже не так уверенно. – Завтра они будут в Аскхейме, а мы уйдем на Смолену.

– За плечами девочки Тьма.

Шишка упала на жухлую хвою.

– Кто? – резко спросил Вольга. – Упырь, Мстящий, колдун?

– Нет. Собственной силы немного. Будто сам пойман.

– Братство и Охотник, – задумчиво протянул смолен. – А ведь балахонники от всякого ведовства, как от проказы, шарахаются. Что-то тут… Ой, вожак, а зачем она в Аскхейм-то идет?

– ?

– Падчерица эрла нордров собирается в Лорейн, чтобы выйти замуж за тамошнего герцога. Но вдруг решает вернуться в Аскхейм. Кто-то схватил ведогоня Берканы. А Братство тут как тут. Присосались, как клещ к собачьему уху. Она не еретичка, Сер, даже не ведьма. Она теперь самая настоящая нечисть.

Вольга замолчал. Сер в ответ тоже не проронил ни слова. Оба слишком хорошо знали, как поступают на острове Окаян с нечистью и местами, где она обитает.

– Сер. Он же наверняка будет здесь. Кто еще способен состряпать такое? Аспида не бьют в горах, только когда он падает на землю. В городе, тем более за проливом, мы к нему не подберемся. Один раз я его упустил…

Волкодлак со вздохом положил голову на лапы.

– Слишком много говоришь. Если нордры продержатся эту ночь, завтра на рассвете отправимся в Аскхейм. Обо всем расскажешь Исе. Дальше они сами. Если не всех ведунов еще перетопили.

– Ладно, вожак! – Вольга сразу повеселел. – Перемахнем Братству дорогу!

Он поднялся поспешно, словно боялся, что Сер остановит его, передумав.

– Пойду пока в лагерь, погляжу, что люди делают. Скоро свидимся.

Человек не услышал бы, как ступает Вольга, но волкодлак различал каждый шаг. Вот молодой смолен остановился возле дозорного, вот прошмыгнул мимо, вот опять зашагал свободно и весело. Доволен! А это что? «Спасибо, вожак…» Дурила.

Оборотень поворочался, устраивая поудобнее совсем уже волчью голову. Осень подступает. Уйти бы сейчас в щедрые богатые леса, подальше от враждебных людей, от железа, от смешанного запаха ладана и горящего мяса. К зиме бы готовиться. Но Вольга от задуманного не отступится, а вожак стаю не бросит. А тут еще Беркана. Видно, крепко схватила сердце волчонка чернокосая девушка. Была бы другая, только порадовался б Сер. Но Беркана – дочь и падчерица вождя. Да к тому же с Тьмой за плечами. Человек, ведогоня которого схватил враг, вдруг становится над собой не властен, воплощенным злом становится. Молись своему богу, девочка, чтобы помог тебе дотянуть до встречи с хорошим ведуном.

Ветер дул в сторону лагеря людей, поэтому Сер не почуял запаха человека, подходившего к дозорному, но шаги его расслышал хорошо. Шаги человека, не привыкшего ходить ни по лесам, ни по песчаным отмелям вдоль берега моря, ни по палубе корабля. Ногам идущего были любы мощенные камнем улицы герумских городов.

Сер неторопливо поднялся и нырнул в ночной лес.

Чья-то рука легла на плечо Эйрика Мьёлльнира. Оглянулся – Безлицый. Протягивает флягу.

– Это хорошее вино. Угощайся, брат.

В посудине что-то соблазнительно булькнуло. А уж запах! Рыжебородый нордр привык к ячменному пиву, но и в винах знал толк. Рот жаждал божественного напитка, рука сама тянулась к фляге…

– Нет.

Безлицый чуть отступил.

– Брезгуешь, брат? Или этот напиток слишком крепок для тебя?

– Чего? Да я…

– Остынь, фальк.

Эйрик и безлицый разом обернулись. У костра сидел молодой смолен с седыми волосами. И откуда взялся?

– Остынь, фальк, – спокойно повторил парень. – Человек тебе угощение предлагает, негоже на него рычать. И ты, святой брат, не гневайся. Знаешь ведь, как нордры Хакона конунга чтут. Сказано им: «А если кто, хмельным прельстившись, не выполнит доверенного ему, не назовут то люди добрым делом». Нельзя воину в походе пьянствовать.

Безлицего как тролль слизнул.

– Ты, фальк, поглядывай, – почти пропел странный смолен, протягивая руки к огню. – Им сейчас драка нужна. Будут народ злобить.

– Ты кто такой?

– Ай не признал? – коротко усмехнулся парень.

Почти с ужасом воззрился Эйрик на странного смолена, готовый уже увидеть то ли золотое сияние нимба, то ли высовывающийся из-под плаща ослиный хвост. А то еще хуже, еще страшнее – раздастся вдруг глухое карканье двух воронов или блеснут в улыбке отливающие золотом зубы древнего бога Хеймдалля. Или еще что? Кто знает, что может выползти из враждебного леса в ночь, когда луна в полной силе. Вон глаза-то у смолена как горят.

Тьфу, пропасть, так это ж просто от костра отсвет.

– Вольга я, баенник, скальд по-вашему. От Хофенштадта с вами иду.

– А.

– Эй, ты!

Амлоди обернулся. Коренастый Брат Ревнитель сердито таращился на него. Не сказать, что рожа у Брата постная, – кто их разберет с их-то масками! – но недоволен чем-то изрядно.

– Иди! – не вынимая рук из широких рукавов балахона, безлицый указал подбородком в сторону костров за деревьями. – Теперь я караулить буду. Ваш рыжий просил брата Видкуна. Брат Видкун приказал.

Ай да Эйрик! Сумел сократить своим людям время стражи. Понятно теперь, почему безлицый злится. Кому охота идти от тепла костра в сырой холодный лес?

– Бог справедлив, а, брат? – весело сказал Амлоди нахохлившемуся балахоннику.

Пальцы удобно держали рукоять спрятанного в широком рукаве ножа. Глупый мальчишка! Не услышал шагов подходящего к нему человека, покинул пост без личного приказа старшего, повернулся к незнакомцу спиной. Можно было бы убить его здесь на поляне, когда стоял рядом. Слишком просто, слишком скучно. Не достойно человека, специально обученного истреблять язычников в их логовах.

Вытащив нож, брат Клавдий спокойно ждал, когда меж деревьев на мгновение покажется худая спина нордра.

Кто-то грузный и сильный, выскользнув из темноты, ударил брата Клавдия в грудь, опрокинул на спину. Герум не успел закричать, не успел ударить нападавшего приготовленным для броска ножом. Сильные челюсти зверя мгновенно вырвали безлицему горло. Только досталось Ревнителю напоследок видение могучей груди распрямляющегося волка, белого пятна на ней и запутавшегося в светлой шерсти кольца со странным крестом внутри – языческого знака солнца.

Удивительная то была ночь. Вторая бессонная ночь в жизни Берканы. Дома, в Аскхейме, ложились спать в сумерках, чтобы не жечь огонь зря. Женщины боялись выходить по ночам на улицу и детей не выпускали: «Смотри, схватит тебя лунная бабка!» Выбежишь, бывало, из дома по нужде или просто удаль свою показать и скорей обратно, к свету и теплу очага, к людям. Где уж тут глазеть по сторонам! Только мужчины, холодноглазые воины, да старухи, помнящие смутные времена, когда, бывало, все, от мала до велика брались за оружие, чтобы защитить поселение, не боялись ничего. Но и они предпочитали по ночам спать, искренне полагая, что Бог создал тьму только для того, чтобы позволить человеку с чистой совестью отдохнуть.

А ночь была чудесна. Сколько же звезд на небе! Дочь эрла попыталась отыскать милую каждому мореходу Полар – золотистый глаз Вечного Пса, но не нашла. Ничего, ничего, все еще будет. Все узнаю, разведаю, запомню. И слушать слово Исы эрла больше не буду. Вот вернемся в Аскхейм, и потребую один из драккаров отца! И сколько тогда будет таких ночей, когда поднятые глаза встречают не закопченный потолок, а перевернутый кубок неба – вороненое серебро.

Беркана огляделась. Где Вольга? Смолена как ведьма в мешке унесла. В стороне от костров стоял на коленях отец Мартин. Опять молится за всех людей, живущих в Божьем мире, а также за тех, кто жил когда-то или жить будет. Чудно. Чего за всех-то? Подойти, что ли, заговорить со священником? И рассказать ему и про ночь дивную, и про песню неслышную, в душе звучащую. Раньше и подошла бы. А сейчас – нет. Пусть еще в опале побудет. Знал чтоб, как дочери эрла перечить.

Круглая, желтая, словно щит бонда-ополченца, луна выбралась на небо. Нежась, Беркана подставила лицо ее неощутимым лучам. «А может быть, я ведьма?» – подумала дочь эрла, и эта мысль ее позабавила.

Словно истая колдунья, закутавшись в плащ, скользила Беркана по лагерю. Ночь была ее подругой и щедро дарила чудеса, создавая их из того, что обычно и неинтересно днем. Выхваченные светом костра из темноты силуэты людей, обрывок разговора неузнаваемых собеседников – все было необычно, чарующе.

– Вот я ей и говорю: «Кто ж за любовь деньги требует?»

– А мать его, слышь, сама Стрела из Тинггарда. То-то же!

– И на третий день приходят, а крест повержен. Хотели уже бросить это место, но святой Иоахим не позволил. Ночь у креста провел, потом освятил это место, и ничего, можно жить стало. Только вот говорят, у креста как полнолуние, так плачет кто-то.

Осень, князь нищий,

В полюдье собрался…

Беркана обернулась на песню.

Вольга сидел у костра, обхватив колени руками. Сперва дочери эрла помни?лось, что и не смолен вовсе поет – слишком уж спокойно сидел, ни руками не прихлопывал, ни головой не мотал, ни по-другому как песне не помогал. Да и не нужна была эта помощь. Даже гусли или другой какой инструмент были Вольге без надобности. Зачем? Ведь был у него голос, выпевающий слова песни, а люди слышали звон то серебряных кубков, то булатных мечей, то шелест леса, то чей-то плач.

Нордры давно не слагали новых песен. Знатные северяне заучивали наизусть древние саги, оставшиеся еще со времен Хакона конунга, в церквях пели религиозные гимны, а сочинение песен считали делом недостойным, если не бесовским, кое пристало только жонглерам, бездомным оборванцам с горящими глазами, порицаемым церковью, отверженным законом, верной добыче Братства. Говорят, что во времена Хакона конунга людей, умеющих обращаться со словами, уважали безмерно. Но мало ли что осталось по ту сторону пепелищ…

Никогда еще Беркана не слышала этой песни. Дома, в Аскхейме наемники-смолены да и сама Иса, бывало, пели, но это были песни все больше жалостливые, протяжные, про любовь несчастную, калину горькую или же веселые, срамные. Боевые дружинные песни были тайной. А Вольга… Пел он про то, как завистливый князь Осень собрался в полюдье за данью. Порывал золотые серьги с берез, обобрал дубы да клены. Замер, согнулся лес под властью злого воеводы Зимы.

Но мы

Дождемся весны.

У Берканы похолодели руки. Это же не про лес, не про деревья, это про Окаян и герумов! Простые слова, но сколько чувств! Молчаливое горе, святая ярость и великая бессмертная надежда.

Вольга жонглер. И другое слово выбиралось, пропихивалось из глубин памяти. Слово звучное и гордое, принесенное на остров дружинниками Хакона конунга, проклятое герумскими епископами, ушедшее в курганы. Скальд.

Кто-то прикоснулся к плечу Берканы. Оглянувшись, она увидела высокого Ревнителя Веры. Капюшон покрывал всю голову воинствующего священнослужителя, руки проворно нырнули в широкие рукава. Откуда-то Беркана знала, что безлицый стоит здесь очень давно. Незамеченный. И слушает песню.

– Нравится? – коротко спросил Ревнитель.

– Да, – с вызовом ответила дочь эрла. – Хорошая песня. Давно такой не слышала.

Балахонник промолчал.

Волчий вой, протяжный и грозный, слился с последними словами песни Вольги.

Ночь больше не увлекала дочь эрла. Выскочила из схрона, полонила ее усталость. Оставив хирдманнов спорить, стоит ли лезть во враждебную чащу ради бедной шкуры не больно опасного летнего зверя, потащилась Беркана к поставленному для нее шатру. Сил как раз хватило дойти до сложенной из еловых лап и плащей лежанки.

Уже уплывая в теплую негу дремоты, вспомнила, что хотела присмотреть за Вольгой. Ничего, и сам, чай, не младенец, не дастся врагам…

Долог и труден был день минувший. Сладок вкус герумского вина. Крепко уводит дрема Амлоди, мягко валит, веки смыкает. Где явь? Где сон? Зачем идут к нашему костру безлицые? И что это блестит у них в руках?

Задыхаясь, бежала Беркана за неспешно шагающим человеком в балахоне Братства и никак не могла догнать. Позади кипел бой. Дочь эрла должна была быть там, со своими людьми, но бежала прочь, и не было сил ни остановиться, ни повернуть назад.

– Берхен! А-А-А!

Ревнитель остановился. Споткнувшись, Беркана упала к его ногам.

– Руки связать надо.

– Не, Магистр сказал, она не проснется. Посмотрим, как теперь запоет Иса эрл.

Носок сапога вонзился Беркане под подбородок, запрокидывая девушке голову. Человек из хофенштадтского трактира смотрел на нее.

– Теперь ты принадлежишь мне. Душа твоя, разум твой, тело твое…

– Беркана! Проснись!

Вольга! Беркана обернулась. Упала носом в холодный черный песок (где я?!), поползла, впиваясь пальцами в рассыпающиеся дюны, ничего не видя, подтягивая вдруг одеревеневшие ноги. Вольга! Вольга, где ты? Помоги мне! Спаси меня!

Голос Ревнителя настигал:

– Ты вернешься ко мне, ведогонь! Ты будешь выполнять мою волю, потому что теперь я господин твой!

Хохот Безлицего раздался совсем близко. Беркана отчаянно рванулась и…

– Выворачивается, тварь!

Сильный удар по лицу.

Тьма снова гостеприимно распахнула объятия. Доброе небытие, где нет ни боли, ни страха… Где ждет Балахонник из Хофенштадта! Нет! Нет! Нет! Кто-то крепко держал бьющуюся Беркану за локти, кто-то схватил за косу. Близко-близко придвинулось скрытое железной маской лицо.

– Спокойно! – сказал брат Видкун. – Ты живешь, пока послушна. Потом мы доберемся до твоей прекрасной мачехи и…

Не знал брат Видкун, что дочь Ольгейра не на перинах выросла. Отважные хирдманны только головами качали, глядя, как отчаянная девчонка лихо карабкается на скалу Бычий Рог и вслед за аскхеймскими сорванцами бесстрашно кидается в холодные морские волны. Приходилось Беркане и драться. В этих шумных или молчаливых потасовках, где не вспоминали ни о возрасте, ни о знатности рода противника, ни о том, в штанах или юбке пристало от рождения ему ходить, узнала дочь эрла удар, нанести который способна даже слабая женщина, но получив который, складывается пополам, утрачивает сноровку любой богатырь. Бей ногой хоть вперед, хоть назад. Брат Видкун и второй балахонник как нарочно удобно встали. Беркана переступила, примеряясь, но тут что-то тяжелое, зловеще просвистев в воздухе, чиркнуло дочь Ольгейра по макушке.

Оханье Берканы опередил хрип державшего девушку. Начавший валиться назад герум увлек ее за собой. Вывернувшись и быстро перекатившись, дочь Ольгейра поднялась на четвереньки. Быстрый взгляд на поверженного врага. Тело Ревнителя лежало на спине, скрюченные пальцы тянулись к рукояти кинжала, глубоко вонзившегося в узкую полоску плоти, открывающуюся между железной маской и краем кольчуги. Воистину, орлиным зрением и дьявольской меткостью обладал тот, кто метнул оружие. Беркана вспомнила, как кинжал коснулся ее головы. Стало муторно.

Звякнули мечи. Звук этот потерялся бы в шуме битвы, но он раздался совсем рядом с Берканой.

Вольга и брат Видкун рубились посреди высокого шатра. И снова как прошлой ночью на берегу, смолен лишь отражал удары супостата. Только на этот раз против него был не разжиревший от хорошей жизни работорговец, а облаченный в броню воин, специально обученный убивать. Как была на четвереньках, Беркана рванулась к своему мечу, лежащему неподалеку. Не успела.

Вольга напал. Прыжок и удар, которого не должно было существовать. Движение не человека, а хищного зверя, но вместо клыков, вонзающихся в горло – кроткий меч.

Теперь никто не мешал Беркане схватить оружие и выскочить из шатра.

В лагере шел бой. Почти на каждого нордра наседало по два балахонника. Откуда их так много? Ведь отряды были равны по количеству людей! Но много, слишком много хирдманнов лежит на земле неподвижно. А большинство из тех, кто еще держится, сражаются как-то странно, словно нехотя, неумело…

Прямо у входа в шатер лежит убитый нордр. Йорг. Кто еще?

Просвистела стрела, вонзилась в шест, поддерживающий полог. Из леса стреляют… Но там же наши заставы! В кустах мелькнул бурый балахон. И тех тоже…

– Уводи ее! Уводи!

Беркана обернулась. Могучий Эйрик Мьёлльнир рубился сразу с тремя безлицыми, не подпуская их к дочери эрла. Девушка бросилась на выручку, но кто-то крепко схватил ее за руку. Вольга.

– Пусти! Я должна!

– Ты должна спастись! – прокричал в ответ смолен. – Иначе все они зря!

Последние слова Вольги потонули в диком топоте. Смолен еле успел выдернуть Беркану из-под копыт бешено несущейся гнедой. На спине лошади распластался отец Мартин. А рядом с кобылой, почти хватая обезумевшее от страха животное за бабки, бежал огромный волк.

Дальше мало что зависело от воли и желания Берканы. Вольга просто подхватил ее на руки и понес. Дочь эрла хотела вырваться, но смолен держал крепко. Беркана дернулась раз-другой и затихла, прижалась головой к груди Вольги. И странная, неуместная мысль обожгла: «А сладко это, когда на руках носят!".

У самой кромки леса Вольга поставил Беркану на землю. Дочь эрла поняла. Звонкий девичий голос прорвался сквозь шум битвы:

– Уходите! Уходите в лес!

Криком она выдала себя. Вольга рванул Беркану за руку, увлекая за деревья. На место, где только что стояла девушка, шлепнулся барекский аркан.

Потом… Трудно сказать, что было потом, потому как не было времени ни оглянуться, ни задуматься. Вольга тащил ее сквозь лес, и Беркана заботилась только о том, чтобы не споткнуться на бегу, не попасть ногой в яму, не зацепиться подолом за подвернувшуюся корягу. Нырнуть под переплетенные ветки, перескочить через куст черники, метнуться в сторону, обходя заросли папоротника. Главное не упасть, не сбиться с шага. Не смотри по сторонам, девушка из племени нордров, незачем тебе видеть, как открывают замшелые пни маленькие красные глазки, как смотрят с деревьев то ли птицы, то ли звери, как смыкаются за спиной колючие кусты, как переползают с места на место кочки, преграждая дорогу преследователям. Не слушай, красавица, что говорит на бегу Вольга, что сулит он лесу в обмен на жизнь твою.

Смолен резко остановился, и Беркана, не успев понять, пробежала мимо него. Нога сорвалась с земли, провалилась в холод, сапожок сразу промок. Река Мёнестрём.

Вольга, опустившись на колени, склонился над водой, словно хотел напиться, но не решался. Мелкая волна плеснула у берега. Потом еще одна, еще.

– Лунница, – сказал вдруг смолен. – Лунница, позволь пройти по вотчине твоей. Пропусти.

Рыба ли плеснула на стремнине, пласт ли глины, отделившись от берега, ухнул в воду, но послышался Беркане тихий голос, произнесший одно слово:

– Выкуп.

Обрывая ремешки, смолен сдернул с пояса костяной гребень, протянул над водой. Река тут же плеснула узкой высокой волной. Слишком уж похожей на руку, жадно схватившую подношение.

Вольга обернулся к Беркане.

– Ну, березка, пойдем. Держись крепко, хочешь – глаза закрой, только от меня не отлепляйся. Распятому или кому веришь не молись, бессильны они здесь.

Обняв Беркану и крепко прижав к себе, Вольга шагнул в воду.

Ух! Река Мёнестрём словно наполнена текущим льдом! Беркана отчаянно забила ногами, отыскивая дно, но так и не достала до него. Вольга, высокий, как все смолены, нес ее, крепко прижимая к груди, иначе вода скрыла бы девушку с головой.

– Держись, – повторил смолен сквозь зубы. – Не отпускай меня, что бы ни случилось. Что бы ни случилось…

Глубоко вздохнув, Вольга шагнул на глубину. Решил утопиться и дочь эрла с собой утянуть, чтобы в руки врагов не попала?

Ледяная вода охватила шею. Беркана запрокинула голову. Небо. Небо и звезды.

Река волокла их, как щепки, вертела, кувыркала, окунала с головой. Новая волна накрыла Беркану, и померещилось дочери Ольгейра под водой женское лицо словно из серебра отлитое. Светлые волосы течение растрепало, водоросли в них запутало. А глаза зеленые прозрачные пусты и мертвы. Померещилось и сгинуло. Не такой должна быть Хель, хозяйка подземных ледяных рек. Одна половина лица ее синяя, другая цвета сырого мяса. Но про Хель это сказки, которыми язычники морочат добрых христиан. В ад попала грешная душа Берканы. Но в аду жарко. Где костры неугасимые, где котлы с серой кипящие? Ангел с серебряными волосами несет ее к раю. Вечный холод небесных сфер. Но я жива, жива, слышите, жива-а-а!!!

…Мокрая глина чавкала под ногами. Беркане едва хватило сил самой выбраться на берег и отойти от реки на несколько шагов. Дальше сон.

Кто-то ударил отца Мартина в спину древком копья, и этот удар спас жизнь аскхеймскому священнику. Тело Гуннбьерна из Сэгарда вспомнило былое умение. Свернувшись клубком, отец Мартин откатился в темноту, умудрившись сразу спрятаться за какую-то кочку. Ревнитель не стал искать шустрого старикашку, были дела поважнее. Опоенные зельем, одурманенные нордры еще пытались сопротивляться.

Отец Мартин осторожно выглянул из-за своей кочки. Не было времени размышлять, кто с кем и почему сражается, и как начался бой. Надо найти Беркану и постараться спасти ее. Священник проворно пополз, стараясь держаться подальше от костров. Способ передвижения, позорный для воина, но пригодный для слабого и безоружного. Отец Марин знал, что если его заметят, то сразу убьют. Только бы добраться до Берканы!

Но его заметили. Сильная рука сгребла отца Мартина за капюшон сутаны. Почему-то Ревнитель не спешил прикончить жертву. Он волок отца Мартина, как хищник тащит добычу. Совсем рядом дико заржала, почти закричала лошадь. Не боль, но смертельный ужас вырвал этот отчаянный вопль. Аскхеймский священник понял. Его швырнут под копыта обезумевшего от страха животного.

«Тебе, Господи…»

Сильные руки обхватили отца Мартина поперек туловища и вскинули в седло. Промелькнуло на миг незнакомое лицо. Желтые глаза, серая щетина на щеках и подбородке. Поднялась на дыбы Берканина гнедая, – еле успел отец Мартин поймать перерезанную уздечку, – и сорвалась в галоп. И увидел старый священник, что рядом с лошадью бежит огромный волк.

Гнедая пронеслась по лагерю, превратившемуся в поле битвы, сбила грудью вставшего на пути Ревнителя и вместе с отцом Мартином скрылась в ночном лесу.

Глава 8

Глава 8

Темный лес ночной, лес осенний,

Нахмурились темные елки.

По лесу гуляют волки да тени —

Эка невидаль – тени да волки.

Тикки Шельен

Ночь, вдова скорбная, в черный плат запахнулась. Скоро уйдет она в чертоги свои, уступит мир Зарянице, девице румяной веселой, ведущей под уздцы белых коней солнцеликого Дажьбога. Уже завершают путь свой павшие герои из Звездного Похода, сливаются с предрассветной дымкой сияющие доспехи их.

Распластался в длинном прыжке Вечный Пес. Озирает напоследок спящий остров, Окаяном смоленами нареченный. Что видит он? Что расскажет хозяйке своей, Матери Миров?

Видит Вечный Пес, что на берегу моря, неподалеку от Аскхейма, стоит прекрасная девушка, и волны лижут ноги ее. Видит, как с пронзительным криком кружит над морем одинокая чайка. Видит темный опустевший хутор, где вчера еще горели веселые огни и свежую могилу с неумело сколоченным крестом рядом с ним. Видит поляну в лесу, местом побоища ставшую. Видит устало бредущую лошадь и священника в седле. Видит костер, горящей на берегу реки Лунницы, и двоих рядом. Спит укрытая серым плащом черноволосая девушка, а молодой смолен поднимает глаза к небу, стараясь встретить взгляд Вечного Пса. Не впервые бросает он вопрошающий взор. Еще не время. Видит золотистое око и маленькую лодку, прибитую волнами к берегу. Зашевелилось на дне лодки грязное тряпье и приподнялся человек, до остова исхудавший. Тихий шепот поплыл:

– Она ждет…

Многое видит Вечный Пес. Что – только он ведает.

Усталая гнедая еле тащилась. Отец Мартин хотел спешиться, чтобы дать отдых измученному животному, но не решился. Он знал, что не удержит кобылу, если она вновь сорвется в галоп, а остаться во враждебном лесу одному, безоружным и безлошадным, означало верную гибель.

Отец Мартин вспомнил странного волка, гнавшего гнедую, и невольно вздрогнул. Зверь не пытался напасть, он просто бежал рядом, но, когда отец Мартин собрался соскочить, чуть не хапнул священника за пятку. Теперь волк куда-то исчез.

Лес, молчаливый и темный лес окружал отца Мартина. Память услужливо подсказала, что имя свое чаща сия получила из-за того, что много торговых людей, по глупости, из-за жадности или гордыни решивших пройти Окаян посуху, сгинуло здесь, став добычей разбойников, ловко подающих друг другу сигналы, дуя в деревянные дудки. Название Дудочному лесу дали смолены. Нордры его вовсе никак не нарекли, лес и лес, а хоть бы его и вообще не было, проклятого!

А злодейка-память продолжала выискивать байки, одна другой гаже. Вспомнил отец Мартин, что река Мёнестрём течет как раз по краешку Дудочного леса, и кто знает, не едет ли сейчас Аскхеймский священник прямиком в глубь чащи, где на много переходов не встретишь людского жилья, где выходит по ночам на тропы нежить, желая поживиться лакомым человеческим мясом, где лежит в окружении болот мертвое озеро, о котором даже наемники-смолены, люди бывалые, не боящиеся ничего ни на этом, ни на том свете, говорят шепотом, творя охраняющие знаки.

Гнедая всхрапнула и зашагала быстрее. Мелькнула за деревьями золотая искра. Костер! Но кто разжег его? Странники-смолены, никому не отказывающие в гостеприимстве, или лихие разбойники? Может быть, нежить, приманивающая путников? Или же, сделав круг, гнедая снова привезла его к лагерю на берегу реки Мёнестрём? И не ждет ли у огня Беркана? Спасение или гибель сулит манящий свет? Спешить к нему или бежать прочь? Но костер давал хоть какую-то надежду. Отец Мартин прошептал молитву, зачем-то слез с лошади и шагнул к огню.

– Мир тебе, добрый человек.

– Подходи! – вместо ответа кивнул сидящий у костра. – Лошадь только там привяжи.

Рыжие языки пламени, пляшущие между отцом Мартином и лесовиком, дым, тянущийся в сторону священника, мешали тому разглядеть незнакомца как следует. Помнилось, что уже видел и глаза эти желтые, и усмешку звериную. Где вот только, когда?

У костра углом лежали две лесины. Словно знал лесовик, что не один этой ночью у огня сидеть будет.

– Садись, – приказал незнакомец, и отец Мартин повиновался.

Довольно проворчав что-то себе под нос, лесовик склонился к костру. Отец Мартин заметил, что в огонь всунуты несколько прутиков, на которые нанизаны большие куски мяса. Подцепив один из них, незнакомец протянул угощение отцу Мартину. Священник хотел поблагодарить, но… Из рукава меховой куртки незнакомца высовывалась волчья лапа!

– Эх, ночь лунная, колдовская! – произнес оборотень, с усмешкой глядя на сжимающего распятие священника. – Кого только в лесу ни встретишь! Ешь, святой отец, это не человечина, – он почти силой вложил в пальцы священника прутик с куском жареного мяса. Фыркнул, перехватив взгляд, устремленный на его уже человеческие кисти. – Да, вот так просто. Никаких корч и прочего.

– Но… почему?

– Чтобы ты сразу понял, кто я. Так лучше. Понадеюсь уж, что теперь, когда придет нужда менять облик, ты не будешь орать «Изыди, сатана!» и лупить меня сзади распятием.

– Так значит, волк?..

– Я. Ни один зверь по своей воле не войдет в обиталище людей, а тем более не станет соваться в дела Пришлых. Если бы мне не нужен был помощник-человек, клевали бы вороны на рассвете тело твое. Убери крест! – оборотень сильно ударил отца Мартина по руке, вздымающей распятие. – Меня этим не остановишь. Хотел бы, давно бы убил. Еще раз скажу: ты нужен мне, человек, и ты согласишься помочь мне. Согласишься, чтобы спасти Беркану и Ису, согласишься, если не хочешь, чтобы в Аскхейме случилось то же, что на хуторе Мёрк.

Взгляды синих и янтарных глаз скрестились над пламенем костра.

– Где Беркана?

– Ну откуда ж мне знать? – развел руками (лапами?) оборотень. – Видел, как Вольга ее уводил, значит, жива. Если девка умная, кобениться не будет, то через день на Волчье Око выйдут. Там их встретим. Так что, идешь со мной?

– Почему я должен верить тебе?

– Э, человече, – удивился вервольф. – А кому ж тебе еще сейчас верить?

– Они ушли, Магистр. Мы долго гнали их, но смолены, подобно всем трусливым тварям, слишком хорошо умеют прятаться.

– Падчерица эрла была с ним?

– Да.

– Седлайте коней.

– Теперь они вместе, – прошептал Великий Магистр, когда приближенный удалился. – Тем лучше. Скоро я найду обоих.

Сон – река черная. Несет она Амлоди, покачивает, то к одному берегу приблизит, то к другому.

Хирдманны собрались вокруг костра. И рядом с каждым воином сидит женщина. Откуда здесь женщины взялись? Тем более такие – высокие, крепкие, облаченные в доспехи.

Никто не окликнул Амлоди, не пошутил над засоней. Молча подвинулись, освобождая место у костра.

Хирдманны и женщины пили что-то из странной белой чаши, передавая ее по кругу. Приняв чашу от соседа, каждый воин поднимался и громко называл свое имя. Приглядевшись, Амлоди понял, что нордры подносят к губам оправленный в серебро и булат человеческий череп.

Сидящая рядом с Йоргом девушка протянула чашу Амлоди, но Эйрик Мьёлльнир отрицательно мотнул головой.

– Не надо. Ему еще рано.

Девушка бросила чашу в огонь.

Амлоди загляделся на сплетение языков пламени и не заметил, как на поляне появились рослые могучие кони странной дымчатой масти.

Девушки легко вскакивали в седла. Хирдманны садились за ними.

Устроившись за спиной такой же рыжей, как он сам, воительницы, Эйрик Мьёлльнир обернулся.

– Скажи Исе эрлу, что Ревнители убили нас.

С грозным шумом развернулись за плечами всадниц орлиные крылья. Ринулись в небо серые кони, клубами дыма растворились в предутреннем сумраке.

– Стойте! Подождите!

Поздно.

Глава 9

Глава 9

Это уж не шутки,

Не игра в герои.

В. Долина

Солнце припекло открытый висок, и Беркана проснулась. Лежать на земле было неудобно, болели полученные вчера ушибы, саднили исцарапанные ноги и руки, во рту крепко застрял вкус тины, но дочь Ольгейра не спешила вставать. Пока длится сон, пока закрыты глаза, никто не потребует от тебя решений и деяний, кто-то другой заботится о твоей жизни. А вдруг сейчас рядом раздастся могучий бас Эйрика Мьёлльнира или тихий голос отца Мартина? Вдруг примчится из Аскхейма Иса с дружиной? Вдруг спустится с неба ангел? Не достойна я чуда? Не сбудется? А вдруг?..

Скрываясь от назойливого солнца, Беркана с головой ушла в кокон из плащей. Свернулась клубком, обхватила колени руками. Ладони ощутили голую кожу. Платье задралось. Рука зашарила в поисках подола. Не нашла.

Даже зов боевого рога не заставил бы Беркану вскочить быстрее. Кто-то снял с нее платье! Кто? Когда? Зачем?

Вольга возился с затухающим костром. Коротко улыбнулся.

– Славного дня!

Снял с воткнутых у огня прутьев растянутое на них платье, бросил его девушке и снова склонился над тлеющими углями, словно ничего лучше в жизни не видел.

Путаясь в платье и двух плащах – своем и Вольги, – Беркана кое-как оделась. Подошла к костру ко всему готовая.

Вольга снова улыбнулся, будто солнышко.

– Вон там, – рукой указал, – спуск удобный. Умойся пока, а рыбка доспеет.

От реки несло тиной. Не так пахнет на берегу славного моря! И берега там не топкие, и коряги не плавают.

Беркана любила умываться морской водой, любила, когда легкие волны набегают на подставленные ладони. Увидеть бы еще раз серую рябь пролива Бергельмир, размытый туманом берег Лорейна, скалу Бычий Рог, а там все равно, хоть за герцога Дитриха замуж, хоть в темный сарай, куда запирают провинившихся служанок… Дочь эрла в сарай?!

Беркана вскинулась, огляделась воинственно, словно те, кто хотел подвергнуть ее унизительному наказанию, уже подступали. Моим отцом был Ольгейр эрл из Аскхейма! Уж он точно не просил ни о чем ни врагов, ни даже самого Господа Бога! Да подавится своим змеиным языком тот, кто осмелится сказать, что дочь не достойна отца!

Гордо подняв голову, отбросив назад растрепавшиеся косы, пошла Беркана к костру.

Вольга двумя щепками гонял по земле что-то черное, закопченное, на вид вроде камня.

– Вот сейчас остынет чуток, и можно есть. Ты пока хлеб из котомки достань.

Дорожная сума Вольги лежала неподалеку. Рядом на воткнутых в землю колышках сохли сапожки Берканы. Еще в полушаге лежали поясок, налобная повязка, меч и ожерелье. Ишь, аккуратно сложил…

Беркана покосилась на Вольгу. Небось только и думает, что об увиденной ночью беззащитной наготе дочери эрла! Но не было в ответном взгляде ни страсти, ни жадности, ни насмешки, ни смущения. Такими глазами на слаженный танец смотрят, на умелую работу мастера, на солнце весеннее, над морем всходящее. То-то же…

Ай, ну и что ж, что видел? Что теперь, целомудренной деве собственной косой со стыда удавиться?

Вольга между тем расколол свой булыжник. Оказалось, что это не камень, а глина, которой была обмазана завернутая в какие-то листья выпотрошенная рыба. Хитроумный смолен запихал на место потрохов некую травку, и кушанье вышло намного вкуснее всего, что приходилось Беркане есть прежде. Дочь Ольгейра подумала, что хорошо бы расспросить Вольгу, как стряпал.

Они сидели рядом, выбирали из обожженной глины куски сочной рыбы, ломали безмерно вкусный смольский хлеб, и казалось, что не было ни ночной битвы, ни погони, ни Братства, ни погибших хирдманнов, и стоит подняться на ближайший холм, как увидишь Аскхейм.

Вольга вытер руки о траву и встал.

– Ну что, пойдем?

– Да.

Сага о Хрофте – пятьсот шагов. Имена всех жителей Сэгарда – еще полсотни. Отец Мартин специально думал о том, чем можно основательно занять голову, что нужно вспоминать. Старый нордр не пытался обмануть усталость. Плох тот священник, кто не печется о пастве своей. Отец Мартин часто ходил на много стрелищ, навещая пастухов на горных пастбищах-сетерах и людей, ушедших из Аскхейма на хутора. К тому же рядом неторопливо перебирала копытами гнедая, и можно было в любую минуту сесть в седло. Но шрамолицый священник щадил вымотавшуюся за ночь лошадь. Сер сказал, что спешить некуда.

Сер… Сегодня на рассвете он вынырнул из леса в обличье белогрудого волка. Отца Мартина поразило, что на мощную шею зверя надет какой-то шнурок с висящим на нем знаком. Священник не решился приглядываться.

Оборотень толкнул отца Мартина жилистым боком, пригласил глазами: «Садись!» Нордр в ужасе (не хватало еще верхом на волке скакать, будто ведьме!) отказался, и вервольф тут же нырнул в лес. Из-за деревьев раздался голос, невнятно велевший:

– Иди так, чтобы все время видеть солнце.

И вот лоскут неба меж верхушек деревьев и почти незаметная тропа, по которой нужно идти. Куда? К чему? Кто знает.

Сера не видно, но отец Мартин знает, что оборотень сейчас скользит где-то рядом за деревьями, держась подветренной стороны, чтобы лошадь не учуяла запах и не взбесилась. И янтарные глаза его зорко следят за отцом Мартином.

Оборотень и священник. Может ли быть на свете союз более противоестественный? Оборотни – служители Сатаны, как и вся нечисть. Но Сер пока не предлагал отцу Мартину ничего, что могло бы повредить христианской душе. Пока не предлагал.

Родословная Берканы – двадцать пять шагов.

– Эй, человече! Стой, отдыхать будем!

Сер, весело скалясь, стоял посреди поляны, в которую, словно ручей в озеро, вливалась тропа. Человек человеком, только одет странно и улыбается… клыки видно.

Отец Мартин опустился на траву. Сер расположился рядом. Он лег на живот, опираясь на локти и вытянув руки вперед. Так любят лежать собаки. И волки?

– Эй, святой отец! Видишь, рядом с тобой трава с острыми узкими листьями? Выкопай корень, очисти и съешь. Другой пищи ты теперь долго не увидишь.

– А тебе?

– Уже перехватил в лесу.

Отец Мартин не стал спрашивать, чего или кого успел перехватить вервольф.

Выкопанный корень оказался чуть сладковатым на вкус и сочным, словно хорошее яблоко. Надо будет показать эту траву Беркане.

– А ведь ты боишься меня, человече, – сказал вдруг Сер. – Боишься, хотя я не сделал тебе ничего плохого. Почему?

«Вот и все, – тоскливо подумал отец Мартин. – Вот и все. Грешен и слаб я, Господи. Помоги мне достойно принять то, что предначертано. И не оставь милостью Своей эту землю…»

– Ты можешь меня убить.

– И для этого спасать от Братства, вести куда-то? Не слишком ли много хлопот? А, ты думаешь, что я хочу сожрать тебя! Но в лесу всегда можно найти пищу получше этой тощей плоти, которая не стала вкусней от переходов.

– Ты хочешь завладеть моей душой?

Сер скривился.

– Да уж, бесценная добыча! Зачем мне то, чего я не смогу ни увидеть, ни удержать, ни понять толком, что это. Ах да, вы ведь считаете нас порождениями Сатаны, Великого Охотника. Но как это может быть, если наш род появился задолго до того, как Разрушитель пришел в этот мир?

– Кто же вы?

Сер прищурившись смотрел на плывущие над поляной облака. Потом перевел взгляд на отца Мартина. Вздохнул, как человек, готовящийся начать длинный рассказ.

– Мы нежить. Что еще хочешь узнать ты, человек?

Тайна отбросила покрывало. Хохочет вдалеке. Подойди, посмотри внимательно. Но только один раз. Но не ловушка ли это?

– Откуда вы появились?

– Знает ли облако, откуда оно взялось? Помнит ли камень свое рождение? Мы считаем время не годами, а увиденным. Я помню, как к этому острову подходили первые ладьи смоленов. Сколько лет по вашему счету жили здесь Дажьбоговы внуки до того, как Хакон конунг привел свои драккары? Мой дед не помнил, когда и откуда пришел наш род на эту землю.

– Вы бессмертны?

– Нет. Оружие и огонь убивают нас так же, как и людей. Только время не властно над Старыми. Но не завидуй нашей участи, человек. Вы называете нас нежитью, неживущими, не имеющими души. Вернее было бы сказать – не воскресающие. Души ваших умерших, побывав у престола Матери Миров, возвращаются в этот мир и начинается новая жизнь. А мы… Говорят, что после смерти нежить становится частью этого мира. Русалки сливаются с водой и лунным светом, лешие превращаются в мох, волкодлаки – в холодный ветер. Если б это было действительно так… Я был бы счастлив раствориться в этом лесу. Но мы просто умираем, кончаемся, издыхаем. Остается гниющий труп, больше ничего! Иначе мы бы возвращались… Но не эту цену платим мы за долголетие. Нежить очень редко имеет детей. У меня была дочь… Той весной ей пришла бы пора выбирать спутника… Почему вы истребляете нас, священник?!

– Но ведь и вервольфы убивают людей.

– Да. Мы зовем их Мстящие. Когда люди пришли на эту землю, мы не враждовали с ними. Лес даст кров всем и всех прокормит. Нам нечего было делить. Только упыри, эти подлые, трусливые твари, увидели в людях легкую добычу. То-то и оно, скажешь ты, люди защищаются! Но почему же вы ополчились против тех, кто не делал вам ничего плохого? Волкодлаков, леших… А русалки? Они же были как дети! Красивые беззащитные дети. Вы же истребляли их из прихоти. Или же, думаете вы, нежить – это те, кто не должен жить? Непохожие на вас, другие? Вы научили нас ненависти. Я знаю вкус крови. Если разъяренный вепрь бросится на меня, я убью. Если я буду голоден и настигну оленя, я убью. Но я никогда не пролью кровь ради забавы. Ибо смерть порождает смерть. Вы пришли к нам с огнем и железом, и появились Мстящие – одиночки, видевшие муки и смерть сородичей по вине человека. У них своя правда. Но ответь мне, священник, почему люди становятся оборотнями? Им не нужна свобода зверя, их не прельщает главное умение человековолка: в обличье зверя видеть, слышать и узнавать, в обличье человека – смотреть, слушать и постигать. Они открыли тайну тирлич-травы затем лишь, чтобы удобнее было нести гибель. Вы, люди, считаете, что способны познать мир, добро и зло. Ответь же мне, человек, как разорвать кольцо крови и ненависти?!

Отец Мартин ничего не ответил.

Тишина, великая Тишина распласталась над поляной, над лесом, над островом.

Когда шрамолицый священник решился поднять глаза, Сер смотрел в небо. Большая птица – то ли сокол, то ли ворон, не разобрать, виден только черный крест распластанных крыльев, – кружила над лесом.

– Слишком дорого стоил мне ваш страх, человече, – не услышал, а, скорее, понял отец Мартин. – Слишком дорого…

И снова дорога, и снова никчемные мысли и счет шагов, все затем лишь, чтобы отвлечься, не думать о бесконечности леса, одиночестве маленького человека и о равнодушно следящих за каждым шагом янтарных глазах вервольфа… Чтобы не думать, почему…

Беркана не помнила начала пути и не видела конца ему. Усталость уже прошла все ступени от желания отдыха через злость и отчаянье к тупому безразличию. Просто шаги, каждый из которых похож на предыдущий. Сколько их было? Сколько еще нужно сделать? Ножны с мечом, подвешенные так, чтобы при ходьбе не били по ногам, вытянулись до длины герумского турнирного копья и весят не меньше полного рыцарского доспеха. Впереди неровно подрезанные кинжалом серебряные волосы Вольги – больше глаза не видят ничего. Только одна мысль: «Ты дочь Ольгейра эрла. Иди, и пусть Вольга, обернувшись на шум падающего тела, увидит на дороге лишь бездыханный труп. А до тех пор иди».

Беркана не спрашивала, куда смолен ведет ее. Названия мест Дудочного леса ничего не говорили девушке из племени нордров.

О том, чтобы вернуться к лагерю на берегу реки Мёнестрём, никто и не заикнулся. Оба понимали, что не застанут там никого живого.

Шаг за шагом. Бесконечность дороги. Все дальше от берега реки Мёнестрём. Когда-нибудь люди Аскхейма придут сюда, чтобы насыпать курган. Сколько таких холмов, плешивых и успевших порасти травой, на путях нордров? Погибнуть в битве – славная смерть. Умереть, защищая вождя, почетно вдвойне. Никто не упрекнет Беркану в том, что она вернулась, тогда как ее хирд полег, застигнутый врагами врасплох. Никто не упрекнет. Но сколько раз несуществующая мысль промелькнет во взглядах, обращенных на дочь эрла: «Почему ты жива, когда они умерли? Где мой муж, брат, отец, сын? Где те, кто шел за тобой, дочь Ольгейра?» Сколько раз окликнут ее из-за пределов бытия? Сколько раз с криком проснется она, увидев во сне берег реки Мёнестрём? Почему в сагах о битвах и походах говорится только о доблести воинов и богатой добыче? Почему не рассказывают, как быстро размокает от крови земля, как смотрят застывающими глазами отрубленные головы, как умирают от раны в живот? Словно кто-то жестокий и справедливый, ухватив Беркану за ноги, проволок ее лицом по грязи. «Ты мечтала водить дружины в войнах. Получай же, что хотела! Смотри, пробуй!» Нет ничего величественного и славного, только разъезжающаяся под ногами скользкая земля и ужасный запах свежей человеческой крови. Смеялись, пели, радовались, что скоро домой вернутся… Для Амлоди это был первый поход. У Йорга хворает мать. Эйрика Мьёлльнира ждет подружка. Старый Торфинн так и не купил приглянувшегося жеребца.

Голос Вольги положил конец затянувшейся казни:

– Мы пришли.

Пришли? Наконец-то! Упасть и умереть…

Но умереть спокойно не дали. Вольга бережно поднял Беркану на руки и переложил на расстеленный плащ. Под головой оказалась удобно свернутая котомка смолена. Мысль о немедленной смерти уже не казалась столь заманчивой.

До чего же нежные у Вольги пальцы! А ведь лесной житель, и с топором, и с мечом, и с тетивой лука руки его должны быть знакомы. А еще со звонкими струнами гусель. Колдовской голос смолена вливается в сознание, обнимает, баюкает.

Из-за трех морей,

Из-за железных дверей,

Не дорогой, не тропой

Идет сон-покой.

Стая бежала на восток. Вожак то склонял лобастую белую голову к самой земле, то вскидывался, следя за низко летящими воронами. Волки могли бы обойтись и без птиц-поводырей, слишком силен был запах. Запах дыма, человеческой еды и серой неприметной травки, густо растущей вдоль болот. А еще пахло ненавистным железом, кровью и смертью. Свежей кровью, пролившейся недавно и обильно. Дурной, недоброй смертью. Никогда по своей воле не повел бы вожак стаю к злой поляне. Но таков был приказ Хозяина.

Первыми весть принесли совы. Задремавший вожак не слушал, что бормочут ночные стражи Хозяину, но ухо, но привязчивое и неприятное, как репей под мышкой, звучало вновь и вновь – «люди». Утром обеспокоились проснувшиеся птицы. Слетелись, начали галдеть. И тогда Хозяин, опустив ладонь на холку вожака, рек: «Иди. Они твои».

И понеслась стая легким скоком к лихой поляне на берегу реки Мёнестрём. И цветки пламяцвета спрыгивали со стеблей, хватались за волчью шерсть алыми лепестками и, забившись в мех, сворачивались, ожидая своего времени.

Боль. Ох, какая боль! Словно злобный цверг, забравшись под череп, пытается пробиться наружу, размахивая тупым топором. Но сильнее боли стыд.

…Думал Амлоди прожить жизнь короткую, но славную. Что за радость стать беззубым стариком, которому почтительные внуки хлеб разжевывают? Не лучше ли краткие годы свои посвятить трудам ратным, подвигам грозным и помереть не на соломе, от старости устав жить, а в яростной битве, упав к ногам вождя, приняв на себя удар, ему предназначенный, прихватив с собой дюжину врагов.

Отец Мартин и другие священники не велели верить в Вальгаллу и одноглазого бога Одина, собирающего убитых воинов в войско свое, но ведь видели же люди, как скачет по предрассветному небу вооруженный длинным копьем всадник на шестиногом коне, и смолены-наемники, указывая по ночам на растянувшуюся на полнеба россыпь звезд, толковали о блеске шеломов павших героев, совершающих свой вечный поход.

Сколько помнил себя Амлоди – никогда без дружины жизни не мыслил. Хвостом ходил за старшими хирдманнами и самой Исой эрлом, себя не жалея, на ратном дворе надрывался, и добился-таки – приняли в хирд раньше срока. А тут и дело первое подоспело – Беркану в Лорейн сопроводить. Эй, трепещите, тролли да разбойники!

…Все, все погибли! А Беркана, верно, в плену. Почему же ты выжил, Амлоди? Герумским вином упившись, спал так крепко, что враги за мертвого приняли. Куда теперь от позора денешься? На меч броситься? Но и на том свете сурово отвернутся, не признавая, павшие герои.

Резко, словно злорадствуя, закаркал ворон. Примчался уже падальщик, проведал. Амлоди поднял голову. Поляна была окружена волками! Стояли, сидели, вытянув серые хвосты, лежали, опустив голову на лапы, разглядывали заваленную трупами поляну и скорчившегося в центре живого.

«Словно могучие бонды на тинге», – подумал вдруг Амлоди.

Когда больше дюжины волков расположилось вокруг поляны, вперед вышел вожак – крупный, мощный зверь, шерсть которого отливала благородной белизной хорошей стали, а глаза сверкали, словно изумруды. Страшно.

Человек на коленях отползал назад и тихо скулил от ужаса. Существо, возомнившее Лес своим рабом. Но что ты можешь в честной битве один на один, надменный властелин? Сумеешь хотя бы сдохнуть достойно? Или уйти?

…Волки позволили ему взять меч и расступились, пропуская. И пока Амлоди пятился к деревьям, вожак смотрел на него. Безграничное презрение было в глазах белого волка.

Когда человек наконец ушел, звери принялись бродить по поляне. Алые цветки пламяцвета выпутывались из их шерсти и падали на траву.

Волки отошли от центра поляны и снова расселись кругом. Первым завыл вожак, потом подтянули остальные. Зеленоватое пламя встало над поляной. Алые цветы, словно искры, летели из него, но ни один язык огня не высунулся за невидимую границу. Лес избавлялся от зла.

Глава 10

Глава 10

Напрасно стараться —

Я и

С перерезанным

Горлом

Сегодня увижу

Восход

До развязки

Своей!

В. Высоцкий

– А если костер заметят?

– Ну и что? – Вольга старательно подкладывал к стволу поваленной ели-сухостоины отсеченные от нее же ветки. – Знающий человек, коли огонь на Волчьем Оке заметит, бегом отсюда побежит.

