Орочьи сказки

Предисловие настоящего автора, у которого я выиграл в карты эти самые книги

Белки его глаз были черными, будто свежедобытый гномгардский уголь, а вот зрачки, наоборот, сияли белизной, как и у всех орков, которых я встречал. В остальном же, за исключением, пожалуй, темно-серой кожи и какой-то первобытной силы в чертах морщинистого лица, он мало чем отличался от людей. Волосы у орка были белыми, под стать зрачкам, но только потому, что орк был очень-очень стар, хотя (не чета нашим старикам, привыкшим всячески демонстрировать собственную немощь) спину держал прямо, а его могучим плечам и крепким рукам позавидовали бы лучшие атлеты из мира людей.

Дом старого орка располагался на окраине, в тех районах, которые еще помнят гужевой транспорт, разносчиков газет, фонарщиков, трубочистов и соседей, которые все про тебя знают. И пусть из окон были отлично видны многоэтажные башни, рядом с которыми курсировали орочьи дирижабли, в самом доме ощущалось присутствие древней старины, какое в наших краях еще можно уловить разве что в музее или сельской библиотеке.

Помимо меня и этого старика в комнате было много-много маленьких орков и орчи. Орчата сидели на полу вокруг нас, то с почтением глядя на моего старого собеседника, то с любопытством разглядывая меня. Я был первым человеком, которого они когда-либо видели. Пожалуй, орчата были разочарованы. Потому что я ни капли не походил на тех страшных рыцарей, о которых они так много слышали в историях о бесконечных орко-людских войнах. Я же находил их милыми, красивыми детьми, немного иными, чем дети людей или эльфов, но не менее очаровательными.

В соседних комнатах протекала самая обычная жизнь большой орочьей семьи. Несмотря на небогатое убранство и скромную мебель, дом старого орка был весьма просторным для того, чтобы в нем комфортно и без стеснения жили два его младших брата, три дочери вместе с мужьями и огромное количество внуков самого разного возраста. Орки испокон веков любили жить большими семьями, прирастающими новыми браками и союзами, однако в последнее время, по словам самих орков, стали как люди: разъезжаются по собственным домам и квартирам, чтобы вести отдельное от родственников хозяйство. Но в этом доме все было так, как и сотни лет назад, пускай и облагороженное достижениями современной цивилизации.

Солнце между тем неуклонно катилось к закату, отчего силуэт большого города за окном чернел на фоне пылающего неба и выглядел настолько резким, что казался не настоящим, а нарисованным. В этом странном краю все выглядело немного иначе, даже привычное нам солнце казалось мне каким-то другим. Но это лишь подогревало мое любопытство, нетерпение и желание скорее прикоснуться к той мистерии, о которой остальные люди знали лишь понаслышке либо в искаженном пересказе наших немногочисленных исследователей Дормора.

— Орконорлоин? — переспросил я.

— Орконорлоин, — кивнул старик. — Это слово сложно перевести на ваш язык. Это и «орочьи легенды», и «орочьи хроники», и «орочьи сказки», так сказать. Наш язык и образ мыслей немного отличается от того, к чему вы привыкли, а я, в свою очередь, слишком стар, чтобы выдумывать для вас новые слова.

— Я подумаю, как лучше перевести это слово на человеческий язык. Люди нынче не любят вдаваться в глубокий смысл чужих слов, тем более орочьих. Им нужно что-то попроще и попривычнее, иначе они делают вид, что совершенно не понимают, о чем идет речь. Хотя на самом деле им просто лень думать.

Старый орк понимающе кивнул. На меня, простого историка и переводчика, он смотрел без злобы или презрения, о котором так любят писать эльфийские газеты. Просто старый и мудрый смотрел на молодого и любопытного.

Орчата на полу притихли, ожидая порции дедушкиных рассказов. Я расценил это как хороший знак. Старый орк осушил пару чашек душистого чая, прочистил горло и начал рассказывать так уверенно и неожиданно складно, что я едва не забыл включить магический самописец.

Так начинался один из многочисленных вечеров, в течение которых я слушал «Орконорлоин» (который я решил переводить не иначе как «Орочьи сказки», хоть это и не совсем верно). Я слушал истории о древних богах и чудовищах, колдунах и шаманах, святых и грешниках, полузабытых героях и легендарных правителях. Были веселые истории, были грустные, смешные и страшные, собранные по всем уголкам этой необъятной земли, такой чарующей, манящей и ни на что не похожей. Вряд ли мой перевод с орочьего передаст хоть толику богатства и поэтики этого языка, но я смею надеяться, что в моей небольшой обработке «Орочьи сказки» найдут своего читателя. Кто знает, может быть, люди, эльфы и гномы сочтут их не только занятными, но и весьма поучительными. В конце концов, после трех столетий бесконечных войн нам всем будет полезно хоть раз взглянуть на мир орков их собственными глазами.

Царь-Сновидец

Давно это было. Задолго до появления электрических лампочек и двигателей внутреннего сгорания. Жил наш народ тогда понятно и просто. Орки кочевали по великим степям со своими кибитками, вечерами собирались у костра, жарили мясо, дымили трубками в бесконечное синее небо и рассказывали друг другу разные истории. Когда становилось скучно, — устраивали набеги. То на земли эльфов, то на земли гномов, иногда доходили и до людских королевств, а награбленное добро обменивали на хорошую сталь, одежду и упряжь. Так жили в старину орки.