– А незнающий?

– А незнающий сюда не дойдет.

Смолен сказал это просто. Не глупая шутка, не желание попугать девушку или покрасоваться перед ней. Просто правда.

– Куда ты привел меня?

– Волчье Око. Людей послушать, так нет на Окаяне места поганей.

– А на самом деле?

– Да шалят, – Вольга пожал плечами. – Как и по всему лесу. Что люди нежити пакостят, что нежить людям. А дойти сюда и вправду трудно. С трех сторон болото, с четвертой – чащоба. За рекой, – Вольга ткнул пальцем за плечо, указывая куда-то в темноту, – островок есть. Туда и вправду даже днем лучше не соваться. Злое место. Лунница и Стон-река тут сходятся, остров тот оплетают, ну точно глаз с зеницей. Отсюда и Волчье Око. А посреди островка озеро есть. Его пуще всего бояться надо. Говорят, если в воды его посмотреть, себя увидеть можно.

– Эка страсть!

– Так не то ж углядишь, что в обычном озере или, скажем, в тазу медном.

– А что?

– Эх, да кто ж его знает! Не много охотников найдется в мертвую водицу глядеть. А те, кто решился, сейчас разве только Матери Миров что видели расскажут. А еще говорят, сюда раз в год сама, – Вольга начертил в воздухе охранительный знак, Беркана, поняв, о ком речь, торопливо перекрестилась, – приходит, в озеро смотрит и, кому из людей срок пришел, назначает.

– Ох! – Беркана поежилась. – Вольга, а когда… она приходит-то?

– Да ты не бойся! Она зимой является, в ночь Корочуна, когда по всему острову смолены старый огонь гасят, а новый не зажгли еще.

– Привел же ты меня…

– Ничего, дочь эрла, – смолен тихо рассмеялся. – Все страхи за реками, а до них еще дойти надо. А Сера здесь потому ждем, что никто чужой не сунется. А вот свои…

Беркане показалось, что на плечо ей упало несколько капель воды.

– Вольга! – не то пропел, не то простонал девичий голос.

Дочь Ольгейра обернулась. За ее спиной стояла девушка. Светлые, словно лунные лучи, волосы стекали почти до земли. Капли воды дрожали на прекрасном обнаженном теле. Странное ожерелье обвивало тонкую шею. Приглядевшись, Беркана распознала в нем плетку водорослей. Девушка стояла, подняв ладони, будто всем телом прижималась к невидимой стене. Неподвижный взгляд зеленых глаз (уж не они ли померещились Беркане под водой реки Мёнестрём?) был устремлен на Вольгу. Дочь эрла незнакомка словно не замечала.

– Вольга… Любый мой…

Девушка сделала шаг в сторону. Ладони ее заскользили по воздуху, словно отыскивали в стене дверь, лазейку, щель.

Вольга опустил голову. Длинные волосы упали, закрыв лицо.

– Лунница, – тихо, словно через силу сказал он. – Лунница, не надо. Не зови. Ты получила свой выкуп. Не надо, Лунница.

– Вольга, любый… Зябко мне, зябко…

Девушка пошла по кругу быстрее, но вдруг, вскрикнув, отскочила, как если бы наступила босой ногой на раскаленный уголь.

Вольга одним длинным скользящим шагом приблизился к ней. Глаза смолена были крепко зажмурены.

– Полынь! – он выбросил вперед сжатую в кулак руку. – Полынь, водяница, полынь!

Красавица отскочила.

– Сам ты сгинь! – крикнула она и скрылась в лесу.

Беркана не услышала шагов бегущего человека, только смех и всплеск воды вдалеке.

Словно во сне глядел вслед незнакомке Вольга. Налетевший ветерок выбирал из его ладони сухую траву.

– Это кто был? – сердито спросила Беркана.

– Русалка, девка водяная, – ответил смолен каким-то особо тихим и нежным голосом.

– Русалка? – Беркане приходилось слышать о бесстыжих водяных демоницах, охочих до плотских утех.

– Да. Дух-хранитель реки Лунницы, вы ее Мёнестрём зовете, Лунная Река. Вот ведь, разные языки, разные народы, а душу реки одинаково поняли.

– От тебя ей чего надо было? – сердитая Беркана была вовсе не намерена выслушивать все эти скальдовские бредни.

– Увлечь хотела. Лунница нас по реке провела, гребень за то получила, но кто ж их, водяниц, поймет. Странно, что она одна. Обычно соберутся толпой и танцуют при луне. Кра-а-а-си-и-во-о! Только за красоту ту жизнью платить приходится. Кто танец русалок увидел, тот погиб. Глаз не отвести. Идет человек в круг, с водяницами плясать начинает. А как на заре русалки в реку побегут, так зачарованный за ними. На смерть верную. Водяной схватит и задавит. Не потерпит Мокрый Дед другой бороды в своей вотчине.

– А ты, значит, видел и удержался?

– Не я сам. Сер меня не пустил. Да ты не бойся, – усмехнулся Вольга, взглянув на насупившуюся Беркану. – Они женщин не обижают. Если только сама какая утопиться вздумает.

Дурень ты, смолен. Ох и дурень же!

Говоря, Вольга поглаживал пальцы левой руки. Беркана еще раньше заметила за ним эту привычку. Память о ране, давно зажившей? Какое «давно» может быть у семнадцатилетнего мальчишки?

А смолен мечтательно смотрел на огонь, мурлыкал что-то себе под нос, верно, песню новую подкарауливал. И вдруг замолчал резко.

Беркана подобралась, ухватилась за рукоять меча, чутко вслушиваясь в голоса ночного леса. Опасности не было.

– Кольцо… – растерянно прошептал Вольга. – Кольцо…

Опустившись на колени, он оглядел землю вокруг костра, потом пополз по поляне, низко пригибаясь, словно обнюхивая землю.

– Хутор Мёрк… – шептал он. – Лунница… Нет, было. Не снимал. Потом… Дрова… Точно! Руки от смолы отмывал!

Смолен легко поднялся.

– Вот уж не думал, что придется хоть на час тебя оставить, – виновато развел руками. – Нужно мне до реки прогуляться. Кольцо там забыл.

– Утром заберешь.

– Утром поздно будет. Русалки найдут, утащат. Да я быстро, ты здесь посиди пока.

Он замолчал и внимательно посмотрел на Беркану. Ждал, что дочь эрла скажет, что ей страшно оставаться одной, попросит не уходить? Не дождался.

– Я скоро, – повторил Вольга. – Ты, главное, от костра ни на шаг. Даже если тебя кто-то позовет. Даже если я выползу из леса, истекая кровью. Здесь нет никого из тех, кого ты знаешь. А если явится кто… Человека Круг не остановит. Вот возьми, смолен вытащил из-за пояса заостренный колышек. – Бьет не хуже ножа. А иногда и лучше. И еще…

Вольга закатал рукав и осторожно снял с запястья браслет из какого-то серого шнурка.

– Дай руку.

Там, где браслет прикоснулся к запястью Берканы, слегка закололо кожу. Приглядевшись, девушка поняла, что шнурок сплетен из серой волчьей шерсти и длинных, будто из девичьей косы, волос.

– Вот, – Вольга вздохнул, будто с сожалением. – Теперь нежить не учует тебя. Только смотри, не порви, не пережги. И не уходи от костра!

Свет и темнота четко делили земли. Вольга шагнул вперед, и ночь забрала его. Не хрустнула ветка под сапогом, не зашуршала трава. Словно в омут парень канул. В черный омут, никогда не отдающий добычу. Густая, будто болотная жижа, темнота наползает, смыкается над головой, залепляет рот, лишает дыхания. Был человек – и сгинул, ушел в темноту, проглочен ею, в темноте размешан…

– Вольга! – отчаянно крикнула Беркана.

Смолен не выскочил как на пожар. Не было его так долго, что если бы к Беркане и впрямь подступали враги, давно бы уже разделались с беззащитной девушкой.

Наконец появился из темноты. Не с той стороны, куда уходил.

Лицо словно заледенело. Ни следа не осталось от мальчишеской нетвердости. Губы сжаты, глаза в недобром прищуре. Меч пока в ножнах – неудобно сквозь лес с обнаженным клинком ломиться, – но рука рядом с череном, движения хватит выдернуть оружие из ножен. Воин.

Вольга улыбнулся, и лицо его вновь стало юным и беспечным. Помягчели плечи, расслабились руки. Только глаза в охотничьем прищуре по-прежнему озирали поляну.

– Что случилось?

– Второе пришествие! – зло ответила Беркана. – Ты что, кругом лес обегал?

– Только поляну. Тот, кто у костра стоит, из леса хорошо виден. Вот я темноту вокруг и проверил. Так что случилось-то?

– Факел сделай! Ноги в чаще переломаешь…

– Ничего, что надо – замечу.

Уходя в лес, Вольга вдруг обернулся на краю света, махнул рукой. Беркана притворилась, что не заметила.

Девушка подвинулась ближе к костру. Дочь Ольгейра любила смотреть на огонь. Старухи в Аскхейме говорили, что мудрый и зоркий человек может прочесть на пылающих углях свою судьбу. Алая огненная трещина расколола обугленное полено пополам. Рассыпались жаркие угли. Всплеснуло крыльями пламя. И мнится Беркане, что поднимаются из огненной цепи две могучие рати. Строятся дружины, реют по ветру стяги, бьют копытами кони, нацелены на врага длинные копья. Быть битве грозной! Но на земле, на море ли? Наполняет попутный ветер паруса драккаров, лижут волны крутые борта. Вспыхнула в небе звезда. Солнце или Полар-Путеводная? Кто велел кораблям в путь отправиться? Верно, женщина в высокой императорской короне. Лица не разглядеть, только косы черные по плечам сбегающие.

Незнакомый какой-то берег. На песке стоят Вольга и Сер-волк. Подбежать бы к ним, но мешает, давит на грудь край щита. А за щитом – вызолоченная вечерним солнцем рябь прибоя. Сначала совсем узенькая полоска воды, затем все шире и шире. И не различить уже лица Вольги, и все дальше берег, только темное пятнышко вдалеке, и смывает его скользнувшая из-под ресниц слеза. Кто-то положил руку Беркане на плечо…

Птица в лесу закричала протяжно и жалобно. Беркана вскинула голову. Черный силуэт рассек луну. Сова. Хотя, по крику судя, чайка… Откуда б в лесу чайке взяться?

Наконец-то появилась луна. При ее свете в лесу дорогу лучше видно, Вольге легче. Вот идет он сейчас меж деревьев, легко, не глядя под ноги. Не споткнется, не провалится в яму. Трухлявое бревно почует, острый сук угадает. Может ли человек в собственном жилище заблудиться? Лес для смоленов дом родной. В лесу живут, у леса кормятся, с лесом знаются. Странно еще, что одежду шьют из полотна, а не из коры или листьев. Живут себе, никого не боятся. Надежней отборной рати защищают дикая чаща, топкие болота, запутанные тропинки. Немногие чужеземцы воочию зрели деревянные смольские города. Даже герумам хитрые лесовики платят дань словно из прихоти. Хакону конунгу не платили. Ушли, без боя оставив побережье. Почему? Триста лет герумы шептали: струсили смолены! Правда? Или просто оставили чужеземцам ненужную землю, как отдают многодетному бедняку-соседу одежку, из которой собственное чадо уже выросло?

Неуютно стало гордой дочери эрла от таких мыслей. Хоть бы Вольга поскорее пришел. Где его нелегкая носит? Не на дне же морском кольцо свое ищет! Побелел весь, когда понял, что потерял. Дорога ему, значит, та, кто колечко дала. А за Берканиным подарком кто бы в пекло полез? Так где же клятый смолен? Не потонул же он там? Или бревном его придавило? А может, поскользнулся на мокрых камнях, головой ударился? В ловушку на крупного зверя попал? Русалка захороводила? У, подлая!

Костер горел ровно. Если подбросить побольше дров, долго не погаснет.

– Я быстро, – сказала Беркана огню.

Беркана не знала дороги к реке и не решалась окликнуть Вольгу. Но она помнила, в какую сторону ушел смолен. Вряд ли путь его был извилист, как след змеи на песке. Беркана слышала плеск воды и смех русалки, значит, река недалеко. Но лес любит играть со звуками. Дочь Ольгейра решила идти вперед, пока будет виден огонь костра.

Темень в лесу оказалась не такой уж непроглядной. Темные ночи начнутся позже, осенью, а после Дня Всех Святых, который язычники упорно называют Самхейн, солнце будет появляться только к обеду, недовольно поглядывать сквозь сумерки и быстро нырять за горизонт, словно и ему не нравятся тоскливые бесконечные дожди или глубокие снега. Сейчас Окаян еще хранит память о начале лета, когда темнота забывает дорогу на остров, а ученые люди, желая поберечь свечи и масло в лампадах, по ночам выходят со своими книгами на улицу. Мореходы не любят лето. На белом небе не увидишь звезду Полар.

Реку Беркана не узнала. Та Мёнестрём, которую видела дочь Ольгейра, была не широкой – драккар поперек не встанет, – но быстрой, крутящей завитки воды над темными омутами, и глубокой. Здесь же вода едва прикрывала лежащие на дне камни.

Смолена у реки не было. Надо возвращаться. Что проку искать человека ночью в темном лесу? Вольга наверняка уже подобрал свое драгоценное кольцо и вернулся к костру другой дорогой. И клянет теперь непокорную дочь эрла на чем свет стоит. Или же сам отправился на поиски. Так можно до рассвета проблуждать. И на что-нибудь нехорошее напороться.

И надо же было Беркане напоследок еще раз взглянуть на переправу из валунов!

Один камень выступал из воды. То ли жиденький мох облеплял его макушку, то ли просто зеленая плесень. С одного бока она была содрана. Может, корягу вода проволокла, может, переходящий реку зверь лапой задел. А может быть, кто-то, чертыхнувшись, – или кого там язычники винят во всех своих бедах? – съехал сапогом по боку камня.

Беркана быстро разулась. Неизвестно, что готовит ночь, а в мокрых сапогах бежать неудобно. Вода упруго толкнула щиколотки. А быстрое здесь течение! Босая пятка соскользнула с того же позеленевшего камня, но с другой стороны. Больше препятствий река не чинила.

Бережок был болотистый, неприветливый. Хорошо, что сняла сапоги, зачерпнула бы сейчас грязи в голенища. Беркана брезгливо подобрала подол. Холодная трясина засосала ноги уже по колено. А теперь, пожалуй, и не выберешься… Ухватиться бы за что…

Высокие кусты лохматятся вдоль берега. Ветки тонкие. Выдержат ли? Попытаться-то стоит…

Беркана сгребла в ладонь сразу пук холодных скользких веток. Потянула, сгибая в колене, ногу. Грязь отпускала добычу неохотно, чавкнула напоследок, словно ругнулась. Под кустом торчит трава. Твердая земля? Да.

Вторую ногу грязь так просто не отпустит. Изогнувшись немыслимо, пристроила Беркана сапоги в траву. Край подола зажала зубами. Освободившейся рукой ухватилась за кусты. Покачалась, вставая ровнее, рванулась и… чуть не ухнулась носом вперед. Кусты раздвинулись. Беркана увидела озеро.

Оно было невелико, это странное озерцо, улегшееся на берегу реки. Стоя на месте, можно было оглядеть его все. Берега поросли болотной травой, лозняком и чахлыми деревцами. Мелкая рябь бежала по воде.

Беркане вдруг стало страшно. Беспричинный страх, какой охватывает иногда даже в солнечный день в родном доме, когда вдруг начинает казаться, что кто-то ужасный стоит за спиной и ждет, чтобы ты оглянулся.

– Помоги…

Голос звучал откуда-то с земли. Мучительный хриплый шепот тяжелораненого. Вольга!

Беркана тревожно оглядела берега. Никого в хилой траве, никого на мелководье у берега.

– Помоги мне…

– Где ты?! – чуть не крикнула Беркана.

– Человек… – Теперь в голосе звучали отчаяние и презрение. – Уходи. Позови Ждана. Он сможет…

И тяжелый нечеловеческий вздох.

Мелкая рябь снова пробежала по воде. А ведь ветра нет! Неужели это, корчась от невыносимой муки, дрожит само озеро?!

Отпущенная ветка хлестнула отшатнувшуюся Беркану по лицу.

Да что же это за место такое поганое?! Бежать, бежать отсюда!

Но из топкого берега, преграждая дорогу к переправе, поднималось выгнувшееся дугой тело гигантского червя.

Всхлипнув, Беркана подхватила сапоги, прижала к груди, словно в них было спасение.

Поскуливая и мелко крестясь, пробиралась дочь Ольгейра по берегу.

О, Пресвятая Дева, Всезаступница, помоги! Только б выбраться, никогда больше не буду я канючить, что в церкви скучно. Никогда отцу Мартину слова поперек не скажу! И людей умных буду слушаться! И к святым местам в паломничество схожу! Только выручи! Ты же добрая! Помоги!

Только когда под ногами зашуршал песок, Беркана немного успокоилась. Песок привычен и понятен. Он не уйдет из-под ног с мерзким чавканьем, не потянет в глубину, не скроет чудовищ. Аскхейм на песке стоит.

Надо возвращаться к костру. Река в этом месте не широка. Выросшая у воды девушка из племени нордров переплыла бы ее, не задумываясь, а течение снесло бы ее ближе к нужному месту. Но вспомнился мерзкий червь, затаившийся в грязи. Кто знает, не сидит ли под водой что-нибудь еще похуже. Лучше все-таки поискать переправу.

Ночи в августе хоть и считаются летними, но уже холодные. Беркана изрядно продрогла. Неуютно шлепать ночью одной по незнакомому острову, где всякая пакость чуть за пятки не хватает, да еще промокший подол к ногам липнет. Хорошо хоть комары не кусают. Странно, у костра только и успевала кровососов бить (и поняла любовь смоленов к необычного покроя рубахам с высоким стоячим воротом и наручами, плотно рукава к запястьям прижимающими!), а тут хоть бы один комаришко подлетел. Может, дух местный им не нравится?

Пахло на островке и вправду погано. Не болотом, а… Такой дух стоял однажды на Гнилом Кургане, когда собаки выкопали два мертвых тела. Только покойников тут не хватало! А вдруг босая нога коснется сейчас холодной неживой плоти?

Если глядеть вперед, наступишь на какую-нибудь гадость. Смотреть под ноги – врежешься в раскорячившийся на берегу куст. Беркана вертела головой, как ребенок, впервые попавший на ярмарку в Тинггарде, и потому не сразу заметила двоих, стоявших почти на ее пути.

А им и не было дела ни до чего на свете, кроме друг друга. Высокая худощавая девушка в длинной белой рубахе, обняв возлюбленного за плечи, тянулась к нему губами, а он зачарованно смотрел на нее сверху вниз. И серебряные волосы стекали ему на плечи.

С подола рубахи Вольги капала вода. Не по камням переходил реку осторожно, вброд к любушке кинулся. А не Лунница ли с ним бесстыжая?

Врать-то было зачем?! Нежить, говорил, русалки! Кольцо забыл! Поверила, дура! Всему поверила! Сиди, Берканушка, у костра, поддерживай огонь, чтобы было мне где обсушиться, когда от миленькой вернусь! Еще искать его пошла, балда!

Девушка в белой рубахе подняла руку и властно расстегнула Вольге ворот. Все. Надо уходить. Посидеть до утра где-нибудь на бережку, потом найти брод. Тут где-то должен быть.

Темная вода колышет отражение. Стоит, склонив голову, Вольга. А рядом с ним… Никого?!

Противу нечисти потребны молитва и святая вода – так говорил отец Мартин. Старухи в Аскхейме шептались о серебряных клинках и осиновых кольях. Беркана даже не вспомнила об этом. Дико вопя от ужаса, прыгнула дочь Ольгейра вперед, сильно толкнула тварь плечом да еще сапогами, кои в руке держала, ударила. Все трое – Беркана, Вольга и нечисть – упали на землю. Перекатившись, дочь эрла вскочила на ноги. Нежить, прижимая Вольгу к земле, словно хищный зверь впилась ему в руку, заслоняющую горло. Беркана схватила тварь за плечи. Гнилая ткань, а вместе с ней и плоть поползли под пальцами. Отпустив Вольгу, нежить схватила Беркану за талию и отшвырнула прочь. Падение оглушило девушку.

– Берегись! – крикнул Вольга.

Дочь Ольгейра приподнялась, опираясь на руки. Тварь приближалась.

Чья власть, чья жестокая воля подняла из могилы это давно умершее существо, наделило его не жизнью, но злой силой? Когда-то это было человеком, но теперь… Бледную кожу твари покрывали синюшные пятна. Плоть иссохла. Нос провалился. Глаза – как черные болотные бочажины. А еще на бледном лице выделялись темные губы, и Беркана знала – сейчас они красны от крови. Губы, кривящиеся в злобной усмешке.

– Не смотри ей в глаза! – крикнул Вольга.

В глаза… Взгляд Берканы был прикован к сухим костлявым рукам, тянущимся к ней.

– Человек! – прошипела тварь. – Один уже мой! Горячая кровь, вкусная кровь!

Беркана судорожно прижала руки к горлу, пытаясь защититься. Пальцы встретили что-то холодное. Цепочка нательного креста!

Вытянув крест из-за ворота, Беркана отчаянным жестом выбросила руку в сторону твари. Маленький тонкий крестик…

Нежить остановилась. Когтистые пальцы шевелились, словно примериваясь схватить горячий уголь.

– Крест! – в шипении звучало бесконечное злорадство. – Знак Распятого! Вы, люди, глупы! Приносили нам жертвы задолго до того, как пришли ваши первые боги, и так будет, когда умрет память о последнем из них. Я сильнее!

Нежить захохотала. Бледные мертвые пальцы сомкнулись вокруг креста.

И тут тварь закричала. Голубое пламя охватило коснувшуюся креста руку.

Подскочивший Вольга подхватил Беркану под мышки и резко поставил на ноги.

– Скорее! Сейчас на этот вопль сбегутся все ее сородичи!

Зажатым в руке колышком смолен чертил в воздухе странный знак – круг, рассеченный на шесть частей.

До реки было два шага. Соскользнув в воду, Вольга сгреб Беркану в охапку.

– Руки свободными! – попыталась вырваться дочь эрла.

– Ничего. Эти не могут войти в текущую воду.

Вода доходила Вольге до пояса. Что-то металось в глубине, кружило, затевало недоброе. Тихо ругнувшись, смолен отпихнул нападающего сапогом. Беркана, как могла, подобрала босые ноги.

Когда выбрались на берег, Вольга почти уронил ее на песок и сразу увлек в лес. Беркана не успела оглянуться и посмотреть на то, что осталось за рекой.

Вольга шел как-то неуверенно, два раза споткнулся, пришлось его поддержать. Но поляну все-таки вокруг обежал, вдруг, паче чаянья, какой-нибудь дюже отважный или глупый, но усердный и проворный враг все же засел в кустах с самострелом?

Удостоверившись, что засады нет, молча ткнул пальцем в сторону догорающего костра и, вытащив меч из ножен, поволок его по земле, заключая поляну в кольцо неглубокой борозды. Там, где круг замкнулся, начертил ведунский знак – ромб, разделенный на четыре части, в каждой точка крупная.

Закончив, подошел к костру, уставился на пламя, задумчиво поправляя носком сапога выпавшие головешки.

– Беркана… Если я не доживу до рассвета…

– Чего?!

Дочь Ольгейра вцепилась в плечи Вольги и принялась трясти его, как осеннюю яблоню.

– Ты что несешь, окаянный? Как это – «не доживу до рассвета»? С чего это? А как же я? Со здешней нечистью одна сидеть буду? Что это за напасть на наши головы?

– Это упырица.

– Упырица? Ты что, со всеми здешними чудищами знакомство водишь? Как тебя угораздило?

– Она кричала на острове, звала на помощь. Тебе говорил, а сам… Когда я подбежал, она лежала на земле, лицом вниз. Я поднял ее… Когда понял, что это, было уже поздно.

– Что поздно, селедка ты снулая?

Вольга осторожно отвел руки Берканы.

– Упырица пила мою кровь. Знаешь, у каждого человека есть дух-двойник, ведогонь. Когда человек спит, ведогонь, обернувшись мышью, покидает его тело и, вновь приняв облик хозяина, отправляется по мирам странствовать. Ведогони беспечны, они не помнят путей, но кровь человека зовет их назад. Как костер ночью в лесу манит путника, понимаешь? А если запалить два костра с двух разных сторон? Тот, кто добудет кровь человека, может заманить ведогоня и обрести власть над хозяином его. А самые сильные колдуны и без крови умеют, просто подкарауливают, когда люди спят или без сознания… Если ведогоня убить, то и человек погибнет. А если… Нет, тогда уж помереть лучше… Упырица мою кровь пила. Теперь, если до рассвета засну, упущу ведогоня, она и его сожрет, тогда я тоже упырем стану…

– А если рану прижечь?

Вольга грустно покачал головой.

– Это же не змеиный яд. Хотя попробовать стоит.

Смолен вытащил из-за голенища нож и закатал рукав. На его запястье багровели две ранки. Как раз там, где просвечивала сквозь кожу голубая развилка вен. Беркана отвернулась. Еще бы уши зажать… Но она не услышала ничего, кроме короткого болезненного вздоха сквозь зубы.

Когда Беркана решилась вновь взглянуть на Вольгу, смолен сидел на земле, обернув руку мокрым подолом рубахи.

– Очень больно?

Будто раскаленное железо может нежно погладить!

– Бывает хуже. Подожди, я должен сказать, – Вольга растерянно потер лоб здоровой рукой. – Если я все-таки усну, убей меня. Отруби голову. Постарайся сделать это одним ударом. Потом вобьешь кол в сердце.

Вольга говорил совсем спокойно. Так домовитый бонд, собираясь на дальний сеттер, дает наставления хозяйке. «Отдай Откелю долг в три марки. Продай приплод серой козы. Упряжь старую к шорнику снеси».

– Сер придет, все ему расскажешь. Завтра он верно будет. Здесь его дождись. Далеко от костра не отходи, Круг разрушишь. Все запомнила? Хорошо. Походишь со мной?

Беркана поднялась.

– Нет, березка, ходить надо посолонь, от восхода к закату, как солнышко по небу.

Плечом к плечу, мерным шагом, посолонь. Далеко ли до рассвета? С каждым шагом ближе.

– Ты прости, что я на тебя орала. Такой уж нрав дурной. Мать моя тоже, говорят… От хирда перья летели.

Вольга усмехнулся:

– Нордрские женщины молчаливые…

– Мама из южных земель была. Не из Бары, а из той страны, что называют Вармланд. Там на деревьях растут странные плоды. Желтые, очень кислые, и как закатное солнышко, эти сладкие. Но дружине они сначала не понравились, потому что хирдманны ели их вместе с горькой кожурой. Я в детстве не хотела простых яблок, требовала те плоды. Отец Мартин оторвал лоскут от старого желтого платья, заворачивал в него яблоки и ягоды и давал мне. Я так радовалась… И играла во встречу мамы с отцом. Знаешь, как это было? Мне отец Мартин часто рассказывал. Наш хирд долго жил в Вармланде. Однажды утром отец вышел один. Он забрел довольно далеко в рощу, где росли сладкие плоды, и вдруг заметил, что, прячась за деревьями, за ним следит девушка. Отец сел на землю и словно превратился в камень… Что ты смеешься?

– Нет, ничего. Просто так приручают мелких зверушек. Белок, соболей. Иногда и лисицу можно. Но ты говори, говори. Дальше что было?

– Девушка подходила все ближе. Потом сорвала рыжий плод и бросила его отцу. Ему не нравилось есть эту горечь, но он хотел показать вармландке, что благодарен за угощение. Девушка смеялась, глядя, как он кривится, но ест, а потом сорвала другой плод, очистила и дала отцу. Второй был очень сладким. Они встречались каждый день, а потом отец увез маму на Окаян. Она прожила в Аскхейме всего лишь год. Лейф-целитель сказал, что наше белое небо, булатное море и холодный снег выпили из нее жизнь. Родила меня и умерла. Это было весной. В тот день впервые после зимы появилось солнце и началась капель. Отец тогда ушел из Аскхейма. Его потом нашли у Одинокой Березы. Есть у нас такая недалеко от Аскхейма, еще Хакона конунга помнит. Отец стоял, обняв березу. Смотрел в небо. И лицо все мокрое. С веток накапало. Он тогда… Ну, такой был, словно не в этом мире. Только и сказал: «Дочь мою зовите Беркана». Это «береза» по-нашему. Ну ты знаешь.

– Да.

Снова молчание. Долгое, безнадежное, как зима Фимбульветер. Шаг за шагом вокруг костра. Сколько кругов до рассвета?

– А от моей матушки и имени не осталось, – сказал вдруг Вольга.

– Почему?

– Рассказать некому. Все печище погибло.

Сер любит похаять ленивую человеческую память. Прав вожак, не поспоришь. Волкодлаки помнят все с того мига, когда впервые открывают бирюзовые младенческие глазенки. А человек? Что может он сказать о первых трех годах в мире, в печище? Само слово «печище» подобрал после, выбравшись наконец из леса, попав к человеческому жилью. Так же, как и слово «род». Я не помню их лиц и имен. Просто люди, жившие вместе, любившие друг друга, помогавшие друг другу. То, что после другие существа называли стаей. Свои.

И ближе, роднее, лучше всех мама. Матушка. Мягкие белые руки, гладкое кольцо из зеленого стекла обнимает средний палец. А лица не разглядеть из-за окружающего его золотого сияния. Если бы помнить только это, можно было бы решить, что я сын богини. Но разве станет богиня убегать через поле и лес от врагов в темных плащах? Разве оставит она под кустом ребенка своего и кинется дальше, уводя преследователей, как птица от гнезда? Мама, матушка, где ты? Только кольцо осталось. Сперва на шее на веревочке носил, теперь с безымянного пальца левой руки не соскальзывает. Матушка на правой носила. Ты ведь узнаешь это кольцо, правда, мама? И я вспомню тебя, если увижу. Потому и приглядываюсь пристально ко всем встреченным женщинам, кроме совсем уж молоденьких девчонок и древних старух. И руку держу так, чтобы кольцо видели. Встретив взгляд пригожего парня, девки хихикают и закрываются рукавами, женщины постарше глядят кто презрительно, кто равнодушно, кто призывно. Кольца не замечает никто.

Отец сгинул еще раньше. Матушка носила рогатую кику – убор замужней женщины. Да только вот плат, ее покрывавший, темно-красный был, вдовий. Но может быть, это стало казаться после того, как я о знаке женской беды узнал? Бывает, что человек совершит нечто совсем уж непотребное, за что его изгоняют из рода. Тогда он считается умершим. Жену его называют вдовой, детей – сиротами. Да только не могла матушка злыдня какого полюбить! А правду и рассказать некому.

Пытался я дознаться о судьбе родовичей. Иногда молчание глухое куда лучше истину открывает, чем слова, вслух сказанные. Кто ж не знает, что нельзя произносить имен умерших, пока на могилах их трижды по семь раз не поднимется трава. Да еще и толковать о них с пришлым, который, может, аккурат из той могилы и выкопался. Умирает человек, и имя его не упоминается даже в семье. Гибнет печище, все печище, и память о нем становится проклятой, опасной для живых.

Поначалу хотелось вопить от обиды: как это – мертвое печище? Почему – никого не осталось? А я? Я-то жив! Но мудрый Сер всякий раз вонзал острый локоть в бок чуть не до печенок, принуждая молчать, а потом, в лесу, объяснял, что за такие слова и на вилы поднять могут, потому как кто может такое сказать, кроме ожившего мертвеца, хуже которого нет для людей нечисти. А если и погодят мужики хвататься за колья и топоры, то верно спросят: а где ж ты, добрый молодец, был аж четырнадцать лет? Кто тебя растил-пестовал? Что ответишь? Не знаешь? То-то же… А вообще же всякую ожившую падаль отличают так…

Плохо запомнил я твою науку, вожак. За что и кару несу. Как когда по глупости великой влез в самое брюхо замерзшего болота и двое суток в разбитых сапогах и со сломанной слегой выбирался к твердой земле. Тогда дошел. Неужто сейчас сдамся?

Холодно… Боги, как холодно!

Холод подбирался снизу. Сковал колени, лишил их способности сгибаться, и не спеша пополз выше. Словно вместо веселой живой крови затекла в жилы стылая болотная жижа. Что зальет она последним? Сердце? Горло? Глаза?

Что проку бороться с тем, что сильнее тебя? Словно падение в пропасть – не остановить, не изменить. Шагай или падай, молись или проклинай – все едино конец. Встречай.

Есть только один способ избавиться от кошмара – лечь, уснуть. Тогда превращение пройдет тихо и незаметно. Сер говорил, что даже самая кровожадная тварь способна в чем-то явить милосердие. Вот оно – только прими. Сдайся неизбежному и избавишься от мук. Все равно не дотянуть тебе до рассвета. Что проку переставлять непослушные ноги-бревна? Вот и упал ты на колени. Вот и золотые искры перед глазами заплясали. Золотые искры… Костер! От всякого зла избавит Огонь Сварожич. Лучше уж так, чем в упыри. Ну? Встать не можешь? Ползи! Ползи, пока есть силы.

Тихо, без стона, без вздоха опустился Вольга на колени.

– Что ты? – склонилась к нему Беркана.

Звериным движением вывернулся смолен из-под ее руки и пополз на четвереньках к костру. И снова, как прошлой проклятой ночью, показалось дочери Ольгейра, что неправда все это, сон дурной, морок. Не может человек добровольно в огонь ползти!

А Вольга уже достиг костра. Выпрямился, раскинул руки. Словно черный языческий идол перед жертвенником стоял он в свете пламени.

Беркана успела подхватить парня, когда тот уже валился в огонь. Отпихнула от костра, прижала к земле. Вольга слабо отбивался.

– Пусти! Ты не понимаешь… Уже…

Глаза его сделались тусклыми и мертвыми, как изнанка рыбьей чешуи. Пустой взгляд, застывшее лицо. Уходит… Словно сорвавшийся в пропасть за секунду до того, как рука его выскользнет из пальцев спасителя. Бесконечные и короткие секунды…

Эй вы, сказочники, за ноги вас всех подвесить! Что плели вы о верных невестах, которым только и надо было, что удержать жениха, не выпустить из рук, когда тот превращался то в гада ползучего, то в жаркое пламя. Тоже мне, испытание! Будто никогда не приходилось этим дурам выхватывать из очага тлеющую головню или же доставать из садков на реке забравшихся туда водяных ужей! Что же вы, слагающие истории, ни словом не обмолвились о том, как удержать ускользающую душу? Что проку от слез, падающих на лицо милого, от поцелуев безутешной девы? И слезы, и поцелуи дело живых. Не согреют они уходящего, не спасут, не вернут.

Рука Вольги слепо шарила по земле.

– Бей сейчас… Пока вижу… Иначе упырем… Не бойся… Дочь Ольгейра…

Дочь Ольгейра. Отец не стал бы жалко хлюпать и долго раздумывать. Быстрым и верным был бы его милосердный удар. Ольгейр сделал бы это.

Беркана выпрямилась. Отбросила за спину растрепавшиеся волосы. Вольга смотрел на нее снизу вверх. Тусклые неживые глаза…

– Ты просишь убить тебя? – медленно произнесла дочь Ольгейра. – Но ты не достоин честной смерти! – злой смех щелкнул как туго скрученный бич. – Ты хочешь оставить меня здесь одну? Трус! Я не стану осквернять меч кровью того, кто мог предать доверившихся ему!

Не раз и не два говорила мачеха Иса: нет для смолена вины страшнее предательства. Многое может свести двух лесовиков в поединке пред светлыми очами богов, и бывает, что кровь, пролившаяся в священном круге, соединяет прежних врагов союзом побратимства. Но если было брошено слово об измене, капище покидает только один поединщик. Смолены даже о богах своих говорят – верю такому-то.

Беркана смотрела Вольге прямо в глаза. Что-то пробивалось, просвечивало сквозь мертвенную серость. Смолен оперся о землю, пытаясь подняться. Ага, проняло!

– Вставай! – наклонившись, падчерица Исы схватила парня за грудки. – Ты обещал охранять меня, беречь в пути. Вставай! Докажи, что ты не трус, не изменник!

Поднимайся, поднимайся! Одной рукой обопрись на меч, другой на мое плечо. Вот так, хорошо! А теперь пойдем. Вдвоем легче. Только не спи, не спи.

Если б было время вокруг оглянуться да над увиденным задуматься, точно б померла со страху. Неладное творилось вокруг костра! Выползала из чащи какая-то темная мерзость, таращила зеленые, желтые и мертвенно-голубые глазищи, бормотала, хихикала, царапала невидимую стену. Несколько раз и люди подходили. Плачущий ребенок в длинной белой рубашке. Старушка с добрым усталым лицом. Израненный воин. Юноша прекрасный, как ангел. Приближались к границе Круга, останавливались, начинали говорить, звать, просить о чем-то.

Беркана шипела на нежить, плевалась, грозила зажатым в кулаке крестом. Пробовала читать молитвы и крестить тварей, но те только хохотали злорадно.

Шнурок из волчьей шерсти Беркана осторожно сняла и натянула на холодную руку Вольги – вдруг поможет?

Смолен – не гляди, что худой, как жердь, – тяжеленек оказался. Почти повис на Берканином плече, но ноги сам переставлял. Бубнил что-то себе под нос. Лица не видно, голову на грудь уронил, длинные волосы упали. Ну да что сейчас на лицо его смотреть – если идет и говорит, значит, не спит, значит, жив.

Вот еще одно пугало, похожее на медведя с человеческой головой, выползло из чащи и стало у черты враскоряку, вывалив из пасти длинный красный язык и пуская слюни по кривым, торчащим из-под губы клыкам. Ну что тебе надо, плесень болотная? Не достанешь ведь, не дотянешься. А визжать и выть от страха, на твою образину глядючи, мне некогда. Поважнее дело есть. Взглянуть на небо, на таращащуюся совиным глазом луну, сделать шаг, подпихнуть Вольгу. Эй, как ты там? Не спишь? Не спи, парень, терпи…

Холодно…

Мальчик проснулся от холода. Хотел открыть глаза и не смог – ресницы смерзлись. Мальчик поднял руку, чтобы протереть глаза, и чуть не вскрикнул. Окоченевшие суставы ответили такой болью, словно руку выламывали из плеча.

Ему все-таки удалось проморгаться. Костер давно погас, и снег осторожно подбирался к остывшим головешкам. Узкая полоска волчьих следов тянулась от кострища к лесу.

– Вожак!

Выбеленная зимой чаща безмолвствовала.

Надо встать. Собрать хворост. Развести новый огонь. Сколько движений! И сколько боли! Я сделаю это. Только не сейчас. Чуть-чуть попозже.

Сгорбившись, сидел мальчик у холодного кострища, со странным интересом разглядывая иней, покрывший воротник его куртки. Холод больше не донимал его. Легким и податливым стало тело. Вот вернется вожак, и мы полетим. Это ведь так просто – только оттолкнуться от земли.

Горячее дыхание зверя обожгло лицо. Клыки сомкнулись почти у самого горла. Вожак! Но почему он нападает на меня?!

Тело мимодумно бросилось в сторону. Притихшая было боль яростно рванулась, круша суставы. Но совсем, совсем близко оскаленная морда волка. Нужно бежать, уворачиваться, отбиваться. Почему?!

– …Поднять тебя надо было, бегать заставить, чтобы кровь в жилах пошла, – говорил вожак после. – А то славно придумал – у остывших головешек сидеть. На снегу спать можно, да. Учить тебя этому буду. Но помни: и у костра замерзнуть можно, он только один бок греет. А первейший враг холоду – движение. Огонь твой, жизнь твоя, спасение твое – в тебе.

Вольга оттолкнул ее… Нет, оттолкнулся. Как птица от ветки, как путник от родного порога. Серым вороньим крылом мелькнул скользящий с плеч плащ. Рассек воздух вылетающий из ножен меч. Ухнула земля под сапогами. Беркана сразу узнала этот танец. Перуново Колесо, любимая пляска воинов-смоленов.

Будто серебряная рыба, скакал меч в руках Вольги. Ни одного лишнего или неверного жеста, ни одной ошибки. Почему же нет жизни в пляске, почему отличается она от привычного Перунова Колеса, как падение от полета?

Незаконченность движений. Каждый жест, каждый взмах – как в пустоту.

Перуново Колесо всегда танцуют шесть человек. Три пары.

Это был танец воинов. Женщины никогда не вставали в круг Перунова Колеса. Доброй христианке Бертильде и смотреть-то было грешно на это бесовское игрище, тешащее языческого божка. Но…

Рукоять меча сама прильнула к ладони.

О, эта лихая, яростная, рвущая жилы и веселящая душу пляска-бой! Словно черный смерч она – кто попал в его кольца, тому уже не вырваться. Не ошибиться, не замешкаться, не промахнуться в прыжке через огонь, ибо слаба и непрочна плоть человеческая, не устоит она ни перед сталью острой, ни перед пламенем. Со звоном сошлись клинки, на миг образовав между огнем и небом древнюю руну Гебо, Единство означающую, промелькнуло навстречу бледное лицо Вольги – по подбородку течет кровь из прокушенной губы, – и вот под ногами избитая сапогами смолена земля, что, кажется, вот-вот закипит. Нежить, у круга стоящая, с воем расползается. Ага, не нравится! Словно мелькание черных крыльев, взлетают перед глазами собственные растрепавшиеся волосы. Пляшет в руках меч, взмах во взмах с клинком Вольги. Словно ленту, цвергами[7 - Цверги – горные карлики, искусные мастера.] выкованную, ленту, которую никто в семи мирах разорвать не в силах, между ними натянули. И опять прыжок навстречу другу-противнику, через огонь, выше, к звездам, туда, где закрылся в ужасе желтый глаз луны, где край неба, словно выхваченный из горна кусок железа…

Еще, еще немного… Но слишком жарок огонь пляски, скоро животворная сила ее превратится в разрушительную.

Меч Берканы глубоко вонзился в истоптанную землю. Раскинув руки, плавно пошла она вокруг костра. Перуново Колесо превратилось в Лебедей, танец свадебный.

Словно большие птицы, едва касаясь друг друга телами, но крепко обнявшись взглядами, кружат двое в тумане рассвета. Земля под ногами, небо? Не важно.

– Вольга, Вольга, ты видишь, солнце взошло. Мы продержались, Вольга.

Вольга стоял, прислонившись спиной к сосне, опираясь о ствол отведенными назад ладонями. Смотрел на солнце и улыбался какой-то дрожащей улыбкой. Такие лица бывают у тех, кто считал себя обреченным и спасся.

Давно, когда мачеха Иса еще не была женой отца, люди с ее драккара сняли с обледеневшего островка купцов – язычников из Сэгарда. Буря вынесла их кнорр в открытое море и разбила на доски. Мореходы, отсидев седьмицу на льду, уже собирались рубиться друг с другом насмерть, чтобы хоть кончину принять достойную. Они ходили по Аскхейму с такими же растерянными лицами, как сейчас у Вольги, и ко всему старались прикоснуться руками. К стене дома. К гриве лошади. К руке идущего на встречу человека. Дети бегали за спасенными следом и удивлялись: что может быть необычного в стене, лошади, соседе?

– Вольга.

Посмотрел, будто ангела увидел. Шагнул. Хотел, видно, поклониться, но, обессилев, сел на землю.

– Спасибо… Спасибо тебе…

Ну полно, полно, все хорошо…

Сосна старая была, хвои у корней много насыпалось, как на подушку Беркана уселась. Вольгу к себе на колени уложила. В плащ поплотнее закутала, парня крупная дрожь била. Руку обожженную поудобнее устроила. Вытерла кровь с подбородка, волосы с лица откинула.

– Ты спи, спи, теперь можно.

Вольга как-то покорно кивнул и закрыл глаза.

Ну и ресницы у смолена!

– Ты спи, а я покараулю.

Ей, наверное, следовало молиться или творить заговоры. Но святые слова почему-то не шли из сердца, а заговоров Беркана не знала. Она стала тихонько напевать. Незатейливую песенку, что, бывало, пела ей мачеха Иса.

Вольга вздрогнул и широко распахнул глаза.

– Что? – заботливо склонилась Беркана. – Больно?

– Нет, хорошо… Колыбельная… Матушка пела…

Глава 11

Глава 11

Кто красавицу захочет

В башмачке одном?

Я приду к тебе, дружочек,

За другим башмачком!

М. Цветаева

Беркана очнулась оттого, что кто-то стукнул ее пальцем по носу. Открыла глаза, возмущенная, – Вольга. Смотрит снизу вверх, улыбается.

– Просыпайся. Вот-вот Сер заявится, а нам еще много дел надо сделать.

Дела оказались нехитрыми – добыть Беркане какую ни на есть обувку. Сапожки остались на проклятом островке, и девушка скорее согласилась бы обежать босиком Окаян и Лорейн в придачу, чем еще раз идти в логово к кровососам. Так Вольге и сказала. Смолен хмыкнул.

– К упырям и я не хочу. А обувку новую тебе все ж таки справим. Есть тут один умелец.

Лес при свете дня оказался не намного пригляднее ночного. Выворотни, елки мрачные, папоротники – змеиные обиталища. Совсем безумен сапожник, здесь поселиться решившийся. Вольга, и тот вон сквасился.

А как он, спросить охота, собирается добыть лося, с задних ног которого берут кожу на сапоги, коли ни лука, ни стрел с собой не несет? С мечом за сохатым погонится?

Задумавшись, Беркана не заметила, как Вольга отступил в кусты.

А тропинка… Ох, тропинка! Чтоб злейшему врагу по такой всю жизнь ходить! Вилась, петляла и вывела Беркану к моховой поляне. Посреди лосиный череп лежит. Вокруг черепа гадюка кольцо свила. Тьфу, гадость!

Захохотал, заухал за спиной филин. Это днем-то!

Сидит у самой тропинки. Здоровенный, Беркане по пояс. Глазищами круглыми лупает. Раздулся – стращает. Зря. Длинным прыжком вылетел из кустов Вольга, сгреб филина в охапку, перекувырнулся, подминая птицу под себя и тут же вскочил на ноги, крепко прижимая добычу к груди.

– Пусти, пусти, разбойник! – тоненько взвизгнул кто-то.

Беркана ахнула. Под локтем Вольги, яростно тараща лишенные ресниц зеленые глаза, дергался маленький длиннобородый человечек.

– Цверг! – изумилась дочь Ольгейра.

– Дура! – ответствовал пойманный. И снова заверещал, потешно дрыгая перепутано обутыми – правый лапоть на левой, левый на правой – ногами. – Пусти, древогуб! Пусти, крыса амбарная!

– Подожди, дядька леший, – Вольга был каменно спокоен. – Поговорим.

– Ах ты так!

Леший начал расти. Разворачивались плечи его, укрупнялись вцепившиеся в локоть Вольги руки, вытягивались ноги. Смолен спокойно дождался, пока лапти лесного духа коснутся земли, а потом сунул пленнику под нос засапожный нож.

– Уймись, дядька леший. Знаю, можешь ты ростом стать вровень с деревом высоким, но вот только стоит ли? Я ведь раньше успею. Отхвачу бороду зеленую, что тогда будет? Зайцы засмеют, лешачиха на порог не пустит.

Леший обиженно запыхтел.

– Чего надо, орясина? Белок не дам, нету, болтанкинскому лешему днесь проиграл.

– Да зачем мне белки? А вот лапотки ладные прочные возьму.

– Этой, что ли? – догадался леший. – Нехитрое дело на девку лапти спроворить. А что дашь?

Беркана задохнулась от изумления. Чтобы пленник требовал плату за свои труды?!

– Соли пригоршню, – пообещал Вольга.

– Мало!

– Ну… бороду твою зеленую!

– Ах ты! – леший попытался пнуть Вольгу, но смолен слегка качнул ножом, и лесной дух затих. – Ладно уж, договор. Пусти!

Освобожденный лешак порскнул в чащу.

– Не вернется! – сожалеющее вздохнула Беркана.

– Вернется. Нежить не врет. Только пользуется той правдой, которая ей выгодна. И договоры не нарушает. Да только… Лешаки еще ничего, а есть такие – не на Волчьем Оке вспоминать, – Вольга огляделся и начертил в воздухе охранительный знак, – они так договор вывернут, что свое-то получишь, но жив не уйдешь. А не пообещаешь того да сего, никто и хвостом не дернет. Нежить людей не любит. Что ей наше «благодарствую»? Но на подношения падка.

– Все равно зря отпустил.

– Нужно было посадить его на цепь? Сделать своим рабом? «Нордры свободны, словно морской ветер, как чайка над фьордом» – так вы говорите о себе. Вы умереть готовы, но не покориться. Почему же держите в неволе других людей?

– Не достоин свободы тот, кто не смог ее отстоять.

– А женщины и дети? Они тоже не достойны свободы? Просто потому, что слабее и не могут защититься?

Ну что с дураком спорить? Обиженно фыркнув, Беркана отвернулась.

…Засвистело, заухало по чащобе. Великан-вихрь шел по лесу, легко, словно пуки соломы, скручивая в жгуты древние ели, выворачивая из земли вросшие валуны, слизывая мох, лупя о стволы деревьев поднятым с земли сушняком. Все ближе и ближе к Беркане и Вольге.

– Уймись, дядька леший, – спокойно сказал смолен. – Не трать силы понапрасну, все равно не испугаешь.

Смерч зашипел вроде обиженно, припал к земле, обернулся невысоким зеленобородым человечком.

– Тьфу на тебя, Вольга! – заорал лешак, в гневе топая ногами. – Непочтительный ты, неслух!

– Верно молвишь, дядька леший. Но стоило мне из почтительности испугаться и побежать, ты б меня в такую чащу загнал, где и месяц ясный костей не увидит.

– Непочтительный… – буркнул леший. – Дело с тобой иметь…

Сдернул с шеи связанные веревочкой лапотки, покачал ими в воздухе.

– А вот как возьму да не отдам!

Порывшись в суме, Вольга достал плотно закрытый берестяной туесок, протянул его лешему.

– Не, – лесной дух отступил назад, заложил короткие руки за спину. – От тебя, охальника, не приму. Пусть вот она, – дернул бородой в сторону Берканы, – подаст. Да с поклоном!

Перед человеком гордая дочь Ольгейра никогда не согнула бы спины. Но нежить… Явившись в чужой дом, лучше вести себя так, как велит хозяин. Беркана покосилась на Вольгу – тот кивнул.

Рука лешего, схватившая подношение, была сухой и шершавой, как сосновая кора.

– Добрая сольца! – бормотал зеленобородый, облизывая палец, которым покопался в туеске. – Хороша, хоть и от людей пришла. Ладно уж, отдам лапотки.

С недоверием взяла Беркана лешакову работу. Но уж как обулась… Ладные лапотки ловко обнимали ступни, нигде не жали, не терли. Шаг шагни, дальше сами понесут.

– Славно ли? – неслышно подкрался леший. – То-то же! Люди так не умеют. Сто стрелищ пройдешь, на правнучкиной свадьбе спляшешь, ее внукам лапти достанутся. А то оставайся здесь, в лесу. Над всеми ягодниками власть дам. Серой совушкой летать научу, рыжей лисичкой рыскать. Что, не хочешь? Ты на него, – корявый палец указал на Вольгу, – не смотри. Не судьба вам. Только горе друг другу принесете. Хотя что вам, людям, говорить!

Леший захохотал, повернулся через левое плечо, и нет его. Только трава, вдоль тропинки растущая, качнулась.

А Вольга уже уводил Беркану прочь от поляны.

– Идем, идем, нехорошо тут долго быть.

Пройдя несколько шагов, Беркана оглянулась. Лес стоял прежний, ровный, словно не корежила его злая сила смерча.

– Морок, – коротко сказал Вольга. – Не станет лешак лес мучить.

– От такой плесени всего ждать можно.

– Нет, ты не думай, лешие – народ не злобный. А шалят не по-доброму… Ты вот, когда цветы рвешь, тоже небось не думаешь, каково им. Другие, не такие, как мы, значит, и позабавиться с ними не грех. Но уж коли лешаку понравишься, он и поможет, и одарит. Вот лапотки твои. Ты их береги. Им и сносу не будет, и в лес любой смело иди, не заблудишься.

– А проклятия он мне от щедрости к лаптям не добавил? Чтоб прямо в болото занесли? Злыдень такой…

– Злыдень, – вздохнул Вольга. – Жизнь злая, потому и злыдень. Поживи в таком лесу…

– Так кто ж его заставляет? Ушел бы давно.

– А лес? Он без лешего погибнет. Твари хищные осмелеют, а там, глядишь, и на упыриный остров кто-нибудь переправу наладит.

Словно гнилое облако опустилось на миг на лес. Древний заклятый ужас и дикая неизбывная злоба. Беркана невольно ускорила шаги, чтобы оказаться поближе к Вольге.

– Всякому своя преграда, – тихо говорил смолен. – Для оборотня через кусок железа переступить все равно, что человеку по пламени пройти. Упырь через текущую воду перебраться не может. А уж Круг, знаком Земли замкнутый, для всей нежити непреодолим. В давние времена князь-ведун Ждан согнал упырей и место то Лунницей и Стон-рекой обернул, в петлю их связав.

«Позови Ждана… Он сможет…» – вспомнила Беркана стон озера. И бегущую по воде рябь. Какое же страшное зло заключено на острове, если сама земля корчится тут от ужаса и отвращения?

– А собрать людей да перебить тварюг?

Вольга покачал головой.

– Если б так просто! Ночью с упырем почти не совладать, а днем эта погань в такие щели и ухоронки забирается, что и не сыщешь. Собаки на остров не пойдут, боятся. Да если и найдешь упыря, бить его надо хитро. Осиновый кол в сердце да на осиновых же дровах сжечь. Осина здесь не растет, а сквозь лес много не навозишь. А по-другому матерого кровососа не изведешь. Серебро они еще не любят. Крест у тебя серебряный?

– Да.

– То-то же. Жжет серебро кровососов. А простым оружием упыря рубить нельзя. Ты правильно сделала, что на острове за меч не взялась. Руку этой твари отсечешь, так она сама жить начинает. За ноги хватает, в глаза пальцами метит…

– Эй, Вольга! Почто девицу стращаешь?

Ухмыляясь, стоял на тропинке Сер. А рядом с ним…

Глава 12

Глава 12

И без отдыха гнал меж утесов и скал

Он коня…

В. Жуковский

Добежала и сходу обняла, ткнулась лбом в грудь. Жива, не обижена, не покалечена. Благодарю Тебя, Господи!

Дай сил нам, Господи, ибо долог и труден путь предстоящий.

Встретились. Четверо. Еще не стая. Стая – это единство. С полувзгляда, с полужеста понимание. И доверие.

Дочь вождя смотрит. Священник, ты скажешь ей, кто я? Или мне придется самому?

Решился.

– Беркана, этот… человек… оборотень…

Вздрогнула. И только.

– Спасибо, что привел отца Мартина.

Не боится. Хорошо. Я не ошибся в тебе, дочь вождя.

А священнику страшно. Плохо. Запах страха – запах добычи. И убийцы.

Мне идти с ними. Люди.

Сер оборотень. Страшный, адский волк, который, обернувшись человеком, заманивает глупых непослушных девчонок в темный лес и пожирает их. Вервольф. Мардагайл. Теперь я вспомнила, кого так называют на юге. Барекский работорговец догадался быстрее. Или просто видел, как неистовая злая сила лепит из человеческого тела звериное?

Трое глядят на меня. Три пары глаз. Синие тревожные, серые задумчивые, желтые насмешливые. Трое ждут. Чего? Что я, услышав правду, испугаюсь, закричу, побегу? Я дочь эрла.

Сер – оборотень. Спасший меня от работорговцев, хранивший на пути в Хофенштадт, приведший отца Мартина. Оборотень, защищающий людей от людей.

– Спасибо, что привел отца Мартина.

Сер молча выслушал рассказ Вольги о минувшей ночи.

– Он не спал ни минуты? – спросил почему-то у Берканы.

– Нет.

Дочь эрла не заметила, как Сер оказался рядом с Вольгой. Бесцеремонно приподнял парню губу, осмотрел зубы. Повернув к свету, заглянул в глаза. Хлопнул по плечу.

– Живешь, человече.

«А ведь мог и убить», – подумала вдруг Беркана. Убил бы, если бы что-то было не так, и не потому, что вервольф и по сущности своей жесток и кровожаден, а потому, что нет опаснее той гнили, чем та, что изнутри заводится. Так четыре года назад, когда в не по-хорошему жаркое лето злые ветры принесли из-за пролива Бергельмир чуму, заболевших приканчивали стрелами, а тела сжигали на месте. И сами убийцы потом выли и скрежетали зубами, но в тех селениях, где людям позволяли умереть от болезни, только дома пустые остались. Их потом тоже жгли. Не много ли огня на Окаяне?

Раненой руке Вольги Сер не уделил никакого внимания. Покрутил только туда-сюда и равнодушно бросил: «Заживет».

Сер разбередил ожог, и ушедшая в глубину, утихшая было боль взялась за Вольгу с новой силой. Ну и что? Все, что не заставляет выть и кататься по земле, теряя разум, – не боль. Все, что не мешает передвигаться, – не рана. Жестокие истины жизни в лесу. Но на другом краю смерть.

– Позволь мне взглянуть на твою рану.

А ведь и священник умеет ходить бесшумно…

Отец Мартин засмущался молчания Вольги.

– Я немного разбираюсь в ранах и мог бы…

– Благодарствую, добрый человек, но я не ранен.

– Беркана говорила…

– Она ошиблась. Я вовсе не прижигал руку железом.

Отвечал отцу Мартину, а смотрел на Беркану. Давил голосом, взглядом, приказывал: «Молчи!» Хватит с вас на сегодня одного Сера-оборотня. Незачем видеть, как на месте, где должен быть глубокий бело-багровый ожог, стирается под рукавом рубахи тонкий бурый шрам.

У разлапистой черной ели сели на совет. Сер растянулся на земле, опершись на локти, длинные, но толстые пальцы поглаживают траву. Вольга уселся рядом, обхватив руками колени. Беркана и отец Мартин устроились напротив. Ни дать ни взять дети почтенного бонда с домашним священником и охранником, решившие отдохнуть по пути на тинг или ярмарку.

Вольга сказал просто:

– Беркану надо переправить в Лорейн. Идем на закат.

Отец Мартин, умевший находить дорогу по звездам, взглянул недоуменно.

– Пролив Бергельмир должен быть к восходу отсюда.

– Через остров и пролив не перепрыгнешь. А на восходе сейчас змея из лесу незамеченной не выползет. В Хофенштадте не вышло, на Луннице тоже, будут ли ждать, пока до Аскхейма вести дойдут?

Сер только головой кивал молча. Все понимали, о чем речь, только Беркана, судьбу которой решали, сидела, словно глухая или чужестранка: говорят вокруг люди, а о чем говорят – не понятно.

– Чего в Хофенштадте не вышло? – сердито спросила она. – Кто ждать будет?

Отец Мартин открыл было рот, но Вольга ответил быстрее:

– Если Братство потребует что-то у Исы эрла…

– С морскими троллями пусть беседуют!

– А если Исе предложат взамен жизнь падчерицы?

Ох! Даже плечи, на которых пальцы Ревнителя оставили синяки, заныли. Не кувшин пива, не свиной окорок будет Братство за ее, Берканы, жизнь с Исы требовать. Если б достойного чего хотели, так и договаривались бы честно. А чего запросят? Дань несусветную? Чтобы Иса к ним на суд явилась? Ворота Аскхейма открыть? А если мачеха откажет? Словно лезвие острого кинжала скользнуло по хребту. То, что зимними вечерами рассказывали старухи о троллях и людоедах, кажется доброй детской сказкой в сравнении с тем, что говорят о деяниях Братства. Но ведь не поймали пока…

– А что Хофенштадт? В Хофенштадте меня бареки похитили!

Вольга только фыркнул:

– Ума у бареков нет – падчерицу эрла хватать! За тебя-то им уж точно не златом, а булатом выкуп платили бы!

– Не разглядели в темноте…

– С каких пор на простых девчонок с боевыми вилами идут? Мешок на голову или рот рукой зажать, а городским голубкам и того не надо, сами враз сомлеют. Вилы против всадника хороши, а против пешего воина – только к стене припереть, с ног сбить, обезоружить по-быстрому, чтобы шума не было. А что работорговцу с воином делать? Или все девушки на Окаяне нынче владеют оружием и носят его с собой? – Вольга дождался, пока Беркана обреченно покрутила головой и закончил: – Да и несподручно барекам с вилами-то. Аркан удобнее, и под одеждой его спрятать можно.

– Ну… – все еще сопротивлялась дочь эрла.

– Длинного на берегу помнишь? Меня выше! – вбил последний гвоздь Вольга.

Южане растут не ввысь, а вширь. Самый высокий из виденных Берканой прежде бареков едва ли достал бы макушкой долговязому Вольге до носа. Герумы другое дело.

Ай, Братство, ай, мудрецы! Хитро задумали. Зачем только? А затем, что не на тинге они собрались с Исой толковать. Что бы ни говорила гордая повелительница нордров, все равно ее падчерице одна дорога – с разбойничьего корабля к Эгиру, великану морскому, на подворье.

– А… Мёнестрём… что?

Сер слегка шевельнул рукой, и на колени Беркане упал матерчатый мешочек. К его изнанке прилипла травяная труха.

– Не пробуй на вкус, – предупредил Вольга. – Даже к лицу близко не подноси. Это сон-трава, отведаешь, до завтрашнего вечера не добудиться будет. У балахонов рукава широкие, хорошо из таких травку в котлы бросать.

Так вот почему хирдманны были как пьяные! Ох, тролль, во что же ты вляпалась, падчерица Исы?!

Отец Мартин положил руку на плечо, стало полегче.

– Что же нам делать? – спросил священник.

– Уже сейчас Братство ставит свои кордоны на всех дорогах, ведущих из Дудочного леса в Аскхейм. Но Лорейн – земля большая. Не только Буйный пролив, Бергельмир по-вашему, касается его берегов. Мы пройдем вдоль Стон-реки, потом на плоту по Смолене. На побережье от Уха до Пасти[8 - Остров Окаян очертаниями напоминает голову волка. Ухо – мыс на севере Окаяна, Пасть – залив на северо-западе.] живет немало народу, нелюбящего Братство. На поморской ладье обогнем Окаян с севера.

– Да, там недалеко, – тихо сказал отец Мартин.

– Герумы не любят места, где Буйный пролив встречается с морем, и северный ветер рвет паруса. А ладья на веслах пройдет. Смолены не хуже вашего моря знают.

– Не слишком ли долгий путь? – покачал головой отец Мартин. – Братство может подойти к Аскхейму. Скажут, что Беркана у них. Иса вряд ли поверит, но люди… Ольгейровы хирдманны захотят отбить дочь вождя.

– Поэтому ты, священник, отправишься в Аскхейм. Расскажешь там всю правду.

Перекрестье взглядов.

– Нет.

Вольга со вздохом опустил подбородок на сложенные на коленях руки.

– Хорошо. Тогда мы просто выведем вас двоих к границе леса, как можно ближе к Аскхейму. Может быть, дойдете.

Вот так. Закон леса, закон стаи. Или следуй за вожаком и верь ему больше, чем себе, или проваливай на все четыре стороны и живи как хочешь. Столько, сколько лес позволит одиночке.

Вот он, тот незавидный выбор, когда как ни сделаешь, все плохо. Скажешь «да» – отдашь Беркану в лапы оборотней, может, не только жизнь, но и душу ее загубишь. Скажешь «нет» – сквозь кордоны Братства не пройти, путей через остров не сыскать, настигнут Ревнители, тогда и Беркане конец, и Исе, и Аскхейму. Сер мне зла не делал. Вольга Беркану на Волчье Око невредимой привел. Взял Господь этот мир, стиснул, смял, как ком глины. Все смешалось, исказилось, запуталось. У нечисти от слуг Церкви защиты ищем…

– Хорошо. Я иду в Аскхейм.

Сборы не заняли много времени. Отец Мартин отказался от провожатых – чем раньше Беркана тронется в путь к западному побережью, тем лучше. Вольга подробно, по несколько раз называя ориентиры, объяснил, как выйти из леса поближе к Аскхейму. От лошади в обществе оборотня только морока, поэтому гнедую отдали отцу Мартину. Одинокий священник, едущий верхом, сейчас может быть слишком заметен, но, собираясь в дорогу, Гуннбьерн из Сэгарда всегда надевал под сутану немудрящий наряд карла-земледельца. Взъерошенные волосы прикрыли лицо. Бороду отец Мартин не брил. Украшений нет? Так, может, неряха-простолюдин еще и скупердяй, каких свет не видывал. С лошадью еще проще. Скакуны эрловой дружины появлялись на свет в тех же конюшнях, что и смиренные четвероногие пахари, а два дня блужданий по лесу и следа не оставили от ухоженности Берканиной гнедой. Седло зарыли под приметным выворотнем. С уздечки просто содрали знаки эрла.

Того, что Ревнители станут внимательно осматривать каждого встречного неумытого крестьянина, опасаться не приходилось – брезгливость безлицых была общеизвестна.

«Они не боятся пачкать руки только в крови», – подумал отец Мартин.

Беркана все время, пока шрамолицего священника собирали в дорогу, сидела в сторонке, донельзя занятая пушистым осенним цветком-лохматкой. Когда вечером, встав на ночлег и по совету Сера очертив серебряным крестом стоянку по кругу, отец Мартин рылся в дорожной суме, он нашел этот цветок.

Вода в мелкой неширокой речке была тепловатой, неприятного бурого цвета, но, слава богу, чистой. Беркана зачерпнула полной горстью, поднесла к лицу.

– Подожди, не пей, – остановил ее Вольга. – В Стон-реке вода горькая.

Смолен протянул девушке деревянную флягу. Есть ли на свете что-нибудь вкуснее чистой холодной воды?

– Устала? – спросил Вольга почти ласково. – Ничего, скоро на Смолену выйдем, там плот наладим, река сама понесет.

– А здесь почему на плоту нельзя?

– Против течения грести придется. Видишь?

На взгляд Берканы вода в реке вовсе не двигалась, но дочь эрла на всякий случай кивнула.

– В семье как? – продолжал смолен. – Дети за мамку держатся, чуть что, к ней за подмогой и советом бегут, та к своей, а всех главнее бабка старая, мудростью сильная. Реки так же. Те, что помельче, послабее, к матерой спешат. А Стон-река горькая прочь от матушки Смолены бежит, словно родович, зло совершивший, или глупый безмерно.

Показалось Беркане, или вправду дрогнул голос Вольги, когда тот о семье заговорил? Может, и сам смолен сотворил такое, за что из рода выгнали? По доброй-то воле по лесу с оборотнями не шастают.

А сама с кем идешь?

С Сером они расстались на рассвете. Сразу после того, как ушел отец Мартин, скрылся и вервольф. Беркана не заметила, когда оборотень нырнул за деревья, только когда Вольга показал ей четко отпечатавшийся на тропе след и велел сворачивать в лес, поняла, что идут они вдвоем.

Тропа была – только ноги на такой ломать, а в чаще оказалась еще хуже. Вольга крепко взял Беркану за руку и сказал идти след в след за ним, а не то дочь эрла точно свалилась бы в какую-нибудь хитро укрытую волчью яму или ров. Цепкие колючки хватай-куста, растения вредного и необычайно быстро растущего, изорвали подол ее платья. Спасибо лешевым лапоткам, шла бы босиком, непременно изранила бы ноги о расползшиеся по земле ветки. То и дело приходилось на что-то карабкаться, куда-то проталкиваться, с чего-то прыгать.

– Что за чертова делянка? – не выдержала Беркана, съезжая в объятия Вольги с чего-то, напоминающего завалившийся частокол.

– Рубеж. Тут смолены герумов остановили.

Смолены сражались с герумами? Вот диво! Даже наемники в Аскхейме, даже Иса эрл никогда об этом не заикались.

– Говорят, что крови погибших и слез было так много, что вода в Стон-реке навечно стала темной и горькой… – тихо сказал Вольга.

Теперь Беркана замечала следы древних сражений. Обрывок ржавой кольчуги, сквозь который проросла трава. Вонзившийся в ствол сосны залитый смолой наконечник стрелы. Что-то белое и гладкое, что рассматривать не хотелось. А еще выбоины на валунах, неуловимо складывающиеся в изображения женских лиц. Неведомый мастер высекал в камне то двух скорбящих плакальщиц, то суровую воительницу с грозно сдвинутыми бровями.

«Где две – это Желя и Карна, богини скорби, – вспомнила Беркана рассказы смоленов. – Одна – Перуница, вроде нашей валькирии».

Казалось, что едва намеченные штрихами каменные очи строго глядят вслед дочери эрла. И некуда скрыться от этих неподвижных вопрошающих взоров.

– Вольга! Далеко еще?

– Случилось что? – обернулся смолен.

– Нет. Просто… Они… Смотрят…

– Ну и пусть смотрят. У тебя перед ними вины нет.

Улыбнувшись, смолен протянул руку. Беркана благодарно сжала его ладонь. Дальше двое пошли по узкой тропинке рядом, тесно прижимаясь друг к другу плечами.

Отец Мартин решил добираться до Аскхейма берегом моря. Вдруг пройдет мимо нордрский драккар, огибающий остров? Шрамолицего священника на Окаяне знают хорошо, ни один кормщик не откажется взять его на корабль и доставить в Аскхейм. Нарваться на обманку отец Мартин не боялся. Это Вольге и Серу, лесным жителям, надо видеть людей на драккаре, чтобы понять, кто это. Гуннбьерн из Сэгарда мог на глаз определить, старый или молодой кормщик ведет корабль, а то и назвать имя морехода. К тому же никогда не будут герумы управляться с драккарами так, как нордры.

Под копытами гнедой плеснула вода, пришлось забирать влево. Бухта Ниди – Месяц на ущербе. Смолены называют ее, кажется, Ложка. Ровный полукруг берега – словно морское чудовище, поднявшись из глубин, откусило ломоть берега. Неглубокая, едва по грудь взрослому мужчине, бухта Ниди не была любима мореходами. Даже в сильный шторм корабельщики не заходили в нее – тащи потом драккар с мели. А там, где нельзя провести корабль, нордрам делать нечего. Откуда же взялась здесь лодка? И что за старое тряпье брошено на дно ее?

Гуннбьерн из Сэгарда помнил эту уловку, стоившую кошелька, а то и жизни многим бондам и купцам с центра острова, приехавшим в Тинггард на ярмарку. Выйдет рано утром расторговавшийся селянин на берег моря, приметит ладную лодочку. Само море подарок посылает, зачем добро бросать? Подойдет хозяйственный муж пощупать борта, взглянуть на днище. Зря. Вынырнет из-под небрежно брошенного на дно лодки плаща жилистая рука, схватит любопытного за шею, а другая вонзит в горло жертвы острый нож. На той же лодке тело в море вывезут. Возле Сэгарда также злодействовать пытались, да не вышло, поморы народ тертый, знающий.

Но кто додумался устраивать засаду на безлюдном берегу бухты Ниди? Да и лодчонку подогнали… С такой только порты полоскать, да и то на мелком месте.

Лодка слегка качнулась. Кто-то, тихо постанывая, пытался выбраться из-под тряпок. Ловушка, подстроенная Братством? Зачем им мудрить? В этих местах одного безлицего достаточно, чтобы навеки лишить мир отца Мартина.

Раньше Аскхеймский священник не раздумывал бы. Человеку плохо, значит, нужно помочь.

Человек… Если можно было назвать человеком то, что лежало на дне лодки… У маленьких девочек в Аскхейме была игра: связывали из палочек и комка овечьей шерсти куколку, заворачивали ее в тряпочки и нянчились. Эта кукла была жива… Глядели огромные, словно на все лицо распахнутые синие глаза. Тонкие ломкие пальцы силились схватить руку отца Мартина. Рот было не различить в грязной спутанной бороде, и слова сочились с трудом, будто цепляясь за жесткие волосы.

– Священник… Мартин… Домой… Сигню… Ждет…

Близко-близко плещется рядом вода. Если закрыть глаза, можно представить, что вокруг море. И не на плоту плывешь, а на гордом драккаре. Многое можно представить, если закрыть глаза. Пока можно.

Плот был славный. Большой, крепкий, ходкий, но какой-то… древний. Словно сто лет простоял в тихой заводи, ожидая. От героя старины наследство. Добрые люди прославленные мечи из курганов выкапывают, в пещерах тайных, вход в кои неподъемными валунами завален, коней волшебных находят, а мы плот получили.

Ох, нечисто дело тут, нечисто! Река плот словно в ладонях держала, сразу на стремнину вынесла да так и гнала ровно, к отмелям не приближая. Неспроста, видно, бродил Вольга по мелководью, нашептывал что-то, окунал в воду пораненную мечом ладонь, вычерчивал странные знаки. Беркана шагнула было посмотреть поближе, но возникший рядом Сер ловко заступил ей дорогу. Не зря, ой, не зря говорят люди, что все смолены колдуны и с нежитью что братья родные. Ну и ладно.

Беркана лежала посреди плота на расстеленном плаще Вольги. На небо смотрела, на реку, на берега, на смолена с Сером. Те к переднему краю плота ушли. Сер волчий облик сохранял, молчал. И слава богу. Один раз сподобился слово молвить, поглядела Беркана на волкочеловека говорящего, зрелище глазам не больно приятное.

Но ничего, теперь не страшно ничуть. Будто в сагу о старых временах попала, когда герои с самими богами на равных говорили, да весь мир, вплоть до камня на дороге, до ветра над морем, до облака в небе делился на друзей и врагов, помощников и противников. Только вот девы в тех сагах не подвиги совершают, а в узилищах да пещерах драконьих сидят, ждут, пока их герои освобождать и спасать придут.

Но ведь и новый сказ сложить можно. Вольга-то рядом. Скальд.

Беркана приподнялась на локте.

Спутники по-прежнему стояли у края плота. Умели оба ходить так, что ветка сухая не хрустнет, и стоять, словно на воздух опираясь. Оба молчали, глядели туда, где, будто два клинка, встречались темный свинец воды и холодная сталь неба. Молчали, но показалось Беркане, что между оборотнем и человеком идет неслышная простым ухом беседа. Сер говорил, Вольга слушал. Оборотень и человек. А почему ты так уверена, что седовласый парень из рода людей?

– Вольга! – зов вырвался помимо воли.

– Да-а?

Смолен приблизился к девушке. Когда он делал шаг, бревна выдавливали к его каблукам лепестки воды. Все-таки имеет вес, не дух бесплотный. А Сер даже не оглянулся. Застыл волчара у переднего края плота, взор вдаль устремив, не то резное украшение на носу драккара, не то вождь, на почетном месте стоящий.

– У? – снова спросил смолен, опускаясь на бревна рядом с Берканой.

– Вольга, а про что песни слагают?

Озорными весенними кострами полыхнули глаза парня.

– Красивую песню и про Марену-Смерть можно сложить.

– А про меня что скажешь?

Усмехнувшись, Вольга откинулся на бревна.

– Про тебя? Волосы твои река в ночи. Нет в ней брода, горе путнику. Глаза твои небо среди облаков. Губы барекский шелк. Многие хотели бы изведать ласку его, но немногие достойны. Продолжать?

Взгляд его серых глаз задержался на шее Берканы. Ждал – спуститься вниз?

– Да ну тебя!

– Ой, ты, солнце, солнце красное! – дразнясь, пропел негодник смолен. – Белым облаком закрылось ты! С умыслом, что ли, шьете рубашки из белого полотна да еще с такими рукавами непомерными? По всему острову ведь рукава одинаковые! Ну вот…

Беркана попыталась взять насмешника за горло, но хитрый парень увернулся.

– О женщинах и о луне надо говорить так, как умеют только бареки, – рассуждал он, ловко подставляя ладони под кулачки Берканы. – Вот ведь люди, они воруют женщин, словно вещи, продают их на базарах, всю жизнь держат взаперти, но никто больше не умеет так искренне восхищаться женской красотой… Фух!

Произнося эти слова, Вольга поймал Беркану за запястья и сильно дернул. Растрепавшаяся коса дочери Ольгейра упала ему на лицо.

Смех, возня, взаимные обвинения в покушении на жизнь и применении нечестных приемов борьбы.

Сер сидит у края плота. Он не оборачивается, не вмешивается. Пусть порезвятся волчата. Пусть живут, пока могут.

Глава 13

Глава 13

Может быть, тот лес – душа твоя…

Н. Гумилев

Солнце покидало Окаян. Неторопливо опускалось оно к краю Дудочного леса, недоуменно поглядывая вниз.

«Зачем ты неподвижно лежишь на земле, живое человеческое дитя? Вставай, ты еще успеешь догнать меня у края леса!»

Солнцу было жаль оставлять человека. Но нельзя сойти с навеки проложенного пути, не дотянуть до земли руку-луч. От стыда за бессилие свое солнце краснеет.

Человек смотрит на солнце равнодушно. Он собрался умирать.

Когда Амлоди в пятый раз вышел к этому месту, в прозрачный веселый бор на берегу реки, когда снова увидел толстую сосну, трещины на коре которой на высоте человеческого роста складывались словно в ухмыляющиеся губы, он понял – лес не отпустит его. Заманил, схватил и теперь сожрет. Пришлет давешнюю стаю под водительством белого волка или еще что похуже? Все равно. Все равно. Все равно.

Амлоди упал на жесткую хвою под ухмыляющейся сосной. Если жизнь оказалась вроде продажной девки – поманила, наобещала и бросила, посмеявшись, так что о ней жалеть?

Лицо стянуло от чужой крови и своих слез. Ну и пусть! И не найдет меня здесь никто…

Всхлипнув, Амлоди закрыл глаза.

– Идем скорее, опоздаем же! – сказала Лесунка, тыча в спину Амлоди маленьким крепким кулачком.

– Куда?

Лесунка только улыбнулась загадочно.

С виду она девка как девка – невысокая, смугловатая, сухая. Если б патлы нечесаные молодой хвоей не зеленели, Амлоди в ней нежить и не признал бы. И говорит по-людски. Сперва, когда разбудила, за человека ее принял, обрадовался. Потом уже понял, с кем дело имеет.

Настоящего ее имени Амлоди не знал. Лесунка – это дочка лешего, лесного демона, значит. Несмеян-Жги-Лодьи про таких рассказывал. Вырастет – лешачихой станет. В ответ на расспросы только смеялась весело:

– Имечко мое мало еще, незаметно. Через сто лет с подлеском вместе вырастет!

Такая вот. Не сказать, чтоб Амлоди ей верил. Но позвала с собой – пошел. Что ж не идти-то…

– Ух, дошли! Успели!

Куда дошли? К чему успели? Впереди высилась островерхая гора. Словно собака к коленям хозяина припадал лес к подножию ее. Березы и рябины в обнимку с кленами, робкие осины, прячущиеся за могучие спины дубов, елки, похожие на сидящих старух, в окружении стройных отроков-сосен. Казалось, деревья со всего острова сошлись сюда на тайный тинг. Понизу пестрели ягодники. Разве земляника и клюква в один срок поспевают?

– По лесу идешь – где правда, где ложь? Себя не найдешь, гляди, пропадешь! – прощелкал кто-то над плечом Амлоди.

Юный нордр хотел обернуться, но насмешник, прыгнув, оказался перед ним. Невысокий косой мужичонка с бородой, как кора молодой березы.

– Ох ти, дядька Передел! – как большая, всплеснула руками Лесунка. – Все-то ты мудришь!

Мужичонка подмигнул, свистнул и завертелся на месте. Маленький смерч оторвался от земли и пошел бродить меж деревьев.

Лесунка дернула Амлоди за полу.

– Идем, посмотрим, кто еще здесь!

В странном лесу и народец подобрался необычный. Степенно прогуливались зеленобородые лешаки с гигантского роста женами, длинные груди которых были перекинуты за плечи. Амлоди подумал, что Лесунка со временем тоже станет такой, и загрустил. Лешачихи щеголяли хитрыми уборами из ягод, начавших желтеть листьев и светящихся гнилушек. Деловито сновали разные звери, птицы и гады, останавливались парами или группами, словно беседовали меж собой. На ветвях ворочалось что-то темное и лохматое, чего Амлоди и разглядеть-то толком не смог. Какие- то твари, похожие на мокрые болотные кочки, злобно поводили красными буркалами.

– Это болотники, – сказала Лесунка. – Вот этот желтый со Скользкой лужи, маленький – с Отдай-Сапоги, а самый большой, бурый, – с Лихой гати. Ты с ними не водись, злые они.

Человеческий плач заставил Амлоди оглянуться. У края поляны сидела растрепанная женщина. Старый пустой короб валялся у ее ног, а сама она, закрыв лицо руками, раскачивалась из стороны в сторону и горько причитала:

– Ой, одна, одна я! – разобрал Амлоди. – Не поспеть!

Одежда плакальщицы состояла из сухих листьев и драных шкур. Давно, видно, заплутала. Или похитили ее.

– Что ты! – Лесунка схватила за руку шагнувшего к женщине Амлоди. – Это же Марцана! Приходит к тем, кому срок вышел, легкой смертью дарит и в коробе своем в Ирий несет. Там Мать Миров новые шкуры шьет и в Сытый лес гулять отпускает. Только не всех Марцана успевает от мук избавить… А настоящие люди здесь тоже есть, вон, смотри.

И вправду люди. Самые обычные, в привычных смольских, нордрских, а то и герумских одеждах. Они не стояли, сбившись в кучу, испуганные, растерянные, а свободно ходили по поляне, поглядывая кругом со спокойным любопытством, словно бывали здесь прежде и размышляли, что изменилось. Некоторые разговаривали со зверями и нежитью.

– Это те, кто Лес почитает, с благодарностью дары его принимает, не жадничает, Лесу помогает. Потому и на праздник званы. Нынче ночь, когда лето на осень поворачивает, все мы этой ночью у батюшки Бора собираемся.

– У кого?

– Ну-у, – протянула Лесунка, на непонятливость Амлоди досадуя. – У каждого леса свой леший есть, а Бор один, над всеми нами хозяин. Ой, смотри! Вот он!

Амлоди увидел. Возле горы стоял… – нет, гора в него превратилась! – великан. Островерхая шапка из еловых лап и зеленых ветвей венчала чело его, и также зелены были пышная борода и длинные кудри. Пояс, на который легли могучие руки, был свит из трав, ящерицы и змеи сновали меж стеблей. Одежда Бора была будто соткана из леса. И в лесу этом жили звери. Внизу крупные – волки, медведи, лоси, вепри. Выше – лисицы, куницы, соболя. На плечах всяческая мелочь угнездилась. Рукава птицы облюбовали. Все это пестрое множество двигалось, охорашивалось, исчезало за деревьями и возвращалось обратно. Пестрая рысь выскользнула из шубы Бора и, усевшись на уровне глаз Амлоди, вытянула бархатную лапу, по-кошачьи вылизываясь. Между пальцев у нее торчал короткий лохматый мех.

Вокруг шептались, вздыхали, возились лесные жители. Рать радовалась появлению вождя.

И все было правильно, а потому хорошо. Даже когда исполин Бор, не наклоняясь, протянул к Амлоди огромную руку, юный нордр не испугался и спокойно шагнул на коричневую, покрытую морщинами ладонь. Перевернулась, ушла вниз земля. Совсем близко увидел Амлоди глаза Бора. Волнами ходило в них зеленое пламя. Так на еловой лапе нежная зелень молодых иголочек переходит в темный цвет старой хвои.

– Кто ты? – безмолвно спросил лесной исполин.

– Человек, – ответил Амлоди, не произнеся ни звука.

– Простой слабый человек.

– Человек, владыка над тварями бессловесными, Господом нашим созданными.

– Что право тебе дает?

– Разум мой, сила моя.

– Есть у Леса сила, твоей сильнее. Разум твой Лес одолеет.

– Один я слаб, но людей много. Мы победим лес.

– С чем останетесь? Мы без вас проживем, вам без нас жизни не будет. Человек в Лесу родился. Зачем Лес губите?

– Звери – твари бессмысленные, безмозглые. У деревьев души нет.

– Смотри.

Амлоди увидел.

Он был подснежником, пробивающимся сквозь панцирь мерзлой земли и подтаявшего льда, чтобы взглянуть на солнце; оленем, готовящимся к битве за самую прекрасную, самую желанную; волком, глядящим, как резвятся возле логова его волчата; диким гусем, стонущим по осени от невыносимой боли разлуки с родными местами. Много кем был он и многое постигал, и знание это выливалось в одну мысль: «Живые! Все они живые! Солнышку радуются, любят, детей растят, жить хотят!» И сразу иное видение: черные стволы выгоревшего леса; сочащаяся смолой рана на коре дерева; окровавленные колья в волчьей яме. Все зло, всю кровь, бывшие в Лесу неизбежностью, человек преумножил, превратил в бессмысленную жестокость. Ушел от Леса, презирал его, словно негодный сын, стыдящийся бедных родителей, только требующий от них яств, красивой одежды, потехи.

– Что скажешь, человек? – в голосе Бора звенела нарастающая ярость.

Опустив голову, Амлоди молчал.

– Человек… – неожиданно мягко, даже печально вздохнул Бор. – Дите малое, меньшое…

Снова повернулась земля, но этот раз приближаясь.

– Идем, идем в хоровод! – потянула Амлоди за руку подбежавшая Лесунка.

Лесные жители встали в круг. А посреди хоровода поднимал голову, расправлял лепестки огромный пламяцвет. Золотым вихрем взлетела пыльца. Кто-то ухнул радостно, кто-то ударил в ладоши, и пошел хоровод, пошел, завертелся. Видел Амлоди, как легким скоком несется по кругу белый вожак волчьей стаи, как рвутся от бешеной пляски лапти на ногах леших, как качаются в танце деревья. И сам он плясал вместе со всеми, летел вокруг пламяцвета, и легко и радостно было ему, прощенному Лесом, принятому им, вернувшемуся наконец домой.

Эх, ночь! Ночь веселая и скорбная, ночь, когда лето на осень поворачивает. Пляши веселей, жарче осени костер будет.

И подперев щеку большой белой рукой, задумчиво глядела на танцующих всезнающая Марцана.

Увял пламяцвет. Разошлись жители лесные.

– А на Серой Плеши брусника поспевает! – сказала лесунка лешачонку. – Бежим смотреть?

– Бежим!

Что-то стукало о грудь при беге, мешало. Лешачонок пошарил за пазухой еще привычной, человеческой рукой и вытянул нечто похожее на растопыренную птичью лапку, повешенную на шнурок. Посмотрел недоуменно и выбросил.

Короткое слово запуталось в памяти. Лешачонок принахмурился. Амлоди. Имя? Кого-то звали Амлоди? Меня? Не помню. Да и зачем? Лес даст мне новое имя.

И усталая плакальщица Марцана, вскидывая на плечо пустой короб, спросила Бора:

– Доволен ли ты жертвой людской, господине?

Глава 14

Глава 14

Может быть, это лишь шутка,

Скал и воды колдовство,

Марево? Путнику жутко,

Вдруг… никого, ничего?

Н. Гумилев

Ночь спали на плоту. Беркана и Вольга прижимались с двух сторон к мягким теплым бокам Сера. Дозорных не выставляли. Если уж Вольга сказал, что ничего за ночь не случится, и вервольф согласно склонил голову, то так оно и будет.

Беркане с непривычки не спалось. Первые дни она от усталости в сон, как в омут, проваливалась, а тут раздумалась, дремала вполглаза.

Тихо было, покойно. Ангелы божьи души праведных со свечами встречают. На юге острова, в монастырях Проповедников монахи по ночам лампады в окнах зажигают, а у ворот обители факелы горящие оставляют, чтобы мог путник дорогу найти. Так отец Мартин говорил. А еще рассказывал, что видел в одном монастыре чудную книгу, написанную ученым бареком Абу Шомер Махмудом из Корфана, странствовавшим по всему свету и обо всем увиденном рассказы слагавшем. О многом было в книге той: и о морях холодных и теплых, и о горах, небо пронзающих, и о зверях, птицах и гадах диковинных, и о людях, в разных концах мира живущих, об облике их, нравах и обычаях.

«В дремучих же лесах, лежащих на закате холодного острова, который сами жители его нарекли Проклятой Землей, живет народ скрытый, называющий себя по имени великой реки Смолены. Люди эти роста высокого и лицом пригожи, а глаза их напоминают звезды, в серых водах Смолены отраженные».

И это правда.

Ночь. Тишина.

Перед рассветом из реки полезло какое-то чудище, все опутанное не то водорослями, не то длинными зелеными волосами. Ухватилось за край когтистыми перепончатыми лапами, навалилось на бревна круглым скользким брюхом. Вольга приподнял голову и коротко забористо выругался сквозь зубы. Сер недовольно брыкнул лапой, а страхолюдина, плюнув разочарованно, убралась обратно в воду. Больше никто этой ночью путников не тревожил.

Утром, когда Беркана пошла умываться, сунулась из глубины страшная рыбья морда. Широкая, как лезвие секиры, а по бокам усы тонкие. Потаращилась, пошевелила жабрами, стращая. Беркана рыбине язык показала.

– Водяной проказит, – сказал после Вольга. – Ты бы, красавица, ножки белые с плота в реку не спускала. А рыба – сом. Он водянику вместо коня.

Сказка не кончается.

Днем, когда прямо на плоту в сложенном из камней очаге развели огонь и Вольга со свежевыструганным копьецом в руках залег у края плота подстерегать неосторожную рыбу, Сер подсел к Беркане.

– Хорошо ли спала, дочь эрла? – спросил принявший человеческий облик вервольф.

– Хорошо.

– Славно. А сны видела?

– Видела.

– А снилось что?

И кто мог подумать, что оборотни столь в мелочах любопытны! А с другой стороны, Беркане тоже интересно узнать было бы, что нежить во сне видит. Неужто то же, что и крещеные люди?

– Да снилось что-то… Дурное, и не припомню уже… А, снилось, будто обернулась я мышью и только нацелилась с плота бежать, как зверь какой-то меня лапой и накрыл.

– Лапой накрыл… – проворчал вервольф. – И хвостик не отдавил? Боязно небось было, тяжко?

– Сперва боязно – вдруг раздавит? Потом ничего. Тепло. Не вылезти только. Ну а потом зверь лапу убрал, и я проснулась. Все. А тебе, Сер, что снилось?

– Ничего, – зевнул оборотень, поигрывая пальцами правой руки и проворно опуская сложенную горстью ладонь, словно стремясь поймать кого-то, шустро бегущего по плоту. – Души у меня, дочь эрла, нет, значит, и сны сниться не могут. Мышкой, значит… Угу.

Сон это был или явь? Берег по правую руку высокий, голый, только валун черный приметный на краю торчит. Совсем близко поднесла река плот к этому берегу. Сер от края плота оглянулся, словно позвал. Вольга к нему подошел, и Беркана подошла. Молча, словно сговорившись заранее, опустились на колени по обе стороны от оборотня, обняли могучую волчью шею, будто пытались удержаться над пропастью. Взглянули.

Город отражался в реке так же четко, как если бы он на берегу стоял. Высокие крыши теремов, выглядывающие из-за добротного частокола, крепкие ворота. У ворот двое стражников. Один разговаривает с приехавшим в город мужичком, по виду бортником, другой правит пряжку ремня. Мир.

И зима. Повсюду лежит белый, играющий искрами снег. Как это?

Белобрысая девчонка-невеличка подошла к лежащему у стены валуну, смахнула снег (камень оказался полностью белым) и, прижимая к груди решето, до краев наполненное румяными поджаристыми пышками, вскарабкалась на макушку камня. Потопталась, огляделась. Посмотрела вверх, весело улыбнулась по-детски щербатым ртом. И, взяв из решета пышку, щедро протянула Беркане. Дочь эрла дернулась принять подарок. Пальцы коснулись воды. Побежали круги, разрывая на куски, унося прочь отражение несуществующего города. Миг – и только лохматое солнце и белые облака отражает темная река. Беркана оглянулась на берег. Черен он был, пуст, неприветлив. И, словно огромный остывший уголь, лежал приметный валун.

– Не ищи, – тихо сказал Вольга. – Это же Воронец, сожженный город.

Было. Оборванная песня, горестный плач – последний день Воронца.

Все ближе подступали враги к славному городу, грозили взять Воронец в осаду. Сильно и велико было войско находчиков, словно медведь медовые соты, ломало оно грады и печища смоленов, и знали люди в Воронце, что не укрыться им за крепкими стенами, не отстоять город. Тревожно и печально было в те дни в Воронце, ждали, не возвратится ли ушедший с дружиной молодой князь Метель Всеславич.

И вот наконец пронеслась, заметалась по городу весть – князь вернулся! И ударил воронецкий набат, собирая жителей на вече.

А на другое утро распахнулись ворота града. И медленно пошли из него люди. Шли суровые воины и искусные мастера, притихшие дети и немые от горя женщины. Везли на санях тех, кто по старости, малолетству или немочи сам идти не мог. Гнали скотину, вели собак. Шаркали волочащиеся по земле лопаты – ни одна семья своего домового в городе не забыла. Поднимала руки ведунья Ясенька, вольных птиц за собой уводила. А впереди всех везли на санях большой колокол – набат воронецкий. Тихо шли люди, лишь плыл над шествием едва слышный вой, то плакали озябшие домовые.

Тихо шли люди из Воронца в Дудочный лес. Шли, не бежали, хоть и знали, что совсем недалече злые сечи шумят, держит дружина врага, не дает сомкнуть кольцо осады. Не бегство то было, исход гордый. А иначе зачем заслонщики на смерть верную добровольно шли? Вечная память героям, вечная слава!

А последней, когда не осталось уже в городе никого живого, вышла за ворота мудрая княгиня Славна Путятична, мачеха Всеславича. Крепко заперла она ворота Воронца, поклонилась городу и ключи в Смолену бросила.

Вот и скрыли вековые ели последние сани обоза. Только князь с ближней дружиной у града остался.

Тихо подошел к Всеславичу посадник Любомудр.

– Все ушли, княже. Делай как задумано.

Словно стрелу из раны, вырвал Метель слова:

– Сжечь город!

Обрушились на Воронец зажигательные стрелы. Ярким пламенем занялись высокие терема. Не пожалели волхвы горючего зелья.

Высушивал жар пылающего города слезы, по лицам поседевших в сражениях гридней катящиеся. И шептали искусанные губы:

– Не бывать врагу в Воронце!

Рванулся из ножен меч князя.

– За град!

– За град! – грозовым эхом дружина откликнулась.

И до сих пор, где бы то ни было, в любой земле, когда идет в бой смольская дружина или одиночка-смолен, звучит клич горький и яростный: «Заграт! – За град!»

Сто лет минуло со дня исхода жителей из Воронца, и пошли по острову смутные слухи гулять. Если плыть-де по Смолене тихо и супротив того места, где Воронец стоял, в воду глянуть, увидишь отражение города. Будто стоит он на берегу целый, не сожженный, и люди-де ходят спокойно, словно по твердой земле, только рукой их коснуться нельзя, лишь до воды дотронешься, сгинет город, мороком обернется.

Так говорят о Воронце, сожженном городе.

Последнюю часть пути до моря прошли посуху. Смолена закладывала крутую петлю, становилась бурливой и неспокойной. Вольга мрачно плел еще что-то о засевшем на порогах водяном, с которым он прошлым летом крупно повздорил, и потому ждет теперь от Мокрого Деда козней. Кому другому Беркана рассмеялась бы в бессовестные очи и посоветовала поберечь байки до Самхейна, но после всего увиденного в лесу смолену приходилось верить.

Прошагав день по лесу, вышли к селению, с виду вполне человеческому, но странно притихшему. Не вился дымок над крышами, не лаяли собаки, крепко заперты были ворота. Что случилось? Куда делись люди?

Посовещавшись, Вольга и Сер отправились к печищу. Беркану оставили ждать на опушке. Дочь эрла попробовала было возражать, но Сер просто посмотрел на нее через плечо, и девушка решила не спорить.

Скрывшись в ольховом подросте, наблюдала она за спутниками.

Словно клочья тумана, гонимые ветром, пронеслись Вольга и Сер от леса до ворот. Прижались к частоколу. Волкодлак вскинул голову.

«Будто пес на охоте, ветер нюхает», – подумала Беркана.

Вервольф коротко кивнул и встал боком к стене. Легко оттолкнувшись от его спины, Вольга ухватился за верхний край ограды и ловко перелез через частокол. Беркана охнула – высота стены была немаленькая.

Скрипнули ворота, приоткрывшись ровно настолько, чтобы пролезть поджарому волку.

Спутников не было непростительно долго. Беркана ужом вертелась на опушке. Ну какой вервольф их… ой! Ну точно, точно, в печище затаились враги. Дождались, пока беспечные Вольга и Сер вошли в дом, и дверь захлопнули. И колом снаружи подперли. Надо идти спасать.

Ворота остались приоткрытыми. Осторожная дочь эрла сначала огляделась, просунув в щель голову, потом вошла.

Ладные, крепкие дома, чистое подворье, добротный частокол. И ни одной живой души. А где же?.. Девушка сделала пару шагов, и тут же в хребет ей уперлось острие меча. Даже сквозь одежду почувствовала Беркана холод клинка.

Могучий белогрудый волк встал, оскалившись, у последнего дома.

– А-а-а! Сер! А-а-а!

– Не ори! – гневно прошипел сзади Вольга. – Кому велено было в печище не соваться!

Смолен сейчас был много злей вздыбившего шерсть вервольфа.

– Мой отец был воином! – вознегодовала выталкиваемая за ворота дочь эрла.

– Но ты не воин! Сумеешь угадать засаду? А различить следы Моровой Язвы? А почуять упыря?

– Ты-то на Волчьем Оке больно хорошо почуял!

Получив могучий толчок, Беркана не только вылетела за ворота, но и пробежала с полдесятка шагов.

Ворота за спиной захлопнулись с каким-то особо гневным стуком. Насмешливо заскрипел затворяющий брус. Сер гигантским прыжком перелетел через частокол и направился в лес, даже не оглянувшись. Схватив Беркану за руку, Вольга заторопился следом.

– Ты умеешь держать в руках меч, – на ходу говорил смолен, – но этого слишком мало, чтобы выжить. Понимаешь, просто выжить! Сер ухом дернет, и я знаю, откуда опасность ждать. Ты же его знаков просто не поймешь. Заглядываешь за ворота, за которыми неизвестно что, словно в собственный сундук! Если бы вместо меня там был чужак с мечом, ты погибла бы сразу. Лучник бы на крыше затаился – прожила ровно столько, сколько стрела летит. А гнездись в печище чума, протянула бы еще дней несколько, но таких дней, что лучше сразу к Марене. Да это печище дюжину раз могло тебя прикончить, велика удача, что этого не случилось. Ну что опять?

Резко остановившись, Беркана высвободила руку.

– Ничего! Нечего мне, глупой да нерасторопной, с вами, доками, делать. И не надо мне от вас ничего! Сама уж как-нибудь!

– Дура.

Это было как удар. Хлесткая пощечина.

Беркана замерла, пытаясь испепелить Вольгу взглядом. Мерзавец смолен равнодушно возился с ремнем, поудобнее пристраивая ножны с мечом. Гнев и обида бурлили огненной лавой. Ответить Вольге бранью? Ударить его? Заплакать?

Руки смолена мягко легли Беркане на плечи. Как этот тролль умудряется передвигаться незаметно? Мягкие серебряные волосы коснулись пылающей щеки.

– Нехорошо будет, если дочь Ольгейра эрла не доберется до Лорейна! – шепнул Вольга.

Глаза у него серые, а вокруг зрачка словно вспышка рыжего пламени. А ресницы-то, ресницы! Но не пристало дочери эрла млеть, словно простой девчонке, забыв обо всем.

– Нехорошо, что дочь Ольгейра не знает, ни куда ее ведут, ни что ждет впереди, – ответила Беркана, отстранившись. – С места не сдвинусь, пока не скажешь, что вы видели в печище и куда делись люди!

Чтобы у Вольги и сомнений в твердости ее намерений не оставалось, Беркана уселась на землю.

Смолен усмехнулся, но глаза у него были как сосульки, что повисают весной на краю крыши – холодные, острые.

– Хорошей герцогиней будешь, Беркана, дочь Ольгейра эрла. А в печище… Целые запертые пустые дома. И никого, вообще никого живого.

Рекши это, злыдень повернулся на каблуках и скоро зашагал прочь.

– Эй, стой! Да стой же ты, ирод!

– На них напали враги, да? – спрашивала Беркана, поспешая за широко шагающим Вольгой. – Ночью? Нежить?

– Нет. С каких это пор в печище после набега чисто, как на праздник? У находчиков в заводе жечь все, что унести не могут. Да и живой кто-нибудь всегда остается. Те, кого не было дома в день набега, дети – им легче убежать, животные…

– Поветрие?

– Нет. Места, где плясала Моровая Язва, выглядят еще похуже разоренных людьми. И опять же: должен был кто-то остаться.

– Так, значит, все просто ушли? – тихо спросила Беркана. – Ушли… Как из Воронца?

– Ушли. Но град сожгли, а в печище вернутся. Даже ворота заперли изнутри, запиравший через частокол по веревке перелез, а потом к концу ее камень привязал и обратно перекинул. Ты заметила небось, что на Смолене ни купцов, ни рыбаков не было? Не думала, почему мы в Воеславль не идем, хотя до него гораздо ближе, чем до Лорейна? Смута на острове затевается, сильная смута, и смолены на печи лежать не будут. В леса люди уходят, лес любой крепости надежней: и отсидеться в чаще можно, и напасть оттуда, и врага заманить. Вот и все, что я знаю сейчас, дочь эрла.