Правил ими в ту сказочную пору царь по имени Харрас, и однажды ночью приснился ему дивный сон. Снилось ему, будто сила неведомая подняла его над степными просторами, и увидел Харрас, как с неба упала звезда и орки построили вокруг нее огромный город, будто у гномов или эльфов. Город рос, улицы ширились, дома стали такими высокими, что уперлись крышами в небо. Орки, населявшие тот город, сменили меха и кольчуги на странного покроя одежду, и то здесь, то там по дорогам ездили невиданные железные повозки совсем без лошадей, а над городом летали огромные серебряные птицы.

Проснулся Харрас со странным чувством внутри, будто скоро что-то должно произойти. Вышел он из своего шатра, посмотрел в небо и остолбенел. Усеянное звездами черное полотно небосвода разделяла надвое полоса ослепительного света, уходящая за горизонт. Внезапно земля вздрогнула, словно сотня великанов разом ударила по ней огромными дубинами. Заходили ходуном кибитки, лошади заржали в диком испуге. Разбуженные орки и орчи выскакивали из палаток, хватаясь за оружие, не понимая, что происходит. Через мгновение все успокоилось, и тогда раздался дикий грохот далеко на западе, там, где полоска таинственного света касалась земли.

— Сворачиваем лагерь! — крикнул Харрас, указывая в ту сторону. — Мы должны выяснить, что там.

Возможно, он этого и не говорил, а, может быть, говорил совсем другое, но в ту ночь орки всем кочевьем двинулись на запад, и на рассвете увидели они огромный камень высотой в триста тридцать орков, сверкающий серебром среди поваленных деревьев и обугленной земли.

— Он упал с неба, мой царь, — сказал один из шаманов, желая продемонстрировать свою наблюдательность.

— Это я и сам понял, — снисходительно ответил Харрас. — Ты лучше скажи, шаман, почему он упал?

— Или это боги послали его нам как подарок, или же это знак, что бесконечное небо со всеми звездами скоро упадет на землю.

Подумал царь над словами шамана, собрал лучших воинов и ремесленников и отправился осматривать таинственный Небесный камень. А тот был даже не камнем, а целой скалой из неизвестного серебристого металла, прекраснее которого не видали даже опытные орочьи кузнецы. Прикоснулся царь к Небесному камню, ощутил рукою его тепло, и в тот миг такая сила и уверенность наполнили Харраса, что он крикнул:

— Разбирайте кибитки, рубите деревья! Мы построим здесь город, прямо вокруг Небесного камня.

Засомневались орки, огляделись вокруг. В краю, где они оказались, не было привычного им простора. Куда ни глянь, — сплошь горы с пещерами, населенными неведомыми существами, да леса дремучие, в которых хозяйничали древние духи и зеленокожие дриады. Даже бесконечное синее небо выглядело здесь низким и грустным, будто тоскующим по простору великих степей. Поглядел на орков царь Харрас и сказал тогда:

— Небесный камень указал нам путь, но тот, кому он не по нраву, может идти. Я же останусь здесь и буду строить на этих землях настоящее орочье царство, которое боги показали мне во снах.

Любили орки своего царя, уважали и верили ему. А потому попрощались с великими степями и начали строить первый орочий город. Назвали его Ллой, что с языка древних орков переводится просто-напросто как «столица». Плотники возвели вокруг города высокие деревянные стены, шаманы укрепили их магией. Зашумели в кузнях меха и молотки, превращающие металл Небесного камня в оружие и доспехи, прутья и гвозди, лопаты и грабли, топоры и плуги.

Орки расчищали ближайшие леса, учились вспахивать землю и сеять зерно, на берегах полноводных рек стали пасти они лошадей и скот, строили дома, прокладывали дороги. Столица орков ширилась и росла день ото дня, и казалось, что сами боги благоволят Харрасу и его народу.

Но однажды утром царь вышел прогуляться на городские стены и увидел далеко на западе три огромные армии, приближающиеся к его городу. Впереди всех воинов ехали трое: один был эльфом, второй гномом, а третий принадлежал к роду людскому.

— Трубить сбор! — крикнул царь. — Все к оружию! На стены!

Грянули трубы, и в мгновенье ока стены города ощетинились лесом копий, засверкали на солнце доспехи, встрепенулись боевые знамена орков. Увидев это, эльф, гном и человек приказали своим армиям остановиться, а сами поехали вперед под белым знаменем переговоров. Приблизившись к городским воротам, троица бросила на землю это знамя, а поверх него — три свитка пергамента. Эльф обвел орков высокомерным взглядом, гном обнажил в ухмылке заостренные зубы, человек презрительно сплюнул, и все трое, не проронив ни слова, развернули коней и галопом понеслись к своим армиям, уже разбивающим лагерь под городскими стенами.

Разведчики доставили пергаменты Харрасу.

«Орк, — было написано в первом из них замысловатым эльфийским почерком, — мы, представители Старшей Расы, приказываем вам срыть стены и навсегда оставить Небесный камень. Вы находитесь на земле Эльфов, поэтому камень принадлежит нам по праву».

Второй пергамент был исписан квадратными гномьими каракулями:

«Уважаемые господа, согласно древним законам, любой металл, упавший с неба, принадлежит царю Гномгарда. Мы будем рады, если вы отдадите ваш Небесный камень посланнику гномов и его воинам. В противном случае нам придется вырезать вас и ваши семьи».

Третий пергамент был от людей, и я не буду (да и не хочу) пересказывать здесь все, что было там написано. В ту пору люди ненавидели орков и не искали оправданий для своей ненависти. Так что им не нужен был Небесный камень — они просто пришли убивать.

Уныние и страх охватили орочью столицу. Орки совещались до самого вечера, но к единому мнению так и не пришли. Кто-то убеждал царя, что нужно сражаться, кто-то хотел бежать, кто-то принялся сеять панику, но таких быстро связывали и запирали в подвалах от греха подальше. Устав от бесконечных разговоров, Харрас приказал оркам готовиться к обороне, а сам решил немного отдохнуть перед грядущей битвой и отправился спать.

И снова древние боги послали царю орков необычный сон. В том сне увидел Харрас трех огромных слепых крыс с грязной шерстью, дерущихся между собой из-за кусочка сыра. Крысы неистово визжали, кровь и шерсть летела во все стороны. И были они так заняты истреблением друг друга, что не заметили нависшего над ними огромного молота, сверкающего серебром Небесного камня. Накрыла крыс громадная тень, раздался грохот удара, и они пропали, оставив после себя лишь дымящиеся кровавые пятна.

Царь проснулся, вытер пот со лба и стал думать. А потом приказал привести к себе трех лучших разведчиков. Те явились незамедлительно.

— Сейчас я напишу три письма, — сказал Харрас. — Эльфам, людям и гномам. Каждому по письму. Доставьте эти письма в палатки командиров их армий, но смотрите, чтобы вас не увидели. Справитесь?

Разведчики утвердительно кивнули. Тогда царь взял пергамент эльфов, перевернул и на обратной стороне написал на нем послание для гномов. Потом взял письмо от гномов и на обратной его стороне написал ответ эльфам. К посланию людей, самому длинному и грубому, он прикрепил маленький кусок свиной кожи, на котором быстро набросал несколько строк.

Подготовив письма, царь отправил разведчиков, а остальным приказал ждать рассвета и готовиться к бою.

— Мы будем атаковать? — спросили орки.

— Взойдет солнце, — ответил Харрас, — и вы все поймете.

Незадолго до рассвета защитники города услыхали шум со стороны осаждавших: крики людей, рык гномов, боевые кличи эльфов, звон мечей, грохот щитов, ржание лошадей и пронзительный вой боевых псов. Как только первый свет рассеял пелену утреннего тумана, орки увидели, что люди, эльфы и гномы яростно сражаются между собой, напрочь позабыв и о них, и о Небесном камне.

Тогда зазвучали орочьи горны, трубя атаку, ворота города распахнулись, и армия орков ринулась на врагов. Закованные с ног до головы в броню из небесного металла, верхом на огромных жеребцах орки налетели стальным ураганом и смяли все три армии, как железный молот сминает кусок сливочного масла.

Много людей, эльфов и гномов погибло в тот день, еще больше попало в плен. В обмен на жизни пленников эльфы признали право орков жить на этих землях, а гномы согласились, так сказать, поделиться с орками правом обрабатывать металл Небесного камня. Только люди бросили своих воинов на произвол судьбы, но Харрас, сжалившись, отпустил их безо всяких обещаний.

Царя орков потом часто спрашивали о том, что же он написал в своих письмах. Однако он никогда на такие вопросы не отвечал. Все его мысли были заняты строительством орочьего царства и политикой, которой пришлось заниматься после такой знаменательной победы.

Но однажды, через много-много лет, на хмельном пиру он все же сказал:

— Нет ничего страшнее для общего дела, чем жадность. Любая жадность. Хоть до богатства, хоть до чужой крови. В письме эльфам я согласился отдать им Небесный камень, если они помогут защитить его от гномов. В письме гномам я согласился передать Небесный камень, если они помогут вывезти его с эльфийской земли. А людям я написал, что они могут убираться за свои горы, пока еще ноги целы, потому что мы уже договорились заключить союз с эльфами и гномами и поделить с ними Небесный камень. Как я и ожидал, они просто передрались из-за жадности, зависти и злобы. Так что разбить их не составило труда.

Так это было или нет, сейчас уже неизвестно, да и неважно. Важно, что с тех пор орки живут на этих землях и называют свою страну Дормор, что в переводе с древнего орочьего наречия означает «Небесный камень».

Опл и Лилуц

Однажды два орка решили посмотреть военный парад в честь Дня Дракона. Они заранее приехали в столицу, сняли квартиру с балконом в доме напротив площади, по которой должны были маршировать войска, закупились различными продуктами и стали ждать.

Утро в День Дракона выдалось ясным и теплым. Орки (одного звали Опл, второго — Лилуц) устроились на балконе, поставили столик, достали закуску и выпивку и в ожидании скорого наступления парада принялись экспериментировать с напитками. Особенно преуспел в этом Опл, южанин, по профессии аптекарь, хорошо разбирающийся в травах, эликсирах и разных настойках. А вот урожденный северянин Лилуц, владелец маленькой лесопилки недалеко от границы с Цхутлу, оказался не так хорош в изготовлении, зато легко демонстрировал свое богатырское здоровье во время дегустации.

— Вот это ядреный нектар! — с хрипом выдавил Лилуц, когда очередной коктейль кисло-острой щеткой прочистил его горло. — Что там?

Опл поправил очки и, загибая пальцы, перечислил ингредиенты:

— Мед, лимон, настойки горечавки, перца, полыни, березовый сок. И орочья водка. Куда же без водки!

— Изумительно, — резюмировал Лилуц, допивая остатки из стакана, краснея, дыша спиртом и жаром. — Предлагаю смешать еще на пару-тройку бутылок, пока парад не начался.