Они догнали Сера. Вольга тут же подстроился под неторопливую трусцу оборотня, и пусть никогда больше не увидит Беркана полосатых парусов нордрских драккаров, если эти двое не разговаривали меж собой, оставаясь безмолвными, будто идолы.

Брат Зигфрид не любил служить и особой набожностью не отличался. В Братстве его привлекали только деньги. Когда младшему отпрыску древнего, но многочисленного и оттого бедного рода фон Фесте пришла пора решать, на каком поприще он хотел бы послужить императору, Зигфрид долго не сомневался. Попасть ко двору, не имея денег и связей, не помогло бы даже чудо. Армия и ортодоксальная церковь не особо различались – обе предлагали бесславное прозябание на задворках Империи: в войске – до шальной стрелы в случайной стычке с варварами, в монастыре – пока Господу не будет угодно вспомнить о рабе своем и забрать того в лучший мир. Оставалось Братство Ревнителей Истинной Веры. Жили Рыцари Церкви большей частью в столице, были приняты при дворе, помимо регулярного и весьма щедрого жалования, харчей и амуниции за счет казны имели еще и верную долю в добыче, взятой в походах против язычников. Одно плохо – многие, особенно старые дворяне и попы из ортодоксов Ревнителей не любили, сторонились, рожи кривили: от вас, мол, любезный, дух, как от палача! (И где ж это благородные господа палача обнюхивали? Ха-ха!) Но это ничего, зато император к Магистру благоволит и Братство без внимания не оставляет. Да что император, главное, есть в столице дамы и девицы (частенько дочки тех чистоплюев, кто Брата Ревнителя и краем плаща задеть брезгуют), которые просто млеют от рассказов о подвигах Рыцарей Церкви! Вот, например, Лизелотта Эдельстайн, единственная наследница придворного ювелира, день и ночь готова брата Зигфрида слушать. Папаша ее спит и видит, как бы зятя из благородных отхватить. Хорошее приданое за Лизелоттой обещал.

Братья Ревнители не то, что ортодоксальные священнослужители, – обета безбрачия не дают. Зигфрид фон Фесте уже выбирал столичный храм, к алтарю которого поведет свою избранницу, но тут отряд Рыцарей Церкви отправили на Окаян.

На острове фон Фесте во главе нескольких Ревнителей происхождением попроще и рангом пониже отослали в заставу на дорогу, ведущую к Аскхейму. Ловили какую-то знатную нордрскую девицу, ведьму или еретичку. Брату Зигфриду было все равно. Он твердо решил по возвращении с острова выйти из Братства. Конечно же, за освобождение от обетов придется заплатить, но мошна папаши Эдельстайна выдержит эту трату. Как и все следующие.

Скуку бесцельного ожидания брат Зигфрид усмирял сочинением для прекрасной Лизелотты истории своих подвигов. Он как раз раздумывал, скольких славных воителей прежде сожрал огнедышащий дракон, выпущенный на рыцаря фон Фесте дикими и злобными окаяновскими колдунами, когда прибежал брат Иоганн.

– Брат Зигфрид, поймали!

– Кого? – поморщился фон Фесте.

– Да этого… Тут… Двое… И лошадь!

Брат Иоганн до недавнего времени носил в миру прозвание Ганс Пустая Башка.

На дороге, переминаясь с ноги на ногу и низко опустив голову, стоял высокий тощий крестьянин. Он обеими руками вцепился в повод своей лошаденки, видно, боялся, что клячу отберут. На спине кобылы распластался другой смерд, совсем доходяга. Тьфу, стоило отвлекаться!

– Брат Иоганн! – елейным голосом обратился Зигфрид к Гансу. – Ты единственный из нас, кто понял приказ Магистра? Я-то почему-то считал, что мы должны схватить девицу. Девицу! Благородного происхождения, годов пятнадцати-шестнадцати от роду, черноволосую, с синими глазами. Где ты видишь девицу, брат Иоганн? Или ты принял за нее это старое чучело? Или ту падаль?

– А?

Ганс замер с разинутым ртом. Его товарищи по оружию радостно гоготали, строя догадки о девицах, с которыми Ганс имел дело прежде.

– Эй, ты! – обернулся брат Зигфрид к крестьянину. – Как твое имя?

– Ась?

О боже, еще один дурак!

– Уши навозом забил? Звать как, спрашиваю!

– Гуннбьерн.

– Откуда?

– Чего?

– Живешь где, дубина?

– С хутора Рейкья мы.

– Это кто? – брат Зигфрид брезгливо указал на доходягу на лошади. Если старое чучело снова не расслышит, тяжелая рыцарская перчатка прочистит ему уши.

– Работник сбежал, поймали наконец. Скотину лечить горазд, потому и искали. И так он ловко со скотиной-то этой…

– Проезжай, проезжай, проваливай! – замахал руками брат Зигфрид. Только новостей из жизни хлева не хватало!

Смерд со своей клячей поспешил убраться.

Брат Зигфрид брезгливо вытер руки краем балахона. Он не прикасался к замарашке-крестьянину, но все-таки… Шляются тут… В своих хлевах не сидится. Мой Бог, сколько же в мире грязи! Да, но что там с драконом? Пожалуй, он не только изрыгал огонь, но и своим смрадным дыханием убивал все живое вокруг на полет стрелы.

«Вольга прав. Они уже выставили кордоны на дорогах, ведущих в Аскхейм».

Глава 15

Глава 15

Нас будет ждать драккар на рейде,

И янтарный пирс Вальгаллы светел и неколебим…

О. Медведев

Море! Господи, наконец-то море! Разувшись, Беркана вошла в холодную воду. Мелкие прибрежные волны гладят щиколотки. Море!

Зачерпнув полные пригоршни, дочь Ольгейра прижала ладони к лицу, собирая губами соленые струи.

Море! Добрались! Наконец-то море! Но все же как жаль, что уже не придется больше смотреть ночами на звезды, отраженные в серых водах Смолены.

– Беркана! Беркана!

– У?

– Спишь?

– Уже нет.

– Идем, душа, такое покажу, чего прежде в жизни не видела.

Когда они уходили от костра, Сер недовольно дернул ухом, но головы не поднял. Даже спящий волкодлак способен за много стрелищ отличить своих от чужого.

Тихо пробирались сквозь лес к берегу моря. Как заговорщики. Или влюбленные. Ладонь Вольги мягко обнимала руку Берканы.

Взошедшая луна заливала лес молочным светом. Тени деревьев темными полосами ложились на тропинку.

– Наступай только на черное, – предложил Вольга.

– Почему?

– Так…

Здесь лес подступал к самой кромке берега. Словно из распахнутых дверей, можно было смотреть меж деревьев на море.

– Луна взошла, – прошептал Вольга. – Скоро они появятся.

Беркана оперлась о еле видный в темноте ствол. Терпкий дух сосновой смолы смешивался с запахом волн.

– Место, где лес встречается с морем, – пробормотала дочь эрла. – Здесь Ньёрд и Скади смогли бы жить вместе. Хотя она больше любила горы…

– Ньёрд и Скади? – переспросил Вольга. – Я много раз слышал историю Корабельщика и Лыжницы, но никогда до конца. Что с ними сталось?

– Они поженились, но все время спорили, где жить. Скади любила лес и холодные горные склоны, Ньёрд – морские ветры. Они решили девять дней проводить в жилище Лыжницы в Трюмхейме, а девять – у Корабельщика в Ноатуне. Но вернувшись однажды с гор к морю, Ньёрд сказал:

Не любы мне горы,

хоть и был я там

девять лишь дней.

Я не сменяю клик лебединый

на вой волков.

А Скади ответила:

Спать не дают мне

птичьи крики на ложе моря,

всякое утро будит меня

морская чайка.

И она вернулась в горы. Знаешь, я никогда не любила эту легенду. Мне всегда казалось, что она кончается неправильно, и Ньёрд и Скади должны были остаться вместе.

– Нет, Беркана, – вздохнул Вольга. – Они просто не любили друг друга. Иначе увидели бы, что волны похожи на горный хребет, а занесенные снегом вершины – на белых штормовых барашков.

В темноте ночного леса лица Вольги было не разглядеть, только волосы переливались чистым серебром. Но показалось Беркане, что смолен очень-очень грустен.

– Вольга, скажи, если мы все-таки доберемся до Лорейна, ты опять уйдешь?

– Да.

– И не оглянешься?

– Оглянусь. Махни мне тогда рукой, дочь эрла, и забудь.

– А ты?

– А я буду помнить.

«Не хочу я, не хочу махать рукой вслед этому странному парню! Я вообще не хочу, чтобы он уходил!»

– Вольга! Вернемся в Аскхейм! Иса эрл мне зла не желает, она поймет. Тебя в хирд примут, ты не сомневайся. После того, что ты для меня сделал…

– Ну да, – продолжил Вольга заледеневшим каким-то голосом. – Сам про себя песнь хвалебную сложу, на пирах подле падчерицы эрла сидеть буду. И Серу под стол кости бросать. А иначе… До первого полнолуния.

До первого полнолуния? Беркана поняла. Нет, не поняла, а, скорее, словно воочию увидела ощетинившуюся вилами и косами толпу, медленно сжимающую кольцо вокруг мальчишки с длинными седыми волосами, и оскалившегося, вздыбившего шерсть волка. Будто услышала мысли окруженных, четкие, как узор на булатном клинке, острые, как звериный клык, холодные, как бесприютные зимние ночи. Как невидимые метки ложились на подступающих селян: этому прыжком на грудь, этого сапогом по колену, этому череном меча в лоб. Ну а если не удастся прорваться сразу…

Дочь эрла зябко поежилась. Теперь она понимала, зачем Вольге меч.

– Смотри, смотри! – зашептал вдруг смолен.

Взошедшая луна словно уронила на море переливчатую светлую ленту. Разноцветные блестки кружились, ныряли, собирались вместе и снова разбегались в разные стороны. Вот две из них выскочили из воды и застыли в воздухе, будто уцепившись за бледные лучи луны.

Беркана восхищенно ахнула:

– Морские ангелы!

– Нет, это морянки. Говорят, что девушка, видевшая их танец, всегда будет любима.

Над морем, над лунной дорожкой парили прозрачные, будто сплетенные из тонких невесомых нитей прекрасные существа. У них были тела рыб и маленькие человеческие головки с длинными густыми волосами. Словно одна за другой вспыхивающие звезды нового неизвестного созвездия, поднимались морянки в лунный луч. Трепетали в воздухе прозрачные плавники, рассеивая вокруг жемчуг брызг, весенней капелью звенел смех.

И это было счастье. Маленькое смеющееся счастье, недолговечное, как отражение луны в пригоршне воды, но оставляющее память о себе на всю жизнь. Память, заставляющую улыбаться в молодости и согревающую в старости. Так промелькнувший на берегу огонек – ни света от него, ни тепла, неизвестно, что за люди его зажгли и зачем, и мимо, дальше идет драккар, но однажды вспыхнет он вдруг во тьме памяти, и удивятся люди, стоящие рядом, чему ты улыбаешься.

…Луна степенной женой богатого бонда неторопливо спускалась с небес. Тускнела павшая на море светлая лента, морянки, рассыпав последнюю пригоршню смеха, ныряли в глубину. Волшебству нельзя быть в этом мире слишком долго. Тихий покой сошел на землю. Только лес и море, двое вечнонеспящих, неспешно вели бесконечную, непонятную людям беседу.

Чисты и спокойны были крытые досками улицы Воронца, сожженного града. Беркана не знала, не могла знать никого здесь, но встречные приветливо здоровались с ней, будто с доброй соседкой. Она никогда не бывала в этом городе, но уверенно шла к площади, к набатной колокольне.

У сна свои законы. Только что была Беркана у ворот Воронца, и вот уже входит на площадь. Подняла глаза. Видит.

Вольга и Сер стоят посреди площади спиной к Беркане. Можно было бы сказать плечом к плечу, да только оборотень в обличье волка. Поднял морду, чутко ловит ветер. У Вольги в руках меч. Ждут.

И не видят, как черной тварью поднимается за спиной Вольги, метит вцепиться парню в плечи собственная тень его.

И снова кто-то вырвал кусок времени. Вольга рубил клубящуюся хищную тень мечом, Сер рвал ее зубами, но разве поразишь, разве ухватишь то, что не имеет плоти?

– Уходи! – крикнул Вольга, на миг обернувшись к Беркане. На роковой миг.

Радостно взвизгнув, тварь перекусила Вольге колени. Смолен упал. Черная тень навалилась на него, раздуваясь, стремительно обретая облик… человека? упыря? Жадная пасть тянулась к лицу Вольги.

– Сер!

Невозможным усилием отпихнув тварь, смолен подставил оборотню горло. И Сер успел.

Милосердное пробуждение выдернуло Беркану в бытие прежде, чем девушка успела понять, чей крик мечется по площади, тычась в стены домов.

Вольга сидел на обрыве, смотрел на море. Меч его, воткнутый в песок, крестом торчал за спиной. Беркана попыталась приблизиться неслышно. С отцом Мартином это всегда удавалось.

– Ну и зачем крадешься? – спросил Вольга, когда до него оставалось шага два.

Обидно.

– Да вот смотрю, ты сидишь, не чуешь, – нашлась Беркана. – Слишком уж благостен. А если б не я, а враги подбирались?

– Заметил бы.

– Меч за спиной. Не успеешь защититься.

– Успею.

Вольга стремительно перекатился назад через голову, неуловимым движением схватил оружие и, поднимаясь на ноги, нанес хитрый удар невидимому противнику.

– Несмеян-Жги-Лодьи учил. Было дело, мы с Сером и Несмеяном лето по острову ходили. А тебя я по одной тени узнал.

– А еще чему тебя учили? – вытаскивая меч, спросила Беркана. – Переведаемся?

Вольга оказался прекрасным противником – умным, решительным, четким. Недостаток умения – многому ли научишься за одно короткое северное лето? – восполнял быстротой и ловкостью. Его выпады, защиты, обводки были непредсказуемы. Он двигался легко и проворно, его клинок сплетал вокруг Берканы невидимое кружево, и вскоре дочь эрла, весьма прилежно ратную науку постигавшая, с изумлением поняла, что бой ведет такой, какой ей самоучка-смолен навязывает. Ах ты, змей! Ну погоди!

Противники стоили друг друга. Любопытное солнце, выбравшись из моря, пыталось поймать мелькающие клинки. Солнце может делать это без вреда для себя. Человек – нет.

Меч Вольги оказался совсем близко, и Беркана едва успела увернуться. Удар был знакомым, но… Ни один честный воин не позволит себе такого! Отскочив, дочь эрла с изумлением и обидой взглянула на Вольгу и не узнала своего друга.

Тот, кто с мечом на изготовку приближался к Беркане, был повзрослевшим, равнодушным, жестоким, чужим. Глаза – словно две черные могильные ямы. Беркана тихо вскрикнула, встретив взгляд человека из хофенштадтского трактира.

Теперь дочь Ольгейра только защищалась. Ей приходилось держать меч обеими руками, так сильны были встречаемые клинком удары. Легкость и звериная грация исчезли, теперь Вольга рубился с отточенным бездушным мастерством. С ужасом и тоской вспомнила Беркана, что в руках у противника боевое оружие. С каждым ударом смолен делал шаг вперед, загоняя дочь эрла на узкий клин обрыва.

Нога подвернулась, и девушка неловко упала на песок. Меч Вольги пронесся по сияющей дуге, сбросив с неба солнце. Беркана зажмурилась, почти ощущая, как входит в тело холодная сталь боевого клинка.

– Вот и все, дочь эрла, – сказал Вольга. – Вот и все, чему Несмеян-Жги-Лодьи успел научить меня за одно лето.

Беркана открыла глаза – как из глубокого омута вынырнула. Вольга стоял, уперев тупой закругленный конец меча в носок сапога. Прежний Вольга.

– Вставай! – он протянул Беркане руку.

Отшатнувшись, как от высунувшейся из норы змеи, дочь Ольгейра вскочила, с ужасом глядя на человека, который мог ее убить.

Вольга смущенно потупился, вздохнул, переступил с ноги на ногу.

– Ты действительно очень хорошо владеешь мечом, дочь эрла.

Господи, он решил, что она обижается из-за своего поражения!

Шагнула вперед. Ткнулась лбом в плечо Вольги. Рука смолена бережно скользнула по волосам. Еще раз.

– Просто со мной трудно драться. Несмеян тоже говорил, что рубится будто с двумя людьми сразу.

«Нет, Вольга, просто я сражалась с другим человеком».

– Эй, солнце незакатное! – Вольга, наклонившись, заглядывал ей в лицо. – Живем?

– А ты думал! – встряхнулась дочь Ольгейра. – Победил, гордиться можешь. Несмеян-Жги-Лодьи очень хорошо научил тебя держаться за меч.

– Да и тебе с наставником повезло!

Они смеялись, глядя друг на друга. Потом Вольга, словно из воздуха, достал большое румяное яблоко, разрезал его засапожным ножом и протянул половинку Беркане. Дичок оказался очень сладким, верно, не хуже рыжих вармландских плодов.

Сидели рядышком над обрывом, и мечи были воткнуты в песок за спиной.

– Вольга, а все-таки зачем тебе меч да еще кинжал в придачу? С кем в лесу рубиться? Для охоты лук, рогатина…

– Мы с Сером по-другому охотимся. А меч… Вот он-то как раз и нужен, как из лесу выйдем. Ну да ладно.

– Можно? – Беркана протянула руку к клинку Вольги.

– Смотри.

– Хороший меч. Коротковат только.

– Несмеян тоже так говорил. Потому и учил меня обоеручь – мечом и кинжалом, – Вольга огорченно похлопал по висящим на поясе пустым ножнам. – Эх, хороший кинжал у меня был, жаль, на Луннице остался.

– Доберемся до Лорейна, я тебе новый подарю.

– Спасибо, вот от чего уж не откажусь, да и память будет. А меч уж какой добыл. На Стон-реке да и вообще по Окаяну сейчас оружия ничейного много ржавеет, но не по мне это дело – кости ворошить. Да и… Ничего не замечаешь?

Беркана взвесила меч на руке. Добротный клинок с удобным череном, легкий, хорошо заточенный, ухоженный. Дочь эрла осторожно провела пальцем по длинному долу. Что необычное должна она заметить? Странную светло-коричневую масть клинка или непривычный, невиданный досель крапчатый узор? Разве такой булат бывает? А ведь меч теплый! Не тем теплом, что отдает нагревшийся на солнце металл. Будто летним вечером к деревянной стене дома прикоснулась…

Беркана вопросительно взглянула на Вольгу.

– Дерево, – коротко кивнул смолен.

– Дерево?!

– Рорк. Симарглово древо.

– Никогда о таком не слышала.

– Рорков на земле мало. Растет такой посреди хлебного поля, с виду обычная береза или клен, пахать мешает, солнце от ростков заслоняет. Помучится хозяин год, два, иногда и поколение терпят. А потом махнет рукой и срубит не на месте выросшее. А ночью, если возле поля заночует, услышит, что вроде как собака воет, будто жалуется на что-то. Поле еще столько проживет, сколько рорка терпели, а потом сразу – будто солью засыпали, даже бурьян расти не будет. Быть месту сему пусту, пока человек оттуда не уйдет. Потому землепашец знающий никогда дерево посреди поля не тронет, а наоборот, каждое новолуние будет у корней его каравай хлеба оставлять. Если ночью в спелую рожь залечь, то можно увидеть: спустится с вершины рорка крылатая собака, начнет играть и резвиться, где ступит, там жито кустом, вместо одного колоса семь поднимаются. Это Симаргл, хранитель урожая, он на вершине рорка гнездо вьет. Говорят, на таком дереве, большом только, все семь миров висят. А если подойти к рорку, поклониться да попросить хорошенько, скинет он ветку. Дерево то как железо ковать можно, а сквозь огонь пронесешь, крепче любого булата станет. Только жадничать нельзя, какую ветку рорк сбросил, такую и бери, больше не проси. Мой рорк как береза был… Того, что мне Симарглово древо пожертвовало, как раз на короткий меч хватило. Железный-то нам с Сером нельзя…

– Вольга… А ты кто?

Смолен долго молчал, и Беркана испугалась – не запретное ли сдуру спросила, не обидела ли?

– Человек, – сказал наконец Вольга. – Мама у меня из рода людей. В печище неподалеку от побережья жили, пока Братство не пришло. Я маленький тогда был, но немного помню. Мама меня в лесу спрятала. Сама убежала, гнались за нами, она погоню уводила. Меня потом Сер нашел. К волкодлакам в логовище привел. Там жили. Хорошо. Что люди про оборотней болтают, все неправда. А потом и туда безлицые добрались…

Бывает, что зима дарит мир особо прекрасными солнечными днями. Солнце в небе румянится девичьей щекой. Мороз-Трескун хоть и хватает неосторожных за нос и уши, а все ж незлобно, как подшучивает. Снег сверкает вкусно, так и хочется попробовать. А как упоительно скрипит он под сапогами!

Хотя будь сегодня буран или же, наоборот, серая неуютная хмарь, когда небо непонятно почему начинает отплевываться холодным серым дождем, Вольга все равно был бы рад этому дню. Ведь сегодня он возвращается в стаю! В прошлое полнолуние ушел парень в лес, чтобы жить, выживать там одному, пока луна, истончившись и опять набрав силу, снова не взойдет на небо ровным бледным кругом. Обычное испытание, которое проходит весь подросший молодняк. Редкое, потому что нечасто рождаются в стае волчата. Непривычное, потому что не признания себя взрослым добивался Вольга, а доказывал свое право остаться в стае.

И он выдержал. Выжил в зимнем лесу, лишенный многих умений зверя, вооруженный только кремневым ножом. Сумел выкопать логово и добыть пищу. Одолеть холод и многочисленных врагов, подстерегающих в лесу одиночку. Он внимательно следил за звездами, луной и солнцем, потому что знал: ошибешься, пропустишь время возвращения или явишься хоть на шаг солнца раньше, и испытание не сочтут пройденным. В стае, где многие действуют как один, нужно уметь чуять время.

Но теперь можно вернуться. Скоро, скоро покажется покалеченный ураганом холм, по которому растеклось селение оборотней, и вся стая, свои, все как один принявшие человеческий облик, будут стоять на холмовой макушке, из-под ладони высматривая возвращающегося волчонка. А после, когда взойдет на небе полная луна, все соберутся у жаркого костра, зажженного от сбереженного с осени цветка пламяцвета, и облаченный в мерцающе-белый, словно из снега, освещенного лунным светом, сотканный плащ вожак громко призовет в круг нового волка стаи. И улыбнется глазами, гордясь, что не ошибся в воспитаннике, что хорошо выучил. А потом будет пир. И дочь вожака, гибкая тонкорукая Улга, Улга с бурыми тяжелыми косами и янтарными глазами, та, кто, пройдя испытание шесть лет назад, наставляла Вольгу, будет петь для него песни народа оборотней, протяжные и прекрасные. Милая, милая Улга…

Словно спина спящей гадюки серела под снегом. Змея зимой? Жизнь в лесу научила: не оставляй за спиной непонятного. Отведя с глаз каштановую прядь, сторожко пригнулся Вольга, с серой спинки снег легко стряхивая. Цепь! Откуда? Волкодлаки холодное железо на дух не терпят. Поднеси к раненому оборотню нож засапожный, так бедняга и в зверя перекинуться не сможет.

«Беда! Беда!» – гулким билом гудело в висках. Кинуться вверх по склону, бегом, легким скоком, скорей к своим. Нельзя. Отчаянный в лесу гибнет. Неосторожный с собой многих губит.

Вольга упал на землю, прижался, пытаясь слиться со снегом, проклиная это белое мерцание, яркое солнце, безоблачное небо. Почему хмурые тучи не собрались сегодня над Окаяном? Почему густая метель не заморочила остров?

Локти и колени двигались слаженно, подтягивая тело к вершине холма, к жилищу стаи.

А дальше только рвущийся к небесам, скручивающий тело, раздирающий душу вой. Недоумевающий ветер носит смешавшиеся мелкий снег и пепел. Мертвая стая в разоренном логовище. У них никогда, никогда не было оружия, а превратиться в волков мешали опоясывающие холм цепи. Крошащееся под кремневым ножом дерево и ржавые окровавленные гвозди, прижимающие к наспех сколоченному кресту ладони и ступни Улги. Тускнеющие янтарные глаза. Тихий, словно шелест опавшей листвы, голос:

– Снег на волосах… Стряхни…

Вольга замолчал и резко отвернулся. Серебряные волосы метнулись снежным бураном.

– Братство приходило! – выдохнул он сквозь зубы. – Как логовище нашли, как подобрались – непонятно. Цепи ведь еще склепать надо было… И всю стаю… Они все собрались, это же праздник большой, это же редко бывает, когда волчонок из леса возвращается, у нежити детей мало. Все… Только вожак выжил, Сер. Самый сильный. Он сумел в волка превратиться и на предводителя безлицых кинуться. Но промахнулся. Когда я вожака нашел, на нем места живого не было. Зимой, по холоду, бескормице, а выжил. Так и стали с тех пор вдвоем.

– Вам бы к людям уйти…

– К людям… Чужаков и так не любят, а если явился незнамо откуда да еще каждое полнолуние волком оборачивается… Нас и без того поначалу били. Теперь-то Сер кого хочешь проведет, научился, а прежде в печище придем – собаки лают, лошади шарахаются. Да и личико у вожака… Сама видела, сколь бело и пригоже. Одно слово – нежить.

– Так что же, вы с людьми совсем дел иметь не хотите?

– Да нет, почему же. Я первую зиму после того, как стая погибла, на юге в монастыре прожил. Злая зима была, Сер боялся, что я без дома не выдержу. Теперь тоже, в города, печища заходим. С тобой-то вот в Хофенштадте встретились. Одежда нужна, хлебушек, припасы на зиму, да и послушать заодно, что на свете белом делается. На работу подряжаемся, где за несколько дней управиться можно. Один раз я купеческий караван через лес проводить нанялся, а Сер по чащобе волков отваживал, смех. По трактирам вот тоже пою, люди хорошие песни слушать любят. В городе легче, народу много, на пришлых особо не зыркают. Хотя в печищах тоже не все сразу за топоры хватаются. В Аскхейме вашем я был, в Тинггарде, хирда чуть не половину знал. Жаль, хорошие все были люди… На хуторе Мёрк бывал часто. Главное, долго нигде не задерживаться, чтоб приглядеться не успели, а то или сам нарвешься, или на тех, кто приютил, беду наведешь.

– А к другим оборотням?..

– Вожак, потерявший стаю, – изгой. Не живой и не мертвый. Никто его жить к себе не пустит, в беде не поможет, но и убить не в праве, так же как он сам себя. Это закон. Вожак, потерявший стаю, не достоин смерти. Жизнь и память ему карой.

Беркана про себя подумала – что за наказание странное, долгая жизнь и неприкосновенность, но вспомнила хирд, полегший у реки Мёнестрём, и поняла. Серо и тоскливо стало на душе.

– Но ведь он не виноват, что выжил…

– Вожак должен оставаться со стаей. Всегда. Как в жизни ее водил, так и в смерть впереди идти должен.

И почудилось Беркане вдруг: не серые предосенние облака уходят к горизонту, а бежит по небу призрачная волчья стая. И впереди самый крупный, самый сильный, отважный и мудрый. Вожак.

– А еще я клятву дал… Там… В логовище… Найти и убить Великого Магистра.

– Месть? – понимающе кивнула Беркана.

– И это тоже. Но главное, чтобы он уже никогда… Ничью стаю… Семью… Даже если его там не было… Аспиду не хвост отрубают, голову.

– Но будет другой Магистр. Может быть, хуже этого.

– Да, но вдруг окажется такой, как был прежде. Я слышал, он был против казней. Ходил по острову, хотел понять наших богов.

Да, до сих пор на Окаяне вспоминали о нем, мудром Магистре, в недолгие годы власти которого члены Братства не прятали лиц за железными масками, при котором возник Орден Проповедников. Добром Магистре, обвиненном в ереси любимым учеником. Магистре Братства Ревнителей Истинной Веры, произнесшем на костре единственное в своей жизни проклятие. Проклятие предателю.

Вольга молчал, глядел на море. Утренний ветер трепал его серебряные волосы. Беркане вдруг захотелось тоже провести по ним рукой. Может, случится чудо, и удастся стряхнуть снег, шедший пять зим назад над погибшим логовищем…

Не впервой было вожаку уходить от погони. И всегда, всегда в беге этом было странное веселье, горькая радость. Увернуться от плети-волчанки, обмануть зоркого беркута, обогнать стрелу. Могучим и мудрым мнит себя враг, много у него хитрых орудий и проворных слуг, но никогда не постичь ему ни моховых прогалин, ни речных тростников, ни укрытых снегом полей. Не знает он, как мать-земля упруго толкает в лапы, помогая бежать, как взмахивает веткой ель, укрывая от преследователей, каково это – слиться с миром, затеряться, став частью его.

Даже здесь, на скалистом берегу, на белом песке, куда высокие сосны словно не решались ступить, мог Сер скрыться, пропустить погоню мимо, следить из схрона, как рыщут потерявшие след балахонники. Мог бы, если бы не оставил на берегу спящую Беркану и охраняющего ее Вольгу. Своих.

Безлицые скакали быстро, уверенно, словно знали и про узкий крутой обрыв над морем, и про оставшихся там людей.

Вскинув морду к небесам, волкодлак завыл тревожно и грозно. Предатель-ветер, дующий с моря, насмешливо взъерошил вздыбленную на загривке шерсть. Не услышат!

Оборотень бросился наперерез всадникам. С проворством, недоступным простому зверю, уворачивался он от копий и мечей, лез прямо под копыта, пугая лошадей, наскоро перелепив лицо, прыгнул на грудь одному из Ревнителей. Безлицый завопил, словно его живьем волокли в пекло, и стал валиться из седла, умудрившись ухватить за балахоны аж двоих соратников. Шум, сумятица, испуганное ржание. Падающий с коня толстяк заходится непонятным истошным воплем: ««Мантихор!» Кто-то взывает к своему святому, кто-то, поминая силы преисподней, пытается снова собрать отряд воедино. Лошади встают на дыбы, убегают от страшного места, сбросив всадников под копыта. Не скоро смогут безлицые вновь пуститься в погоню.

Но скачет из соснового бора, много ближе к морю, новый отряд всадников в балахонах, и тот, кто впереди, чье лицо не скрыто железной маской, указует в сторону мыса-обрыва.

Второй раз не учуял вожак врага!

Торфинн Кнутсон и другие люди, стоявшие у ворот Аскхейма, увидели, как шедшая к ним Иса эрл вдруг взмахнула руками, как крыльями, и упала на землю. Горестно закричала над морем чайка.

Время сжалось, скрутилось в тугой комок, и каждый миг стал четок и незыблем в памяти, как высеченная в камне надпись. Изменившись в лице, вскочил на ноги Вольга, и меч его будто сам вырвался из земли, скакнув в руку хозяина. Вылетели на галопе из близкого леса всадники в одеждах Братства. Донесся издалека тревожный волчий вой. Слишком поздно.

Беркана встала рядом со смоленом, плечом к плечу, за спиной обрыв. Вольга чуть подвинулся, давая ей место, и дочь эрла была благодарна ему за это – не пытался заслонить собой, будто глупую слабую девчонку, только и способную, что визжать и хватать за плечи защитника, мешая ему; признал ее право участвовать в бою.

– Вольга… Когда… Сначала меня. Мне нельзя самой. Грех.

Вольга медленно кивнул. И снова глаза в глаза. И неразрывная лента между душами, как в ту ночь на берегу Волчьего Ока, когда плясали у костра. И что такое бой, как не танец-состязание, где побежденный выходит из круга? Но прежде чем черный мрак небытия зальет серые оленьи глаза, еще хватит жизни на один взмах меча, один удар, ибо не должна дочь Ольгейра эрла попасть в плен хоть к Братству, хоть к самому дьяволу. Не зажмуриться б только, не отвести взгляд, чтобы последним увиденным в этом мире стали милые серые глаза-звезды.

«Вот и все, Беркана Ольгейрдоттир, вот и все».

Обрыв уходил вниз крутым склоном и был густо усажен камнями. Ревнители спешивались. Как странно это, стоять и ждать, и смотреть, как в сотне шагов деловито копошатся принесшие тебе смерть.

Жалобно закричала чайка. Беркана оглянулась в последний раз посмотреть на море. Там его уже не будет.

А чайка все кричала, звала в отчаянье и, словно повинуясь зову ее, поднимался среди волн корабль, нос которого венчала резная рогатая голова быка. «Урс» Ольгейра эрла.

– Отец… – прошептала Беркана. – Отец! – уже в полный голос крикнула она, подбежав к краю обрыва, призывно размахивая руками. – Отец… – снова тихо, обреченно.

Слишком высок берег, слишком далеко драккар Ольгейра, слишком быстро подступают безлицые. Подразнила судьба, обманула…

С тихим стуком вошел в ножны меч Вольги. Смолен обнял Беркану, прижал к груди. Серым крылом взлетел плащ его, укрывая девушку с головой.

– Прости, дочь эрла…

Увлекая за собой Беркану, Вольга шагнул с обрыва. Упругий ветер рванулся навстречу.

Упругий ветер рванулся навстречу, взметнул растрепавшиеся волосы. Подержал и бросил новую игрушку – не любо.

Белые гребни волн, казавшиеся с обрыва клочками овечьей шерсти, развернулись в пушистые перины. Мягкие, уютные… Девушка протянула к ним руки.

Она не почувствовала удара, только вдруг стало зябко и глаза залил прозрачный плотный свет. Глупое тело дернулось, мня вырваться из объятий воды, спастись. Тщетно.

Какие-то быстрые тени мелькали вокруг, подбирались поближе.

«Родовичи, в печище оставшиеся. Меня ждут…»

Солнце, бледное пятнышко, уплывало все дальше и дальше.

«Прощай…»

…Он склонял над ней лицо свое, окруженное сиянием, золотобородый небоглазый Дажьбог Солнцеликий.

– Ольгейр эрл, – сказал кто-то рядом. – Ты поймал валькирию или морскую деву?

Так было, было восемь лет назад, когда Беркана, забравшись на скалу Бычий Рог, высматривала среди волн «Урса» и, увидев, отважно бросалась в море, плыла к кораблю. Перегнувшись через борт, Ольгейр эрл выхватывал дочку из воды и поднимал высоко-высоко, словно показывал, гордясь, солнцу, морю, драккару, смеющимся хирдманнам. Разве восемь лет большой срок? Ничего же не изменилось! Все та же мягкая золотая борода у отца, и так же приятно зарыться в нее лицом. И на плечах Ольгейра все тот же линялый синий плащ, в который эрл нордров заворачивал свою насквозь промокшую наследницу. Укрывающий, спасающий от всех невзгод плащ…

Ольгейр долго молча смотрел на нее, и Беркана, торопясь, перескакивая с одного на другое, произнося слово «отец» как самое прекрасное в мире, рассказывала про Аскхейм, про Ису, про Вольгу и Сера, про то, как сама она оказалась здесь. Эрл слушал, не перебивая, а потом вдруг отступил назад. Он повернулся и пошел на нос драккара, и хорошо была видна стрела, почти по оперение вошедшая Ольгейру в спину меж лопаток.

Взвыв по-звериному, Беркана склонилась на руки Вольги.

Люди в темных балахонах смотрели с обрыва вниз.

– Они сразу пошли на дно, Магистр!

Предводитель медленно повернулся.

– Ты, – осмелившийся заговорить попытался спрятаться за спины соратников. Тщетно. – Ты. Ты. Ты. Ты, – взгляд горящих глаз отметил еще четверых. Останетесь здесь. Следить днем и ночью! Каждую волну мне назовете! Остальные за мной.

Каблуки сапог Великого Магистра глубоко вдавливались в песок. Один из них треснул, и след странно походил на отпечаток раздвоенного копыта.

Пятеро остались на обрыве.

– Ох, нечисто тут дело, братья! – один наконец решился заговорить.

И сразу загомонили все хором:

– Виданное ль дело – покойников стеречь!

– И то лежал бы покойник, а эти двое потонули, сгинули!

– Дворян-то небось не оставил!

– А волк этот! Промчался, чуть меня не сшиб, и в воду!

– Эх, лучше б я с отцом в лавке остался!

– Иса эрл! Очнись, Иса эрл!

Где-то далеко шумит море… Море… Рядом…

Веки словно тяжелые серые щиты.

Торфинн Кнутсон хмурится тревожно.

– Торфинн… Что…

– Ты шла по двору и вдруг упала. И лежала так, что мы боялись, не умерла ли ты.

– Чайка… – прошептала Иса. – Я… К Ольгейру…

– Чайка? – переспросил Торфинн. – Я слышал ее крик, но самой птицы не видел.

Глава 16

Глава 16

Припоминая вечера,

Когда не мучило «вчера»

И не томили цепи долга…

Н. Гумилев

Разметав столпившихся у края обрыва безлицых, Сер бросился в море. Волк в воде неуклюж, но тело еще в полете стало человеческим.

Словно гигантский опал, сомкнулось вокруг море.

«Ты просто бежишь, – говорила рыжая смешливая русалка несмышленому волчонку. – Просто бежишь вниз с холма».

Хух! Людям и оборотням нечего делать под водой! Здесь не увидишь двух тел, опускающихся на дно, не учуешь знакомый запах, здесь нет опоры ногам и нельзя вдохнуть чистый, дающий силы воздух. Беги, вожак, просто беги вниз к своей стае.

Они лежали на краю глубокой расщелины. Вольга так и не разжал рук, обнимающих Беркану.

Всплывать на поверхность было нельзя, волны мгновенно размозжили бы их о скалы, но Сер много раз видел, как на этом обрыве, греясь в лунном свете, сидела морянка. Значит, где-то под водой начинается ее ход, тропа наверх. В подводном сумраке оборотень с трудом различил вход в пещеру. Теперь наверх по узкому лазу, вполне пригодному для существа хрупкого и тонкого, словно лунный луч, но могущему стать ловушкой для тех, кто много крупнее. И как нужен воздух!

Следующий выступ, за который ухватилась рука Сера, был уже над водой.

Вытащив Вольгу и Беркану из лаза, оборотень быстро огляделся. Слишком часто кажущееся спасение открывало путь к новой беде, еще более горшей. Кто поклянется, что в темном углу пещеры не затаился некто, равнодушный к бесплотным морянкам, но весьма охочий до горячей крови? Ноздри волчьего носа втянули воздух. Никого. Ничего.

Оборотень склонился над Вольгой и Берканой. Не дышат. Руки холодные. Но жилка на горле слабо подрагивает от тока крови. Живы. Но утратили ведогоней. Тут ничем не поможешь.

Тяжело вздохнув, Сер оглядел пещеру. Много дней предстоит провести здесь. Сыро, но покатый пол, похоже, не заливает даже во время прилива. Свет проникает сквозь узкую щель в скале. Протиснуться в нее невозможно, да и кто сможет карабкаться по отвесной стене, но где-то наверняка есть ход из пещеры, ведущий наверх, не очень длинный и крутой, иначе морянке с ее рыбьим хвостом и плавниками вместо рук по нему не выбраться.

Если нижний лаз был простой трещиной в скале, то верхний, прогрызенный в незапамятные времена подземным зверем индриком, хоть и петлял, но широкий был, удобный. Выход на поверхность нашелся под огромным выворотнем. Могучее дерево, не удержавшись однажды за пустоту, открыло лаз. Неподалеку Сер отыскал родник.

Безлунная ночь захлестнула остров черным подолом. На высоком обрыве над морем горит костер. Ночь сердят громкие голоса и смех.

– Так повтори-ка, повтори, братец Курт, кто на тебя напал?

– Да говорю ж вам, мантихор! Тело волчье, рожа человеческая!

– Тело волчье? А известно ли высокомудрому Курту, что монструм, мантихором именуемый, тело имеет львиное, цвета киновари? Так что, может, простого волка ты испугался? Или собаки одичавшей?

– Да я…

Снова смех.

– Вот что, Курт, чем враки разводить, иди-ка лучше плавника по берегу поищи. Костер совсем скоро прогорит, а мы не в городе, дровишек не подвезут!

Не замечают сидящие у костра люди, что в одном месте тьма словно светлеет серой шкурой, и вспыхивают два желтых огня.

Оборотень вернулся в грот. Плотный волчий мех защитит от холода каменного пола. Но даже если бы укрытие было на прогретой солнцем земле, Сер все равно остался бы в облике зверя. Не только из-за ожидания опасности. Все труднее поддерживать человеческое обличье. Стар стал вожак.

Резное кольцо из рога коснулось лапы. В тот день, когда всхлипывающий мальчишка напяливал на шею оборотня человеческий оберег, почему-то решив, что это поможет, он еще не знал, что нежить должна бояться Дажьбогова Колеса. Или знак солнечного бога опасен только для тех, кто несет зло?

Куда теперь ушел твой ведогонь, Вольга? Когда, с чем вернется? Остается ждать. Лежать в скрытой в скале пещере и вспоминать.

Он сидел под кустом, маленький розовый человеческий ребенок. Дети-люди и дети-оборотни не различаются ничем, даже запахом, но на шейке мальчика висел знак Пришлых – заключенный в кольцо крест, каждый конец которого расходился наподобие раскрывшейся почки.

Малыш улыбнулся и протянул к матерому волчищу мягкие пухлые ручки. На раскрытой розовой ладошке лежало зеленое стеклянное колечко.

Почему он нарушил закон стаи, почему взял в логовище человеческое дитя, почему не оставил под кустом и не забыл о нем прежде, чем сделал десять шагов? Потому ли, что собственная дочь, долгожданная бесценная Улга совсем недавно была таким же мягким беззащитным комочком? Если бы вожака было так легко разжалобить, стая давно бы погибла. Потому ли, что ребенок доверчиво протянул к оборотню руки, ни минуты не думая, как легко может матерый волк перекусить его тонкую хрупкую шейку? Волкодлаки Дудочного леса никогда не предавали тех, кто доверился им. Или же это просто было веление Тропы, той загадочной силы, что ведет, гонит живущих раз назначенным путем, рвись-не рвись, в сторону не свернешь.

Человеческий ребенок прижимался к бедру вожака, крепко обхватив ногу оборотня. Он был испуган – столько людей и больших серых зверей смотрели на него, – но сквозь страх этот пробивалось любопытство.

Старый Хуул, ровесник деда вожака, медленно выступил вперед.

– Кого ты привел к нам, Белогрудый?

«Давно не видел я старого Хуула в человеческом обличье», – подумал вожак.

– Это ребенок людей, живших у Белого Плеса. Человеческий малыш.

Стая обеспокоенно зашепталась, переглядываясь. Словно до этого не верили глазам своим, ждали слов, произнесенных предводителем.

– Мы не лешие, чтобы принимать детей Пришлых, – покачал головой Хуул.

– Его стая погибла.

– Мы не виноваты в том, что люди истребляют друг друга.

И снова стая согласно кивнула.

– Я нашел человеческого ребенка в лесу, и он поверил мне. Он останется в стае. Или у вас будет новый вожак.

Стая замерла.

Когда старый вожак решает, что ему пора уйти, или же молодому горячему оборотню начинает казаться, что старик чересчур задержался впереди, звучит Клич. И в ночь полнолуния старый предводитель и тот, кто хочет занять его место, сходятся на Проклятой Заимке – поляне, гладкой, как брюхо лягушки, и красной, словно переспелая земляника. Только два волкодлака приходят туда под полной луной, и лишь один возвращается к стае. И тихи и печальны сидящие по домам оборотни, ибо страшное зло свершается в эту ночь, нет вины горшей, чем начать бой с сородичем.

Вожак перебирал взглядом лица и морды. Никого не пропускал, на каждого смотрел хоть несколько мгновений. Кто решится принять Клич? Волки прижимали уши, человеки отводили глаза. Кто?

– Улга! – негромко позвал вожак.

Радостно пискнув, еще младенчески голубоглазая девчонка подбежала к отцу, попыталась подхватить человеческого ребенка на руки, но – сама росточком с пень березовый – не сдюжила и просто крепко прижала малыша к себе.

Спокойно, словно и не случилось ничего, толкуя между собой о делах насущных, расходились волкодлаки. Стая осталась при прежнем вожаке. И стая ему верила.

Сер перебирал в памяти лица, стати, голоса. Незачем звать, бесполезно надеяться. Эти уже никогда не вернутся. Только и осталось, что помнить.

Это случилось в небывало свирепую зиму, когда по острову ползли слухи о том, что на севере Братство решилось войти в Дудочный лес, и люди скорбно качали головами, видя в ярости природы и отваге воинствующих священнослужителей равно дурные предзнаменования. В ворота монастыря святого Бонифация, маленькой обители Проповедников, постучали двое – коренастый сивобородый мужчина и мальчик лет двенадцати, но с совсем седыми волосами. Мужчина как-то неуклюже прислонился к стене, и отец настоятель, спустившийся к пришельцам, подумал, что гость недавно был ранен или сильно болел. На шее у сивобородого висел странный крест, заключенный в кольцо, – языческий знак солнца, но на смолена путник не походил нисколько. Сероглазый мальчик ершился, оглядывался настороженно. Он был похож на вытащенного из логова волчонка, готового в любой момент вцепиться в держащие его руки.

Откуда пришли эти двое? Что испытали в пути? В обители не задавали вопросов.

Сивобородый просил приютить мальчика до весны. Сам он, как ни уговаривали, не захотел остаться даже на ночь. Странник часто поглядывал через плечо на темнеющее небо, где скоро должна была появиться полная луна, и отцу настоятелю показалось, что пришелец боится или просто сильно обеспокоен чем-то, что должно случиться ночью.

Он был настолько странным, этот сивобородый, что монах не удержался и, нарушая правила гостеприимства обители, спросил, кем приходится лесовику мальчик. Незнакомец помолчал мгновение.

– Это мой сын, – твердо ответил он.

Глава 17

Глава 17

С Сигурдом мы

На деревьях моря.

Ветер попутный

И нам, и смерти.

Речи Регина. Старшая Эдда

Странный то был корабль, «Урс», драккар Ольгейра эрла, судно, на котором Беркане знакома была каждая доска, каждая трещина на бортах его. С мучительной медлительностью скользил он сквозь туман, павший над морем. Куда? К чему? Зачем? Бесполезно спрашивать. Люди, плывущие на «Урсе», хирд Ольгейра эрла, те, кого Беркана знала и помнила столько же, сколько саму себя, не замечали ее, занятые своими делами. Смейся, плачь, кричи, пой, хоть за борт прыгай – никто и головы не поднимет. Даже отец…

Раз Беркана с нахальством отчаяния прошла на нос драккара и встала на почетном месте. Хоть бы кто слово сказал.

«Да что они тут все как… сонные!» – думала дочь Ольгейра. Правильнее было бы сказать «мертвые», но Беркана боялась этого слова.

Вольге же все было нипочем. Словно ошалевшая белка, скакал он по всему драккару, приглядывался, пальцем тыкал, даже разговаривать с мороками пробовал. И они его понимали! Видела Беркана, как, когда Вольга вертел меч, упражняясь, подходил к нему Несмеян-Жги-Лодьи, смотрел, руку парню поправлял.

Сколько дней прошло в плавании? Неуемный Вольга отыскал старое топорище и пытался делать на нем зарубки. Нож входил глубоко, но, когда смолен с видимым усилием выдергивал его, на дереве не оставалось ни следа.

Туман, туман кругом, словно со всего света сползся бледный морок к добыче. И не понять, родное ли море вокруг или давно ушел странный драккар в те края, где недалеко до порога ада, где людям не место, где только бесчестный брат Хакона конунга, проклятый Богом, отвергнутый людьми Рорик Изменник носится по волнам на черном драккаре под кроваво-красным парусом.

Морок угнетал, пугал, сводил с ума. Что сталось с прежней отчаянной дочерью Ольгейра эрла? Целыми днями лежала Беркана неподвижно, глядя в неизменный туман, или же сидела, прислонившись спиной к мачте, уткнувшись лбом в колени. Когда совсем невмоготу стало, отыскала Вольгу и мрачно заявила, что раз уж все равно вокруг одни покойники, то не лучше ли…

Смолен поглядел на нее, прищурившись, будто раздумывая.

– Ожерелье у тебя красивое, – сказал он вдруг невпопад. – Подарил кто?

– От мамы осталось.

– А меч?

– Мастер Скарв ковал, Иса эрл велела.

– А повязка налобная?

– Отец из Тинггарда привез.

– Угу. А теперь, дочь Ольгейра, сними-ка ты все это да брось за борт.

– Спятил?! – задохнулась от гнева Беркана. – Это же подарки, память!

– Если ты с неживыми вещами так расстаться боишься, то почему же главный дар родителей не ценишь? Мать твоя муки принимала, чтоб тебя в этот мир привести, а ты…

Захлебнувшись словами, Вольга прижал ладонь к груди. Кольцо из зеленого стекла плотно обнимало палец.

После этого разговора не то чтобы легче стало, а дурь прошла, помирать расхотелось. И когда Вольга снова сподобился крутить мечом, Беркана поднялась, встала рядом с оружием в руках. И тот, кого дочь Ольгейра все равно называла Несмеян-Жги-Лодьи, наставлял в искусстве боя уже двух учеников.

– А вот скажи мне, дочь эрла, – молвил Вольга однажды, когда вроде бы вечеру быть пристало. – Куда такой драккар идти может?

– Врата Сатаны, – прошептала Беркана. – Бездна, куда сливаются все моря.

– А если на Сатану не валить?

– Эгиров Котел.

– А еще?

– Путь Хакона, – догадалась дочь Ольгейра.

– Да. Или по-нашему – Чуровы Вехи. И сдается мне, что наш Род с вашим Хаконом по одной земле ходили, хоть и во время разное. Да и герумов на Окаян не из решета боги высыпали. И все ведь морем бежали, верно?

Беркана кивнула. И вправду, дружины Хакона конунга пришли на Окаян на драккарах. Герумы нагрянули из-за моря. Но сколько ни плыви на закат, ничего кроме соленой воды много дней не увидишь, а потом упрешься в жаркий пустой берег, где и люди-то добрые не живут, а только чернокожие демоны носятся по раскаленным, словно глиняная сковородка, пескам на странных горбатых лошадях. Ольгейр эрл с дружиной как-то добрались, сами не рады были, еле ноги унесли. И никаких великих стран, из которых предки пожаловали.

– То-то и оно! – Вольга аж зажмурился, до того его думы захватили. – У нас говорят: ушел за море. Вы вроде своих умерших тоже на драккарах по волнам отправляете?