Внизу же, на площади, уже вовсю собирался народ. Шли родители с орчатами, держащими в руках разноцветные флажки. Шли торговцы с лотками, набитыми сувенирами, сладостями и прочим товаром. Шли стражники в синих мундирах и тарелкообразных шлемах, следящие за порядком и высматривающие непорядочных орков, решивших под шумок что-нибудь украсть или срезать несколько кошельков. Спешащие на праздник горожане сбивались у ограждений, обсуждая самые разные темы: кому в этом году выпадет честь отправиться на битву с Драконом, как и чем в этом году мыли брусчатку, по которой вот-вот маршем пройдут войска, с какой орчи на прошлой неделе застукали столичного градоначальника и какую гадость опять написали про орков эльфийские газеты.

Зазвучали трубы, и бурлящее на площади орочье море притихло, разговоры сменились шушуканьем и цыканьем друг на друга. В сопровождении охраны вышел герольд и, придерживая чрезмерно огромные оленьи рога на парадном шлеме, громким поставленным голосом объявил:

— Сегодня, — и эхо пронеслось над площадью: «одня-одня-одня», — мы поздравляем каждого орка, каждую орчи и каждого орчонка с долгожданным Днем Дракона.

Толпа одобрительно загудела, а Опл и Лилуц достали первую бутылку приготовленного коктейля, разлили выпивку по стаканам и осушили их.

— В этот день, — продолжал герольд, — мы, как и наши предки, заключившие договор с древним Драконом, собираемся на главной площади, чтобы посмотреть на героев предстоящей великой битвы. Перед вами маршем пройдут лучшие из лучших: воины, солдаты, бойцы! Жребий укажет, кто из них сегодня сразится с древним Драконом до первой крови. Если победит Дракон, то царская казна осыплет его золотом в качестве ежегодной дани. Если победят орки, то Дракон выдаст каждому воину золота и драгоценностей из своей пещеры. Да начнется парад!

Опл и Лилуц торжественно заулюлюкали, выпили еще по стакану, отдышались как следует и достали бинокли, чтобы лучше рассмотреть то, что будет происходить внизу.

Первыми по традиции шли воины церкви Нерэ — нерэиты — в ярко-алых мантиях поверх кольчуг, с цветастыми хоругвями, чем-то похожими на цхутланские ковры. Орки давно уже не отличались особой религиозностью, но к Нерэ относились с почтением, поэтому разрешали нерэитам идти впереди всех. Возглавлял нерэитов капеллан в серебряной броне, вооруженный громадным двуручным молотом.

— На этих не ставлю, — буркнул Лилуц, — у них уже счет 5:2 в пользу Дракона.

За нерэитами шли солдаты бригады «Ольгер», вооруженные мушкетами и кривыми саблями, в кожаных куртках с разноцветными рукавами и тяжелых шлемах, полностью закрывающих лица. Бригада «Ольгер» уже лет сто не вылезала с гномьего пограничья, но известна была прежде всего тем, что ни разу в День Дракона ей не выпадал жребий на битву.

— За неудачников! — Опл и Лилуц выпили, спрятали пустую бутылку под стол и достали еще одну.

Третьим шел отряд шаманов-охотников, героев Первой войны с вампирами, в кожаных плащах и широкополых шляпах. За ними ехали повозки дивизии «Карбаш» с установленными на них тяжелыми арбалетами. А за повозками, цокая копытами породистых лошадей, ехали копейщики Паучьей гвардии, сверкая красно-серыми доспехами с черными крыльями за спиной.

— Чую, — сказал Опл, — сегодня их черед будет. Мне про это сон приснился.

— Тебе всегда перед праздниками снится какая-то нелепость, — усмехнулся Лилуц.

Замыкали парад лучшие из лучших — панцирная дивизия «Мардук». Отборные орки-гиганты, закованные в вороненую броню, с ростовыми щитами северной работы и тяжелыми пиками в руках маршем прошлись по площади, и каждый их шаг отзывался в толпе одобрительными криками и радостными возгласами.

— Мардук! — заорал уже захмелевший Лилуц и чуть не опрокинул со стола третью, последнюю бутылку приготовленного Оплом коктейля.

Все участники парада пересекли площадь, выстроились в шеренги перед герольдом и громогласно прокричали: «Дракон! Дракон! Дракон!» Приближался самый волнительный момент парада — жеребьевка. Сейчас герольд достанет из золоченой шапки бумажку, прочтет ее и все собравшиеся узнают, кто отправится за городские стены на бой с Драконом. А потом, как помнили Опл и Лилуц, на площади начнется грандиозный концерт в ожидании результатов боя. Как любили повторять орки: «Кто бы ни победил в схватке с Драконом, всем будет весело». Так было уже сотни лет, должно было быть и сегодня. И тут что-то пошло не так.

Это «не так» началось с неожиданного жаркого ветра, ударившего в лица со стороны северных ворот, и тяжелого гула, как будто в небе заработала гигантская водяная мельница. А потом огромная тень накрыла площадь, войска, собравшуюся толпу, Опла и Лилуца. Орки и орчи подняли вверх изумленные лица, и не успели они закричать, как огромный желтобрюхий Дракон с грохотом приземлился на один из домов около площади, сминая вековую каменную кладку, как пластилиновую поделку. Из разинутой пасти вырвалось пламя и с жаром пронеслось над головами застывшей в ужасе толпы, сжигая флаги, лопая воздушные шары, выбивая стекла в квартирах и опаляя стены домов.

— Кажется, настойка полыни была лишней, — прошептал побледневший Опл. — У меня галлюцинации.

Мгновение испуганного молчания сменилось паникой и криками. Толпа бросилась врассыпную, а Опл и Лилуц стояли на балконе как завороженные, не веря своим глазам. Только орочьи войска не растерялись. Развернув свои повозки, солдаты дивизии «Карбаш» ударили по Дракону из тяжелых арбалетов, бригада «Ольгер» поддержала их дружным мушкетным залпом, и начался бой. Орки «Мардука», подняв щиты, выставив вперед пики, сдерживали натиск разбушевавшегося зверя, не обращая внимания на удары когтистых лап и жар опаляющего пламени. Церковники-нерэиты ударили с тыла, рубя задние лапы и хвост Дракона своими мечами, выкрикивая ободряющие молитвы вперемежку с отборным матом. Шаманы-охотники чертили в воздухе защитные знаки, стараясь уберечь товарищей и мирных жителей от летящих во все стороны камней, стекла, обломков мечей и щитов. А Паучья гвардия на бесстрашных конях красно-серой волной накатывала на Дракона, разбивалась о крепчайшую чешую, откатывалась, собиралась с силами и снова била врага в копья.

— Мне очень страшно, — признался Лилуц, который и не думал уходить с балкона, застыв с биноклем в одной руке и бутылкой коктейля в другой. — Но выглядит это бесподобно!

Хмельной Опл разделял его мнение, но сказать ничего не мог, настолько он был поражен тем, что происходило на площади. Меж тем уже пал капеллан нерэитов, повозки «Карбаша» были сметены и даже дивизия «Мардук» начала отступать под натиском зверя. Дракон, почуяв скорую победу, громко заревел и принялся метаться по площади в неистовой ярости, желая как можно скорее расправиться с орками-букашками, осмелившимися бросить ему вызов. Тут он и заметил Опла и Лилуца, неподвижно стоявших на чудом уцелевшем балконе, наблюдавших за битвой с биноклями и бутылками в руках, будто они были не на поле битвы, а в оперном театре. И древний могучий зверь, очевидно, решил, что невежливо этим двум оркам вот так глазеть на него. Разинув пасть, Дракон бросился к ним с явным желанием сожрать обоих орков вместе с балконом.

— Изыди! — только и успел крикнуть Лилуц, запустив в Дракона бутылкой с выпивкой.

Возможно, это стало бы последним, что он сделал в своей жизни, но история распорядилась иначе. Пролетев несколько метров, бутылка разбилась о гигантские зубы, и выпивка, которую так старательно смешивал Опл, окропила драконий язык. Зверь выгнул могучую шею, запрокинул голову, заревел, переходя в хрип, лапы его подкосились, и огромное тело рухнуло наземь, содрогаясь в конвульсиях, молотя хвостом во все стороны. А потом все стихло, даже ветра не стало. Молчание повисло над опаленной и окровавленной площадью, на которой уже ничего не напоминало о торжественном празднике. Оставшиеся в живых солдаты и простые горожане изумленно смотрели на двух невзрачных пьяных орков, застывших на балконе и не понимающих, что они только что убили целого Дракона.

Один из солдат «Мардука» поднял вверх окровавленную пику и закричал, нарушая воцарившуюся тишину:

— Ура! Ура героям!

Грянули аплодисменты, крики радости и благодарности, а некоторые из солдат даже опустились на колено перед Оплом и Лилуцем, выражая им бесконечное уважение.

Но для самих наших героев все закончилось не так просто, как ты мог бы подумать, мой друг-человек. После двух дней праздника в честь избавления от Дракона, хвалебных речей, подарков и грандиозного пира во славу двух друзей Опла и Лилуца вызвали в царский замок, где их встретил весьма неприятного вида орк в мантии Верховного судьи.

— Молодые орки, — начал он, аккуратно подбирая слова. — Я надеюсь, вы понимаете, что натворили?

— Господин судья, — робко ответил Опл, — мы, кажется, город спасли.

— И орков, — добавил Лилуц.

Судья помолчал немного, поглаживая жидкую бороду, а потом сказал:

— Вы убили последнего в мире Дракона. Много лет у нас с ним был договор, который вы волей-неволей, а нарушили. И это, молодые орки, весьма серьезное преступление. Дракон был очень стар, у него, видимо, начались проблемы с памятью, и он просто забыл о нашем с ним уговоре. Я не могу обвинять такого древнего зверя в том, что он что-то забыл. А вот вас, к сожалению, могу.

— Но мы же город спасли, — Опл и Лилуц не могли поверить своим ушам.

— Я ничуть не умаляю ваши заслуги, — улыбнулся судья. — Вас хвалят по всей стране и даже за ее пределами. Нерэиты молятся за вас на каждой службе, а вся дивизия «Мардук» уже второй день поголовно пьет за ваше здоровье. Но по закону, которому я служу, я вынужден предъявить Оплу и Лилуцу обвинения в непреднамеренном убийстве волшебного существа исчезающего вида.

Опл и Лилуц стояли как громом пораженные, не понимая, что происходит. Видя это, судья перешел на шепот.

— Понимаете, — сказал он, — некоторым очень влиятельным оркам был нужен этот Дракон. На него всегда можно было списать лишние траты на армию, дыры в царском бюджете, да и само его присутствие держало орков в каком-никаком тонусе, если вы понимаете, о чем я. Никто же не виноват, что у него оказалась смертельная аллергия на ваш напиток. Не знаю, что вы туда намешали, но древний зверь издох за несколько секунд. Так что теперь и Дракона нет, и многовековой праздник придется отменить. Я хоть и Верховный судья, но тоже подчиняюсь приказам орков, которые выше и знатнее меня.