– Да, язычники…

– Значит, есть там что-то! Только живой человек границу перейти не может. Или наш и тот свет, как две руки, сходятся, – парень крепко сплел пальцы, потом расцепил, развел руки. – И снова в стороны разбегаются. И те, кто сюда проскочил, а обратно выбраться не успел, навечно здесь застревают. У острова-то название странное. Ведь если поглядеть, то тут только и живи. Лес, озера, реки, земля плодородная. Солнце и дожди к людям ласковы. Но если человек домой рвется, а вернуться не может, ему и Ирий, рай по-вашему, проклятой землей покажется.

– И время петли крутит! – сообразила Беркана. – Герумы на Окаян через тридцать лет после нордров пришли, но в хрониках их исход Хакона конунга вроде как за все четыреста до того был. Это ведь… это как увидеть вдруг во сне то, что случилось с тобой за последние три дня.

– Да! Я, когда к морю в первый раз попал, все думал, куда солнечная дорожка ведет, когда за окоем уходит. Все пройти по ней хотел. И вот теперь мы туда доберемся. И вернемся! Чую, что вернемся.

Чую… Так лошади и собаки чуют верную дорогу. Вырос в селенье оборотней… Но человек же, человек!

– Вольга… Вернемся… прежними?

Смолен как-то растерянно развел руками, глядя на дочь эрла, будто винился за то, что недоступна ему вся мудрость мира. А Беркана вдруг подумала, что они с Вольгой стоят лицом к лицу, совсем близко друг к другу, и стоит поднять руки…

Взгляд смолена стал еще более растерянным. Парень вздохнул, улыбнулся, отвел глаза.

– Я… не хотел бы, чтобы ты становилась другой.

– Я тоже.

Когда феникс возрождается из пепла, можно ли сказать, что это тот же феникс?

Тем, кому приходилось встречать в открытом море нордрский драккар, часто казалось, что прямо из волн выскочил окрашенный синей либо серой краской хищник. Так люди говорили. Но этот корабль на самом деле поднялся из бездны.

Первой меж волн вознеслась фигура сокола с расправленными крыльями, запустившего когти в верхушку мачты. Алым закатным пламенем развернулся под ней парус. Словно живая, вынырнула резная голова дракона. Разом ударили о воду весла, и вот он явился весь – длинный черный драккар под красным парусом.

Два морока летели навстречу друг другу. Вот уже можно сосчитать доски обшивки на черном корабле, вот уже ясно видны оскаленные зубы носового дракона.

Поднялся на носу встречного драккара человек в кольчуге, в старинном клепаном шлеме. Вскинул руки – в одной нордрская боевая секира, в другой круглый щит. Крик в небеса ударил:

– Бра-ат!

И сгинуло виденье.

– Совсем близко подошли! – стукнул кулаком о фальшборт Вольга. – Рорика-Сокола встретили!

– Рорика Изменника… – побелевшими губами прошептала Беркана. – Гибели вестника…

– Не был он изменником! Наоборот, брата спасти хотел. Мне Сер рассказывал, он был там.

Люди. Так они себя называют. Другие, не похожие на тех, кто пришли первыми. Две новые стаи. Разные. Явились друг за другом. Держались побережья. Если бы там и оставались, сидели тихо, можно было бы совсем не обращать на них внимания. То, что творится на Песках, жителей Леса не касается. Но люди затеяли драку между собой. Тот, кто может истреблять однокровников и не нести за это вины, не остановится перед любым злом. Вожак знал это.

Неслышно скользил оборотень меж дюн. Чу! Двое разговаривают. Круглые шлемы, не скрывающие лиц, секиры у пояса и речь, разбирать которую вожак выучился три зимы назад, когда, приняв обличье местного человека, ходил за приплывшими на звероголовых ладьях.

– Ты решил сдаться, брат? – спрашивал тот, с чьих плеч стекал алый – даже в сумерках цвет узнать можно! – плащ.

– Нам не отбиться, Рорик. Их слишком много, они лучше вооружены и более искусны. И… ты знаешь, что они делают с непокорными. С нами женщины, старики, дети.

– Мы бежали от Олафа и его нового бога, теперь склоняемся перед этими. Мы воины, брат. Перед рассветом я уведу хирд.

– Рорик! Погубишь всех!

– Нет, – оборотню показалось, что владелец алого плаща усмехнулся. Невеселым был тот смех! – Воины все равно не покорятся, будет мятеж. Завтра мы уйдем, а ты расскажешь герумам, как твой неразумный и злонравный брат восстал против них. И против тебя. Пусть так думают все.

– Почему, брат? Только из-за…

– Мы тридцать лет приручали эту землю. Всю мою жизнь. Ты помнишь фьорды, от которых увел свой народ, конунг. Ты помнишь нашего отца. Мой первый крик раздался на этом берегу. Здешние чайки отвечали мне. Здесь похоронена моя мать. У тебя есть годы, на которые ты старше меня, Хакон. Есть прошлое. Есть память. У меня, позднего, посмертного сына Рагнара Зубатки, нет ничего, кроме этого берега. Я не отдам его, брат. Мыс Изменника – название не хуже других. Пусть думают.

– Рорик!

– Спасай свой народ, конунг.

О том, что было дальше, не говорят даже самые древние старцы. Об этом просто помнят. Каждый народ свое. Нордры – о том, как Хакон конунг спас свой народ. После того, как предал его брат Рорик, уведший хирд накануне решающей битвы, Хакон добровольно явился к предводителю герумов и позволил надеть на себя невольничий ошейник. Смолены – о том, как Рорик, поняв, что воевать с вгрызающимися в Окаян герумами на море не получится, отвел драккары мятежного хирда вверх по Смолене. Он выходил из ворот Воронца в последний день сожженного града, он стоял в заслоне на Стон-реке, и где-то там, над горькими темными водами князь смольский Метель Всеславич и Рорик-Сокол смешивали кровь, навек заключая союз побратимства. Он дрался на поединках умело и весело и с каждым ударом произносил новую вису. И до сих пор слова его повторяют, творя заговор над оружием. А когда герумы, двумя потоками обойдя опасный Дудочный лес, устремились дальше на восток, объявив своим, но так и не покорив Окаян, Рорик снова ступил на палубу черного драккара, мачту которого когтил деревянный сокол.

Сгинул ли он среди серых волн северного моря, был ли схвачен врагами и вместе с другими пленниками заживо вмурован в мостовую строящейся столицы Империи герумов или сумел дожить до глубокой стрости и с палубы своего корабля легко перешагнул через борт другого, иномирного драккара? Кто ответит… Но до сих пор поморы смолены, указывая на то место у окоема, где словно алый плащ расстелен на море и княжеской багряницей склоняется к нему заря, говорят друг другу:

– Смотри, Метель Всеславич с Рориком-побратимом встретился.

– Никого не впускать! – приказал Великий Магистр, и молчаливые стражи, охраняющие вход в его шатер, разом сдвинули алебарды.

Ритуал привычен, неизменен, прост. Зажечь свечи. Больше свечей, он любит огонь! Отомкнуть заветный ларец. Бережно достать небольшое, но неимоверно тяжелое зеркало, выполненное в форме двух глаз. Черный, до блеска отшлифованный камень в золотой оправе. Когда-то создатель зеркала кончил жизнь на костре, а хитрая вещица, увернувшись от рук, сгубивших хозяина, долго скиталась по лавкам и домам, пока не встретилась знающему человеку.

Великий Магистр склонился над зеркалом, пристально вглядываясь в черный блеск камня. Чернокнижники много веков пытаются научиться вызывать его, городят обряд за обрядом, плетут заклинание за заклинанием, а все так просто.

Тень пробежала по камням, зеркало словно мигнуло, и дикое пламя пожара заметалось в «глазах». Выплыли два зрачка: справа – круглый, человеческий, слева – узкий, змеиный. Зрачки шевельнулись, оглядываясь, и воззрились на Великого Магистра.

– Что ты дашь мне? – спросил глухой голос с той стороны зеркала.

– Как только мы…

– Не хочу ждать. Не хочу прокисших дрожащих душ ведьм-недоучек.

– Хорошо, бери любого из моих солдат.

– Не одного.

На минуту зеркало затуманилось, словно каменные глаза прикрылись тяжелыми веками.

– Что ты хочешь? – теперь голос звучал как-то сыто.

– Встречи.

– Уже были.

– Тогда я приглядывался.

– И упустил время.

– Я знаю, что он жив.

Каменные глаза сузились, словно зеркало пыталось сдержать смех.

– Кто знает, кто знает! Вы, дети человеческие, так любите обманывать! Что еще?

– Мне нужна девчонка. Живая. Ее душу я отдам тебе.

На сей раз зеркало, не таясь, хихикнуло.

– Хитрый! Как будто заплатишь мне, а сам получишь живое тело падчерицы Исы эрла, во всем подвластное твоей воле. Не выйдет. Ведогоню девчонки удалось сбежать за Порог, оборвать привязь. У тебя нет больше власти над ней. Да и раньше не много было. Если уж какой-то оборотень мог просто не пускать к тебе ее ведогоня…

– Я доберусь до этого пса! И тогда…

– Как бы он прежде не добрался до тебя. Когда ты будешь один, без охраны. Одно живое существо может сотворить с другим нечто и похуже смерти. Хорошо, я скажу тебе, где и когда ты сможешь встретить их всех. Что заплатишь?

– Назови цену.

Великий Магистр низко склонился над зеркалом.

На рассвете Великий Магистр вышел из шатра.

– В Аскхейм! – коротко бросил он.

Лагерь зашевелился, готовясь к дороге.

Солнце еще не успело целиком выбраться из-за горизонта, когда отряд Братства двинулся на север. В глубоком овраге остались тела пяти так и не проснувшихся Ревнителей. Лица мертвецов, сейчас не скрытые масками, были искажены беспредельным ужасом. Следующая полная луна с отвращением глянет на пять фигур, спешащих догнать бывших соратников. Теней они отбрасывать не будут.

– Смотри-ка, Вальтьоф, человек с лошадью!

– Ну и что? Никогда прежде такого не видел?

– Пешком идет. Если есть коняга, то свои ноги зачем топтать?

– Бонд с хутора везет чего-то, продать решил.

– Вальтьоф, а оно вроде как шевелится.

– Беда с вами, молодыми, все-то вам непонятно. Ладно, дай сам посмотрю. Ха! Да это ж наш священник, отец Мартин. Никак раненого везет?

– А остальные где?

– Или в Лорейне, или в Вальгалле. Что стоишь, позор своего отца? Беги скорей, зови Ису эрла!

Сигню-Которая-Ждет подняла голову, будто к чему-то прислушиваясь. Счастливая улыбка озарила лицо ее. Дочь Транда соскользнула с валуна, лежащего у самой кромки прибоя, и пошла к воротам Аскхейма.

Вот она, прекраснейшая в семи мирах женщина. Женщина, перед которой люди, знающие ее красоту, склоняются, как перед солнцем. Женщина, бывшая и оставшаяся прекрасной. Ни холодный ветер, ни жгучее солнце, ни соленые брызги не смогли изменить ее, потому как она боялась, что, если она не будет прежней, любимый не узнает ее. Женщина, к которой он шел восемь лет. Через залитую кровью палубу «Урса». Через затхлый трюм герумской галеры. Через невольничий рынок в Гайзе. Через душный город Хадиз, вотчину господина Аль-Рашиди. Через хищное неприветливое море. Через побережье острова Окаян. Через десять смертей, ждавших его в пути. Через семь шагов по белому песку близ Аскхейма.

– Здравствуй, Улав.

– Здравствуй, Сигню.

Глава 18

Глава 18

Я верил, я думал, и свет мне блеснул наконец;

Создав, навсегда уступил меня року Создатель;

Я продан! Я больше не Божий! Ушел продавец,

И с явной насмешкой глядит на меня покупатель.

Н. Гумилев

– Отец Мартин! Тут купец из Лагейры проездом был, тебя спрашивал, передать просил.

Молодой отец Альберт протянул книгу. Обычная небольшая – в кошель на поясе удобно прятать – книжица, написанная специально для купцов. Молитвы, отобранные к случаю псалмы, указания, какого святого просить о сохранении путника в дороге и на море, от разбойников, язычников и голоногих почитателей лжепророка Магомета, а также каким храмом славен тот или иной город на Матерой земле. Такие книжицы десятками переписывают послушники в монастырях, обучаясь высокому искусству каллиграфии.

Поблагодарив отца Альберта, шрамолицый священник заторопился к себе.

Странно было затем поведение отца Мартина. Он крепко запер дверь. Он подошел к окну и внимательно оглядел книжицу со всех сторон. Он перевернул ее и встряхнул, похлопал по переплету, а потом принялся перелистывать страницы по одной.

Где-то ближе к середине к листу прилепился ни на что не годный обрывок дрянного пергамента. Кто-то ел мед и капнул на страницу, закладка приклеилась. Отец Мартин осторожно оторвал клочок.

Аккуратные ряды цифр. Какой-то купец подсчитывал полученные барыши. И ошибся на единицу.

Монастырь на Матерой земле в горах Драконий Хвост. Тайные, полузапретные книги. Знание о том, как можно сделать написанное непонятным для непосвященных. Тайна и трое. Послушник Гуннбьерн, послушник Марк, послушник Франциск. Гуннбьерн нынче в Аскхейме. Марк, в постриге Максимилиан, – епископ в Лагейре, духовник императора. Франциск, Великий Магистр Братства Ревнителей Истинной Веры, казнен за ересь.

Отец Мартин достал старый послушнический Новый Завет. Евангелие от Марка. Первая страница. Почти без труда нашел нужные строчки и буквы. Прочитал записку. «Император боится Врага рода человеческого».

Марк никогда не был бойцом. Но хорошо чуял опасность. Хитрый, битый, трепанный собаками старый лис, всегда находящий хотя бы одну лазейку, чтобы улизнуть, протиснуться, даже не особо попортив шкуру. И не забывающий указать этот ход другим, идущим следом, своими боками расширить щель для них. Если бы Франциск тогда поверил ему…

«Император боится Врага рода человеческого». Сейчас благочестивый епископ из Лагейры наверняка вдруг резко одряхлел и поглупел, а может быть, сославшись на нездоровье, уже покинул столицу Империи. Костер Франциска опалил и Марка.

«Император боится Врага рода человеческого». Каждый знак кричал, стонал, выл: «Уходи! Спасайся!». Что слышит на исповедях смертельно больного, не верящего в слабого наследника императора его духовник и родственник? Что узнал он, властью своей нарушив высочайший указ, запрещающий кому бы то ни было вмешиваться в дела Братства, придя принять последнее откровение осужденного Магистра?

Что было Братство до Франциска? Полуразбойная полуфанатичная ватага, вылавливающая ведьм и еретиков, нападавшая на купцов-иноверцев, рискнувших разъезжать по Империи без охраны, не дающая покоя язычникам. Его терпели, потому что оно было нужно власти. В основе покорности лежит страх. Братство вполне успешно нагоняло его на подданных императора Урбана. Кто-то должен быть палачом.

Одного крестьянина донимали крысы. Что ни ночь, выпивали по несколько снесенных курами яиц. Чтобы избавиться от серых разбойников, крестьянин запустил в птичник хорька…

Франциск, светлая душа, мечтал, что боевые умения понадобятся членам нового Братства только затем, чтобы защищаться от разбойников, когда воины Господа понесут слово Его прежде не ведавшим истины язычникам. Но ни воспитать бойцов из восторженных книжников, ни превратить в мирных златоустов облаченных в доспехи хищников не удалось. Не иметь соловью крепкого клюва и острых когтей, не петь неясыти сладких песен. Орден разделился. После смерти Франциска Проповедников не объявили запрещенной сектой, не обвинили вместе с опальным магистром во всех грехах. Их просто начали тихо истреблять по всей стране. Братство же сплотилось, раздулось, как напившийся крови упырь, обрело право вершить суд. Император стал бледной тенью, от его имени теперь – всегда! – говорит Великий Магистр. «Именем Бога и императора!» – и гниют от крови плахи на площадях больших городов, и сжигают на крестах беременных женщин, и сторожкие лесные звери далеко стороной обходят деревни, все жители которых прибиты стрелами к стенам домов, и множатся рудники, где у узников нет другой пищи, кроме трупов умерших. Господи, Господи, почему же Ты молчишь?!

Перед рассветом отец Мартин вышел к воротам Аскхейма. Всякий, кто увидел бы сейчас шрамолицего священника, решил бы, что тот собрался на дальний сеттер. Посох с острым наконечником, крепкие сапоги, дорожный мешок за спиной. А на дне сумы, под запасом хлеба и сушеной рыбы – кинжал без гарды, узкий у рукояти и расширяющийся к острию. Когда-то Гуннбьерн из Сэгарда хорошо метал ножи. А мечом владеть так и не выучился.

«Вот моя дочь. Воспитай ее», – пятнадцать зим назад сказал Ольгейр эрл. «Береги Беркану», – десять дней назад сказала Иса эрл.

Я не нарушу слова. Я иду.

У ворот кто-то окликнул его:

– Гуннбьерн! Подожди, малой.

Древний ослепший смолен, доживающий свой век в Аскхейме. Он был так стар, что и сам уже, верно, не помнил своего имени. В Аскхейме все вслед за смоленами звали его просто Чуром – Дедушкой. Бывший воин, переживший всех своих сверстников, многих учеников и нескольких эрлов.

– Гуннбьерн! Подойди-ка.

Пальцы слепца безошибочно нашли руку отца Мартина.

– Погоди немного. Сказку послушай. Видел небось, как наши женщины хлебы ставят? Тесто месят, караваи лепят, украшают их всяко, да все так бережно, вздохнуть боятся. Святое дело. Ведь все забыл, а мамкины руки над квашней помню. Эх! Да не обо мне речь. Вот так же, как женщины хлебы, лепила Мать Миров нашу землю. Чтоб вкусней было, хозяйки в тесто ягоды всякие сыплют, орешки, семечки. А вот поди исхитрись, чтоб в каждом хлебце этого добра поровну было. Так же и Мать Миров: сыпанула знания и умения, перемешала тесто да давай лепить козюлей – зверей, птиц, человека, а там как что досталось, кому много, кому ничего. Хорошо ли? И решила тогда Мать Миров дать каждому то, что ему недостает. Собрались создания ее, каждый просил, что мило. Камни покоя захотели, звери – свободы, ветры – всезнания. А последним Человек подошел. И сказал он:

– Слишком много желанного в мире, тобой созданном, Мати. Дай мне сто лет свободы, чтобы мог я все испробовать и выбрать дар себе по сердцу. Отпусти, Мати!

Старик замолчал, уронил на грудь седую голову. Отец Мартин решил, что Чур заснул на полуслове, бывает такое с очень дряхлыми людьми, которые уже и сами не знают, по какую сторону бытия находятся. Попытался было осторожно высвободить руку, но слепец не отпускал. Вскинулся, как потревоженный сокол, и показалось шрамолицему священнику, что незрячие очи смотрят прямо в глаза ему. Смотрят и… видят.

– Так и ушел Человек от Матери Миров, за сто лет забыл об уговоре, – снова заговорил Чур. – Бродит теперь по свету, все подарок себе по сердцу ищет. Пути назад забывает… Э-эх! А Мати его ждет… Так-то вот, малой. Ладно, ступай куда шел, а я подремлю. Стар стал, после грозы всегда в сон клонит. А ты иди. Иди и придешь. Славный ты, Гуннбьерн. Жаль, не увижу тебя больше.

Выпустив руку отца Мартина, Чур откинулся к стене и вправду заснул.

…Отец Мартин уже далеко отошел от Аскхейма, когда услышал колокольный звон. Шрамолицый священник оглянулся, но колокольни не увидел. Вопреки канонам в Аскхейме не возвели высокой звонницы – в крышу, выглядывающую из-за частокола, легче послать зажигательную стрелу.

Глава 19

Глава 19

Мы ошиблись дверьми, я здесь быть не хотел!

Л. Бочарова

– Чайка… – не то тихонько позвал, не то просто сказал Вольга.

– Что?

Поднять тяжелые, каменные веки казалось смерти подобно. Несмеян-Жги-Лодьи не щадил учеников.

– Чайка. Ты спи, спи, ничего. Просто я так давно не видел птиц, а тут…

Чайка. Птица. Птицы не летают над открытым морем. Только недалеко от берега.

Все это Беркана шептала, говорила, кричала, уже перекатываясь через плечо, понимаясь на колени, вскакивая на ноги.

Вольга вскинулся единым движением потревоженного зверя.

Спина к спине. Взгляд сначала быстрый, но готовый замереть на всем, что покажется подозрительным или странным, затем обратно медленно, перебирая взором окоем по пяди.

Берега они не увидели. Только море и небо.

Мачта драккара царапала белесый туман, оторвавшийся от воды и застывший, как мутная низкая крыша. Солнце… Был ли солнцем тот багровый круг, окантованный черным кольцом, с темным пятном-зрачком посередине? Воды, напоминающие расплавленный воск, не отражали его.

Неподвижным казалось море, ни одна волна не поднимала белогривую голову, но неведомая неодолимая сила влекла драккар дальше, туда, откуда доносились странный рев и хлюпанье.

– Чайка… – снова тихо сказал Вольга.

Белая птица носилась над «Урсом», то почти касаясь крыльями резной бычьей головы, то вновь взмывая ввысь и устремляясь прочь, кричала пронзительно, призывно, словно умоляла мореходов прислушаться и следовать за ней.

Но они не слышали. На скамьях у весел, на носу драккара, у кормила, везде вместо хирдманнов Ольгейра колыхались лишь бледные тени.

Драккар надежен, умен и могуч, но слеп. Ему нужен поводырь – уверенный, сильный, умелый человек. Кормщик.

«Урс» недоуменно зарыскал, склонился на бок, повернулся бортом. Налетевший порыв ветра, вцепившись в парус, поволок упирающийся корабль за собой.

Рев и хлюпанье становились все громче. Слишком знакомые звуки…

– Водоворот… – выдохнул Вольга.

– Бездна… – прошептала Беркана.

И тут же, не оставляя больше людям времени на слова, море зевнуло. Словно огромная пасть распахнулась на пути драккара, и вода, не в силах удержаться, с шумом обрушилась в бездонную глотку. Налетевший ветер злобно трепал парус. Он был врагом устремившейся в бездну воды, соперником ее в борьбе за драккар. Если б только удалось развернуть корабль!

Легко сделать полтора десятка шагов по твердой надежной земле. Когда идешь по дрожащей, уходящей из-под ног палубе, путь этот кажется бесконечным.

Рулевое весло висело дохлой рыбой. Массивный брус кормила уперся Беркане в грудь. Держись, дочь эрла, ведь отец учил тебя управлять кораблем.

У Ольгейра кормщиком ходил Вебьёрн Южанин. Могучий, как йотун[9 - Йотун – великан.], он, казалось, просто обхватывал мускулистыми руками брус кормила, сам прилагая усилий не больше, чем отец Мартин, водящий по пергаменту заостренным гусиным пером.

Ноги скользили по мокрой палубе. Ни сил, ни веса не доставало Беркане, чтобы повернуть кормило. Куда уж там управлять кораблем, самой бы устоять, не дать многопудовому отсыревшему брусу подмять под себя, удержать его.

Ладони Вольги легли поверх рук Берканы. Дочь эрла оказалась плотно притиснута к брусу. Не до вежества сейчас. Доски настила скрипели под сапогами смолена, но кормило удалось удержать. Налечь посильнее… Пошло! Медленно, неуклюже, как приходящий в себя оглушенный воин, драккар начал выравниваться. Теперь остается только молиться всем святым и морскому богу Ньёрду вместе с великаном Эгиром, чтобы не сломалось кормовое весло.

Беркана правила отцовским кораблем. Молча, потому что любое слово, произнесенное в этом аду, все равно будет мгновенно растерзано беснующимися стихиями. Надеясь на то, что руки, прижимающие ее ладони к мокрому брусу кормила, поймут и поддержат любое движение. Слушая согласный перестук двух сердец. Откидывая с лица волосы, окропленные морской водой и тут же высушенные ветром, – черные и серебряные в сплетении. Правила кораблем.

Ураган и море неистовствовали. Два хищника, дерущиеся из-за добычи, вдруг поняли, что жертва обрела собственную волю и пытается ускользнуть. Ветер терзал парус, море разрывалось глубокими воронками. Чайку, кружившую над драккаром, давно отбросило шквалом, только крик ее доносился издалека. И туда, следуя за этим криком, и следовало плыть. Почему? Пусть ответит тот, кто знает все. Просто так действительно было надо.

Новая бездна раскрылась совсем рядом с «Урсом». Чуть дрогнет рука на кормиле – и сгинет драккар.

Пасть моря с хлюпаньем втянула в себя воду и тут же выплюнула обратно огромной волной. «Урс» еле успел увернуться. А на гребне волны…

Никогда прежде моря этого мира не видели подобного корабля. Слишком высокие борта. На носу вместо гордо вскинутой головы дракона торчит какая-то оглобля, под ней срамная фигура голой девки. Мачт целых три (зачем столько?), и на каждой по несколько белых парусов с красными крестами. Кажущиеся маленькими люди, прилипнув к реям, стараются свернуть полотнища. На корме странно одетый человек вцепился в топорщащееся короткими рукоятками колесо…

Волна вскинула удивительный корабль прямо к низкому багровому солнцу. Оглобля на носу проткнула белесый туман, он разорвался, расползся на куски, явив за собой скалистые берега неведомой бухты…

– Чайка, – тихо сказал Вольга. – Чайка улетела.

Беркана ничего не ответила, молча наблюдая за снующими по драккару хирдманнами Ольгейра эрла.

Безумное плавание меж распахнутых пастей моря, чудной корабль, унесенный волной к неоткрытым землям… Было или не было?

Только саднят от попавшей в ранки морской соли содранные ладони.

В какой из дней туман наконец рассеялся?

Люди, идущие на «Урсе», – ну не могла Беркана несмотря ни на что называть их иначе! – вглядывались в горизонт, переговаривались, Ольгейр эрл долго стоял на корме рядом с Вебьерном-Кормщиком.

– Будто к земле подходят, – сказала Беркана Вольге. – К знакомой земле. Где пристать примеряются.

Вскоре берег появился. Сперва Беркане показалось, что «Урс» как-то умудрился подойти к Аскхейму – тот же белый песок, те же сосны с корой, почерневшей от старости, опирающиеся, словно на многие ноги, на выползшие из песка корни почти в рост ребенка. Хорошо было на этих корнях сидеть…

– Стра-анные сосны, – протянул Вольга. Так о выскочивших на дорогу разбойниках можно сказать «странные люди».

– Почему?

– Ты хоть одну шишку видишь?

Беркана хотела ответить, что на этих деревьях-великанах и рядом-то стоя шишки трудновато разглядеть, но промолчала. Пусть Вольга орлиным взором хоть иголки на соснах считает, лесовиков приметы ей не понятны, но вот почему над фьордом в спокойную погоду ни одна чайка не вьется?

Тихо, неслышно, словно распластавшийся на воде осенний лист, пристал «Урс» к берегу. Упали со стуком сходни. Встал у борта хирд, молча, выжидающе глядя на живых.

– Пора? – спросила Беркана.

– Да, – ответил Вольга.

Скрипнули под ногами доски сходней. Впереди белый песок. Он ждет. Он жаждет. Шагни, девушка, шагни, милая. Только коснись белого песка, сойдутся над тобой высокие дюны и снова разгладятся. Хочешь, медленно тебя затягивать будет, хочешь, словно в пучину канешь. Ни солнца, ни луны, ни звезд, ни зарниц, ни воздуха, ни жизни, ни прошлого, ни будущего. Ни в Лорейн, ни в Аскхейм – в песок. Шагни, девушка, шагни, милая.

Сильные руки подхватили ее. Отец. Прижал к груди. Беркана вцепилась в его плечи, зарылась лицом в мягкую бороду. Мы ведь возвращаемся с ярмарки в Тинггарде, правда? Скоро Самхейн, я наслушалась страшных россказней. В дороге сморило, сон я дурной увидела. Внеси меня в дом, уложи на лавку, перекинься словом с Исой, тихо засмейтесь вместе. Я проснусь, я не хочу больше спать…

Голос тихий, как шуршание отлива о гальку:

– Не смотри в глаза. Не оглядывайся. Молчи. Вы вернетесь.

Отец отстранил ее от своей груди, перенес через борт, над полоской воды между драккаром и берегом, опустил на другие, не такие могучие, но крепкие и надежные руки. Поддерживая Беркану, Вольга прочно стоял на изменнике-песке.

Теперь уже злобно-неверным, хищным, враждебным казалось море. Волны, возвращаясь, отволокли «Урс» прочь от берега. Драккар начал разрушаться. Первыми пропали люди. Просто попадали у бортов. За мгновение истлел и истрепался парус. Мрачно хрустнула сломавшаяся мачта и, падая, разбила борт. Переломанными костями торчали весла. «Урс» перекосился, завалился на бок. Только голова быка на носу по-прежнему гордо грозила острыми рогами неведомому врагу. Берегу…

– Отойди, отступи, лютый холод-мрак! Не твои мы, Марена, Перуновы, – выдохнул Вольга слова древней смольской песни. Так люди из Дудочного леса прощались с умершими. И защищали живых от пристального взгляда смерти, отыскивающей новую жертву

– Не зови. Здесь он не поможет, – отозвался за спиной красивый холодный голос.

Никогда прежде не доводилось Беркане видеть женщину столь прекрасную. Была она много пригожей мачехи Исы и даже Сигню, дочери Транда. Высокая, худощавая. Волосы густые, полынные. Лицо белое и, чудится, аж искрится, словно свежий снег. Только глаза нехорошие. Большие, черные, длинными ресницами прикрытые, походили они на стылые, тонким ледком затянутые проруби. И из-за этих глаз не любоваться красой хотелось, а, знак охранительный сотворив, прочь от нее бежать.

— Гости в дом, хозяйке радость, – молвила красавица, на шаг приблизившись. И не шелохнулся подол узкого длинного белого платья ее. – Признали ль меня, ведогони?

– Марена-Смерть! – выдохнул Вольга.

– Истинно. А девица, что ж, будто не верит? Много ее соплеменники врут про меня, много. Скелетом в черном саване представляют! – от отвращения богиня Смерть передернула плечами. – А ты верно однажды сказал. Помнишь, ведогонь? Повтори-ка вслух, заодно и сам уверишься, что прав был.

– Белолика дева Марена, белолика, да не румяна, и глаза черны, как измена, больше в ней никакого изъяна, – отчеканил Вольга. – Это ты хотела услышать? Или продолжить?

– Нет, зачем? Дальше ничего интересного, обычный гонор человеческий. Все от меня улизнуть стараетесь, хоть и знаете – не выйдет. Так ведь, Беркана?

«Молчи. Не смотри в глаза», – вспомнила дочь Ольгейра совет отца и низко опустила голову, поглубже пряча подступившие слова.

– Твоя спутница неразговорчива, Вольга, но она права. Каждое слово, произнесенное здесь, истинно. Но вы слишком задержались на пороге и можете счесть меня негостеприимной. Пойдемте, ведогони, я покажу вам свои владения.

Марена протянула к пришельцам руку. Пальцы ее были прекрасны, каждый словно старательно выточил из мрамора искусный камнерез, только вот кончались они острыми хищными когтями. Несладко тому придется, кого такая рученька ухватит.

Марена повернулась и пошла прочь от берега, и снова не колыхался подол ее, словно там, под узким платьем, и ног у богини Смерти не было. А за ней, коротко вздохнув, двинулся Вольга, а за парнем и Беркана, опустив голову, стараясь не наступить на бегущую перед ней тень смолена.

На острове царила осень. Но не та золотая пора, когда небо словно сделано из бирюзы, и каждое дерево разряжено, как на свадьбу, а любая лужа похожа на раскрытый ларец, где навалом лежат золотые лодочки и монетки опавшей листвы. И не более позднее время, когда из-за острых пиков Седой Бороды выглядывает зима, и мрачная пожухлая трава затягивается инеем, словно рана корочкой шрама, утишающей боль, а на лужи ложится тонкий ледок, который так приятно проломить каблуком, что даже могучие хирдманны, воровато оглядевшись по сторонам, не отказывают себе в детской забаве. Нет, было проклятое стылое время, не принадлежащее ни осени, ни зиме, когда потемневшее море ярится и жаждет свести счеты с нахальными людишками, слишком много о себе возомнившими, а небо, не желая знать ничего, отгораживается от земли тучами; когда трава пластается серыми космами прячущихся под землей ведьм, а деревья все как одно становятся черными и корявыми; когда мелкая холодная морось нагоняет лихорадку; когда замолкают птицы, а собаки воют по ночам, чуя подкрадывающееся лихо. Окостеневшее время, когда зимних холодов и снега ждешь, как избавления, как знака, что все еще может перемениться к лучшему.

«Осень, князь нищий, в полюдье собрался…»

«Вне земных путей лежит та земля, и имя ей – Отчаяние». Вот он, предел всех дорог, берег всех морей, устье всех рек. Никогда не запоет здесь птица, не выроет нору зверь, не покроются листвой черные, словно обгоревшие руки казненных, деревья. Ничего не достигнет здесь путник, никогда не вернется назад, так зачем же брести куда-то, переставляя усталые тяжелые ноги? Зачем все? Что изменится от того, что сделаешь ты еще десяток шагов, прежде чем ляжешь на сивую траву, под низкими тучами, тщетно пытающимися разрешиться дождем, или же остановишься, пустишь в землю корни, станешь еще одним кривым, не отбрасывающим тени черным деревом?

– А за мостом что? – спросил Вольга.

Мост… Зачем мост? Зачем все?

– Туман, – ответила Марена, и это было правдой, потому что каждое слово, реченое на земле, имя которой Отчаяние, истинно.

Идти стало труднее, путники поднимались на холм. На плешивой макушке его высился… Нельзя дать точное имя этому дому, ибо постоянно менялся облик его. То острые шпили герумского замка царапали небеса, то свежим деревом золотился смольский терем, то расползался вширь приземистый нордрский дом. А то еще чуднее – невеликий домик с загнутыми, как у свитка, краями крыши или странный дворец с кровлей, свернутой и вытянутой наподобие клепаного шлема. То богатые хоромы появлялись на холме, то добротная изба, то хлипкая хижина, то скала с пещерой.

– Это мой дом, – рекла Марена, – и дома слуг моих, куда они приглашают меня.

И это тоже было правдой, ибо на земле, имя которой Отчаяние, нет лжи.

И еще одно диво увидели путники. Дом Марены окружал частокол. Но не из заостренных бревен он был составлен, а тесно, плечом к плечу стояли здесь люди. Всех возрастов, всех племен, всех занятий и сословий. Бледные, неподвижные, с застывшими взглядами, устремленными прямо перед собой.

– Это те люди, кто оставил в Яви тех, кто мог бы помнить о них, но забытые, – сказала Марена. – Те, кого помнят и зовут, покинут мой остров и, побывав у престола Матери Миров, вслед за Живой вернутся назад. Те, кого уже некому позвать, уйдут в Ирий или Пекло, рай или ад, каждый по вере и делам своим. Павшие герои отправятся в Вальгаллу или Звездный Поход. Те, чьи души при жизни были преданы Злу, восстанут из могил упырями. Но те, кого забыли, вечно моя доля. Пока незыблемы семь миров, будут они стоять здесь, охраняя мой дом, и надеяться, – каждый! – что однажды их позовут.

И снова сказанные слова были правдой. Самой страшной правдой на земле, имя которой Отчаяние.

Горница плыла, перетекала из одной формы в другую. Вольга прочно повис взглядом на том, что здесь было неизменным, – собственных сцепленных в замок пальцах. Жизнь в лесу научила: не приглядывайся к тому, что сразу не дается глазу.

Давно, когда еще жива была стая, Вольга со старым Хуулом складывали дрова в поленницу. Улга сидела неподалеку, разомлев на солнышке, полудремала, уронив с колен шитье, свесив голову на грудь. Хуул, потянувшись за очередным поленом, мимодумно скользнул по девочке взглядом. И тут же с яростным рыком прыгнул к Улге, раздавил что-то сапогом и с размаху ударил дочь вожака по плечу. Опрокинутая Улга, словно от глубокого сна разбуженная, испуганно хлопала глазами. А Хуул все не мог успокоиться, все втаптывал что-то в землю, и почудилось Вольге, что рядом со ступней старого оборотня мелькнул клочок черного угарного дыма.

После дети с пугливым любопытством разглядывали нечто бурое, скользкое, глубоко вдавленное в землю хууловой пяткой, а мудрый волкодлак объяснял, что истребленная им тварь невелика, с виду вроде клеща, но зело зловредна. На человеческом языке названия ей нет, если переводить с оборотнического – что-то вроде «морочник» получится. Тем, на кого нападает морочник, видится что-то неясное, ускользающее, не то дрожащий огонек, не то танец неведомых сверкающих существ. Мнится, что стоит приглядеться получше, и поймешь. Так и смотрит заворожено, обо всем забыв, жертва морочника, пока не подберется тварь, вцепится в кожу, прогрызет дыру… Невелик морочник, но человека за шаг солнца полностью изнутри выедает. Живет тварь по чащобам, одиноких путников подстерегает. Потому люди о нем и не ведают, что те охотники да ягодницы, кто на странное мельтешение в траве загляделся, с другими соседями нынче беседы ведут. Улгу спасло то, что незащищенные руки она все время на коленях держала.

Стол под руками задрожал, поплыл, сквозь скобленые доски стала проступать богатая крашеная скатерть. Ожидая, пока морок пройдет, Вольга скосил глаза на Беркану. Дочь эрла притулилась в уголке. Не спит, глаза открыты. Так же, как смолен, смотрит на свои руки. Правильно. Не тот случай, чтобы сидеть, заведя одну ногу под лавку и пристально следить за вожаком, чтобы по первому зову вскочить и кинуться на прорыв. Главное, чтобы не заснула.

– А на меня неужто так и не глянешь? – раздался вкрадчивый голос Марены.

– Отчего же на красу не подивиться! – усмехнулся Вольга, поднимая глаза на богиню Смерть.

Если бы он вырос обычным человеческим чадом в печище, рядом с которым есть капище и буйвище[10 - Буйвище – кладбище.], с детства слушал сказки о грозных небесных и подземных князьях, видел, как разгораются погребальные костры умерших сородичей и как живые, вернувшись с похорон, греют руки у святой печи и заглядывают в квашню, чтобы отвадить от дома Белую Деву, перетрусил бы сейчас до позорного визга. Но у волкодлаков нет богов, и Вольга так и не выучился вере. Он помнил имена смольских богов и умел чертить охранительные и приносящие удачу знаки, которым его («Запомни! Пригодится!») научила сердитая знахарка, живущая подле одинокой горы Плеши. Но свойственного человеку боязливого почтения к богам Вольга не испытывал никогда. Страшная Марена была для него ровней насквозь знакомой лесной нечисти, а с этим хитрым и тороватым народцем всегда можно договориться, ну а если уж противник окажется слишком упорным или зловредным, то и побороться. И неизвестно еще, кому победа достанется!

– Не боишься меня, – прошелестела Марена. – Правильно. Я добрая.

– Если добрая, почему людей из Яви забираешь?

– Люди сами друг друга изводят. Я только Порог переступить помогаю, от мук избавляю.

– Видел я, сколь ты милосердна бываешь.

– Опять людские грехи на меня свалить хочешь. Говорю же: сами только и думаете, как бы другого извести помучительней, а Смерть виновата. Не я меч воина направляю, не я молодой жене шепчу, как для постылого мужа зелье сварить, не я татю ночному гасило в руки даю. А уж про тех, кто сам в петлю лезть додумался, и вовсе говорить нечего. У хворей же свой хозяин. Пусть судьбу людей решает случай. Мы с Живой играем в «три камня». Да, ваша светлая богиня легко ставит на кон жизни почитающих ее. Когда владеешь вечностью, скука – частая гостья. Тебе, наверное, тоже случалось бросать камешки и забирать те, что упали закрашенной стороной верх? Или ты всегда играл белыми?

Взгляд черных очей Марены метнулся, как зубастая острога, но Вольга успел отвести глаза. Показалось ли, что богиня Смерть разочарованно вздохнула?

– Не любите меня, боитесь. А Жива, людьми почитаемая, так ли уж хороша? Капризна, лжива. Как в Явь позовет, такого наобещает, хорошо, если хоть осьмушка правдой окажется. Я же справедлива, передо мной все равны.

– Если справедлива, то и брала б только тех, кому на земле делать нечего.

– И у самого жестокого злодея есть тот, кто его оплакивать будет. А те, кто считает, что с радостью встретят меня, начинают, когда прихожу, изо всех сил цепляться за жизнь.

– А про Волчье Око… правда?

– Правда то, что я бываю там. Но не выбираю. Я вижу людей, родившихся за год. И запоминаю.

Охотник и добыча. Стоит ли усердно сопротивляться неизбежному? Ведь здесь, за Порогом, не властны воля и силы человеческие. А еще и этот непозволительно уютный домашний стол…

– Ты хочешь вернуться? – вкрадчиво спросила Марена.

– Куда? – трудно придумать ответ глупее, но кто ж такого вопроса ожидал.

– В Явь, на землю, как говорят люди. Там, по ту сторону Порога, ваши тела живы. Твое и Берканы. Пока что вы воистину гости на моем острове. Я отпущу твоего ведогоня. Ты проживешь, сколько захочешь, и сам решишь, когда прийти ко мне.

– Это что же, – ох, до чего же кривая улыбка получилась! – жить, покуда удавиться не приспичит?

– Нет. Те глупцы, кто сами прерывают свою жизнь, только думают, что я прибегу к ним, как чернавка на зов господина. Я прихожу только к тем, кого проиграла Жива. Ты же действительно будешь волен призвать меня. И не умереть, уйти.

– Помощник нужен? Не обессудь, не гожусь я…

– Нет. Другое. Люди не должны сомневаться во власти богов. Умершие покидают Явь, это закон. Но одному удалось вернуться с моего острова, и глупые люди говорят, что он победил и посрамил меня. Те, кто верит в это, даже не считают меня богиней.

– Они и других богов не признают. Кроме одного.

– Мне нет дела до других. Пусть сами устраивают свои дела. Гордятся тем, что их почитают в одной-двух убогих деревушках, а я властвую над мирами! И людям пора об этом вспомнить.

– Что-то не пойму я, что ты затеваешь.

– Я обо всем позабочусь сама. Только согласись. Подумай, долгая жизнь там и вечность здесь.

Понять, понять, чего ради. И почему я? Мало народу, что ли, прибирает? Или каждому предлагает? Если так, то давно нашла бы того, кто согласился. Не врет, здесь лжи нет. Просто не все говорит. В глаза бы ведьме глянуть, многое бы яснее стало. Нельзя. Только этого и ждет. Посмотрю – ее. Сам сгину, Беркану погублю. А отказаться? У мертвяка путей небогато.

Однажды, когда они с Сером уходили от людей, которым очень уж хотелось прикончить двух оборотней, на пути оказался длинный – кругом не обежишь – глубокий овраг, далекое дно которого было щедро усыпано камнями и сверзившимися с краев деревьями, неприветливо топорщащими обломанные сучья. Волчья яма длиной в стрелище.

– Не допрыгнем, вожак!

Сер взглянул холодно.

– Ты сможешь узнать это, только когда прыгнешь.

Пущенная вдогонку стрела помогла пролететь несколько последних пядей.

– Почему я?

– Почему нет? – пожала плечами Марена. – Молодой, сильный, красивый.

Снова обман без лжи. И помочь некому. Как когда один по болоту идешь – думай, смотри, примеривайся. Лучше одним каблуком на малой надежной кочке утвердиться, чем на большую обманную сигать. Лучше пять, десять раз в двух шагах от берега дно слегой спробовать, чем, кинувшись радостно, в трясину кануть. Думай. И решайся. Но только прыгнув, узнаешь, сможешь ли долететь до края ямы. У живого больше шансов остаться в живых.

– Хорошо, я согласен.

– Я рада. Теперь прими мой подарок.

Тонкая цепочка ползла по столу. Как змея. Вольга закусил губу, когда узкая головка-звено легла ему на грудь. Даже сквозь рубашку прожгло холодом. Цепь скользнула за ворот, повисла на шее и сама сомкнулась в кольцо.

– Вот так. Когда захочешь вернуться сюда, просто разорви ее.

Вольга тут же продел палец под цепочку, подергал. Не больно учтиво, но не к месту сейчас вежество разводить.

– Не бойся, сама не порвется. Только когда ты этого захочешь. За тобой я приду сразу.

– Спасибо и на этом, – не удержался смолен. – Идем, Беркана.

Половица не скрипнула, воздух не двинулся, но Марена оказалась между Вольгой и девушкой.

– Она должна остаться здесь.

– Без нее не уйду.

– Зачем тебе дочь Ольгейра? Ведь ты даже не любишь ее.

– Ты этого знать не можешь.

– Я вижу души человеческие. Чистые, не спрятанные в телах, и потому знаю истину. Ты можешь лгать Беркане, можешь врать себе, но меня обмануть невозможно. И я знаю твои сны. Знаю, кого ты на самом деле хотел бы забрать в Явь, если бы мог.

– Ее здесь нет!

– Да. Кто-то сможет заменить ее, но не Беркана. Так зачем?

Два шага пришлось сделать, чтобы обойти Марену. Богиня Смерть смотрела вроде бы насмешливо, молчала, с места не двигалась. Но большого труда стоило Вольге не оглянуться, когда мимо Уводящей проходил: помнились пальцы когтистые, все казалось, сейчас в холку ударят, вцепятся.

Беркана посмотрела на него туманными сонными глазами.

– Поднимайся, дочь эрла, идти надо.

– Зачем?

Она хотела снова прислониться виском к бревенчатой стене, но Вольга не дал. Подхватил под мышки, поставил на ноги.

– Идем, идем, солнышко, негоже живым в царстве мертвых быть.

Быстро прикинул: если тащить девчонку за собой за руку, непременно будет через шаг подгибать колени, пытаться улечься; взять на руки или вскинуть на плечо – значит, себя обезоружить, а Марена слишком уж легко отпускает, не к добру.

Поставив Беркану перед собой, Вольга положил руки ей на плечи и подтолкнул вперед. Ну, иди же, иди! Вяло ногами переступает, голову на грудь уронила, руки бессильно висят, но ведь вперед шагает!

– Подожди, ведогонь! – окликнула Марена.

И опять смолен еле удержался, чтобы не оглянуться.

– Сейчас я отпущу ее, – спокойно молвила богиня Смерть. – Невелика добыча. Но и ты подумай прежде. Ты не знаешь, когда камень дочери Ольгейра упадет темной стороной вверх. Может быть, она будет ждать моего прихода как избавления. Но предо мной равны все, я не брошусь к девчонке со всех ног. Иногда меня ждут очень долго. Если же ты оставишь ее здесь, она просто уснет. В Яви ее тело уже спит. Сердце бьется почти незаметно. Ты уверен, что ее не сочли мертвой и не похоронили? Каково будет пробудиться в тесной домовине? Подумай, ведогонь!

Вольга молча подтолкнул Беркану вперед.

– Смел, – усмехнулась Марена. – А вот умен ли? Что ж, идите, коль дорогу отыщите!

И, словно пригоршня снега на освещенной солнцем поляне, истаял терем Марены, человеческий частокол, черные деревья-калеки. Посреди серого осеннего поля стояли Вольга и Беркана, и ветер, воя обезумевшей плакальщицей на пепелище, ломал сухие стебли полыни. Поле, пустое поле на все четыре края, иди куда хочешь…

Глава 20

Глава 20

Где я? Кто я? Куда я? Достигну

старых солнц или новых тенет?

В. Соснора

Солнце светит ярко, с морем перемигивается, человеку глаза слепит. И потому не может отец Мартин понять, кого видит он на обрыве под сияющим кругом – волк ли на задние лапы присел, человек ли с земли приподнялся.

– Здравствуй, Сер.

– И тебе поздорову, священник, – хмыкнул волкодлак. – Быстро же ты нас нашел. Будто знал, куда идти, и то, что здесь понадобишься.

– Знал.

– Ну тогда пойдем, что ли.

Волкодлак двинулся вдоль обрыва. Только что человек наклонялся, будто для того, чтобы сапог подтянуть, а вот уже матерый волчище мягко ступает.

Путь был недолог – от берега моря через прозрачный сосновый бор к широкой норе под корнями могучего выворотня. Сер нырнул в лаз сразу, отец Мартин задержался, чтобы поудобнее подоткнуть сутану. Пригнувшись, пролез под выворотень, и чуть не ткнулся носом в хвост поджидающего волкодлака. Что проку от проводника в такой темени? Да и не заблудишься в узком низком лазе. А все равно спокойнее, когда впереди шаги звучат. Пусть даже и звериные.

Лаз полого уходил под землю. Ну прямо удобные сходни, по которым проворные черти скатывают души грешников прямиком в ад, к центру земли.

– А что, души человеческие на бочки похожи? – спросил из темноты скрипучий голос, и глухой издевательский смех закружился по узкому коридору. На касающиеся стен руки отца Мартина посыпалась земля.

– А ну, цыц! – рявкнул впереди Сер. – Ирр гра мавун!

Невидимки притихли.

– Ползуны это, подземники, – голос оборотня снова смешался с шумом его шагов. – Индрика-зверя блохи. Пакостничать не горазды, но и упыря задразнят. Словом особым их усмиряют.

Слово словом, но отец Мартин на всякий случай сотворил крестное знамение.

Еще несколько шагов, узкий свод, под которым пришлось пригнуться, и отец Мартин ступил в пещеру.

– Сер! Они спят?..

– Нет. Их души и тела разделены меж двумя мирами. Они сейчас словно путники, севшие отдохнуть у перекрестка дорог и сами еще не знающие, по какому из двух путей пойдут дальше.

– Что делать нам?

– Ждать.

Сер, волк волком, странно, что миг назад он говорил, улегся на каменный пол рядом с Вольгой и Берканой. Опустил голову на лапы. Янтарные глаза пристально следили за отцом Мартином. «Ну?»

– Сер, сколько ждать?

– Не знаю. Я дождусь.

Легко ждать тому, над кем время не имеет власти.

Отойдя, насколько позволяли размеры пещеры, отец Мартин опустился на колени. Всякое дело надлежит начинать и завершать молитвой. Присутствие оборотня смущало шрамолицего священника, но Сер взглянул вроде одобрительно.

Завершив молитву, отец Мартин вернулся к… Спящим? Спокойные отчужденные лица, закрытые глаза, переплетенные бледные руки. Не было в этих объятиях ничего грешного, нескромного, земного. Словно ангел нес в мир горний спасенную душу. И в то же время вспомнилось отцу Мартину, как видел он однажды в Аскхейме свадьбу наемника смолена, когда бабушка привезенной из Дудочного леса девушки связала пряди волос жениха и невесты. Чтобы любовь крепче была, чтобы не расставались. Перед тем как проводить молодых в брачные покои, та же бабушка узел срезала, отдала внучке с наказом, чтобы хранила в семье вечно.

Но в объятиях спящих в пещере не было радости. Что же? Обреченность. Так обнимаются, прощаясь на день, расставаясь навсегда. Зябко стало отцу Мартину от этой обреченности.