— Нас казнят, — сказал Лилуц Оплу и горько усмехнулся.

— Нет, — покачал головой судья. — К счастью, у вас появились поклонники, в том числе, — тут он снова перешел на шепот, — и царских кровей.

— Господин судья, — Опл набрался смелости. — Мы с другом очень устали стоять тут и бояться почем зря. Скажите уже, что с нами будет.

— Решением суда, — Верховный судья произнес это нарочито громко и официально, — вам предоставлены два небольших имения подальше от столицы, где вы и проведете остаток своей жизни на полном государственном обеспечении. А в благодарность за это и за сохранение вам ваших жизней вы безвозмездно передадите в собственность царской семьи рецепт вашего изумительного напитка. Пусть хотя бы он послужит на благо нашей страны.

Так и случилось. Опл и Лилуц до конца жизни прожили добрыми соседями подальше от столичных интриг и большой политики, а во всем мире стал известен коктейль «Убийца Драконов», который пили и гномы, и эльфы, и даже люди его хвалили, а уж среди орков он пользовался поистине народной любовью.

Книга Нерэ

Случилось это во время Великой войны. В маленьком городке на самой эльфийской границе жила-была красавица орчи, и звали ее Нерэ. Вместе с мужем своим Хонрадомодом, городским воеводой, жила она в большом доме из белого камня, окруженном садом, в котором росли редкие лекарственные травы и ягоды. Все в городе любили Нерэ за ее доброту и открытость, каждого она была готова выслушать и никому никогда не отказывала в помощи. Даже местные шаманы, обычно гордые и самодовольные, нет-нет да и заглядывали в дом воеводы, чтобы попросить у Нерэ разрешения собрать в ее саду травы и ягоды для своих отваров и полезных настоек.

И вот однажды, жаркой июньской ночью, приснился Нерэ очень странный сон. Идет она во сне среди звезд по черной дороге, которой конца и края не видно, и тут мягкий заботливый голос спрашивает ее:

— Куда идешь, Нерэ?

Испугалась орчи, начала по сторонам оглядываться. А голос и говорит:

— Не бойся, орчи. Это всего лишь сон.

— Кто ты? — спросила Нерэ. — И почему ты мне снишься?

— Я тебе снюсь? — удивился голос. — А мне казалось, что это я сплю и снишься мне ты. У меня много имен. Гномы, эльфы, люди и орки называют меня по-разному, а уж на других планетах имен для меня еще больше, но ни одно из этих имен мне не нравится. Поэтому я зову себя Неназванный.

Поглядела Нерэ по сторонам, но среди звезд не было видно того, кто называл себя Неназванным.

— Почему ты прячешься? — спросила Нерэ. — Покажись.

— Я не буду показываться ни тебе, ни другим. Невежливо, конечно, но я не вижу в этом необходимости. Если бы рядом с тобой стояли еще десять орков, то каждый из вас увидел бы меня по-своему и никто — каким я являюсь для самого себя. Но я доволен тем, что ты не боишься просить меня показаться. И я очень рад, что наконец-то мне кто-то приснился. С тех пор как я создал планеты и звезды, никто из живых меня не навещал.

— Ты создал планеты и звезды? — удивлению Нерэ не было предела.

— Именно так. Я создал почти все из того, что ты видишь вокруг себя каждый день. И даже богов, которым все по-разному молятся, создал тоже я, они мои дети, а вы все — мои внуки. Неважно, как вы сами себя зовете. И орка, и эльфа я принимаю одинаково, когда они мертвыми покидают свой мир и возвращаются ко мне. Однажды все вернется ко мне, все вернется к самому началу, и, когда все соберутся вместе, мы отправимся домой.

— Домой? — спросила орчи. — А что это за «дом»?

— Средоточие, — мечтательно ответил голос, — матерь матерей, колыбель жизни, откуда приходит все и куда все возвращается, чтобы жить вечно.

Проснулась тут Нерэ, странные чувства ее обуревали. Рассказала она мужу своему Хонрадомоду обо всем, что ночью увидела и узнала.

— Возможно, это просто очень странный сон, — сказал ей воевода, — а возможно, и нет. Дождемся следующей ночи, ты поспишь, и посмотрим, что будет дальше.

Весь день ходила Нерэ сама не своя, все думала над словами Неназванного. А следующей ночью приснилось ей, будто стоит она посреди непроглядной черноты. Глядела Нерэ в черноту эту, густую и бесконечную, и чувствовала, что скрывается за ней что-то. Что-то древнее, слепое, что видеть не может и видеть не должно, но все равно знающее о ее здесь присутствии.

— Что это? — испуганно спросила Нерэ.

— То, что было здесь до меня, — ответил ей Неназванный. — Тьма и Зверь, имя которому Великий Дракон. Он был здесь всегда, слепой, потому что в такой тьме не нужно ему зрение, питающийся всей этой чернотой, как ты молоком. А вот появляюсь я, — добавил он не без гордости.

Нерэ ожидала увидеть могучего рыцаря или почтенного старца. Именно такими шаманы рисуют орочьих богов. Но вместо этого она увидела маленькую светящуюся точку, едва заметную во тьме.

— Это я и все, что было во мне, пришедшее сюда вместе со мной. Мы сражались с Великим Драконом, которому принадлежал мир и который боялся всего, что было во мне, боялся жизни и света. Тогда отступил он и заключили мы договор. Я получил право наполнить этот мир жизнью, но взамен я должен был создать нечто, что позволит Великому Дракону однажды снова сесть на трон из пустоты и мрака. Я должен был создать то, чего до меня еще никто здесь не видел и не знал.

— И что же ты создал?

— Время, — ответил Неназванный. — Из-за которого все мои дети однажды вернутся ко мне, и мы уйдем обратно, откуда пришли, оставив этот мир Великому Дракону. Смотри, вот рождается наш мир.

И тогда увидела Нерэ, как маленькая точка вспыхнула ослепительным светом, озарив на мгновение страшное тело Великого Дракона. Чешуя его была подобна сбитым воедино щитам, а голова с пустыми впадинами глазниц все время меняла форму, принимая страшные и немыслимые очертания, то распадаясь на части, то собираясь в единую массу, и Нерэ не могла подобрать слов, чтобы описать ее. И тут из пустых глазниц Великого Дракона полились голубые слезы, и услышала орчи звон будто бы колокола, горделивый и надменный, что заполнил все вокруг. Меж крепких щитов чешуи Зверя засияли алые раны, а кровь, сочившаяся из этих ран, подхватывалась ветром, чернела, высыхала, обращалась в прах и растворялась среди только что рожденных звезд.

Спросила Нерэ:

— Что происходит? Что это?

— Это Время, — отвечал ей Неназванный. — Время забирает все смертное, что было в Великом Драконе, оставляя ему одно лишь бессмертие.

Обратил тут Зверь голову в сторону орчи, протянул одну из своих лап и дотронулся когтями до плеча Нерэ. Страх и боль пронзили юное тело, будто тысячу тупых игл с силой вдавили в ее руку сквозь кожу и мясо до самых костей. Закричала Нерэ и проснулась. Села она на кровати, мокрая от пота, огляделась вокруг. Было утро, и мужа ее Хонрадомода уже не было рядом. Обрадовалась Нерэ тому, что не слышал муж ее крика и что все это оказалось лишь сном. Но взглянула тут на руку свою и увидела, что там, где коснулся ее Великий Дракон, кожа почернела и кровоточили порезы от его когтей, хотя и без боли. Испугалась орчи, да так сильно, что лишь на четвертый день отважилась она рассказать обо всем мужу.

— Возьми тетрадь и запиши туда все, что видела, и все, что еще увидишь, — посоветовал ей Хонрадамод.

Так и сделала Нерэ.

На следующую ночь во сне к ней снова явился Неназванный. Он явился эхом посреди зала с колоннами, подпирающими небосвод, сияющий неизвестным цветом. А в центре того зала стояло существо сторукое, будто из серебряных нитей сотканное, а огненные кудри его волос походили на пожар, бушующий среди звезд. Зеленые глаза сияли, как драгоценные камни, и в каждой руке сжимало оно огромные кисти, которыми разрисовывало небосвод, и неизвестный цвет исчезал, уступая место обычному и привычному синему, а потом черному, серебряному и золотому.

— Это Дивиш, — сказал Неназванный, — старший из моих детей, кто первым осознал себя. И не ищи в этом имени смысла, потому что мне просто понравилось, как оно звучит. А сам он наверняка называл себя как-то иначе, а как его называют орки, мне совершенно неинтересно.

— Он очень красивый, — сказала Нерэ. — Неужели и он однажды умрет, вернувшись к тебе?

— Он уже вернулся ко мне, маленькая орчи. Тысячи тысяч лет прожил он, и то, что ты видишь, не более чем мое о нем воспоминание.

Спросила тогда Нерэ:

— А как стоит жить, чтобы после смерти вернуться к тебе? Есть какие-то правила?

Не понял Неназванный ее вопроса.

— Правила? — переспросил он. — Разве я создал мир для своих детей, чтобы они следовали каким-то правилам? Правила устанавливают смертные, чтобы жизнь казалась им понятней и в ней появился бы хоть какой-то смысл. Для меня же смысл понятен: однажды мы снова станем одним целым и мне неважно, кто и как жил. Детей своих любят не за то, как они себя ведут, а потому, что они — дети. И дети не обязаны любить своих родителей, поэтому мне все равно, кто и что говорит обо мне.

Поднял он Нерэ высоко-высоко, указал на бесчисленные скопления звезд и планет, над которыми они парили, и спросил:

— Неужели ты думаешь, что того, кто создал все это, волнует, как проживает свою жизнь маленький орк? Я для того и создал жизнь, чтобы ее проживали, и, созданная, она проживает себя вне зависимости от меня, сама себя организовывает и сама же решает, как провести отведенный ей срок.

Спустились они обратно, и увидела Нерэ, что рядом со сторуким Дивишем появились другие существа, огромные и прекрасные, похожие друг на друга, но все же очень разные.

— Это тоже мои дети, — сказал Неназванный. — Кто-то из них однажды создаст орков и орчи, кто-то подарит жизнь людям, кто-то взрастит гномов, а кто-то будет создавать жизнь, которая ни на что привычное тебе не похожа и находится далеко-далеко от тебя.

Дивиш с братьями и сестрами смотрели на Нерэ с интересом и удивлением, потому что, привыкшие иметь дело со звездами и планетами, никогда не видели столь маленького смертного существа. Протянул Дивиш одну из своих рук, взял орчи бережно, поднял ее высоко да к глазам поднес. Долго смотрел, а потом с грустью сказал:

— Недолог век ее, и не станет она никогда матерью для своих детей, но будет матерью для тысяч других, когда присоединится к Отцу и займет полагающееся ей место.