Сняв дорожный плащ, он укрыл Беркану и Вольгу.

– Сер, мха, лапника надо бы натаскать.

– Хорошо, – коротко кивнул вервольф. – Ход наверх ты знаешь. О пище тоже тебе заботиться. Я не могу отлучаться. Сегодня в первый раз вылез из укрытия, услышав, как ты ходишь наверху.

В первый раз покинул пещеру! За столько дней? Голодный оборотень! А если бы отец Мартин пришел на день, два, неделю позже? Шрамолицый священник невольно взглянул на спящую беззащитную Беркану.

Как ни быстр был взгляд, а Сер заметил.

– Боишься, священник? А вот Вольга, когда попал в стаю, боялся не волков, а людей.

Светлый солнечный зайчик выскользнул из подземного хода и остановился у края, словно оглядывался. Луч солнца отразился от блестящего гладкого металла. В Тинггарде и Ротрунге в лавках торговцев медной посудой и оружейников по стенам скачут стаи солнечных зайчиков. Но кто может бесшумно пробираться по тайному лазу, ведущему из моря, с новым медным котлом или обнаженный клинком? И откуда взяться солнечному зайчику внутри скалы, в пещере, куда даже днем солнце не решается заглянуть?

Отец Мартин не успел ни подняться, ни крикнуть. Сильные руки, упав на плечи, прижали его к полу.

– Замри! – прошипел на ухо Сер. – Молчи! Вспугнешь.

Похожий на маленькую рыбку солнечный зайчик проворно проскакал по пещере и нырнул в верхний ход.

– Ух! Пошла! – Сер выдохнул с явным облегчением. – Не испугалась!

– Кто это? – спросил отец Мартин.

– Морянка. Под водой живет, где глубже. Такая тонкая да прозрачная, что солнце ее начисто сжигает. Под луной греется, в лунном свете играет. Сейчас вот ночь, наверх пошла, хорошо, нас не заметила.

– А иначе?

– Иначе испугалась бы, этим лазом ходить перестала. А для морянки ход наверх найти большая удача, чтоб из моря да у скалы, да чтоб пологий был, ползти ей трудно, рук нет, рыба рыбой, только голова человеческая.

Сер замолчал. В темноте пещеры не то что лица, фигуры его толком было не различить, просто большое серое пятно. Но отец Мартин понял, что оборотень сейчас смотрит в сторону лаза наверх. Пристально смотрит, жадно.

– Морянка на скалу пошла, – совсем тихо произнес волкодлак. – Значит, там, на воле, луна опять набирает силу.

Один раз уже было такое. В мертвом логовище. Но там он просто обнимал вожака за шею, а казалось, будто несет матерого многопудового волка на руках. Боль в запястьях туманила разум, застила глаза, и все чудилась такая же бесконечная пустошь. Потом она вдруг кончилась, и, падая в черную пустоту, Вольга отстраненно подумал, что, верно, это и есть смерть, и что она пахнет волчьим мехом, и, соскальзывая щекой по лохматому боку, услышал, как все ровнее бьется сердце вожака…

Стиснув зубы, чтобы не застонать от боли, Вольга подтолкнул Беркану вперед. Еще два шага, полтора. Поле всюду одинаково, ни дерева, ни куста, ни даже приметного высокого стебля не видно, не за что глазу уцепиться, не на что расстояние прикинуть. Если оглянуться, то можно будет хотя бы понять, далеко ли ушли от плешивого холма, на котором терем Марены стоит. Так нельзя ж оглядываться.

Еще немного вперед. Беркану идти заставлять и за плечи ее держаться, чтобы самому в сухую полынь не упасть. Спервоначала-то еще прикидывал, не разумнее ль будет все-таки дочь эрла на плечо взвалить. Все хитрые приемы с оружием на случай внезапной опасности при размышлении лишними показались. Кому на ведогоня в вотчине Смерти нападать? А если и вылезет, то уж, верно, такое, с чем только богам по силам биться. И еще неизвестно, кто верх возьмет.

Ветер суетливо сновал по пустоши, выл трусливо:

– Бро-о-сь! Бро-о-сь де-евку-у! Один у-уй-йде-ошь!

– Не брошу.

Подкрался сзади кто-то, пошел следом, засучил над плечом не то лапами, не то щупальцами. Обхватив Беркану левой рукой, Вольга коротко ударил назад зажатым в правой засапожным ножом. Что проку воздух дырявить? Захихикал неведомый, причмокнул, икнул утробно, шлепнул Вольгу по шее лапищей. Как кисель с холода. Оглянись! Оглянись! Не оглянусь.

Невидимая пророчица руками в тумане всплеснула.

– Не судьба вам… Не судьба… – грустный голос прошептал.

Пусть.

Нежить и боги не лгут. Ты хотел свободы – получи. Свобода выбирать путь, свобода идти куда решил. Но уверен ли ты, что избрал верную сторону? Слишком часто оказываемся мы там, где не хотели, не должны были бы быть. Поле, чистое поле на все четыре стороны.

– Вставай, священник! Пора! Они идут!

Первый взгляд полупроснувшихся глаз на Беркану и Вольгу. Вроде ничего не изменилось, но крепче стали объятия, и заалела капелька крови на прокушенной губе смолена, и доносятся ниоткуда медленные, трудные – словно по глубокому снегу или высокой траве – шаги.

Сер волком припадает к камню. Острые уши сторожко шевелятся, черный кожаный нос ловит запахи. А под звериными ноздрями человеческий рот.

– Молись, молись, человече! Зови своего бога им на помощь!

– Я молюсь Иисусу Христу.

– Все равно. Он тоже любит людей. Вы приходите в иные миры и приносите с собой своих богов. Я не могу призвать никого. У волкодлаков нет богов, потому что нет веры. Мы не верим никому, кроме своих, и не просим о помощи. Молись!

Не было ни реки, ни ручья, ни лужи убогой. Просто мост, в сухую полынь упирающийся, а над мостом, аккурат посреди, туман. Только над мостом и клубился, справа-слева чисто. Будто секира великанская в доски вонзилась. Что за туманом? Может, путь к спасению. Может, обрыв в бездну. Пока не прыгнешь, не узнаешь.

Туман белой занавесью падал на мост, деля его пополам. До середины бледный мир Марениной вотчины, а дальше туман. В мутной гуще его стоит высокий худой человек, протянувший Беркане руку. С доверием коснулась дочь Ольгейра пальцев неведомого и, получив сильный толчок в спину, полетела на мост, вперед, в туман…

Птицы кричали над Берканой. Бело-черные птицы с широкими перепончатыми лапками. Дома, в Аскхейме, этих крикуний тоже было хоть отбавляй, прибрежный песок вечно испещрен треугольными следами. Дома их называли чайками. Какое имя придумали в этом мире?

Голова была словно вытесана из отсыревшей дубовой колоды – тяжелая, неподъемная, но Беркана все-таки умудрилась повернуть ее, чтобы посмотреть. Птиц девушка не увидела. Только голубой лоскуток, висящий на сером сумраке. Неужели это он кричит, будто чайка?

– Беркана!

А кто здесь говорит голосом отца Мартина?

Теплая уютная ладонь подсунулась под затылок.

– Беркана, как ты? Хочешь пить?

Ой, только не надо меня поднимать! Еще немного… Тут так хорошо, так уютно… И Вольга рядом… Я сплю…

– Спа-а-ть…

– Оставь ее, – теперь говорит Сер. – Она уже вернулась. Сон – ступенька между жизнью и смертью. До смерти выше. Пусть девочка спустится спокойно.

Ведунья была не стара еще, но сурова и собой непригожа. Богатырского роста и сложения бабища с пегими космами, торчащими из-под странно повязанного платка, с черными горящими глазами и могучим носом. Баба-Яга. Настоящего ее прозвания Вольга не знал. Те, кто способен заглянуть за Порог, имен не называют. В пальцах ее, когда осматривала и перевязывала рану Вольги, не было женской жалости к хворому. «Терпи, парень, не на посиделки пришел!»

Стрела, ударившая Вольгу в спину, пробила легкое и впилась в ребро. Если бы насквозь прошла или хотя бы в кости не застряла, можно было бы сломать древко и выдернуть по частям, а так резать пришлось, тоже раненому не на пользу.

Жизнь свернулась в маленькое колечко: дурманящая, сковывающая боль, сильная настолько, что нет сил даже на стон; руки ведуньи на спине, потом на плечах; горечь скользящего в горле питья; черный, пустой, как бездна, сон; странная дремотная полуявь, когда вроде ничего не видишь, не слышишь и не чувствуешь, но все понимаешь; и снова боль, снова все сначала. Так было и в тот день, когда Вольга услышал разговор.

Сон был мутным и липучим, словно еловая смола. Сон, в котором ничегошеньки не происходило, только звучали голоса. Они называли Вольгу по имени, и потому их нельзя было не слушать.

– Ты видишь, оборотень?

– Рана зажила?

– Да. Но болеть будет еще долго. Все время, пока она должна была затягиваться. Заживать на человеке. Кого ты привел ко мне, волкодлак?

– Вольгу родила женщина из племени людей.

Ведунья не то коротко рассмеялась, не то взвизгнула.

– Ты видел стрелу, которую я достала у него из раны? Она способна остановить в прыжке крупного зверя. У мальчишки разорвано легкое, он должен был умереть у того оврага! Но он сам ушел оттуда и потом жил. Жил, пока трясся на холке бегущего волка, пока из теплой плоти вырезали наконечник стрелы. Он живет, хотя просто не должен дышать.

– Уж не боишься ли ты, говорящая с богами?

– Да! Боюсь, как никогда прежде не боялась никого. Мне, знающей набеги болотной нежити, истреблявшей упырей, умеющей усмирить голодных хищников, страшно настолько, что я не могу, не смею отказать вам в помощи. Когда вы уйдете отсюда, я тоже покину свой дом, спрячусь, исчезну и никогда не вернусь, потому что он теперь знает дорогу сюда.

– Почему?

– Потому что я впервые вижу того, чьей смерти нет на этом свете, чья душа двоится, и части эти враждуют друг с другом!

«Я не могу понять! Марена позволяет мне самому выбрать время моей смерти. Упырица с Волчьего Ока пила мою кровь, но я не умер и не стал упырем. Только потому, что смог продержаться до рассвета? Волкодлаки приняли меня в стаю. Почему? Кто я?»

Вольга стоял у самого края обрыва, так, что носки сапог уже не касались земли. Казалось, что море совсем близко, можно соступить с кручи, как с крыльца. Шальная мысль проскочила: а что, если и вправду шагнуть? Ведь коли Марена разрешила самому выбирать время смерти, то ничего и не случится. Высокой волной назад выбросит или будет шваркать внизу о скалы, пока не надоест. Хочешь узнать? Нет. Ведь в пещере остались Сер, и отец Мартин, и Беркана, спящая человеческим сном. И это сейчас главнее всего. Но когда все кончится, когда дочь Ольгейра наконец окажется в безопасности в Лорейне, я приду на Волчье Око и посмотрю в черные воды мертвого озера.

Чайки кричали над проливом Бергельмир. Спорили, тосковали, звали куда-то.

– Что-то долго моя невеста из Аскхейма добирается, – сказал Дитрих, герцог Лорейнский. – Самому, что ли, к нордрам отправиться? Заодно и остров обойти, с морем перед зимой проститься…

В трактире было людно.

Осень. Наступает та благодатная пора, когда почтенные купцы с материка тянутся из-за моря домой и на несколько дней оседают в Хофенштадте, дабы, поджидая, пока хоть ненадолго утихомирится своевольный пролив Бергельмир, отдохнуть от корабельной болтанки и поесть свежатинки.

Народу в зале вдвое против обычного. Встрепанная служанка, как вспугнутый кухонный таракан, мечется меж столами, но все же не успевает оделить всех желающих пивом и снедью. Пришлось самой госпоже Гумбальде браться за поднос и кувшины. Не пристало почтенной матроне по трактирному залу бегать, но ведь ни один гольден в хозяйстве лишним не будет.

За лучшим столом сидят пять солидных купцов. Сочувственно покачивая головами, внимают они рассказу толстого Ревнителя в мятом балахоне.

Просунувшись между святым братом и одним из почтенных, госпожа Гумбальда начала составлять на стол с подноса кружки с пивом. Не торопясь, ибо не пристало уважаемой замужней даме мельтешить и суетиться, словно деревенской девке на выданье.

– Тогда Великий Магистр, – вещал между тем Ревнитель, – сказал: «Вижу я, брат Курт, что жестоко страдаешь ты от раны, нанесенной тебе богомерзким мантихором, но все равно прошу тебя остаться и возглавить братьев, ибо коварен Диавол, и злонамеренны происки его, и только ты, известный своим благочестием, сможешь охранять это место до моего возвращения». Сказал так и уехал. Мы с братьями остались. А ночью снова явился злобный мантихор, и братья по недомыслию и слабости духа ему поддались, но я с именем Божьим на устах пронзил сердце сатанинского отродья и, отрубив голову ужасную, повез ее Великому Магистру. А когда добрался до того места, где пастырь наш с соратниками лагерем стоял, узнал от братьев благочестивых, что на третий день после битвы моей с мантихором удалился Великий Магистр в свой шатер и молится Всевышнему, и никто его побеспокоить не смеет. Посмотрел я из кус… в восхищении благом на шатер заступника нашего и отправился в Хофенштадт, дабы святому Георгию хвалу и благодарность вознести.

Слушатели почтительно завздыхали.

– А где же голова чудовища? – спросил один из купцов.

– А башка монстра безобразного, как только приблизился я к обиталищу праведника, серным огнем вспыхнула и прахом рассыпалась!

Брат Курт ловко залил в расположенное напротив рта отверстие в маске полкружки пива, задумчиво оглядел обширный зад заслушавшейся госпожи Гумбальды и изготовился его ущипнуть.

Шли по берегу цепочкой. Первым Вольга, за ним отец Мартин, последней – какая-никакая, а воительница! – Беркана. Сер, как всегда, рыскал впереди дозором. Но драккар первым заметил отец Мартин.

– «Урс»… – сказал, как всхлипнул, шрамолицый священник.

Отец Мартин и Беркана кинулись к кораблю, но Вольга остановил их, поймав священника за плечо, а Беркану за руку. Сер подбирался к «Урсу», заходя против ветра. Обогнул драккар по широкой дуге, принюхиваясь, приглядываясь, готовый в любую секунду и бежать, и напасть. Осмотрев все, повернулся к кораблю хвостом. Шерсть не вздыблена, морда (лицо?) спокойна. Нет на «Урсе» засады, можете подойти.

Вот теперь и подбежать бы к Ольгейрову драккару, но Беркана, как только Вольга отпустил ее руку, отвернулась и уселась на песок.

Обглоданный временем, ветрами и морем корабль. Совсем такой, как ушедший в пучину возле острова Марены, чтобы дождаться погребения в этом мире. Как подойти, когда знаешь кто… что… лежит у кормила…

Отец Мартин не видел «Урса» -призрака, но тоже не двинулся с места. Стоял, опустив голову, как-то растерянно прикасался пальцами к покрытому шрамами лицу.

– Они все-таки убили его… Все-таки убили…

– Смерть в бою достойна храброго воина, – отозвалась Беркана. – Он был рад умереть так.

– Храброго воина? Ах да… Ольгейр…

– Надо похоронить их… – тихо сказал Вольга. – Раз они нас дождались…

Работали молча, не глядя друг на друга, но очень слаженно. Даже Сер, вряд ли что смысливший в древнем нордрском погребении на драккаре, знал, что ему делать.

Что-то серело у берега сквозь опутывающие водоросли. То ли кусок дерева, то ли осколок кости. С ладонь величиной. Это не принадлежало морю, и мелкие прибрежные волны упорно пытались вытолкнуть надоевшую игрушку на берег.

Беркана зачем-то нагнулась, подняла. Стерла налипшие водоросли.

Это была вырезанная из дерева маленькая статуэтка Пресвятой Девы. Кто-то на «Урсе» в свободные минуты доставал светлый липовый чурбачок и острый нож, строгал, вспоминая, быть может, оставленную в Аскхейме жену или возлюбленную. Или мать. Кого? Кто? Теперь уже не узнаешь. Неведомый мастер не успел закончить лицо Пресвятой Девы.

Беркана запалила несколько смоляных факелов, а Вольга и Сер-человек взяли на изготовку длинные слеги, дабы оттолкнуть от берега мертвый корабль, но отец Мартин остановил их:

– Подождите…

Зайдя по колено в мелкие волны у берега, отец Мартин раскинул руки и прижался к носу «Урса», прямо под резной головой быка. Морской ветер вздыбил длинные волосы шрамолицего священника, и казалось, что сам властитель глубин – великан Эгир, поднявшись в белой пене из пучины, готовится принять драккар в свои объятия.

«Уста-а-ал я-а-а…» – пропел запутавшийся в оснастке ветер. «Ух-х-х-хожу-у…» – прошелестела лизнувшая борт волна. И то ли от порыва ветра, то ли от удара моря склонилась к отцу Мартину резная голова быка, украшавшая нос одряхлевшего «Урса».

Пятясь, не отводя взгляда от старого корабля, выбрался отец Мартин на берег. Вольга и Сер налегли на слеги. Беркана бросила горящий факел.

«Урс» вспыхнул сразу. Убегающие волны отлива развернули плавучий костер и повлекли за собой.

Полморя и полнеба багрянцем залило. То ли закат над Окаяном склонился, то ли зарево «Урсова» погребального костра в небе отразилось.

Отец Мартин истово молился о душах погибших мореходов, а Вольга, стоя рядом, вел неторопливую cмольскую прощальную песнь, рассказывая богам, ведогони каких славных воинов и достойных людей смогли сегодня наконец покинуть Явь. Так провожали христиан и верящих Перуну, но кто помянет нордров-язычников? Сложив руки, словно на молитву в храме Распятого, христианка Беркана воззвала к седобородому Одину, прося его отворить ворота Вальгаллы, ибо добрыми бойцами пополнится нынче дружина его.

Вечная память.

Слово о ведогоне

– Ведогонь, ведогонь, где ты хаживал? А и что ты, ведогонь, видывал?

– А ходил я, ведогонь, по всему свету белому. А и видел я, ведогонь, саму Марену-Смерть. У нее-то, Марены, хозяйки ласковой, палаты высокие, в них лавки широкие, на лавках-то перины все пуховые. А яства у нее сладкие, а и питье у нее хмельное. А и звала Марена-Смерть меня, ведогоня, к себе бражничать.

– Ведогонь, ведогонь, почто меня бросаешь? И как же мне без тебя, ведогоня, на свете прожить?

– А есть у Марены, хозяйки ласковой, и для тебя подарочек. Из беленого холста пошьет она тебе платье новое, из дубовой колоды ложе выдолбит, спать тебя уложит в знатном тереме, из сырой земли сложенном.

– Ведогонь, ведогонь, не верь Марене-Смерти. Красны двери в тереме ее, да в одну сторону открываются, жарко печи топятся, но лучше солнышка не согреют, мягки перины, но трава зеленая мягче.

– Скучно мне, ведогоню, на этом свете стало. Все дороги я исходил, все дива-чудеса повидал. Пойду к Марене в земли новые.

– Ведогонь, ведогонь, длинна у Смерти ночь, да день короток. Все дороги в Марениной земле перепутаны, сколь ни будешь идти, все равно к ее терему вернешься.

– Я, ведогонь, проворен. Мышкой серой от Марены убегу, воробышком малым улечу, ершом колючим ускользну.

– Хитер ты, ведогонь, но Марена хитрее. Мышку кошка изловит, воробышка ястреб скогтит, ерша щука настигнет. Не уйти тебе, ведогоню, от Смерти.

– А пойду я, ведогонь, по свету странствовать. Не забавы искать, дело исполнять. Всех спрошу, никого не забуду, а сыщу от Марены укрытие.

– Ведогонь, ведогонь, зорки у Марены очи, тонок слух, многих слуг шлет она на землю. Не спрятаться тебе, ведогоню, от Смерти.

– Тогда пойду я, ведогонь, по белу свету, всех спрошу, никого не забуду, но сыщу против Марены оружие…

Глава 21

Глава 21

…И царственно синие женские взоры… и струны,

Которыми скальды гремели о женском величьи.

Н. Гумилев

День минул, как жизнь. Сколько их было таких – долгих, смутных, отправляющих в небытие прежнюю мяконькую, долгокосую, румяную, смешливую? Словно листья с капустного кочана, сдирающих нежность, веселье, жалостливость, оставляющих сухую кочерыжку – Ису эрла, лед? Лед крепок, пока в нем нет ни малейшей трещинки.

Женщина-вождь опустилась на лавку. Привалилась спиной к стене. Уронила руки на колени. Устала. На жатве бы так устать. Или постирушку затеяв. Или притащив из леса полный короб крупной ягоды, семье на зиму лакомство. Подняться на высокое крыльцо, поклониться дому, входя в двери. Сесть подле печи-матушки… Был дом, и крыльцо, и печь. И род был, и семья. Сын… Семнадцать лет нынче парню сравнялось бы. Может быть, уже невестке ласковой домовую премудрость передавала бы, о внучатах чаяла.

И другая семья была. Пусть не мила была Ольгейру, своей любви хватало. Не потому ль о Беркане так заботилась, что достались девчонке синие отцовские глаза?

Эрл нордров. Иса эрл. Нить скрепляющая. Чуть дашь слабину, и рассыплется связка хирда, Аскхейма, нордров, Ольгейрова племени. Сегодня правду об «Урсе» узнали. Сигню, дочь Транда, могла день за днем ждать у моря своего Улава, вдовы ушедших с Ольгейром вольны голосить по погибшим, не стыдясь людей. А ей – блеск оружия, ощеренные гневом и жаждой мести лица. «Эрл! Братство на острове! Дозволь! За „Урса“, за Ольгейра эрла, за хирд!» И ее голос: «Нет!» Одно слово, должное загнать мечи в ножны, секиры – в поясные петли, а ярость – в сердца. Одно слово, потому что на другое срока уже не будет. Не то слово, что хотелось бы произнести, посылая хирд на праведное мщение. Маленький мятежный хирд, восставший против герумской Империи.

В старину эрлы редко заводили семьи, потому и возник обычай после смерти старого вождя отдавать власть не его кровному наследнику, которого могло и не быть, а самому достойному. И… самому одинокому. Ни жалость, ни страх не должны заступать разум предводителя. Будьте довольны, славные нордры, выбрали вы нынче эрла бесстрашного, непоколебимого, бесчувственного. Выгорело все в душе моей, а потом еще повымерзло. Нечему дрожать и ломаться. Только тело осталось. А тело, что оно – или живо, или мертво. Его не жаль. Иса-Лед, утратившая все. Иса эрл.

Тихо заскрипела дверь. Не та, что ведет в дружинный дом, другая, пройдя в которую, гость попадает прямо в покои Исы эрла. Дверь, которой никто, кроме предводительницы нордров, не пользовался.

Склонившись под притолокой, вошел высокий витязь. Алый плащ на плече скрепляет фибула – золотой круг с рисунком прыгающего волка.

– Здравствуй, Иса эрл.

Лучина в светце совсем обуглилась. Не дожидаясь, пока жаркий огонек начнет тускнеть, Иса зажгла новую. Четвертую за эту ночь.

Вадим, князь Воеславльский, вождь смоленов, замолчав, следил за ее руками.

– С кем будет эрл нордров, когда в Воеславле ударит набат? – наконец молвил он.

– Почему сейчас? – спросила Иса, не оборачиваясь. – Триста лет молчали, кочерыжкой в сборщика десятины ребятам бросить не дозволяли, и вдруг обида – идем герумов воевать! Мой отец дань платил, вязанками мечи в Лагейру отправлял.

– Не суди.

Из ножен, висящих на поясе, Вадим вытащил меч. Обычный меч герумского ландскнехта. Показал Исе. У самой рукояти мастер поставил на клинке свое клеймо – распустившийся цветок и бутон, переплетаясь стеблями, склонялись друг к другу. Иса закусила губу. Два Цветка. Клеймо Твердяты коваля, доставшееся ему от предков, клеймо долгого рода кузнецов из Белого Плеса. Клеймо ее отца.

Князь Вадим поднял меч над головой и принялся сгибать в дугу. Иса усмехнулась. Клинки Двух Цветков можно было, коли силы хватит, пригнуть острием к рукояти. Что ж, княже, попробуй…

Крепкие пальцы Вадима побелели от натуги, могучая грудь, плечи и руки взбухли мускулами. Крак! Меч сломался пополам.

– От прямого удара, скорее, рассыплется. Вот какой булат предки твои для герумов калили. И клеймо ставить не боялись, отважные мастера были. А что врагов над собой терпели, дань им платили, так то мы время покоя выкупали. Приглядывались, учились, готовились.

Не прерывая речи, он вдруг метнул обломок меча в Ису. Ладонь эрла поймала рукоять. Рука сама развернула оружие в позицию для защиты.

– Этому тебя не в Белом ли Плесе учили? – спросил Вадим.

Со времен княжны Брониславы, доброй воительницы, отваге которой удивлялся даже брат ее Метель Всеславич, не чураются смольские женщины оружия. На справных бойцов не выучиваются, но отвести удар, увернуться, выиграть драгоценные, нужные для спасения минуты могут. Другое дело, что смолены допустить, чтоб женки за мечи брались, неславным делом считают… Но в то проклятое утро, когда, словно стая стервятников, налетел на печище Белый Плес отряд Братства, Ковалева жена Любава, толкнув дочь с дитем на руках в ближайшие кусты, встала рядом с Твердятой у затворенных дверей пустой кузни, словно защищая кого-то, прячущегося внутри. Сколько герумских душ взяла Марена-Смерть за жизнь кузнечихи?

– Братство расползается по острову, Иса эрл. Можно было терпеть герумов, но не безлицых. Сейчас не остановим, весь Окаян сожрут.

– Как их остановишь? Только людей зря погубишь. Император с Матерой земли войско пришлет.

– А если корабли императора в море перехватить, на Окаян не допустить?

Два вождя смотрели в глаза друг другу.

– Как, Иса эрл?

– Нет.

– Почему?

– Я хочу спасти Окаян.

– Ты спасаешь Аскхейм, Иса.

– Ты, княже, – раздельно произнесла повелительница нордров, – всегда в Воеславле укрыться можешь. Сквозь твои леса за сто лет не пройдешь. А побережье?

– Ольгейр был смелее.

– Это был Ольгейр! – выкрикнула Иса. – Никого не боялся, никому не кланялся, потому и погиб. Знать бы хоть, о чем с ним безлицые говорили, прежде чем стрелой, в спину… Если б балахонников жадность не заела, не придумали б Улава – он один на «Урсе» живой остался – барекам продать, если б не пришел он в Аскхейм, и вовсе б мы ничего не знали. Хирд безлицых бить поднимался. Я не позволила. И прежде, когда эрлом крикнули, за Белый Плес…

Иса горестно всплеснула руками и замолчала.

Князь Вадим смотрел на предводительницу нордров. Женщина. Мудрая, сильная, одинокая, с выжженной душой, непомерную ношу влекущая. Но женщина. Пожалеть такую, помочь, утешить. Женщина…

Нет, вождь. Вадиму нужен союзник.

– Нельзя отплывать на Матерую землю иначе, как из герумских портов. Нельзя строить новые города. Нельзя слагать песни. Что еще запретят нордрам герумы, господа? А ты, Иса, признавала ли ты власть императора, пока не стала эрлом? В радость ли тебе наследство Ольгейра? Ты приняла на себя заботу о его дочери, потом о его народе. Ты хочешь спасти нордров. Но знаешь ли ты, сколько людей с твоей земли пришли в Дудочный лес искать убежища? Слышала ли ты о тех, кто называет себя Птенцами Рорика и до поры прячет в соломе оружие? Грядет война, Иса эрл, и никто из живущих на Окаяне не улизнет от нее. Нордры под рукой императора, он прикажет им идти против смоленов. Кому достанется остров, когда два племени истребят друг друга?

Из ножен, висящих на поясе, Вадим извлек длинный меч, положил его на стол. В полутемной горнице благородный клинок поймал слабый отсвет лучины, пустил его вдоль голомя[11 - Голомя – плоская сторона клинка.], где причудливые разводы по доброму булату сплетались словно в фигуру человека.

— Ты узнаешь этот меч, Лада, дочь кузнеца из Белого Плеса?

Иса эрл вздрогнула, услышав свое прежнее имя.

– До грудня[12 - Грудень – ноябрь.] жду, – сказал князь Вадим. – Потом ударим. Зимой через Буйный пролив не перебраться, как в яме балахонников зажмем. Может, быстро управимся, до весны роздых получим.

Будто в соседнее печище на работу наниматься звал…

– Меч, настоящий меч, пусть у тебя останется, – молвил вождь смоленов, поднимаясь. – Пора мне. Удачи тебе, Иса эрл.

Бесшумным летящим шагом воина-лесовика вышел Вадим за порог. Иса осталась вдвоем с мечом.

На этом клинке отец не стал ставить клейма. Узор говорил сам за себя. Только Твердята из Белого Плеса умел ковать драгоценный «коленчатый» харалуг, где по золотисто-бурому фону бежали белые полосы, хитро сплетающиеся в очертание человеческой фигуры.

Цепко обхватив рукоять, Иса эрл подняла вытянутую руку.

Меч был тяжел, на могучего мужа рассчитан, но Иса удержала, сказались годы, на ратном дворе Аскхейма проведенные.

И накатило, нахлынуло…

Звенит на наковальне добрый булат. Твердята коваль, хмуря рыжеватые брови, указывает молодому румяному парню, куда бить. Тот, забыв выдохнуть, опускает из-за плеча тяжелый молот-балду и… промахивается по заготовке.

– Эх, безрукий! Моя Лада и то небось лучше справится!

Притаившаяся в углу кузницы девчонка в новой нелинялой поневе прыскает, но тут же, встретив строгий взгляд отца, закрывается ладошками. Но приятно ведь – батюшка сказал, что она лучше молодого князя Вадима с молотом управилась бы! Князь, прослышав про удивительную работу Твердяты, сам из далекого Воеславля в Белый Плес за мечом приехал и захотел заодно у мастера поучиться.

Ох, отец, отец, не всех бы тебе гостеприимством оделять!

Ахнула, распахнувшись, дверь в дружинный дом, и почти сразу чуть с петель не слетела дверь в горницу.

– Иса эрл! – крикнул с порога Торфинн Кнутсон. – Балахонники у ворот!

А и хороша ж она была! Так же хороша, как восемнадцать лет назад. Нет, лучше. Краше, величавей. Тяжелые золотисто-каштановые косы спускались из-под клепаного нордрского шлема и почти касались земли. Зимними звездами сверкали глаза из-под сурово сведенных, прямых темных бровей. Синий плащ вольно лежал на округлившихся плечах. Тонкая кольчуга облегала ладную, красивую фигуру. Хороша, хороша она была, Лада из Белого Плеса, Иса эрл.

Они одновременно шагнули навстречу друг другу.

– Узнаешь? – спросил Великий Магистр тихо, чтоб свита не слышала.

Взгляд Исы эрла тек расплавленным металлом. Так же тихо, едва шевельнув губами, она ответила:

– Да, Беркут, я узнала тебя.

Смолены редко кому в убежище отказывают. Пришел с миром, людей не обидел, так и живи по-хорошему. Великого Магистра Братства Ревнителей Истинной Веры с учеником в печище Белый Плес приняли спокойно. Братство, присмиревшее при нынешнем предводителе, на Окаяне еще не показывалось. Да к тому же молодой балахонник Беркут свой был, из смоленов, отбежавших от реки на юг, в степи. Чем ему старые боги не угодили, что к Распятому подался? Ну да чужая душа – что пруд илистый: сколь вода ни прозрачна, все равно из-за тины дна не увидишь. А Распятый что – бог не хуже прочих. У самих смоленов в вере единства нет. Кто Дажьбогу верит, кто скотьему богу Велесу. В княжьей дружине Перуна особо почитают. Женщинам Мокошь долгопалая хороша. Девушки Ладе, любви покровительнице, венки плетут, а кто с милой век в согласии прожил, тот Диду «благодарствую» скажет. Плох не бог, плохо, коль именем его злые дела творятся.

Великий Магистр хотел понять смольских богов. Он ходил в капище, слушал древние легенды, подолгу разговаривал с людьми о вере своей и их. Молодой же его ученик веревочкой таскался за смешливой кузнецовой Ладой. Вскоре он попросил у учителя разрешения жениться. Магистр не перечил. Он искренне полагал, что если бы Господу неугодно было мужчины и женщины по любви соединение, то, верно, в беспредельной мудрости Своей придумал бы Он другой способ человеков плодить и множить. К тому же невеста, хоть и не праведной веры, от святого таинства венчания не отказывалась. Правда, смирения и трепета, девице на свадьбе присталого, не выказала. Смотрела на святого отца веселыми глазами, жениха за рукав дергала, о непонятном громко спрашивала. А потом увела суженого вокруг ракитового куста да у печи по языческому обычаю венчаться.

Еще два года после прожили Ревнители в печище Белый Плес. Кузнецова Лада родила сына. Потом служители Распятого засобирались на Матерую землю. Беркут обещал вернуться…

Через год добежали из-за Буйного пролива слухи, что доброго Магистра по доносу ученика обвинили в ереси и сожгли на костре. Изменник возглавил Братство Ревнителей Истинной Веры.

А еще через два года…

Снова лучина роняет угольки в плошку с водой, где они с шипением гаснут. Снова напротив – только несколько шагов отделяют – человек, знающий ее прошлое. Рада бы забыть, да неможно. Страшно? Нет. За стеной, словно волки подле недоступной добычи, бродят хирдманны. Да и что его бояться? Тварь. Почему я когда-то любила его?

Боль и гнев подкатывали под горло, душили. Иса эрл дала им волю:

– Высоко взлетел, Беркут. Только не тяжело ли, падалью-то объевшись? Может, ты Стервятник теперь? Или еще какое имечко назовешь?

– Законы Братства запрещают мне иметь имя. Я – дух ордена, мозг его. Я Великий Магистр. Ты поняла, Лада?

– Померла Лада. Убил ты ее в Белом Плесе. Я Иса эрл.

– Вы сами были виноваты. Ты и твои родичи. Не надо быть такими упрямыми.

Глаза Исы полыхнули звериной яростью, но предводительница нордров сдержалась.

– Зачем пришел?

Великий Магистр вольно откинулся на лавке, вытянул ноги.

– Что-то неласкова ты нынче, раньше-то поприветливей была. А я ведь к тебе с вестью радостной. Что, если я скажу, что могу вернуть нашего сына?

Иса эрл пошатнулась. Словно стройная сосна от последнего удара дровосека. Словно воин, смертельную рану получивший и уже взгляд Магуры-Перуницы, собирающей павших героев, встретивший. Кто так пошатнулся, на землю уже мертвым падает. Но Иса жила. Даже голос не дрогнул, не сорвался:

– Тогда я буду просить богов, чтобы ты никогда не встретил его!

– Не тем богам молишься, Иса эрл. А ведь сразу поверила, что жив мальчишка. Или никогда его мертвым не считала? Что ж тогда за год остров обошла и успокоилась? К Ольгейру под чресла торопилась?

Иса эрл молча сплела на груди руки. Лицо спокойное, гордое. Кто по местам былых боев каменных Перуниц видел, поймет.

– Ты не нашла, а я его уже дважды видел. Один раз он думал, что жизнь мне спас. Ты-то небось зубами загрызть рада, если б смогла. А, Иса эрл?

Снова молчание. Только взгляд такой же неверяще-ненавидящий, как у мальчишки, год назад остановившего на лесной дороге понесших коней Великого Магистра и слишком поздно понявшего, кого он спас. О, предводитель безлицых помнил сжимающую поводья руку – на безымянном пальце зеленое кольцо Лады.

– А знаешь, Иса эрл, он похож на меня. Но даже если б это было не так, я все равно узнал бы его. Ведь ты оставила мальчику свое кольцо, не так ли, Иса эрл?

Два боевых топорка слетели со стены и описали свистящие круги у запястий предводительницы нордров.

– Как была глупой бабой, так и осталась! – фыркнул Магистр. – Ты же знаешь, что не сможешь меня убить.

– Да! – топорки в руках Исы эрла, глухо стукнув, сошлись косым крестом. – Я просто припру к стене твою змеиную голову. Потом позову людей. Из поруба ты вряд ли выберешься.

– Если я не вернусь к следующему полнолунию, от Аскхейма останется только память. Память о том, как император карает непокорных вассалов.

Незаметным скользящим движением воина Иса эрл шагнула к Магистру. Пригнулась, чтобы оказаться с врагом глаза в глаза.

– Знаю, – прошептала-прошипела. – Все знаю. Даже зачем пожаловал. Только лжи твоей не поверю. Не добраться тебе до дочери Ольгейра. Так же, как до сына моего. Да и надо мной уже власти не имеешь. Не твоя я, Беркут! Была Ольгейрова, нынче Перунова.

– Ведьма!

– Да!

Топорки ухнули по обе стороны от Великого Магистра, разнося в щепу лавку, на которой он сидел. Лезвия прошли вплотную к бедрам, но тело не задели. Иса подняла с пола щепку.

– Прости, доброе дерево. После этой чумы тебе только в огне очиститься, – бросила щепку в очаг. Повесила топорки на стену. Повернулась к Великому Магистру.

– У, бессмертие укупил! – покачала головой, будто в раздумье. – Не прогадал бы. Раздулся весь от гордыни-то. Или от другого чего? Только помни, клещ: чем больше кровушки выпьешь, тем скорее лопнешь. Пшел вон!

Плюк… Плюк… Опускаются в воду весла галеры. Лежащий в трюме у борта пленник хорошо слышит этот звук. За много дней он стал привычным, выделился из общей песни нутра корабля. Плюк… Плюк…

Почему ты здесь, Улав?

Плюк… Плюк… По крови и воде сапоги безлицых. Меч, занесенный над упавшим на корме подле тела вождя израненным нордром, еще пытающимся подняться.

– Подожди, брат Арнольд, зачем товар портить. Волоки в трюм, если не сдохнет по дороге, в Ротрунге барекам продадим.

Плюк… Плюк… Где ты, Улав?

Мелкие волны лижут песок перед Аскхеймом. Стоит на берегу женщина, самая прекрасная в семи мирах, вглядывается вдаль.

– Сигню…

– Сигню!

– Я здесь, здесь, Улав.

Мягкая прядь касается лица. Родные руки гладят, успокаивая.

– Я шел к тебе, Сигню.

– Я ждала тебя, Улав.

Этой ночью Аскхейм не спал. Ревнители не успели покинуть крепость нордров засветло и потому остались до рассвета. Великий Магистр заявил, что не хочет ни гнать лошадей, ни заставлять своих людей по дороге в Хофенштадт ночевать под открытым небом. Но презрительно улыбающиеся аскхеймцы знали, что балахонники просто опасаются, что в сумерках по их следам серыми тенями понесутся нордрские воины. Правильно делают.

Никто не захотел впустить безлицых в свое жилище, и те, запалив на площади посреди крепости костер, расположились вокруг. Иса эрл запретила трогать «гостей», но громко сказать то, что думает, волен каждый.

Нордры окружили площадь.

– Натекло грязи в Аскхейм!

– Стрелой в спину бить – много храбрости надо!

– Улава раненого в рабство продали!

– Эти-то и отца, и мать за марку серебра отдадут!

– Брось! Откуда у такой погани родители? У тролля из задницы вылезли!

– Иуды!

– Ужо воздастся! И за Ольгейра эрла, и за «Урса», и за Лунницу!

Почти все население Аскхейма собралось у площади. Только дозорные на стенах зорко вглядывались в ночь, да еще несколько человек были заняты своими делами.

Никто не заметил Ису эрла, идущую в сторону храма Распятого.

Исе уже приходилось бывать внутри. И с Ольгейром заходила, и с отцом Мартином, и одна, и с другими любопытными воинами-язычниками.

Казненный бог измученно смотрел с креста, и Исе всегда было жаль его. Кроме этой жалости она не испытывала ничего. Но она видела, каким светом, какой радостью озарялись в храме лица тех, кто верил Распятому. Даже суровые, трепанные жизнью и морем хирдманны, у которых «вместо потрохов мешок с солью», не раз поминавшие среди бушующих волн Распятого и Пречистую Деву далеко не в молитвах, замирали порой, словно к чему-то прислушивались, и тихо, умиротворенно улыбались.

Ради них, ради жителей Аскхейма и всех нордров, верящих Распятому, пришла Иса в этот храм.

В любое время двери церкви были распахнуты. Никаких препон не должно быть идущему к Богу. Но на внутренних створках сохранился могучий засов и прочно вбитые в дерево железные скобы. В Аскхейме помнили, как во время набегов еще не усмиренных Ольгейром пиратов с Жадных островов в храме прятались те, кто не мог держать оружие.

Иса погладила засов. Ржа не притронулась к доброму железу. Хорошо.

Упал на пороге пояс эрла: с одной стороны меч, знающий вражью кровь, с другой – связка ключей, извека принадлежность хозяйки. Никогда прежде не соседствовали они на поясе одного человека.

Тихо брякнул у левого плеча костяной оберег. Утица, ложечка, конек, крохотный меч и топорик. А рядом с ними тонкий деревянный крестик. Его прадеду Лады из Белого Плёса дала перед разлукой названная сестра, христианка. Отцепив крестик, Иса сжала его в ладони. Языческий оберег лег на землю рядом с поясом.

Иса вошла в храм.

В церкви царил полумрак. Единственное окно неведомые зодчие минувших лет проделали так, что свет из него, где бы ни стояло солнце, всегда падал на огромный каменный крест. Фигура страдающего бога словно врастала в песчаник. Или вырывалась из него?

Сейчас был поздний вечер, и солнечный свет заменяли свечи. Множество свечей. Если б можно было забраться на звездное небо, верно, там так же было бы.

Кто-то коснулся плеча Исы. Оглянулась – отец Валентин. Священник аскхеймского храма ничего не спросил у вождя. Только указал место перед крестом.

– Ольгейр эрл всегда молился здесь.

И отступил в тень.

Иса опустилась на колени. Так всегда делали молящиеся Распятому.

Что нужно говорить? Иса не знала. Спросить отца Валентина?

Слова рванулись с губ сами:

– Защити! Защити тех, кто верит тебе!

Что дальше? Все.

Устало, словно целый день выполняла тяжелую работу, Иса эрл поднялась. По-смольски, в пояс, поклонилась Распятому и вышла из храма.

Воздух был тяжелым, вязким. С острова надвигалась гроза. Добрый знак. Подобрав пояс и оберег, Иса эрл пошла туда, где в шести ямах, расположенных наподобие лепестков цветка, жрец Перуна и кто-нибудь из дружинников-смоленов день и ночь поддерживали неугасимые костры.

На рассвете отряд Братства покидал Аскхейм. И с остатней жадностью, словно псы на почему-то отпущенную хозяином добычу, смотрели вслед хирдманны.

– Эрл! Вели догнать!

– Нет. Не время. Торфинн, шли гонца в Воеславль. Пусть скажет: «Иса придет».

Глава 22

Глава 22

И верных вассалов скликает король…

Поход Артура

Рябина, склонившись над тропой, щедро протягивала налитые румяные гроздья. Вольга, не сбавляя шага, поднял руку, ловко – даже ветка не качнулась – сорвал две алые кисти, бросил Беркане. Дочь эрла тоже ложку мимо рта никогда не проносила, поймала подарок. Вплела в косы. Красиво получилось – алое в черном, не хуже купленных подвесок. Даже суровый Сер, вечером глянув, улыбнулся.

Это было как тонкая дрема, что вдруг приходит в пасмурный день в неурочное время – вроде спишь и даже сон видишь, но все, что наяву вокруг тебя делается, слышишь, чувствуешь и понимаешь.

Белый волк стоял у края поляны и смотрел на сидящих у костра путников пронзительно-зелеными глазами. Не нападал, не пугался огня. Стоял и смотрел, будто ждал кого-то.

Сер медленно поднялся. На четыре лапы. Подошел к черте Круга и замер. Вольга опустил руку оборотню на холку.

– Иди, вожак. Ты не собьешься с Тропы.

По ночному лесу под полной луной бежали два волка. Крупные могучие самцы, предводители стай. Шерсть того, кто на полскачка опережал спутника, была светла, как хорошая сталь, а глаза сияли изумрудами. Другой казался бы обычным зверем, если бы не висел на шее его на витом шнурке человеческий оберег, знак Солнца.

Не на бой за право считаться сильнейшим спешили волки, не добычу гнали, не от охотников уходили. Проснувшиеся птицы рассказывали друг другу, травы шептали, звери знали: этой ночью Бор призвал к себе Выжившего. А у края леса, недалеко от черного пепелища, на берегу великой Смолены горит новый костер, и трое людей возле него говорят о своем и глядят друг на друга, но каждый думает и ждет: вернется ли вожак?

Зверь и оборотень остановились у края поляны.

«Дальше иди один», – услышал Сер безмолвный приказ Белого Волка. И когда уже ступил на не по-осеннему зеленую траву, донеслось вслед совсем уже тихое: «Удачи тебе, брат…»

Мягкая трава нежно гладила лапы. Сер больше любил засыпанные хрустящим снегом необозримые поля, что вдруг открываются в самой чаще Дудочного леса, но и этой июльской поляне был рад. Вожак склонил голову, вдыхая запахи росы, спящих цветов, травяного сока. Прямо перед носом закачалась крупная земляничина. Сер открыл пасть, примеряясь, и заранее пожалел, что не сможет скусить ягоду, не повредив куста, но переспелая земляника сама упала на язык. Вкусно.

Хозяин сидел на траве посреди поляны. Ростом не с гору, но так высок, что матерый волк рядом собакой покажется. Подойдя, Сер ткнулся лбом в колени Бора. Широкая ладонь легла меж ушей оборотня.

Когда луна уцепится за верхушки елей, Хозяин встанет и пойдет в лес. Пальцы его опущенной руки будут касаться шерсти на загривке труся?щего рядом волкодлака, нового зверя Бора. Со временем мех Сера побелеет, а глаза нальются густой зеленью Леса и уже не изменят цвет, даже когда оборотень примет облик человека. Это большая честь – оказаться среди зверей Бора, и большая удача. Хозяин позвал. Оборотень придет. Так будет. Через месяц. Через год. Через тысячелетие. Когда вожак уже не будет нужен своей стае.

Сер поднял голову, выглянул из-под касающейся лба еловой лапы. Поросшая густым лесом гора подпирала звезды. Где-то высоко ветер перебирал ветви растущих на вершине елей, и казалось, что великан в островерхой шапке одобрительно кивает головой.

Не зашуршала под лапами сохнущая трава, не хрустнул сучок. Ничем не потревожил лес вожак, легким скоком летящий сквозь чащу к невидимому пока костру, возвращаясь к людям, которые ждали его. К своей стае.

Бывает так, что живет рядом человек, которому нечего поставить в вину, но и поблагодарить не за что, с которым не споришь, не ссоришься, а повстречав поутру, искренне желаешь доброго дня. Он привычен, как камень на хорошо знакомой дороге, о такой даже глубокой ночью не споткнешься, переступишь. А потом человек этот уходит. На ярмарку, в соседний город, за море. И ничего вроде как не изменилось, но вдруг понимаешь, что… Не то чтобы жить стало легче и спокойнее, а будто камень тот с дороги убрали, и переступать через него больше не надо.

А бывает наоборот. Ерник или суровец сосед, раз в день мимо пройдет, да и то не улыбнется, слова доброго не скажет, а если и разомкнет уста, так затем лишь, чтобы работу твою похаять или наставление изречь. Будто, кроме него, все на свете дураки да неумехи! А уйдет куда, и грустно станет, и дело не спорится, и пособить, посоветовать некому…

Попроси кто Беркану или отца Мартина рассказать о Сере, они и слов бы не подобрали. Но ушел оборотень, и зябко у костра, и ночь застыла, словно приколоченная желтым гвоздем луны, и одиноко троим в лесу. Словно звено из цепочки потерялось – и можно обратно в круг склепать, а не то уже получится.

Вольга уткнулся подбородком в обхваченные руками колени. Взгляд немигающий – на огонь.

– Бор, хозяин леса, позвал вожака, – отрешенно, не дожидаясь вопросов, сказал. – Волк, который приходил, ему служит. Белая шерсть, зеленые глаза у зверей Бора. Лес зимой белый, летом зеленый…

Отец Мартин взглянул встревоженно. Ох, не нравились ему ни ровный голос Вольги, ни речь – слово за собой слово тянет, говорить, чтобы не молчать… не думать?

– Но Сер рассказывал, что у волкодлаков нет богов.

– Бор не бог. Хозяин. Князь, призывающий в свою дружину. Будет теперь у Бора еще один белый зверь. Хранитель, защитник леса.

– Я знал одного монаха с северо-запада, – медленно произнес отец Мартин. – Он рассказывал о белых лесных призраках, нападающих в чаще на охотников и дровосеков.

– Лес защищается.

«Человек сражается. С нежитью, с лесом, с людьми. Почему? Зачем? Дай мне мудрости, Господи, позволь в остаток дней земных понять братьев моих».

– Сер не вернется? – испугалась Беркана.

– До Лорейна я вас доведу.

Ох, не то хотела услышать дочь Ольгейра. Но не спросишь же прямо: «Как же ты теперь один? Один на свете?»

Подошла, положила руку Вольге на плечо. Смолен накрыл ее пальцы своей ладонью. Рука какая теплая…

Где-то в чаще завыл волк. Белый? Обычный?

Вольга, склонив голову, вслушивался в протяжный вой.

– Волки рассказывают о нас. Теперь ни один зверь Дудочного леса не нападет.

– Ты понимаешь их? – изумился отец Мартин.

– Да. У оборотней два наречия. То, на котором они говорят в обличье зверей, похоже на язык обыкновенных волков. Очень красивый, необычный язык. И имена у волкодлаков удивительные, короткие и протяжные одновременно. Вообще же оборотни говорят мало. Нет нужды, они и так понимают друг друга.

– Как можно читать мысли другого?

– Они не читают мысли. Иное. Как объяснить… Ну вот три человека идут по лесу. Один думает о том, как вокруг красиво, хорошо, солнце светит, лучи с деревьями играют, птицы поют, мухомор у дороги вылез забавный, белки по стволу друг за другом носятся. Другой мыслит, что из этих деревьев дом или корабль славный построить можно, беличьи шкурки в городе на серебро охотно меняют, грибов на зиму засолить надо, да курей неплохо бы завести. А третий ночью спал худо, корень под бок подвернулся, да и непривычно на голой земле, устал, – ох, пропади он пропадом, этот лес, домой бы скорей. Люди и рассказать друг другу могут, что чувствовали, а все равно один другого не поймет. А оборотни промолчат, но каждый за всех все ощутит.

– А когда оборотни как люди?

– Волкодлак понимает, о чем толкует собеседник, быстро выучивает его язык. Сер может говорить со смоленами, нордрами, герумами, бареками, людьми с Седой Бороды. Вожак считает, что это, как нюх, – дается с рождения. Надо только объяснить волчонку, какой запах что значит. Так не только с волкодлаками. У русалок, леших, болотников свои наречия.

– А человек может узнать язык нежити?

– Нет. Чтобы понимать его и говорить, нужно самому быть нежитью. Хотя, если верить легендам, княгиня Славна Путятична умела беседовать со всеми.

– Значит, она вправду была ведьмой? – не то спросил, не то сам себе ответил отец Мартин.

– Если и была, то добра людям всяко больше сделала, чем худа. Да и разве б волхвы вдовому князю злыдню в жены предрекли? Только кто ж сейчас знает, как по правде все было. Об изгнании Славны только одна песня и осталась.

– Знаешь? Спой! – попросила Беркана.

Вольга коротко кивнул.

Как по зову любимого брата,

С молодою женою простясь,

На кровавую битву к закату

Уходил воронецкий князь.

Свято клялся домой возвратиться.

Славна счет потеряла во днях.

Это кто же там в двери стучится?

Князь вернулся! На смертных санях…

Не успели еще справить тризну,

Как уже шепоток ползет злой.

На княгиню глядят с укоризной,

Что была-де второю женой,

Ворожбою-де князя пленила,

Зельем, выпитым в чаре вина,

И княгиню Любаву сгубила…

Не иначе как ведьма она!

Гнать из города ведьму! – решили —

Пусть в лесах и болотах живет!

В Воронец – и не кажется или

Прямиком на костер попадет!

Теремов воронецких главы

Молвь набата по утру будила,

А злосчастная лада Всеслава

Навсегда, навсегда уходила.

– Говорят, эта песня была под запретом. Тех, кто пел ее, бросали в мертвое озеро на Волчьем Оке. Но Метель однажды услышал ее. И ушел искать мачеху, чтобы узнать правду.

– Но если Славна Путятична не была ведьмой, – медленно произнесла Беркана, – то почему ее изгнали из города?

Они смотрели на отца Мартина, ожидая, когда тот откроет им очередную истину. Дети. Дети, повидавшие и пережившие столько, что, по счету неподвластных времени волкодлаков, стали старше иных городских патриархов, проживших век в покое и достатке. Но все равно дети. Выросшие в замкнутых мирках, где вождем становится не просто самый сильный и умный, но и честный, справедливый, искренне преданный своему народу, племени, стае… Дети, делящие мир на своих и врагов и верящие, что между своими в жизни все должно быть по-честному. Не знающие, что такое драка за власть, как короли предают города, а города – королей; как уличенные в измене сыновья правителей гибнут в застенках, а дочери, в интересах государства выданные замуж за нелюбимых или отправленные в монастыри, присылают отцам пропитанные ядом перчатки. Жажда власти – дракон, беспощадно пожирающий дружбу, любовь, веру, порядочность, и нет на свете меча, которым можно поразить это чудовище. Беркана и Вольга, вам очень повезло с вождями…

Легенды повествуют, но не объясняют. Двухлетний ребенок, даже если его называют князем, не может властвовать. А взрослая женщина, мачеха его – вполне. Лет двенадцать, а то и дольше, пока не подрастет наследник Всеслава. Двенадцать лет власти! Зачем же отдавать их глупой бабе, которая меньше года, как стала княгиней? Да и подкупленные или запуганные повивальные бабки все как одна твердят: «Славна непраздна». Что, если сына родит? Кто из Всеславичей в Воронце князем сядет? Что делать? Гнать ведьму из города!

Первым подвигом Всеславича всегда называли то, как юный князь отправился искать по всему свету мачеху, которую он почти и не помнил, как нашел и вернул в Воронец безвинно оклеветанную Славну Путятичну и сестру свою по отцу Брониславу. А дальше что? Молчат сказители, молчат хроники. Не потому ли, что нужно говорить о казненных по приказу юного князя боярах, повинных в изгнании княгини? И может потому не захотел Метель отстраивать сожженный Воронец, что вместе с городом сгорела и площадь, на которой лилась кровь людей, которых он знал с детства? Сколь ни толкуй о том, чья вина больше была, о том, что право мести свято, что по-другому нельзя было, и светлее и благороднее Всеславича все равно витязя не сыскать, но предательство предательством останется. И чем честнее, благороднее человек, тем крепче он сам себя винит.

Чем сильнее и ярче свет, тем чернее подле него маленькая тьма – тень. Имена великих властителей пишутся на скрижалях истории кровью. И это вскоре предстоит понять Беркане, дочери Ольгейра эрла, герцогине Лорейнской.

За что тебе это, девочка? В чем твоя вина? Только в том, что родилась ты и выросла в семье имеющих власть, в том, что хоть и не получила ее по наследству, но должна принять, как тот меч из древней саги, что передавался от отца к сыну, от брата к брату и делал владельца своего неуязвимым, но все время требовал свежей крови, пока последний в роду ни понял, что не осталось вокруг никого, кого можно было бы объявить врагом, только его семья, и ни бросился на ненасытный клинок, своей кровью расплавляя проклятую сталь. Словно белые перышки на черном крыле морской вдовы, птицы горестной, лежат пальцы Берканы на обтянутом траурной рубахой плече смолена. Дочери вождей и бездомные бродяги ходят разными тропами. Может быть, это и к лучшему?

– Подбери подол, священник! – раздался из темноты знакомый голос. – Край выполз за Круг. Немного, но достаточно, чтобы схватить и выдернуть тебя за грань. Прямо нежити в лапы.

В свет костра шагнул Сер.

Глава 23

Глава 23

В лике – да что печаль —

Зола пролегла во взгляде.

А. Витаков

Смутен был сон Берканы. Всего и привиделось, что клубок перепутанных ниток, который дергали и теребили чьи-то руки. Звонко щелкнули невидимые ножницы. Чей-то мягкий, ласковый голос сказал: «Погоди, сестрица, резать, еще распутать можно». Вот и все. Чушь какая-то…

Поутру стало зябко. Беркана повертелась, пытаясь поплотнее закутаться в плащ и прижаться к теплому меховому боку Сера, но оборотня рядом не оказалось. Прохладный утренний воздух забирался под одежду, потряхивая тело ознобом. Как ни жмурила дочь Ольгейра глаза, а проснуться пришлось.

Беркана села. Не выпуская дрему из глаз, – а вдруг просто далеко откатилась от Сера и можно будет, слегка подвинувшись, спать в тепле дальше – огляделась.

Ни оборотня, ни Вольги у остывшего костра не было. Только отец Мартин спал по другую сторону огнища. Как ни уговаривали вчера аскхеймского священника лечь почивать в тепле рядом с Сером, он так и не согласился, а на Беркану, устраивающуюся подле уютного мехового оборотневого бока посмотрел задумчиво, но ничего не сказал. Когда дочь эрла засыпала, отец Мартин еще сидел у костра, закутавшись в плащ, неподвижный, сгорбленный, похожий на огромную ночную птицу.

Сейчас священник спал. Мелкие капли росы блестели в его бороде и волосах. Край плаща сполз, открыв лежащую на груди руку. Пальцы крепко сжимали небольшую книжицу – дорожный купеческий молитвенник.

Сколько ни смотри на отца Мартина, теплее не станет. Костер бы развести. Кресало с огнивцем у Берканы были, осталось только хворост собрать.

Место ночевки всегда очерчивали двумя кругами. Один небольшой, только чтобы путникам у костра удобно разместиться. Другой широкий, заключающий в кольцо родник, если такой имелся (если нет, и приходилось останавливаться на берегу реки, Вольга, ничтоже сумняшеся, чертил линию прямо по воде), и ближайшие кустики. В обоих кругах хворост за ночь был начисто выбран.

Вольга и Сер только что не хором твердили Беркане, чтоб не смела выходить за круги, но что плохое может случиться на рассвете, когда ночная нежить уже убралась в схроны, а дневная еще не пробудилась.

Один круг, второй. Беркана внимательно смотрела под ноги, чтобы не наступить на прочерченную кинжалом бороздку. Воровато оглянувшись на спящего отца Мартина, подобрала с земли сучок и снова замкнула круги охранительным знаком Засеянного Поля.

Удивительная вещь хворост: когда просто идешь по лесу, через шаг сухие ветки за подол хватают, а как для костра набрать – ни одной не найти. Хоть вытаскивай изо мха поваленную лесину да, взвалив на плечо, иди с ней, богатырю из легенды подобно.

Лес готовился к новому дню. Он походил на капризную красавицу, выбирающую наряд, чтобы выйти в люди. По одну сторону тропинки густой белый туман заполнял низины, по другую – солнечные лучи светлыми косыми полосами ложились на склон. Слева зыбко, расплывчато, загадочно, справа четко, ясно, далеко видно. Что сердцу милее? Так сразу и не скажешь…

Беркана забыла о хворосте. Просто шла по тропинке между туманом и светом, посередине, не уклоняясь ни в ту, ни в другую сторону. Шла и увидела.

Вольга и Сер кружили меж освещенных солнцем сосен. Нападение, короткая схватка, отскок. В руке смолена рорковый меч. Оборотень скалит белоснежные волчьи зубы. Молчаливый поединок без подкусов, балагурства, дуракаваляния, которыми веселят себя и зрителей опытные воины, решившие поразмяться в шутейном бою на тупом учебном оружии. Почти смертная битва. Почти. Отменно заточенный рорковый клинок раздвинет серую шерсть и замрет. Крепкие клыки прижмут кожу человека и отпустят. Как же эти двое доверяют друг другу!

Осторожно, боясь неловким движением, неожиданным шумом сбить поединщиков и погубить одного или обоих, Беркана отступила по тропе.

Отец Мартин еще спал. Беркана прикрыла плащом озябшую руку священника.

Где-то высоко старался дятел. Дочь Ольгейра с ленивым любопытством поискала птицу взглядом. Вот он, темное продолговатое пятнышко на… э-э-э… все они тут одинаковые… на вон той сосне. Жаль, поближе дятла не разглядеть. Еще недавно Беркана и не подозревала, что такая птица существует на свете.

Недавно… Она уехала из Аскхейма в конце лета, а сейчас осень необратимо захватила власть над Окаяном. Сколько недель украл из жизни остров Марены?

Длинный караван гусей рассек небо. Вожак прокричал что-то резким хрипловатым голосом. Может быть, заметив смотрящую с земли девушку, простился с той, кто остается на родине. А может быть, предупредил своих: осторожно, внизу люди, враги.

Осень. Гуси на юг потянулись. Может быть, направляются к той земле, где растут на деревьях круглые рыжие плоды. В детстве Беркана мечтала там побывать.

А откуда гуси летят? Утро раннее, только с ночевки снялись. А спят гуси на пресной воде. Значит, где-то есть река или озеро. И это где-то довольно близко.

Умыться бы, а то и искупаться. Сколько дней тело воды не видело?

Осенняя прохлада Беркану не смущала. Нордры, живущие близ студеного северного моря, с детства приучают своих детей не бояться холода, в самые жестокие морозы бесстрашно окунаются в воды никогда не замерзающего пролива Бергельмир. Многим, кому случается быть смытым за борт волной, такая закалка спасает жизнь.

Снова птичий крик в поднебесье. Два лебедя летели навстречу гусям. Их силуэты почему-то показались Беркане черными.

Заметив место, где птицы начали снижаться (не так уж и далеко!), Беркана поспешила за ними.

Дочь Ольгейра не умела ходить по лесу, как Вольга или Сер, но под ноги легла удобная тропинка. Почему-то мнилось, что ее протоптали люди. И почему-то казалось, что по ней уже давно никто не ходит…

Деревья расступились, соглашаясь – да, там, впереди, лес кончается.

Черное полузатопленное бревно лежало на мелководье, одним комлем в берег упиралось, другой в реке полоскало. Как раз! Подоткнув подол, Беркана с кошачьей ловкостью пробежала по бревну.

Холодна водица! Осень. Беркана вспомнила пещеру, где ночь и день назад пробудилась от зачарованного сна. Соленые брызги залетали сквозь щель в камне. Море, взъярившись в предчувствии зимы, колотило берег лапами-волнами.

Верткое бревно восхотело сбросить дочь эрла со своей спины. Взмахнув руками, Беркана ступила на торчащую из воды деревяшку. На гладкий комель основательно вбитого в илистое дно столба. С бревна аккуратно стесанного, такого, чтобы удобно было и, на колени опустившись, к воде нагнуться, и полное ведро рядом с собой поставить. Их таких прежде несколько было, из реки выступающими столбиками подпертых…

В Аскхейме мостки складывают из камня, бушующее море быстро ломает вбитое в дно дерево. Река к человеческим затеям милосерднее.

Кто приходил на эти мостки постирать, зачерпнуть воды, подарить в праздничную ночь реке венок и услышать в тихом плеске имя суженого? Почему нынче они забыты и разрушены?

Это только странствующие мудрецы в своих свитках пишут, что смолены по берегам реки селятся. Хитрые лесовики лучше покряхтят, на стрелище от берега ведра с водой таская, чем проснутся однажды утром от криков лезущих с реки врагов. Смолена как к рукояти огромного лука прилегала. На одном роге стоянка Берканы со спутниками, на другом – печище, надежно укрытое в лесу. Было… Его все-таки нашли.

Не злобный ли дракон ринулся с небес на несчастное селенье, разрушая и сжигая все на пути своем? Не силы ли ада вырвались здесь из Преисподней? А если это сделали люди, то какая же черная злоба кипела в сердцах их?! И были ли у них сердца?

Печище терзали, как труп врага, жгли, рубили, рвали на куски, засыпали солью. А посреди пепелища – одинокий полуобгоревший идол, не тронутый в жестоком глумлении: «На! Смотри! Что же ты не защитишь поклоняющихся тебе, ложный божок?» Пламя вытопило из бессильного истукана капли смолы, они блестели в деревянных глазницах. Как слезы…

А мимо идола к окоему брели две женщины – старуха и совсем молодая. Шли они, горестные, простоволосые, будто земли не касаясь. Шли как за умершим, в тоске запредельной заламывая руки, только плача слышно не было, ибо боль и горе иногда настолько человека переполняют, что даже стон сквозь них пробиться не может.

И ветер робко касался то ли распущенных волос, то ли перьев черных лебединых.

И отрешенно брела прочь дочь Ольгейра.

Вольга схватил ее за плечи, встряхнул. Сер волчьим идолом сидел на тропе. Подоспел запыхавшийся отец Мартин.

– Беркана! Еще раз…

Серые глаза с длинными ресницами. Я не хочу говорить тебе этого, Вольга. Даже если ты уже был там. Я знаю, что…

– Там, – дочь Ольгейра махнула рукой, – печище. Было…

И зрачки серых глаз расширились от предчувствия боли, и руки соскользнули с плеч. И взгляд уже не на Беркану, на Сера.

– Вожак?

– Да.

Не шагнул Вольга в указанную сторону, шатнуло его. И еще раз, и еще.

– Уведи девочку, священник, – сказал Сер. – И присмотри, чтобы больше одна не бегала. Было там печище, было. Белый Плес называлось.

А Вольга, уходящий по тропинке к погибшему селенью, оглянулся.

– Беркана, ты все видела?

– Да.

– Когда станешь правительницей… не забывай… этого…

Не забуду, Вольга. И никогда не выброшу испачканное Дудочным лесом обтрепанное по подолу платье…

Если волкодлаки и верят во что-то, кроме себя и своей стаи, так это в Тропу. Незрима и неощутима она, но, куда бы ни шел живущий, он не может сойти с Тропы, избежать встреч, ею уготованных, миновать места, куда она ведет. Всё в свой черед.

Девять лет в логовище, от Белого Плёса совсем близко, пять лет по берегам Смолены, всё рядышком, всё по краешку, всё мимо. Своенравна Тропа, заставит свернуть, когда совсем немного не дойдешь, шаг делая, в другую сторону смотреть будешь, не заметишь.

Четырнадцать лет. Всё мимо, мимо. Только разговоры с Сером, который часто бывал прежде в Белом Плёсе, – слишком уж близко поселились люди от логовища оборотней. Ни разу не попросил Вольга волкодлака указать дорогу к погибшему печищу. Ни разу не предложил вожак отвести воспитанника туда, где его род обитал.

Четырнадцать лет. Многое забылось, стерлось, многое слабая память трехлетнего ребенка просто не смогла удержать.

И сейчас пришло время извлечь все, что осталось, как древний клад из-под земли – по монетке, по бусинке.

Дед ковалем был. Там, подальше, на пригорке кузня стояла. Те, кто знается с холодным железом, рядом с обычными людьми не селятся. Кто ж не знает, что к ковалю, обернувшись простым путником, может зайти сам небесный кузнец Сварог; что коварный Огненный Змей так и метит пролезть в трубу кузни; что сам Ящер, владыка подземных путей, неутомимо прогрызает путь наверх, чтобы добраться до дерзкого, посмевшего прикоснуться к его, Ящера, чешуе.

А матушка жила в печище. Как замуж вышла, так ей всем родом избу поставили. Она и овдовев все равно в этом доме жила, чтоб родовичей не обижать. Не пошла бы в тот день в кузню родителей проведать, внука к деду и бабке лишний раз отвести, лежал бы Вольга сейчас на пепелище вместе со всеми.

Угли горкой. Не твой ли дом здесь стоял?

Из-под обгоревшей балки череп пустыми глазницами смотрит. Узнаешь родовича?

Посреди пепелища – обожженный идол.

Шли некогда люди по берегу Смолены, искали место, где поселиться было б славно. То ли белый конь, ступающий впереди родовичей, остановился здесь и заржал, называя место, богами указанное, то ли вышел из леса путникам навстречу маленький приветливый старичок, то ли, когда на ночлег встали, привиделся старейшине сон странный, вещий, но порешили люди: быть печищу на этом месте. И прежде чем срубить первую избу, сразу после того, как женщины рода, впрягшись в борону, заключили избранное место в охранный круг, от напастей защищающий, поставили люди идола. Два тела у деревянного истукана, хранителя селенья, спиной друг к другу стоят, два лица. Одно, мужское, к лесу обращено. Попросили люди хранителя здешних мест взять их под свою защиту. Глаза другого лица, женского, на печище глядят. Следит прародительница рода, чтоб не было меж потомками раздора, чтоб древние законы не нарушались, чтоб удача и достаток селение не покидали.

Сколько дней прошло с того дня, когда родовичи, собравшись у светящегося свежей древесиной идола, оставляли у подножия его свою кровь, каждый понемногу, поручая заботиться обо всех жителях Белого Плёса, нынешних и будущих. Не уберег…

Четырнадцать лет ждут родовичи погребения. Не может Вольга похоронить их всех, но по горсти пепла с восьми сторон света принести и у подножия идола небольшой курганчик насыпать по силам. Ножом по запястью, чтобы горячая кровь на землю упала. Хоть так с родовичами соединиться.

А потом сесть подле ставшего безымянным идола, хранителя Белого Плёса, и говорить, говорить…

Там, где идет на смертную битву войско, там, где вымирают целые селения, там, где гибнут невинные, там появляются две вечные плакальщицы – Желя и Карна. То как два черных лебедя летят они по небу, то как две скорбящие женщины бредут по земле. Не нужна им богатая добыча, не уводят они души павших в иные миры. Их удел – плач по ушедшим, жалость, беспредельное сострадание.

Глава 24

Глава 24

Люблю ли тебя – я не знаю,

Но кажется мне, что люблю!

А. Толстой

Солнце уже перевалило за полуденный рубеж и не спеша спускалось за высокие темные ели на покой, а Вольга все не возвращался.

Разговор отца Мартина и Берканы вился и путался, как нить, соскальзывающая с веретена нерадивой пряхи. С темы на тему, на полуслове перескакивая на новую или возвращаясь к старой. Иногда Беркана вдруг замолкала, отводила взгляд от найденной подле «Урса» статуэтки Пресвятой Девы, которую держала в руках, и, словно в оцепенении, смотрела в сторону реки. Там мертвое печище, туда ушел Вольга. Отец Мартин понимал: дочь Ольгейра сейчас, как тетива под рукой неумелого стрелка. Удастся ли еще сделать хороший выстрел или уже поздно, и перетянутая тетива сорвется, посылая стрелу в сторону и калеча пальцы незадачливого лучника?

– Завтра мы выйдем на берег моря, – сказал аскхеймский священник. – Устье Смолены. Здесь по реке ходят смольские ладьи и драккары из Сэгарда.

Беркана кивнула. Прикусив губу, опустила голову. Шрамолицый священник почти почувствовал, как выскальзывает из пальцев отпущенная тетива.

– Отец Мартин, почему Иса так хотела, чтобы я вышла замуж за Дитриха? По-моему, герцогу Лорейнскому пролив Бергельмир нужен не меньше, чем нордрам, и он будет охранять его, каким бы ни было имя герцогини. Он ведь даже никогда не видел меня. Ему все равно.

– Дитриху – да. Но не Исе, не Аскхейму. Власть эрла не передается по наследству. Если бы не Иса, ты бы сейчас, как и прочие женщины Аскхейма, доила коров, ткала холсты и приглядывала себе в мужья бонда позажиточней. И будущее Окаяна зависело бы от тебя не больше, чем от любой другой девушки. Дети эрла не имеют власти. Другое дело герцогиня Лорейнская и ее наследники.

– Я не люблю Дитриха.

– Нет. Просто ты полюбила Вольгу.

Брови дочери Ольгейра сурово сдвинулись, но уже через минуту на старого воспитателя смотрела растерянная, ждущая помощи и совета девчонка.

– Отец Мартин, что мне делать?

– Прости, но я… Не знаю.

– Не знаешь?

– Да. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. А дорога к счастью – это, пожалуй, единственный путь, который человеку не может указать никто.

Вскинула глаза. Во взгляде мольба и вызов.

– Что, и с язычником обвенчаешь?

– Да. Если в этом твое счастье.

Она снова нахмурилась, прикусив губу. Сведенные в линию грозные брови Ольгейра эрла.

– Беркана…

Стиснутый кулачок ударил землю.

– Я сама, сама, только сама!

Девушка вскочила на ноги.

– Жди меня здесь!

Быстро в лес ушла, но не побежала. В легких девичьих движениях уже заметна будущая величавость. Хорошей герцогиней будет Беркана Ольгейрдоттир.

Все очень просто и потому до слез, до крика обидно. Два человека. Две дороги. Выбирай. Герцогиня Лорейнская или лесная бродяжка?

Свиреп, но не широк пролив Бергельмир. На одном берегу Лорейн, на другом живут островные нордры. Близка чужая земля, лакома. У герцога Дитриха с соседями мир, а сын его что удумает? Пойдет ли воевать землю за проливом, если мать его оттуда родом будет? Что ж с того, что не люб тебе, Ольгейрдоттир, герцог Дитрих? Дочерей вождей о любви не спрашивают.

Не хочу, не хочу…

А как же Хакон конунг, брат его Рорик? Не из одних же подвигов жизнь себе мыслили. И не только своим счастьем играли. Много слез было пролито, много вздохов неслось вслед уходящей дружине Отступника.

Тот, кто рожден быть великим, может отказаться от собственного счастья ради достижения Цели. Но не для меня ж вы были писаны, старые книги! Не нужны мне величие и слава немеркнущая, нет у меня цели важной, огромной, жертв требующей, не стоят за моей спиной племена и рати, слова моего ждущие. Счастья бы, простого, земного, домашнего счастья кусочек добыть. Только где оно, то счастье, у кого?

Вольга… Что Вольга? Проводит до Лорейна, сбережет для герцога Дитриха невесту и уйдет, снова в лесах затеряется. Сложит песню про синеокую дочь Ольгейра эрла, слушая которую, будут украдкой вытирать слезы встреченные им на пути девушки. А Беркане что останется? Следы на подтаявшей утренней изморози да горько-сладкая, словно рябина, тронутая морозом, память.

Или же прийти и сказать, что не нужен мне ни Лорейн, ни герцог Дитрих, ни даже Аскхейм родной и море. Но чего ради? Ведь не любит же смолен, не говорит ничего… Но будто бы не замечала, как смотрит на тебя Вольга, когда думает, что ты спишь. Или забыла, что парня вырастили оборотни, а у них, Сер рассказывал, все не как у людей: волчица сама выбирает, волк никогда первым о чувствах не заговорит, но будет лепить подвиг за подвигом, из шкуры выворачиваться, чтобы заслужить нежный взгляд той, кто на всю жизнь подругой станет.

Лешевы лапотки не порвутся, не износятся. Ладно будет шагать в них по лесным дорогам. Снежные вершины Седой Бороды и вправду на бурное море похожи, а ветер в верхушках сосен, почти как в снастях драккара, поет. Вот она, к счастью дорожка, только первый шаг самой сделать надо.

Иса, мачеха Иса, слышишь ли ты меня? Правда ли, что рядом с любимым хоть какие тяготы превозмочь можно, все беды одолеть, какое угодно горе забыть? Что ответишь, жена Ольгейра эрла?

Ольгейр. Уйдет дочь его в лесную чащу, станет жить среди нечисти, скоро забудут люди имя ее. Не будет роду Ольгейрову ни памяти, ни славы.

Раньше жизнь словно хорошее полотно была – взяла за край да и тяни потихоньку. Теперь как ветошь ползет – за какой кусок ни ухватишься, он в руках остается, на лоскуты распадаясь.

Как все обратно воедино собрать? Ни лес, ни река не дадут ответа. Потому что все очень просто…

В руке статуэтка Пресвятой Девы с «Урса». И приходит мысль запретная, кощунственная: а была ли мать Распятого счастлива? Была ли любима?

Сер, как всегда, подошел неслышно. Просто Беркана вдруг заметила, что вервольф сидит на земле рядом с ней.

Молчание текло, как река. Омуты, мели, перекаты. От берега до берега далеко ли?

– Вы, люди, не умеете менять шкуру, – сказал вдруг Сер, – и потому всякий раз пугаетесь, когда это делает ваша душа. Вам кажется, что весь мир вокруг рушится. Терпи, девочка. Новая шерсть лучше греет. Хотя бы в первые дни.

– Я не хотела этого, вожак…

– Ты жалеешь?

– Я не знаю…

Сер кивнул.

– Тяжело… Трудно любить тех, кого обречен потерять. Они уходят, ты остаешься. Не думай о неизбежности потери. Люби тех, кто рядом с тобой, радуйся каждому мигу, а потом… помни. И все равно люби.

И снова молчание-река. Только теперь Беркана и Сер стоят на одном берегу.

– Пойдем, дочь эрла, – сказал оборотень, поднимаясь на ноги.

Легкая сеть с вплетенными в ячею железными кольцами вылетела из кустов и опутала вожака.

Глава 25

Глава 25

Все по плану, ты становишься волком,

Ты знаешь все, что нужно в жизни волкам.

О. Медведев

Сопротивляться было бессмысленно. Облаченные в железо безлицые просто зажали Беркану в кольцо, щетинящееся мечами, как шипастый пыточный ошейник, и самый дюжий, поймав вздумавшую было помахать оружием дочь Ольгейра за руки, заграбастал оба запястья одной лапищей и, вздернув девушку в воздух, проворно связал. Швырнул на землю. Дал пинка. «Вставай! Иди!» Сера так и волокли опутанного сетью.

Выпихнули на поляну, где оставался отец Мартин. Там толпилось много народу, но Беркана смотрела на одного.

Огромный жеребец бледной, мертвенной какой-то масти стоял, не шевелясь. И так же каменно застыл в седле человек из хофенштадтского трактира, чье лицо Беркана так хорошо запомнила.

Лицо… Открытое лицо…

Дура! Слепая дура! Во всем Братстве только Великий Магистр может явить миру лик свой!

Великий Магистр медленно поднял руку и схватил рукоять кинжала, торчащего из… его груди! Вырвал оружие из раны и швырнул к ногам отца Мартина.

Человек, в тело которого по рукоять вошел метательный кинжал, не может так держаться. Он вообще жить не может! Толстая куртка? Но где сыскать куртку в ладонь толщиной?

Великий Магистр не скрывает лицо за железной маской, не защищает тело доспехом. Ему нечего и некого бояться в этом мире.

Предводитель безлицых сложил руки на луке седла. Выпрямился. Снова замер, бесстрастный, беспощадный, словно демон, озирающий мир, куда готовится спуститься. Он ждал.

«Я вернулся. Вернулся через четырнадцать лет, потому что только сейчас понял, что могу это сделать. Я пришел к вам, родовичи.

Я не помню ваших лиц и только по своему отражению в воде, в отполированном клинке или глазах встречных могу представить ваши черты.

Я не помню ваши голоса, но отныне вы всегда будете говорить со мной в шелесте листвы, хрусте снега, песне ветра и лопотании ручья.

Я не помню вас, родовичи, но никогда, никогда, покуда я жив, вы не встанете в скорбный частокол вокруг жилища Марены.

Я пришел, чтобы проститься, но я скажу: «Здравствуйте…»

Род мой, семья моя, я вернулся…»

Вольга тихо поднялся с земли. Посмотрел на обгоревшего идола. Ладони легли на дерево.

– Пойдемте, Хранители. Негоже здесь оставаться.

Будто легкое перышко скользнуло по руке. В груди, рядом с сердцем слегка кольнуло. Качнулась на опушке лапа столетней ели.

Вольга убрал руки и отступил назад. С тяжелым, почти человеческим вздохом идол повалился на бок. Так вернувшийся из долгого дозора смертельно уставший воин падает на лавку – спать, спать… Он заслужил отдых.

– Брось меч.

До неподвижно стоящего жеребца странной бледной масти два прыжка. Еще один – вверх, к горлу сидящего в седле человека с открытым лицом. Великого Магистра. Это очень мало, он и оружия толком приготовить не успеет. Но острия кинжалов, которые держат в руках дюжие безлицые, приминают одежду на животах Берканы и отца Мартина, и хищный полумесяц секиры занесен над лежащим на земле, опутанным сетью Сером. Не успеть.

Рорковый меч глубоко вошел в землю. Несмеян-Жги-Лодьи учил, ухватив за стебель, разом выдергивать из земли копун-траву, корень которой уходит вниз на пядь, закрутившись, как уж на коряге. С мечом проще… И есть еще засапожный нож…

– Нож тоже. Убьешь одного, а другие, – кивок в сторону пленников, – будут умирать долго. Очень долго.

Засапожный нож упал рядом с мечом. Если с моими что-то случится… Ярость не позволит мне умереть прежде, чем я перегрызу глотку Великому Магистру.

Предводитель безлицых чуть улыбнулся. Доволен, падаль…

– Встретимся на Пустой Косе.

Взмах руки – и взлетают на коней балахонники, перекидывают пленников через седла, и уносится отряд прочь, только вывернутая копытами трава указует путь оставшемуся.

Тропа четко проступила в этом мире. Путь на юг острова, к Пустой Косе.

Глубоко под землей тайными тропами ходит хозяин темного царства – Ящер. Тусклым рыжевато-бурым светом светится чешуя его и звенит при каждом шаге, как встречающиеся в битве мечи героев. Когда приходит срок менять кожу, Ящер поднимается выше и сдирает старую шкуру о поверхность земли. Знающие люди, которых называют ковалями, ищут по лесам и болотам слитки голубого небесного железа, которые бросает из своей кузни небесный мастер Сварог, но не брезгают и бурыми кусками шкуры Ящера. Огонь горна и удары молота превращают мертвую чешую владыки подземного царства в вещи, полезные людям. Злые вещи.

У дерева есть душа, есть она и у камня, и у полотна, сотканного из веселого живого льна, и у хлеба. У холодного железа, отторгнутой чешуи Ящера, души нет. И даже самый искусный кузнец не в силах дать холодному железу душу, ибо не может однажды умершее вернуться в жизнь.

Говорят, что в прежние времена прославленные мастера заключали в мечи часть души владельца оружия или тех, на кого им указывали. Но если бы это было хорошо, богам в угоду, людям на пользу, разве стали бы потомки тех воителей хоронить клинки вместе с их хозяевами, страшными заклятиями замыкая каждый курган?

У холодного железа нет души, зато есть злая цепкая память. Помнит оно то, как томилось в горне, и как корчилось на наковальне, и как визжало на шлифовальном круге. Помнит и мстит всему живому. Цепи и ошейники свободу у узников отнимают, замки сокровища и души скупцов запирают, серпы да топоры жизнь растений прерывают, лемеха плуга рвут плоть Матушки-Земли, мечи, ножи и наконечники копий и стрел – живые тела. Даже доспехи, что человек для защиты своей создал, душат и давят.

Нет на свете того, кого б холодное железо не ненавидело. Людей – за то, что души имеют, нечисть – за то, что живая. А пуще всего на кузнецов, мучителей своих, холодное железо злобствует. Потому лица и тела ковалей вечно в ожогах от раскаленного металла, потому сам Сварог, отец богов, за ними приглядывает. И любо ему, когда в кузницах молоты поют грозно и радостно, холодное железо укрощая, и хмурится он, когда вспоминают люди о тайном даре мертвой чешуи Ящера – рассекать границы миров и менять сущность живущих.

Двенадцать ножей были воткнуты в пень. Двенадцать ножей, втайне от всех, даже от вожака, даже от Улги собранные по местам древних человеческих битв, очищенные ото ржи, надежно припрятанные. Сидя рядом с пнем, Вольга грыз травинку и мрачно смотрел на это великолепие. Двенадцать ножей, сохраненных со времени жизни стаи…

Вольга чужим, отличным от других в стае себя не чувствовал. Носился с Улгой взапуски по лесу – дети как дети, руки поцарапаны, на носах веснушки, смех звонкий. Кто не знает, решит – брат с сестрой. Вольга и сам так временами думал, память о прошлом, о Белом Плёсе, словно свернутая дедовская одежда на дне сундука, глубоко где-то хранилась. Так было, пока однажды разыгравшаяся Улга, перевернувшись через голову, не превратилась в волчонка. Это не было страшно, дети по двадцать раз на дню видели, как взрослые меняют облик, только старики предпочитали оставаться в волчьей шкуре. Просто немного обидно: а у меня почему не получается? Успокаивал себя тем, что Улга все-таки девчонка, они ловчее. И потом, дочь вожака старше.

Но время шло, а Вольга так и не мог обернуться волком. Сначала думал, что это из-за какой-то болезни или забытой раны, вроде хромоты старого Хуула или плешивой, не зарастающей волосами ни в человеческом, ни в зверином обличье полосы-шрама, пересекающей череп Моллы. Потом пристал к вожаку с расспросами. Сер долго крепился, но наконец не выдержал, плюнул и рассказал воспитаннику правду.

И все осталось по-прежнему. Только начал Вольга внимательней слушать волкодлачьи сказки да собирать по местам человеческих битв старые ножи. Втайне от всех. А потом в один весенний день пришел к осиновому пню, неся с собой двенадцать очищенных от грязи и ржавчины ножей. Вольга втыкал в дерево последний из них, когда его заметил Сер.

Это был единственный раз, когда вожак по-настоящему ударил воспитанника. Ударил со всей яростной силой оборотня, так что свет померк в глазах, колени встретили землю, а из носа хлынула кровь. Седьмицу потом приходилось спать на боку: затылок болел – не притронуться. А волкодлак, схватив растерянного полуоглушенного мальчишку за руку, поволок его в логовище. И в первый раз в жизни Вольга испугался вожака.

Потом был вечер, переходящий в ночь, и ночь, оборванная рассветом. Вожак и его воспитанник бродили по лесу, и волкодлак говорил, а человек слушал.

Никто не знает, куда девается человеческая душа, когда злая колдовская сила, на миг разорвав рубеж между мирами, выдергивает ее из тела, уже опутанного душным черным мороком. Невероятно выносливое и живучее чудовище, сохранившее человеческий разум, терзаемое невыносимым голодом, утолить который может только живая плоть, – вот кем становится дерзкий, добровольно замысливший превратиться в оборотня. Ему уже все равно, кто перед ним – друг или враг, тот, кого видит он впервые в жизни, или самый дорогой человек.

Людям кажется, что перед ними кровожадный волк, но нежить, умеющая видеть, зрит согнутого к земле, опустившегося на четвереньки человека, словно целиком проглоченного то ли густым дымом, то ли черным туманом. Видит и бежит от него в страхе.

Ужасны муки перевоплощения, но что они в сравнении с могуществом волкодлака? Человек, один раз изведавший его, этим разом не утешится. Снова и снова будет он отказываться от данных богами облика и сущности, пока вовсе их не утратит. А с ними и душу.

В тот раз Вольга обещал вожаку, что никогда больше не обратится к колдовству. Но теперь придется нарушить данное слово.

Чтобы попасть на Пустую Косу, надо пересечь остров. Как бы ни был проворен и вынослив человек, он не может догнать конный отряд. Обращенный оборотень способен бежать, сохраняя силы, день и ночь. Надо торопиться, кто знает, что задумал Великий Магистр? Сегодня, раскапывая старую ухоронку, Вольга старался думать только об этом.

Оборотнем стать легко, а дальше как? Куда девать меч? Не в зубах же его нести! Мысль о том, что волк может попросту загрызть Великого Магистра, породила желание сплюнуть. А одежда? Меховое облачение волкодлаков при смене обличья просто сливается с телом, соединяется с выросшей шерстью, образуя шкуру. Но как поведут себя полотняные рубаха и портки? Раздеться? На волка человеческие одежки не налезут. А потом как? Тоже мне, великий мститель буду, без штанов… Ага, узелок и меч в зубы и бегом… А ты стань оборотнем и сразу все ясно будет! Не тяни, не думай, не сомневайся. Не бойся. Ты уже все решил. Теперь решайся.

Вольга взял в руки колючие серебристые, словно инеем подернутые, листики тирлич-травы. Поднес к лицу. Трава пахла зверем, хрустящим снегом, вольностью бескрайних равнин. Не она ли дает отведавшему ее неиссякаемые силы и бесстрашие?

Во время памятной расправы Сер, вытряхнув из-за пояса ученика тирлич-траву, перекосился и дико заорал (до этого почти шипел сквозь стиснутые зубы): «Близко к этой погани не подходи!»

Едкий сок обжег небо и удавкой стянул горло. Удушье пригнуло к земле. Прыгай! Прыгай вперед! Только в прыжке ты сможешь вдохнуть несущийся навстречу воздух.

Прыгай!

Нет!

Ладони ткнулись в землю, прерывая прыжок. Вольга с лету треснулся лбом о пень. Ой, больно-то как! Но аркан, сжимавший горло, отпустил.

Вольга лежал возле пня, уткнувшись в скрещенные руки. Лоб отчаянно саднило. Шнурок из волкодлачьей шерсти слегка покалывал переносицу. Чтобы быть оборотнем, надо им родиться. Я – человек.

Парень поднял тяжелую голову. Взгляд странно замутился, так бывает, когда под водой глаза открываешь.

Два муравья, посуетившись подле рукава, решительно полезли вверх по коре пня. Тоже оборотнями стать задумали… Нет, назад повернули. Правильно…

Двенадцать ножей воткнуты в пень. Я не смог. Но все равно придется. Предать. Предать всех – вожака, Беркану, память родовичей и стаи, себя-человека. Предать, чтобы попытаться спасти. Но все равно предать. И потом уйти.

Перекатившись на спину, Вольга поднес руки к глазам. На левой кольцо зеленого стекла. На запястье правой шнурок, в котором волчья шерсть переплетена с волосами из девичьей косы. Память о двух прошлых жизнях, не позволяющая вырваться из жизни третьей. «Плохо, если прошлое однажды провалится под тобой, как болотная кочка», – так говорит Сер.

Ты никогда ничего не советовал и не запрещал мне, вожак. Решения, пусть даже самые опасные и дурацкие, я всегда принимал сам. После того как ты научил меня, как.

Ты ошибся, учивший меня находить верную дорогу. Ты всего лишь один раз ошибся. Не надо было приводить в стаю человеческого мальчишку. Прости, вожак. Прощай.

Вольга поднял голову, огляделся, запоминая, прощаясь.

А лес, как назло, был прекрасен. Незаметно подкралась еще юная и щедрая осень, одарила по-царски. Золото и багрянец листьев, рядом с которым стволы берез кажутся еще белее и чище, ярче бирюза неба, любая паутинка, как натянутый драгоценный шелк.

Один прыжок – и эта красота никогда больше не согреет сердце Вольги, не обрадует глаз. Почему сегодня? Почему не в серый и слякотный день, когда так хочется сбежать из этого мира?!

…Быстрая тень мелькнула на опушке. Из чащи выбежал огромный белый волк. Обычный волк. Не оборотень. Вольга, шатаясь, поднялся на ноги. Бор знает все. Легче не допустить появления скверны в лесу, чем потом изничтожать ее. Он прав. Но он ошибся. Когда Сер учил меня драться, он принимал обличье волка. Я все равно обречен. И мне есть кого спасать.

А волк не спешил нападать. Стоял, смотрел на глупого человека, вцепившегося в деревянный меч. Зелены были глаза зверя, зелены, как припорошенная снегом хвоя еловой лапы. Зелены и спокойны. Волк стоял и смотрел.

Вольга сбросил руку с черена. Или хотел сбросить? Ибо уже в следующий миг увидел, как вырвавшийся из ножен меч описывает широкую дугу. И шнурок из волкодлачьей шерсти на запястье руки, оружие держащей, увидел… И себя самого со спины, приближающимся к оскалившемуся белому волку… И странно это было, потому что, глядя на себя, не своим хотением идущего, ощущал Вольга, как крепкие путы охватили тело его, и ни дернуться, ни крикнуть, ни вздохнуть…

Меч ловко повернулся в руке и проворно устремился к открытому животу Несмеяна-Жги-Лодьи. Туда, в мягкую упругую плоть, в жар нутра, разрывая, по самую рукоять… Власть над оружием. Власть над жизнью и смертью. Власть.

Хоп! Опытный гридень успел увернуться от удара, которому не учил. Меч прошел вскользь. Только красным кушаком опоясала Несмеяна кровоточащая царапина.

– Ты что ж это творишь, волчий выкормыш?

В три удара воин обезоружил ученика, сгреб за рубаху на груди, оторвал мальчишку от земли.

Путы сползают. Снова увидеть себя – в серых суровых глазах Несмеяна-Жги-Лодьи.

– Воронья пожива! – ворчит гридень. – Привидится ж против солнца… Показалось мне сейчас, Вольга, что две тени за тобой.

Вольга поднял руку к лицу. Что же так болит?.. Растерянный взгляд на запястье. Шнурок из волкодлачьей шерсти и волос Улги плотно облегает руку. А под ним – красная полоска. Как будто шнурок врезался в кожу, внезапно затянувшись. Или запястье стало шире.

Мальчишка поднял руку к лицу. Пальцы все еще неловко сжимали рукоять меча.

Белый волк улегся на землю. Он ждал.

А потом человеческий ребенок, тот, кто оставлял в чаще знаки, предупреждающие о капканах и волчьих ямах, тот, кто резал сети и силки, кто помогал раненым и попавшим в беду, потом упрямый пасынок леса, смотревший из-под упавших на лицо волос не то сердито, не то обиженно, наконец отпустил оружие и, упав на землю возле пня, завыл, неумело ведя свою повесть на древнем волчьем языке. Белый зверь Бора чуть склонил голову, будто соглашаясь с кем-то в давнем споре.

Чтобы добраться до Пустой Косы, надо пересечь весь остров. Если идти пешком, все силы на дорогу уйдут. Не столько усталость их выпьет, сколько неустанно рвущая душу боль и тревога.

У волка быстрые ноги и широкая сильная спина. Умеючи, можно скакать на нем не хуже, чем на лошади. Вольга умел.

Глава 26

Глава 26

Я узнал, узнал, что такое страх,

Погребенный здесь в четырех стенах…

Н. Гумилев

Короткая цепь, обвивая запястья, соединяла их за спиной. С кожаным ремнем или конопляной веревкой дочь Ольгейра сумела бы справиться, но холодное железо обмануть невозможно. Оставалось лишь порадоваться, что Беркана рождена в племени людей. Скорчившемуся под сетью с железными кольцами Серу приходилось гораздо хуже.

Ехали через остров дня два. Вернее, два дня и три ночи. Не гнали, как на пожар, но и не останавливались нигде. Пленников кормили на ходу, что касается сна, то еще проще: сумеешь задремать в седле – на здоровье.

Ехали по большой дороге, только в самом конце пути поскакали через пустоши.

На равных расстояниях друг от друга отряд ждали разъезды Братства со свежими лошадьми. Отдавали коней и спешили убраться, словно лекарь из зачумленного дома. Боялись. Кого? Великого Магистра?

Тот всю дорогу скакал впереди, низко опустив на лицо капюшон. Лошадей ему приводили одной масти. Изначально они были светло-соловыми или серыми, потом перекрашивали их, что ли, чтобы бледными казались. Тщеславен Великий Магистр.

Ни ему, ни его приближенным не были нужны, казалось, ни еда, ни сон.

Пустая Коса заслужила свое имя. Длинная, гладкая, как язык сплетника, далеко вдавалась она в море, и если бы волны могли достать до кромки берега, они перекатывались бы через Пустую Косу, нигде не встречая преграды. Стоя на одном берегу, можно наблюдать, как голодное море облизывает другой.

Такой Пустая Коса была всегда. Такой видела ее Беркана этой весной, в праздник Чистой Воды, когда драккары, по обычаю, шли вокруг острова.

А теперь на Пустой Косе стоял замок. Сложенный из гладко обтесанных гранитных плит, широкий, приземистый, оскалившийся шпилями башен и оттого похожий на челюсть дракона.

Откуда он взялся здесь? Кто построил его? Не под силу людям за одно короткое лето воздвигнуть такую громадину.

Стены гладкие, ни единого выступа. И ни одного окна, бойницы, щели.

Решетка ворот поднялась, пропуская прибывших, и с глухим стуком упала за их спинами. Слепой замок проглотил добычу.

«Конь бледный, безмолвные воины, лишенные лиц, замок, похожий на склеп. Ты боишься, Великий Магистр. Ты боишься и пытаешься спрятать свой страх за ужасом, который внушаешь этому миру. Ты боишься. Ты похож на червя-гифтига, который, укрывшись в норе, разевает ядовитую пасть, чтобы никто не мог добраться до слабого белесого хвоста.

Ты человек? Был им? Не был никогда? В чем секрет твоей силы, твоей несокрушимости?

Как бы то ни было, ты боишься, враг рода человеческого, а значит, уязвим. Значит, рано или поздно придет тот, кто сможет одолеть тебя».

Беркана не смогла бы ответить, в какой части замка – в подземелье или на вершине башни – заперли пленников безлицые. Их долго вели по хитро переплетенным темным коридорам и лестницам. Не было смысла считать разновеликие ступени, ведущие то вверх, то вниз.

Беркану и отца Мартина не стали заковывать, но руки Сера были стянуты короткой толстой цепью. Оборотень скорчился в углу. Вольга говорил, что вожак привык к железу. Кинжал в толстых ножнах и заткнутый за голенище засапожный нож донимали его не больше, чем припекающее летнее солнышко. Но теперь холодное железо касалось кожи Сера. Холодное? Вервольфу оно должно казаться раскаленным!

– Беркана! Помоги мне.

Отец Мартин отрывал от подола сутаны длинную полосу материи.

Осторожно, стараясь не причинять лишней боли, протягивали бинты между кандалами и руками Сера. Волкодлак не двигался, только дыхание с хрипом вырывалось из его груди.

Сколько лет… веков?.. Серу? Сколько Увиденного осталось в прошлом? Вожак старел на глазах.

Черные полосы ткани проползали под серые кандалы и все никак не могли полностью прикрыть расползающуюся красноту ожога.

– Оставьте… – прохрипел вервольф. – Это не поможет…

Ожог пересекает руку… И другая рука вспомнилась Беркане – с запястьем не шире, чем у Сера, но светлее, обвитая шнурком из волчьей шерсти.

Шерсть… Волосы… Тайная сила скрыта в них. «Между Мертвым и Живым встанет живущее, но собственной жизни не имеющее, и потому утратить ее не могущее…»

Не стоит вытаскивать из темных углов пропыленные, тронутые плесенью книги, которые дикий воин, чье имя давно забыто, прельстившись богатыми переплетами, захватил в добычу или отбил у пиратов с Жадных островов. Нечего заглядывать в них. Негоже читать детям древние мудреные труды, но если дочь эрла, слушая сказки, только шире распахивает глазенки и подпрыгивает на постели, а от давно забытых, не каждому грамотею понятных текстов засыпает быстро и крепко… Спасибо тебе, отец Мартин, вырастивший меня…

Хорошие косы у Берканы. Блестящие, толстые, тяжелые, ниже пояса спадающие. Только Иса эрл да Сигню-Которая-Ждет могли поспорить с дочерью Ольгейра красотой волос. Не всякий гребень берет густые темные пряди.

«Волосы твои – река в ночи…»

Черные блестящие пряди затекали под кандалы, оплетали руки вервольфа, не позволяли беснующемуся железу добраться до хрупкой плоти.

Отец Мартин положил на пол скатанный плащ, и Беркана опустилась на него. Голову уронила в подставленные руки Сера. Ладони его были сухими и шершавыми, как подушечки лап собаки.

– Ничего, Сер, все ничего…

– Нет, – прошептал вожак. – Сер – это для людей… Чужих… Я – Хуррл… Вольга помнит…

Узнавший имя обретает власть. Только самым близким, тем, кому веришь безгранично, можно назвать настоящее имя…

– Боже, до чего трогательная сцена! Простите, что вошел, не постучавшись!

Пленники разом оглянулись на голос. Беркана не могла поднять голову, смотрела из-под распущенных волос.

Он сбросил бесформенный балахон и остался в удобной, облегающей тело одежде воина. Высок, широк в плечах, мощен. Такими становятся от хорошей еды и постоянных правильных тренировок.

Стоял, как идол, предвкушающий жертву, неподвижный, давая возможность рассмотреть себя, вглядеться в лицо. Мысленно убрать узкую, острую бородку и бросить на лоб пряди волос, изменив их цвет. Заменить зрелую мощь на юношескую тонкость. Еще раз вглядеться. И захлебнуться ужасом и горем. Великий Магистр похож на Вольгу! Так же, как упырь похож на человека. Таким мог бы стать Вольга, прожив долгую темную жизнь. Отринув свое прошлое. Озлобившись, исполнившись презрения к миру, ко всему живому. Умерев.

«Ты видишь, вожак?»

«Я знал это, священник».

«И все равно…»

«Вольга верил мне».

Великий Магистр засмеялся. Громкому уверенному хохоту победителя было тесно в маленькой камере. А вслед за смехом уже несся голос:

– Я пришел за тобой, священник. Ты, который собирался совершить то, за что твоя религия осуждает других, готов ли принять кару за грех? Отвечай!

Беркана почувствовала, как напряглись руки Сера. Чуть шевельнул он кистями, и волосы Берканы свободно выскользнули из-под кандалов. Воин изготовился к битве. То, что спасало, теперь может помешать.

Отец Мартин поднял голову.

– Грех – убить человека. А ты нелюдь. Бешеная тварь. Враг рода человеческого.

– Так. А человека, режущего свинью, ты назовешь врагом рода свиного? Для того борова, что отправится под нож, это, возможно, так и будет. Но для остальных человек все равно останется хозяином. Скоро ты поймешь это, шрамолицый. Один раз ты уже был наказан за неповиновение. Я расскажу эту историю моим слугам. Пусть будут более усердны, карая непокорных.

«Он безумен!»

«Нет, девочка, он понимает, что говорит».

– Твою пустую шкурку, священник, я отправлю в Аскхейм и…

– Сначала попробуй взять его!

Отстранив Беркану, ощерившийся вожак поднимался с пола. За спиной его замерла стая. Стая из двух человек.

– Забавно, – ухмыльнулся Великий Магистр. – Одна падаль заступается за другую.

Рука его скользнула по поясу, и тот мгновенно превратился в ременный бич без рукояти и со свинцовой гирькой-пряжкой на конце. Плеть-волчанка…

Замершие пленники смотрели на лежащую на полу обманчиво неподвижную свинцовую змеиную головку. Ждали свиста плети, чавкающего удара, хруста костей, мучительного вопля жертвы – кого из них? А вместо этого услышали шаги. Осторожные и уверенные одновременно, звучащие не то вдали, не то за ближайшим поворотом.

И в бессильном отрицании сжимались кулаки, и мотал головой Сер, и, словно демон у врат ада, улыбался Великий Магистр.

– Пришел. Раньше, чем я ожидал. Ты хорошо воспитал волчонка, вожак. Удобно. Вы ведь, оборотни, своих не бросаете? Вот потому и гибнете целыми стаями.

Плеть-волчанка снова превратилась в узкий пояс со свинцовой пряжкой.

Холодный серо-зеленый камень на мгновение ожил, расступился и снова сошелся за спиной Великого Магистра, как захлопнувшаяся пасть.

Глава 27

Глава 27

И правда есть, что хуже всякой лжи.

В. Райхер

Мрачный замок из зеленовато-серого камня походил на опрокинутого на спину огромного хищного жука. Скребли небо шесть башен-ножек, медленно размыкались жвала-ворота. Белый волк глухо зарычал. Ему не нравился замок. Человек опустил руку на вздыбившуюся на загривке короткую, будто опаленную, шерсть.

– Спасибо, брат. Дальше я пойду один.

Ворота открылись сами. Слишком легко, и потому неправильно, потому опасно.

Камень, камень со всех сторон, холодный непонятный камень. Сколько раз, приникая к нагретым солнцем спинам валунов, мечтал ты узнать, что внутри камня, что прячет он под жесткой неровной шкурой. Теперь смотри.

Словно твердый туман подступает со всех сторон. Холод, сырость. Камень созерцает свое долголетие, он не знает боли и страха, и потому ему не жалко маленького одинокого человечка. Этот или другой, одним больше, одним меньше – что изменится для камня?

А коридор все не кончается, он длинен, как голодная весенняя ночь, и чадят багровые факелы, отравляя оставшийся воздух тревожным запахом жирной копоти, и, сложив на груди руки, стоит в конце коридора ожидающий. Человек, которого Вольга лишь однажды видел наяву и множество раз во снах. Во снах, в которых врага никак не удавалось убить.

…Мудрый гридень Несмеян-Жги-Лодьи учил: никогда не позволяй врагу, за чьей жизнью ты пришел, заговорить с тобой. И уж тем более не отвечай ему.

– Ты лжешь!

– Нет. Кольцо, которое ты носишь на пальце, принадлежало твоей матери. Ее звали Ладой. А ее мать – Любавой, отца – Твердятой ковалем. Я могу назвать имена всех жителей Белого Плёса, но ты их, верно, и не помнишь, слишком мал был тогда.

Правда. Тяжелая, душная, как пласт сырой земли, правда. О маме. О ее вдовьем плате. Обо мне. О Великом Магистре Братства Ревнителей Истинной Веры. Моем отце.

Я не хочу верить. И верю. Не могу не верить. Эта правда, как сосун-дерево, – оплетает корнями, утягивает вглубь, выпивает силы, волю, разум.

Ведьмак. Я ведьмак.

Если человеческая женщина полюбит чародея, то на свет родится ведьмак. С первого вздоха потаенной силой наделенный. Он способен распознать и извести злую ведьму, навечно запереть упыря в его могиле, умеет разгонять тучи. У него есть власть насылать на поля бурю, а на города – Моровую Деву, призывать чудовищ, одним взглядом налагать на людей страшные проклятия. Можно жизнь прожить, так и не узнав о своем даре, если случай или знающий человек не откроют правду. Невелика изначальная сила ведьмака, ни добру, ни злу не принадлежит он, но пока еще не увидело солнце новорожденного сына кудесника и простой женщины, многое можно вложить в него.

И вижу я, и помню то, что ни видеть, ни помнить не могу.

…Горящая в светце лучина едва освещает чисто прибранную баню. Дремлет на застеленной покрывалами лавке утомленная родами женщина и улыбается во сне. Спит в резной березовой люльке запеленатый в старую рубаху ребенок. Повивальная бабка, поправляя лучину, взглянула на новорожденного, головой одобрительно покачала. Славного сына родила на вечерней заре кузнецова дочь Лада, будет роду, в печище Белый Плёс живущему, доброе продолжение.

Кто, неслышно подойдя к порогу бани, убирает прислоненный к дверям дедов молот и стирает начерченные на притолоке охранительные знаки, тихо шипя, словно от сильной боли? Зачем черной дремой наливаются глаза повитухи? Отчего исчезла улыбка с уст кузнецовой Лады и беспокойным стал сон ее? Почему жалобно заплакал ребенок в колыбели? Не спи, мама, не спи!

Кто переступает порог бани? Зачем склоняется он над колыбелью? И что за черная тень угнездилась за спиной у него, смотрит через плечо, стекает с рук, протянутых к ребенку?

– Я спрятал свою душу и жизнь в тебе…

По заплеванному полу трактира ползет нищая юродивая. Дрожащий грязный палец указывает на мальчишку лет пятнадцати, но с совсем седыми волосами.

– Двоедушник!

– …С тобой все равно, что с двумя разными людьми драться, – говорит Несмеян-Жги-Лодьи и не замечает, как за спиной ученика, словно лезвия ножниц, сходятся две тени.

– Я заключил с ним договор. Я отдавал ему никчемных людишек, он забирал их души, а пустые тела возвращал мне. Из них получаются очень хорошие слуги – почти как живые, но ни один пес, даже рядящийся в человеческую шкуру, не может их учуять.

Они подходили совсем близко, а вожак не мог их распознать. Волкодлаки живут только по эту сторону Порога и потому не могут почуять мертвую оболочку, движимую силой из-за грани этого мира.

– Думаешь, я не помню обычаев своего народа? Я говорил с родовичами. Твоя мать знала правду. Все печище знало. Они боялись тебя, как лошади страшатся положенного в конюшню, в тепло голубоглазого волчонка. Чего, казалось бы, проще – отдать выродка его же отцу. Они не захотели. Даже не стали собирать вече, сразу оскалились.

И осталось на месте печища Белый Плёс засыпанное солью пепелище да обгоревший идол со смолой-слезами в глазницах.

А с волкодлачьей стаей и говорить не стали. Просто уничтожили.

А я остался. Ведьмак. Двоедушник. Не человек и не нежить. Тот, распознав сущность которого, ведунья, живущая у горы Плешь, смертельно испугалась.

А правда все течет и течет, засасывает зыбучим песком, облепляет болотной жижей, застывает смолой.

– Ты нужен мне. Нет предела власти, которой можем мы достичь вместе, которую даст нам он!

Власть и сила. Словно в безлунную ночь, когда тьма безраздельно царит над миром, голубой огонек, путникам приманка, вдалеке. На болотах такие горят, в самой трясине…

И тонко-тонко, словно невидимая свирель поет что-то: «Соглашайся! Соглашайся!»

А может, и вправду согласиться? Подумаешь, Великий Магистр! Только бы своих освободить, а там – нож к горлу и поглядим, кому сила послужит. С могуществом неизмеримым да с такими-то помощниками… Сер, Беркана, отец Мартин тоже немалого стоит. Всему Окаяну свобода… Поднять смоленов, нежить уговорить, да от Братства, от герумов и памяти не останется! Нордры помогут. А если откажутся, так никто их на Окаян не звал!

Пламя, веселое рыжее пламя поднимается к небесам, и в жаре его чернеют и рассыпаются пеплом нордрские корабли и приземистые дома. А огонь ползет дальше, и вот уже вспыхнули вековые дубы Дудочного леса, углями ложатся стены Воеславля. Почему?! Там же свои! Какие «свои», если осмелились встать на пути у Вольги Всевластного?

Падает на размокшую от крови землю седая голова отца Мартина, расплывается рдяное пятно на груди Берканы, корчится на осиновом колу Сер.

А дальше что? Да ничего, потому что Вольги Всевластного не будет.

Потому что Твердята коваль и жена его Любава в десяти шагах от спасительного леса, словно защищая кого-то, спрятавшегося внутри, заслоняли спинами двери пустой кузни, пока поднималась на опушке примятая легкими шагами трава. Потому что матушка багряным платом поманила преследователей из-за деревьев, а потом бежала, надрывая дыхание, до высокого обрыва над морем. Потому что распятая на кресте истерзанная Улга так и не ответила на вопрос: «Где он?»

– Великий Магистр, я пришел, чтобы убить тебя.

«Не напрягай кисть», – учил Несмеян-Жги-Лодьи.

«Не стой на одном месте», – наставлял Хуррл.

– Ты не согласен?

Выпад. Великий Магистр отбил. Отскок.

– Я видел Белый Плёс.

– Что за дело тебе до тех, чьих лиц и имен ты не помнишь?

Не отвечать. Меч вниз, обманным движением, вынуждая противника закрыть ноги, и стремительный удар в бок.

– Лучше подумай о своих друзьях. Живых. Пока живых. Они здесь. Они в моей власти. Хочешь, я отпущу их? Но разве мало на Окаяне оврагов и омутов, лисиц и воронов, да и кто сейчас всполошится из-за незнамо чьих мертвых тел? Их ведь не узнают, нет. Или убить их здесь? По крайней мере мучиться не будут. Кого первого? Священника, посмевшего поднять на меня руку? Оборотня? Девчонку?

«Плечом, плечом повернись! – орет Несмеян-Жги-Лодьи. – Весь корпус открыт, убивай – не хочу! И колени согни!»

– А девчонка хороша! Хочешь, подарю ее тебе? Как лучше – живьем или чучело? Или, может, статую? В Братстве есть мастера, которые очень хорошо отливают статуи из бронзы. Видно, что те раньше были живыми. Или желаешь шкуру оборотня? Куртка, сшитая из нее, защищает лучше кольчуги.

Развернуть меч, ударить плашмя по оружию врага, отводя клинок в сторону, и на обратном движении…

– Ты зря испортил мой камзол. В Лагейре я заплатил за него хорошие деньги. Что ж, шкуру оборотня придется оставить себе.

Звенят мечи. Каменный коридор сжимается вокруг, мешая замаху, повороту, отскоку. И пол под ногами, как вязкое болото. Упырьими глазами горят факелы. И душит факельная гарь, и плывет клубами, ложится пластами, колебля очертания коридора. Хохочет Великий Магистр, поигрывая мечом, уже и не думая защищаться, и каждый удар достигает цели, не причиняя врагу никакого вреда.

Не руби мечом ни воду, ни ветер – посмеются они над неразумным. Не поднимай оружие на мертвого врага – нет в этом мире вреда от души отказавшемуся.

– У тебя холодные глаза. Этого мало. Надо, чтобы они стали пустыми.

Ничем не защищенные пальцы Великого Магистра сомкнулись на отменно остром рорковом клинке. Резко дернули. Ни одной капли крови на дереве рорке. Ни одной капли крови на коже предводителя безлицых.

– Жаль, что упырица с Волчьего Ока так и не одолела тебя. Мне сейчас было бы проще. Но смотри.

Великий Магистр отшвырнул рорковый меч. Пытаясь удержать рвущееся из пальцев оружие, Вольга завертелся волчком. Клинок легко проходил сквозь каменные стены коридора и чадящие факелы гасли один за одним, будто захлопывались багряные хищные пасти. Сухая трава цеплялась за сапоги. А за плечом, в нескольких шагах, невозможно далеко, как тот морок, что видится людям в выжженных солнцем песках по ту сторону Полуденного моря, стояли Беркана, и Сер, и отец Мартин.

Меч все-таки вырвался из ладони, воткнулся в землю, виновато звякнул о подвернувшийся камешек. «Прости, хозяин, тут я тебе не помощник, только руки зря занимаю».

Ворот рубахи, скрученной пальцами Великого Магистра, сдавил горло.

Близко-близко глаза. Не глаза – черные затхлые колодцы, разрытые ямы оскверненных могил. Яростная пустота.

– Ты не можешь убить меня и не можешь умереть сам. Только вместе, в один вздох, в один миг покинем мы этот мир. И я уж позабочусь, чтобы этого не случилось никогда. Но ты можешь умирать. Сначала твои друзья. Потом ты. Долго. Очень долго. Пока ты не согласишься. Это очень легко, когда терять уже нечего.

Да, так просто. Труднее решиться, когда еще осталось, что терять. Самое дорогое. Голубое небо (хороший нынче выдался день, теплый, солнечный…). Друзей, рвущихся сквозь невидимую неведомую преграду. Кольцо зеленого стекла и шнурок, свитый из волчьей шерсти и девичьих волос. Память. Надежду.

Так значит, Великий Магистр, только вместе можем мы покинуть этот мир?

Цепочка Марены холодом впивается в тело под скрученным воротом рубахи. Хорошо взялся Великий Магистр, удобно.

Пестрая рысь прыгает на толстый ствол сосны и тут же отталкивается всеми четырьмя лапами. Приземлившись поодаль, косит насмешливый желтый глаз на двоих детей, с радостным визгом пытающихся повторить ее проделку.

Оттолкнуться всеми четырьмя сразу, резко. Спасибо тебе, пестрая рысь, жившая неподалеку от логовища.

Сумел не упасть. Какое это сейчас имеет значение? Быстрый – еще в полете – взгляд. Беркана. Сер. Отец Мартин. Прощайте. Живите, главное – живите! Холод серебра в ладони. Цепочка натянулась. Короткая невыносимая боль, будто ломают хребет, и…

Тишина. Течет из пальцев разорванная цепочка. Не спеша, идет к замершим людям женщина с полынными волосами и глазами-прорубями. И не колышется подол узкого длинного белого платья ее.

Глава 28

Глава 2

Но не правда ли, зло называется злом

Даже там, в добром будущем вашем.

В. Высоцкий

Волны лижут Пустую Косу. Любопытный ветер, забыв облака на небе, роется в траве, надеясь отыскать сгинувший замок. И время остановилось, смотрит из-за плеча. Ему тоже интересно, что же произойдет на Пустой Косе дальше. Куда спешить, если в запасе вечность? Я и время знаем это очень хорошо.

Вот они стоят и смотрят на меня, два человека, два камешка, ненадолго выпавшие из игры. Забавно, но эти двое действительно могли бы перехитрить меня. Если бы не стремились так ко встрече друг с другом. Как же глупы люди! Скряга Жива нещедро одаривает их годами в этом мире, и то малое тратят они на то, чтобы отправить на мой остров как можно больше своих собратьев. Будто бы Смерть – дракон, который, сожрав жертвенную овцу, заляжет спать и не тронет ни стадо, ни пастуха. Как бы ни мельтешили они, последнее слово все равно остается за мной. И за переворачивающимся в воздухе камешком, одна сторона которого зачернена. Скучно.

Эти двое были сильными и гордыми. Они хорошо развлекали меня. Даже жаль, что все кончилось. Хотя можно воспитать ученика. Или даже двоих. Это будет нетрудно, одного уже почти ничему не придется учить.

Стены, пол, потолок проклятого замка колеблются, плывут, тают, превращаясь в туман, нет, в прозрачную смолу. И не вырваться из этой смолы, не добежать до Вольги. Почему он срывает с шеи змею? Откуда она взялась? Или это тускло блестящая цепь?

Туман… Песок… Смола… Велика ли разница, что тебя держит, все равно шага не сделать.

Не колышется подол белого платья высокой женщины с полынными волосами. Марена! Зачем она здесь?

Взгляд Вольги. Прощающийся. Молящий о прощении. Отец Мартин, Сер, ну сделайте же что-нибудь! Господи! Не надо! Гос-по-ди!

И стынет мир янтарем. И ползет из раскрытой ладони Вольги тусклая змейка-цепочка. И время заинтересованно приостановилось на Пустой Косе…

– Ты просчиталась, старая ведьма!

Великий Магистр захохотал. Вспугнутое время пустилось вприпрыжку.

– Тебе никогда не добраться до меня! Беги, покуда цела, ибо сейчас я призову того, кто действительно обладает могуществом!

И показалось людям, что богиня Смерть чуть заметно улыбнулась насмешливо.

Великий Магистр выхватил из-за пазухи что-то плоское и продолговатое, завернутое в кусок шелка. Упала тонкая ткань. Солнце коснулось золота и полированных черных камней и испуганно отдернуло лучи.

– Зачем ты звал меня? – вопросил голос из ниоткуда. Голос с той стороны бездны.

– Хозяин! Она хочет забрать мою жизнь!

– Что ты дашь мне?

– Души! Светлые, молодые, крепкие души!

– Не хочу.

– Много душ! Ты можешь забрать все Братство!

– Мало.

Минуту казалось, что Великий Магистр вот-вот швырнет золотую пластину на землю.

– Ну хорошо!

Руки предводителя безлицых распростерлись, подобно крыльям хищной птицы, пальцы скрючились когтями.

– Этот остров мой! Мой! Император подарил мне его за верную службу. Я отдаю его тебе, хозяин!

Странный звук пронесся над Пустой Косой – словно огромная тварь смачно облизнулась при виде лакомого куска.

– Я доволен, – заявил голос. – Смерть не получит тебя.

То ли смерч вырвался из-под земли у ног Великого Магистра, то ли сам он обернулся черным гудящим вихрем, быстро – моргнуть не успеешь – вырос до небес и, опав, сгинул. Только на месте, где стоял глава Братства, осталась в пожухлой низкорослой траве проплешина. Не выжженная, не вытоптанная, не от вырванной травы след. Просто голая гладкая земля. Аккурат взрослому мужчине две ноги поставить…

Плохо, когда враг не виден. Совсем худо, если сгинул он, как и не был, следов не оставив. Не сквозь землю же Великий Магистр провалился.

– Сквозь землю, не сквозь землю, а из этого мира я его забрал, – раздался совсем рядом тихий вкрадчивый голос.

Повернуться, одновременно припадая к земле и уходя в сторону. Кто тут еще?

Коротенький кругленький человечек вольно расположился на валуне, выставившем плешь из-под земли. Одет в балахон какой-то, затертый до того, что цвета не различить. Капюшон на глаза низко опущен. Ручки на животе сцепил, большими пальцами поигрывает, будто доволен чем-то изрядно.

– Эх, Магистр, Магистр! – на проплешину в траве прицельно плюнул. – Обмануть меня задумал? Зря, зря. Подожди теперь, здесь закончу, тобой займусь. Ты вот тоже запомни, – к Вольге обернулся, – со мной шутить нельзя!

Поворочался, устраиваясь на валуне поудобнее.

– Ну, поговорим, что ли? Эти, – незнакомец кивнул в сторону застывших друзей Вольги, – пусть пока так постоят. Или пусть бегут. От тебя им бежать можно. Ну, быстро! Смотри-ка ты, не хотят. К тебе рвутся. А к тебе-то им и нельзя, – человечек развел короткими ручками. – К тебе ни-ни. Не люблю я, когда мельтешат, лезут, разговаривать мешают. Вот пришел я давеча к епископу Ротрунгскому, побеседовать с ним по душам хотел, так тут же попов понаползло, шумят… Впрочем, тебя-то это не касается. К тебе другое дело. Да. Звать меня… А по-разному зовут. Ваши, со Смолены, Злебогом кличут. Те, кто, по церквям сидя, у Распятого благ клянчат, Дьяволом нарекли. Но наипуще всего мне нравится, когда Светлейшим величают. Что, странно? Повелитель Тьмы и вдруг Светлейший? А ты на солнце прямо взгляни. Что видишь? Круг черный, темноту, тьму то есть. Ну, это после поймешь. Великими там всякими еще именуют, но мне это не по нутру. Пусть всякая шушера, у которой силы немного, за почет давится. Мою власть и так все знают, – Светлейший довольно хехекнул. – А Магистр – дурак. Думал, душу и жизнь припрятал, смерти у него взять нечего, так и я не доберусь. Тебе бы лучше поумнее быть. Слушай!

Светлейший наклонился вперед, упершись руками в раздвинутые колени, уставился на Вольгу. Глаза его капюшон прикрывал, но взгляд был… Словно ледяные гвозди в тело вонзались.

– Знаешь уже про себя, что ведьмак и двоедушник? Уразумел, почему Марена легко отпустила? Ну да от нее уйти – дело нехитрое. Шавка она, настоящим охотникам добычу приносящая. Таким, как я. Таким, как ты станешь. Эх, парень! Сам своей силы не знаешь! А она есть, есть. Даром, что ли, этот старый пес ползал перед тобой на брюхе? И вожак, и вся стая. Разве ты не знаешь, что любому – любому! – оборотню наплевать на всех, кто ему по крови не родня, а уж к человеку они ничего, кроме злобы, не испытывают? Но силу они чуют. Чуют и подчиняются. И от русалок ты зря шарахался. Бабы как бабы, сладкие дюже. Что, жалко? Ничего, наверстаешь. Я тебя научу, как твоей силой владеть. Равных тебе не будет, первым на земле станешь. Эхма! Аж завидно. Ну, пойдем, что ли? Руку-то подай, помоги старику подняться.

Ладонь как ладонь. Никакой шерсти, чешуи, когтей хищных. Темная пухлая, со следами старых мозолей ладонь пожившего человека, прилежно трудившегося, достигшего достатка, позволившего себе на склоне лет отдохнуть в свое удовольствие. Такие ладони хлопают по плечу трактирного музыканта, ложатся на головки внучат, бросают нищему монетку. Разве может у воплощенного зла быть такая рука? Разве может повелитель бед балагурить, словно бодрый дедок на согретой солнцем завалинке? Высшее Зло, как и высшее Добро, должно являться в слепящем сиянии грозной силы, внушая ужас и восторг, заставляя склониться перед своим величием. Разве может зло быть таким мирным, таким спокойным, таким… добродушным?

Да. Может. Страшное зло. Мудрое зло.

Вольга отступил назад, убрал руки за спину.

– Слышал я уже сегодня подобные речи.

– От кого? Того червя, что себя Великим Магистром называл? Да любая ведьма, молоко чужих коров ворующая, больше умеет и может. Вот, добыл где-то Зеркало Полночных Глаз, – Светлейший помахал золотой пластиной с черными камнями и спрятал ее за пазуху, – а что оно способно ему дать, узнать не удосужился. Его даже паршивым колдунишкой не назовешь, ничего сам не мог, только канючил – дай да дай! Надоел! Душу мне за могущество продал, да тут же ее прятать побежал. Вертелся, как жулик на базаре, да сам себя и обманул. Вся волшба от души идет. Охота колдовать, а не получается! Опять задергался, тебя захотел к рукам прибрать. Ну и что тебе такое чучело дать могло? Гнила б твоя сила, как сафьян в скрыне скареда. Я ж ее на волю выпущу. Будешь миры в пригоршню сграбастывать, богов свергать и возносить. Думаешь, они всегда над мирами крепко сидели? Не-е-ет! Люди их туда сунули. Что песчинка перед горой? Тьфу, мелочь, и не разглядишь ее с вершины, но сами-то горы из песчинок состоят. Многие и многие верят в одно, пока не рождается на свет ребенок, способный стянуть к себе всю веру и, усилившись и укрепившись ею, призвать нового бога. Ты можешь это – заставлять людишек следовать за тобой. Ты сумеешь сделать так, что они уверуют и захотят моего прихода, а потом призовешь меня! Тот, кто способен носить две, три души, удержит и сотню, и тысячу!

Слезла шкурка красивая, добрались мы до ядовитого ядрышка.

По небу облачко плывет. Славное такое, белое, пушистое, на щенка похожее. Ушки торчком, хвостик. Вот сейчас доберется до солнца, и скажу. Эх, Марена, Марена, а обещала, что сразу заберешь.

– Не хочу я злу служить.

– Злу! – усмехнулся Светлейший. – А ты всегда его от добра отличить можешь? Черту кто провел и сказал: по эту сторону хорошее, а на ту ступать не моги? Вот ты себя не жалел, вел девчонку в Лорейн. Думать о ней, чужой невесте, себе запрещал. Честный. Добро. А откуда знаешь, может, она, с Дитрихом год прожив, от тоски да к тебе любви неугасшей в петлю полезет. Зло. Или оборотня своего ты от самого Порога вытащил. Добро. А сколько он жизней людских загубил, не считал? Или у самого меч крови не пробовал? Где зло, где добро? Глупые людишки даже богов на темных и светлых делят. Выберут себе того, кто ими половчей играет, – этот, мол, хороший, добрый, ему и почет, и место повыше, а тех, кому наш бог не люб, поколотим, чтоб в разум вошли. Тоже из добрых побуждений. А боги смотрят да радуются. Я ж честно скажу: что тебе хорошо, то и добро. Чем тебе лучше, тем в мире добра больше, а? О прочих не думай. Или заставь их тебе помогать, – Светлейший хихикнул, – добро творить. Ну что, веришь мне?

Облачко-щенок заигралось с солнцем.

– Нет.

– Молод ты еще, – покачал головой Светлейший. – Глуп. Придется тебе зло показать, чтоб понял.

Боль ударила Вольгу в грудь. Все мучения, перенесенные ранее, телесные и духовные, не забыта даже ничтожная боль уколотого колючкой пальца, даже мимолетное огорчение из-за быстро прошедшего погожего весеннего дня, все набросилось разом, опрокидывая на землю, терзая, стремясь уничтожить. Ни крикнуть, ни вздохнуть, ни пошевелиться. Лишь слезы, срываясь из-под ресниц, стекают по окаменевшему лицу.

– Великий Магистр был прав, – донесся из-за тучи боли голос Светлейшего. – Забавно убеждать того, кто не может умереть.

Облачко-щенок беспомощно металось по небу, не в силах помочь. Черен роркового меча прижимался к ладони. Земля мягко пихала под плечи. Отталкивала? Помогала подняться?

– Встань!

Вместо крика вздох получился.

Подвинуть руку на черен меча. Сжать пальцы. Перекатиться. Подняться на колени.

– Встань!

На вонзенный меч опираясь, распрямиться в рост. Боль сползает, как старая шкура.

Серый мохнатый волчий бок подпирает, помогает удержаться на ногах. Рядом черная сутана мелькнула. Меч к бою. Теплое плечо плеча коснулось. Наконец-то вся стая вместе собралась. Новая стая Хуррла Белогрудого.

Глава 29

Глава 29

Ныне, присно, во веки веков, старина,

И вина есть вина, и цена есть цена,

И всегда хорошо, если честь спасена,

Если другом надежно прикрыта спина.

В. Высоцкий

Сколько ни кричи, ни бейся, ни царапай ногтями невидимую стену, все равно не сломаешь ее, не пробьешься, не добежишь туда, где стоит Вольга – один! – против всех врагов. Все видеть, все слышать и не иметь возможности и шагу ступить, будто тело замерло, вмерзло в ледяную глыбу, сковано безысходной тоской, а душа, покинув его, птицей вьется над любимым. Ведогонь, ведогонь, где ты хаживал…

Удар, полученный Вольгой, Беркана приняла, как на себя. Заскользила ладонями по незримой преграде, опускаясь на землю. Сил не было даже на стон.

Волчий вой грозный пронесся над Пустой Косой. И люди не успели удивиться, что поняли его: «Держись, сынок!» Кандалы соскользнули со звериных лап Сера. Могучий бирюк бросился между пытающимся подняться Вольгой и Светлейшим. И треснула невидимая преграда, не устояла перед силой, что могучее холодного железа и дьявольских козней. Силы верности. Вожака. Названного отца.

Едва оскалившийся зверь припал к земле, как встал рядом с ним христианский священник. Серебряный крест в воздетой руке. Имя Божье на устах. Сила Веры.

Опираясь на меч, Вольга поднялся. Вытер рукавом кровь, текущую из носа. Встал по другую сторону от Сера. Меч к бою.

– Гляди-ка ты, прорвались, – покачал головой Светлейший. – И против меня ополчились. Эх, предлагал я вам уйти, не захотели. Придется извести. А потом и по острову заодно прогуляться. Все равно мой он теперь.

Пухлые ручки откинули капюшон.

Никогда никому не расскажут стоявшие на Пустой Косе о том, как открылось им лицо Светлейшего. Нельзя нести в мир этот ужас, – для каждого свой – даже ту малую часть его, что способны выразить слова.

Светлейший вскинул руку, шагнул вперед, и земля начала умирать. Не гореть, не чахнуть, не трескаться – умирать.

Но Беркана не видит чернеющих трав, мнится ей, что снова она на палубе «Урса», и отец, повернувшись спиной, идет на нос корабля, и дрожит в такт шагам древко стрелы, вонзившейся Ольгейру меж лопаток, а потом оборачивается эрл… Нет! Нет! Я не видела этого воочию!

Нет. С честью погребен Ольгейр эрл, не шататься его неприкаянному призраку по холодным морям, не губить несчастных корабельщиков.

Нет. Не верю я черному мороку.

И снова Пустая Коса. И трое, вставшие на пути гибели.

Что видели болью и ужасом распахнутые глаза Вольги? Что за мука исказила волчью морду вожака? Почему явственней проступили старые шрамы на побелевшем лице отца Мартина?

Что бы ни надвигалось сейчас на них, они выстоят. Беркана видела, как Вольга глубоко вгоняет в землю каблук – не отступать! И сдвигаются трое, оставляя за спиной остров Окаян, в один боевой ряд. Мальчишка с деревянным мечом. Священник, чье оружие только вера, крест да молитва. Оборотень. Трое. Слишком мало.

Встать рядом, как шли по острову, как стояли над обрывом, там, еще в прошлой жизни, как держали кормило «Урса», плечо к плечу, ладонь к ладони, так, вместе, и лечь на мертвую землю.

И не надо больше думать, сомневаться, выбирать. Потому что раньше – всегда! – можно было на шаг, но отступить, уклониться, уйти, теперь же на этот шаг всей земли не хватит.

Легко-то как! Словно на веревках, душу стягивающих, все узлы разом распустили. Все страхи, вся тоска в один вздох ушли. И на вздохе этом шагнула Беркана вперед, встала рядом с Вольгой. Теперь все хорошо, все правильно.

– Отчаянные, – усмехнулся Светлейший. – Будто и терять нечего.

– Есть чего…

Они стояли рядом на Пустой Косе, обреченные защитники Окаяна, те, кому было что терять. Терять настолько дорогое, что и жизнь за это цена невысокая. Сдвигались теснее, уже не боясь помешать друг другу.

Неудержимо в движении своем идущее в бой войско. Но вот один воин запинается о маленький камешек, падает… Что изменится? Ничего? Или все?

Раз не встать на пути врага неодолимой преградой, то быть хотя бы камушком, о который он споткнется, колючкой, вонзившейся в пятку ликующего победителя.

А полоса умершей земли становилась все шире, все ближе к заслонившим собой Окаян, и уверенно шел по ней властелин зла, и рос, достигая небес, но вдруг замер, словно кто-то, кто много сильнее людей и нежити, не пускал его дальше.

И увидели четверо: белое облачко-щенок в серую тучу склубилось, а рядом еще две – одна густо-синяя, с всадником на невиданном шестиногом коне схожая; другая грозовая, черными кудрями встряхивает. А между ними, в просвет, луч солнечный. И выходит из этого луча, вскинув руку в отвращающем жесте, высокий худой человек в нездешней длинной белой одежде. И лицо его, которое люди привыкли представлять добрым и скорбным, сурово.

– Господи! – благоговейно прошептал отец Мартин.

– А, и ты здесь, сын земной женщины, так и не сумевший захватить этот остров целиком! – захохотал Светлейший. – Боишься, что я отберу твою жалкую долю?

В ответ то ли гроза громом огрызнулась, то ли шум битвы издалека донесся.

Шагнули из туч два могучих воителя. Вздымает ветер иссиня-черные кудри одного, треплет золотую бороду. Низко надвинул на единственное око шляпу другой, синий плащ за его плечами клубится. Яркой вспышкой сверкнуло золотое лезвие секиры-молнии. Грозно нацелило жало не знающее промаха копье Гунгнир.

– Перун? И ты, Один, здесь? – Светлейший встал вровень с небесными бойцами. – Никак, договорились? И с этим заодно?

Взметнулось за спиной Светлейшего черно-багровое пламя. Глянули из него рыла демонов, чудовищ и такое, чему и слова-то не придумано. А напротив поднималось призрачное воинство в сверкающих доспехах, и бушевала гроза, и сиял свет неземной. Ярилось море и содрогалась земля, и только одно место было спокойно – то, где стояли четверо земных защитников Окаяна.

– Прочь! – рокотал Светлейший. – Это мой остров, и я уничтожу его! А когда людишки именем каждого из вас перебьют тех, кому хорош другой, весь этот мир станет моим.

– Нет.

Тих и невластен был голос, произнесший это слово, но не слушаться его неможно было.

Женщина шла по Пустой Косе. Молода она была или стара, красива или проста, какого цвета были глаза ее и волосы, была то человеческая жена или богиня, зверь или нежить – не важно. Это была Мать. Кто жил, поймет.

– Нет, дети, – сказала Мать Миров. – Напрасен спор ваш. Никому мир целиком принадлежать не может. Ни дню, ни ночи, ни свету, ни тьме, ни жизни, ни смерти, ни Добру, ни Злу. Они будто два дерева, корнями друг в друга проросшие, будто два борца, на краю пропасти сцепившиеся – один сорвется, другого за собой утянет.

И смиренно склонились могучие боги.

– Больно тебе? – наклонилась Мать Миров к мертвой земле. – Я помогу.

Прародительница всего гладила измученную землю, и та доверчиво тянулась к рукам ее, словно больное животное к доброму хозяину, облегчающему мучения. И сходились трещины, разглаживались складки, вновь поднималась ожившая трава.

Дивно было зрелище то, век глядеть бы, не отрываясь. Но слаб глаз человеческий, да и оборотнево око ненамного дольше выдержит. Лишь на миг сомкнулись ресницы, но, открыв глаза снова, не увидели уже стоящие на Пустой Косе ни Мать Миров, ни богов, ни Светлейшего. Тихо было, покойно. И небо очистилось, ушли грозовые тучи, только одно сероватое облачко подле солнца задержалось, словно пес, хозяйку поджидающий.

В успокоившемся море поправлял паруса захваченный внезапно налетевшей грозой лорейнский корабль.

– Куда это нас занесло? – спросил герцог Дитрих Адальберта кормщика.

– Южный берег Окаяна, – мореход скривился, произнося непривычное для жителя материка варварское название. – Скоро к Пустой Косе подойдем. Пристать прикажешь, герцог?

– А ты что посоветуешь?

– Да к земле подойти неплохо было б, эк нас буря-то потрепала. Налетела нежданно, пронеслась быстро, а уж сильна была! Чисто ангелы небесные с бесами схлестнулись.

Глава 30

Глава 30

Гибкое тело твое не для тленья в земле

Мерзлой,

Встань!

Л. Бочарова

Они стояли на Пустой Косе. Люди, ведьмак и оборотень, видевшие, как идут в бой боги. Смотрели на непотерянный мир, слушали его, вдыхали, наслаждались, как истомленные жаждой путники, добравшиеся наконец до чистой прозрачной реки.

Живы… Господи, Господи, мы живы! Хорошо-то как…

Беркана нашла опущенную руку Вольги. Пальцы смолена ответили на пожатие и тут же отпустили.

– Я должен посмотреть.

Раздвигая коленями высокую траву, шел Вольга к месту, где земля забрала Великого Магистра. Оглянулся – серебряные пряди скользнули по обтянутым черной рубахой плечам, – улыбнулся…

Встрепенуться легкой птицей, раскинуть руки и бежать, бежать к нему…

Счастье-то какое – просто идти по земле, не ожидая подвоха. Не вслушиваться, не оглядываться, если только через плечо, назад, на Окаян, на стоящих под голубым небом друзей, на девушку, что, заслонившись ладошкой от солнца, смотрит вслед. Три дюжины шагов до места, где сгинул Великий Магистр, а потом путь назад.

Шелестело море, и травы шептались с ветром, и тихий голос произнес:

– Наконец-то я заберу то, что по праву принадлежит мне.

Распахнулись навстречу бездонные очи Марены. Нельзя смотреть в глаза, зачарует. Отводя взгляд, Вольга запрокинул голову. Взбрыкнула, поднялась на дыбы земля. Сухой стебель травы рассек облака. Небо встало опрокинутой чашей. Там по бескрайней бирюзе широким скоком бежал Вечный Пес. А за ним… Улга, старый Хуул, Молла, вся стая Хуррла Белогрудого. Они там, вожак, рядом с Вечным Псом! Нет ни конца всему, ни тления, ни безысходности. Есть только небо и бегущая по нему волкодлачья стая.

Чье-то лицо склонилось над Вольгой, заслоняя солнце. Улга? Беркана? Матушка? Прохладная ладонь скользнула со лба вниз, закрывая глаза, замыкая веки.

– Спи, спи, человече. Всем уставшим в награду сон.

Нежный голосок звал, уговаривал, баюкал:

– Ох, как же ты устал, ведогонь! Забудь обо всем, отдохни, усни. Ни боль, ни обида не доберутся до спящего. Забудь!

Уснуть – забыть – умереть.

Как же это можно сейчас, когда все так хорошо?!

Дышать! Вдохнуть полной грудью запах моря, трав, земли…

Обрыв.

На другом краю Окаяна, в Аскхейме, полотном побелевшая Иса эрл, прижав руку к груди, бессильно прислонилась к стене.

Беркана бежала к Вольге. По земле, по траве. Были б на пути острые камни, пылающие угли или разверстая бездонная пропасть, все равно бы бежала. Не было ни земли, ни неба. Мира не было. Беркана не замечала его. Только видела, как падает наземь Вольга. Все ближе, ближе… Справа мелькнула распластанная в прыжке серая тень. Звенел в ушах крик какой-то женщины.

Потом вдруг под коленями оказалась земля, и крик забился в собственном горле.

Разметавшиеся по примятой траве серебряные волосы. Сомкнутые длинные ресницы. Лицо спокойное, чуть растерянное. Белизна его, смоленам присущая, неживой бледностью сменилась. И руки такие холодные… Но ведь это никогда не происходит так быстро! Никогда, даже если стрела пронзает сердце!

– Вольга! Вольга…

Сер черным волчьим носом тычется в холодные руки Вольги. Подоспевший отец Мартин, опустившись на колени, касается пальцами горла смолена, надеясь нащупать подрагивающий от тока крови живчик. Нет. Горестно посмотрел священник на вожака, покачал головой.

Горе. Горе заставило отца Мартина бессильно опустить руки и склонить голову. Горе рвет горло Сера мучительным воем, плачем волка-одинца, вожака, утратившего стаю, отца, потерявшего детей. Горе гнет к земле Беркану. Горе. А ведь все уже было так хорошо…

Это я, я виновата! Отказалась – отпустила – не спасла! Отказалась в тот миг, когда скулила подле разоренного печища Белый Плёс, когда решала, достоин ли лесной бродяга дочери эрла. Прости меня, Вольга! Проснись, Вольга, открой глаза! Встань! Мы вместе пойдем по твоему любимому лесу, по берегам величавой Смолены. Смотри, леший подарил мне лапотки, которые никогда не износятся. Открой глаза, Вольга, проснись! Я не успела сказать. Я люблю тебя, Вольга…

И кружат над Пустой Косой два черных лебедя. И заходится плачущим криком одинокая чайка.

Холм… Холм, поросший высокой – по пояс – травой. А в траве щедро цветы. Лохматые ромашки, пунцовые россыпи зорькиных бус, желтый петушник…

Не видать этого сквозь опущенные ресницы, но чуять запахи, ощущать щекой и ладонями прикосновения цветов, знать про этот холм все.

Шепот. Согласный шепот леса и моря. «Мы ждали тебя. Ты пришел. Останься здесь навсегда».

Да. Остаться. Построить дом там, где встречаются лес и море. Дом для любимой женщины и будущих детей. Детей, которые не будут бояться старого оборотня Сера.

Кто-то плачет. Тихо-тихо, будто стыдясь своих слез, всхлипывает. Пальцы тянутся сквозь траву. Холодная тонкая девичья рука. Беркана…

– Беркана?

Сквозь всхлипы слова:

– Скажи, что никогда никуда от меня не уйдешь…

Конечно же, не уйду. Конечно же, скажу. Только не плачь, не плачь, не надо, Беркана…

Плачущая Беркана. Сильная отважная дочь Ольгейра эрла.

В отсветах костра лицо, обрамленное встрепанными черными волосами, злое и отчаянное. Беркана, трясущая за плечи, хлещущая по щекам:

– Не спи, Вольга, не спи!

Не сплю.

Ох, тяжело, тяжело как поднимать ресницы!

Небо не голубое, а мутное, бледное. Туман. Нет цветов, трава давно пожухла. И моря нет. А вместо леса черные корявые деревья.

– А говорила, что здесь лжи нет, – обиженно прошептал Вольга склонившейся над ним Марене.

– Лжи нет. Холм, море, лес, цветы – все это только твоя память. Ты многое взял из Яви, теперь будешь потихоньку избавляться от этого. Это трудно и больно, но я помогу тебе.

Холодная ладонь Марены снова легла на лоб. Другая – на грудь, против сердца.

– Я заберу твою боль.

«И память?»

Вольга выкатился из-под мягких, ласкающих, приучающих к себе рук. Поднялся на ноги.

– Что с…

– Великого Магистра забрал его хозяин. Он уже не вернется. Остальные остались в Яви. Пока их камни не упадут темной стороной вверх, – богиня Смерть тонко улыбнулась.

– Я еще увижу их?

– Нет. Только в жизни возможны встречи. В смерти каждый одинок. Кроме тебя.

Снова улыбнувшись, Марена коснулась руки Вольги. Словно клинком, принесенным с мороза.

– Но почему все-таки я? У Распятого были ученики, о нем многие знали, весть о смерти его и воскрешении пронеслась по всей земле. А я… Кто вспомнит обо мне, кроме двух людей и волкодлака? Но и им я не говорил о нашем уговоре.

– Глупый, – Марена придвинулась совсем близко. – Неужели и вправду поверил, что я отпустила тебя лишь из пустого тщеславия, желая показать свою власть? Мне это не нужно. Я сильнее самых славных и могущественных богов, потому что не завишу от веры людской. Старые боги уходят, а я лишь меняю имя. Я буду всегда. Даже когда угаснет огонек последней жизни, я останусь, и тогда власть моя будет безграничной. Но ты и твой отец…

– Великий Магистр. Зови его так.

– Забавно, какое значение вы, люди, придаете простым словам. Хорошо, ты и Великий Магистр, вы почти сумели обмануть меня. Возжелав земного могущества, предводитель безлицых продал свою душу Светлейшему, а потом спрятал ее и свою жизнь в тебе. Он не знал, что повелитель зла властен забирать души не только умерших. Но для других в Яви Великий Магистр был неуязвим. Даже мне было нечего взять у него.

– А я? Ведь я не продавал и не прятал свою душу и жизнь.

Долго молчала богиня Смерть. Целую вечность. Пять вздохов.

– Что ж, теперь ты мой, и я могу сказать тебе всю правду. Смотри.

Марена протянула руку к груди Вольги, и на бледной ладони расцвел маленький язычок пламени.

– Это жизнь сына Лады. А это…

Влажный, скользкий, словно только что поднятый со дна заброшенного колодца, камень лежал там, где только что плясал огонек.

– Взяв одну жизнь, я не могу удержать другую. Вот потому я тогда и отпустила тебя.

Одна жизнь в руках у Марены. Значит, другая…

Вольга отступил на шаг. Еще. Длинным прыжком метнулся в сторону. Побежал.

Дальше, дальше. Только понесся вслед гневный окрик Марены:

– Вернись, ведогонь! Ты обещал!

– Я обещал вернуться, а не остаться.

Дальше, дальше. Через вздымающееся до небес пламя погребальных костров, через струящиеся жидким льдом реки, через змеиные поля, через зыбучие пески, через топкие болота, мимо хищных чудовищ, через разевающие могилы кладбища. Мимо всех тех ужасов, что мнят люди в загробном мире.

Дальше. Не бойся. Нет смерти в царстве Смерти. Вперед. Где-то должен быть мост, посреди которого туман лопнет, как кожица переспелой раздавленной клюквы. Вырваться. Переступить Порог. Покатиться вниз, пересчитывая ребрами ступеньки миров. Домой. К своим.

Пять шагов оставалось до заветного моста, когда они вышли из тумана. Вольга не помнил их лиц и имен, но узнал сразу. Люди печища Белый Плёс. Погибший род, четырнадцать лет ждавший выжившего потомка.

Молча стояли родовичи. Печально глядели глаза их, потускневшие или закрывшиеся почти полтора десятилетия назад. И нельзя было обойти, миновать этих людей.

– Вы хотите, чтобы я… остался?

Словно предгрозовой ветер в гуще листвы, тихие голоса:

– Беги, – сказал старик с опаленной бородой. – Слишком молод ты, чтобы знаться со смертью.

– Беги, – велел пронзенный стрелами кузнец, до сих пор сжимающий в руке молот. – Твоя удача даст надежду другим.

– Беги, – молвила женщина в рассеченной рогатой кике. – Жизнь – подарок матери. Негоже от него отказываться.

А совсем молоденькая девушка, похожая и на Беркану, и на Улгу, ничего не сказала, просто рукой Вольге махнула.

Низкий поклон вам, родовичи. Вечная память.

И тает видение, небылью становится. И недостало времени спросить: все ли вы здесь, в проклятый год в Белом Плёсе жившие? Или одна все же?..

На мосту туман гуще, ни зги не видать. А вдогонку, навстречу, со всех сторон голос Марены:

– Ты обманул меня, ведогонь. За это я отбираю у тебя смерть и время. Нет тебе отныне ни старости, ни погибели. Теперь ты воистину не сможешь умереть. Даже если очень захочешь. Часы, дни, годы, века будешь биться в агонии. Все, кто дорог тебе, один за другим умрут. Один останешься.

– Но они вернутся!

– Да. Непомнящими тебя. Или с рождения приученными ненавидеть. Ибо чем ты теперь лучше нежити? Не такой, как все. Непонятный. Опасный. Не будет тебе и любви. Какая женщина простит твою вечную молодость, когда ее годы будут уходить вместе с красотой? Даже если найдется та, кто в бесконечной любви своей не заметит этого, то каково будет тебе? Встречать, зная, что потеряешь. Одиночество, тоска, память о прошлом – вот отныне и навечно удел твой, двоедушник, задумавший обмануть Смерть! Ты еще вернешься! Придешь, приползешь ко мне! Сам!

Толкнуло что-то, словно брошенный камень в плечо ударил. Хохот Марены лавиной прокатился и стих. Уходи, ведогонь, если сможешь.

Словно кожа, натянутая на бубен, звенит грань меж мирами. Не разорвать ее, не разрубить мечом. Вечным стражем у Порога останешься ты, дерзнувший обмануть Смерть.

Но бежит с той стороны моста женщина. Легкая кольчуга поверх нордрского платья на ней, косы под клепаный шлем убраны. Синий плащ эрла нордров за плечами летит. Красивая какая… Нет, лучше. Родная…

Встречаются протянутые руки. С треском рвется грань между мирами.

– Что случилось с тобой, Иса эрл? – спросил Торфинн Кнутсон, дыханием согревая руки женщины-вождя. – Ты словно опустила пальцы в текущую льдом подземную реку Свёль.

Теплые капли падают на лицо. Дождь. Как странно, дождь идет, а трава сухая.

Запах сухой травы. И моря. А леса нет…

Кто-то плачет. Горько, жалобно, отчаянно. И волк воет. И кто-то твердит слова незнакомой песни. Нет, это не песня. Молитва Распятому. Я слышал такие, когда спасался от зимы в монастыре на юге.

Небо. Голубое. Близко.

И наполненные слезами синие глаза. Девичье лицо скорбное. Черная прядь спадает, щеки касаясь. Беркана. Не надо плакать. Великий Магистр был прав в одном – я действительно не могу умереть.

Четверо на Пустой Косе. Стоят, обнявшись. Четверо живых.

И с удивлением смотрят на них люди с подплывающего к Пустой Косе лорейнского корабля.

ПОСЛЕ СКАЗАННОГО

Бывает в ночи минута, когда тишине дана такая власть, что можно услышать даже поступь идущих над миром звезд. Приглядись к усеявшим небо сверкающим огонькам. Видишь, там, где горит золотая Полар, или же Стожар, как ее называют смолены, где звезды ярче, сгустилась серая тень, похожая на бегущую собаку? Вечный Пес спешит к Окаяну. Что узнает он этой ночью, что расскажет хозяйке своей, Матери Миров?

Смотрит зорко Вечный Пес. Видит он, как спят у воды перелетные гуси, видит пожухлую траву, видит нахмурившееся море.

И второй раз глядит Вечный Пес. Видит он, как правят оружие кузнецы в смольских и нордрских селеньях, как суровые мужи достают из схронов мечи и кольчуги, как в приморской крепости Аскхейм красивая женщина в синем плаще эрла прячет под шелом тяжелые косы.

И третий раз смотрит Вечный Пес. А что видит, только он ведает.

Навострив чуткие уши, слушает Вечный Пес. Слышит он, как падает с деревьев пожелтевшая листва, как мышь в норе перебирает запасы на зиму, как ворочаются по дуплам не желающие засыпать лешие.

И второй раз слушает Вечный Пес. Слышит он, как храпят боевые кони на Смолене, как поскрипывают весла в уключинах драккаров на северном побережье, как печалятся по домам женщины.

И третий раз слушает Вечный Пес. А что слышит, только ему ведомо.

Чутким носом ловит Вечный Пес ветер с Окаяна. Чует он запах близких холодов, и краснеющей на болотах клюквы, и стынущих рек.

И в другой раз ловит ветер Вечный Пес. Чует запах раскаленного железа, и тревоги, и непролитой еще крови.

И в третий раз ловит ветер Вечный Пес. А что чует, только ему ведомо.

Осень идет по острову.

И жужжат над Окаяном веретена.

Следующая книга цикла - Спутники Марены.

https://author.today/work/363631