Подлетел тогда к Дивишу сгусток света, в котором угадывались очертания женской фигуры. Посмотрела она на Нерэ и прошептала:

— Страшные вещи ты говоришь, брат мой. Но вижу я, что сотворят по образу и подобию ее целый народ и через тысячи тысяч лет она снова родится и снова придет к нам, хотя настоящие мы будем уже с Отцом.

Услышала Нерэ голос Неназванного:

— Расскажи своим собратьям, маленькая Нерэ, расскажи то, что узнала. Я бы мог сказать сам, но они все равно не поймут моих слов, но твоим словам будут внимать, и услышат тебя, и поймут. Потому что смертный только смертного разумеет, а бессмертного ему не понять.

Проснулась Нерэ и записала все, что увидела, в свою тетрадь. А рука ее, которой коснулся во сне Великий Дракон, вся почернела, и стала орчи носить длинные одежды, чтобы спрятать это. А по врачам и лекарям не ходила, боялась. Как ни уговаривал ее муж, непреклонна была Нерэ.

— Не хочу, чтобы кто-то эту скверну увидел, — говорила она. — Во сне она появилась, во сне ответ и найду.

И каждую следующую ночь во снах путешествовала орчи в неведомые края и слушала истории о том, как появились планеты, как дети Неназванного заселили их живыми существами. Своими глазами Нерэ видела падение древних городов и пугающих империй, наблюдала за тем, как появились на земле эльфы и орки, гномы, люди и другие народы, от которых теперь остались лишь смутные воспоминания. Много раз спрашивала Нерэ у Неназванного:

— Почему ты показываешь это мне?

И много раз Неназванный отвечал ей:

— А почему бы и нет?

Показывала орчи Неназванному следы прикосновения Великого Дракона и спрашивала:

— Что делать мне с этим? Как вылечить?

На что каждый раз получала ответ:

— Вылечишь это огнем и железом, когда придет время.

Так продолжалось много-много месяцев. По всей округе ползли слухи о том, что жена местного воеводы видит странные сны и рассказывает потом дивные истории. Дошла эта весть и до шаманов, попросили они показать Нерэ то, что она в тетради записывала. А Нерэ и сама давно хотела с шаманами поговорить, пришла к ним одна, показала тетрадь и стала смотреть, как они читают истории Неназванного и обсуждают их.

Долго шаманы обсуждали эти истории, несколько недель. Наконец, сказали они:

— Мы не можем сказать, что все написанное здесь — правда. И не можем сказать, что это неправда. Порою воля богов вне нашего понимания. Пусть те, кто верят тебе, Нерэ, за веру свою не страшатся, никто их не осудит, и никто из нас их не обидит.

И потянулись тогда к Нерэ орки и орчи со всех окрестных земель, а она рассказывала им все, что от Неназванного во снах узнала. Стала орчи еще в большем почете и уважении, только скверна Зверя разрасталась в ней и некогда красивое ее тело пришлось спрятать за одеждами, чтобы никто не увидел кровоточащей черноты. И все было хорошо до тех самых пор, пока однажды не пришла с запада страшная новость.

— Эльфы! — кричали орки. — Эльфы войной идут!

Война растекалась про орочьим землям, как жидкий огонь из вулканов. Эльфы захватывали города и замки, жгли посевы, угоняли орков в рабство. Сказала тогда Нерэ своему мужу:

— Собери орков, и ступайте лесными тропами к царю за подмогой.

— Не могу я оставить орков и орчи с орчатами без защиты, что подумают они, если их воевода уйдет? — ответил ей воевода.

— Эльфы не звери, — сказала Нерэ, — не станут они нас трогать, а когда вы вернетесь с подмогой, тогда все поймут, для чего это было сделано.

Не знал тогда Хонрадамод, на какую участь оставляет он город, послушал жену. Собрал он лучших орков и орчи, и ночью, под покровом темноты, отступили они в окрестные леса и тайными тропами поспешили к царю за подмогой.

Подошло утром эльфийское войско, серебром сверкает, золотом горит, развеваются знамена, громко ржут белоснежные кони. Повелела тогда Нерэ открыть двери и впустила в город эльфов, выйдя к ним с белым флагом. Крепко верила она, что сжалится враг над сдавшимися в плен, и крепко же она ошибалась. Обнажили эльфы мечи, ворвались в город, стали грабить и убивать всех, кого на пути встретят, кровь залила улицы, и лишь немногие в тот день спаслись.

Чудом Нерэ избежала смерти, собрала всех, кого смогла отыскать, и укрыла в подвале своего дома. Пока горело на небе солнце, сидели они тихо, будто мыши, и лишь ночами выходили, чтобы отыскать пропитание да разузнать, что в округе творится.

А эльфы тем временем уже вовсю хозяйничали в завоеванном городе, вылавливали уцелевших орков, пытали, а потом вывешивали их мертвые обезображенные тела на уличных столбах как предупреждение другим. Из отрубленных голов складывали пирамиды, над которыми радостно воронье летало, орочья кровь заливала улицы, как паводок по весне. И запах горящего мяса дразнил измученных голодом орков и орчи, прячущихся от смерти под телами погибших.

Так продолжалось какое-то время, а потом прознали эльфы, что жена местного воеводы осталась в городе и уцелевших в подвале дома своего прячет. Окружили эльфы дом и стали требовать, чтобы вышла к ним Нерэ, иначе зальют они в подвал огненной смеси и сожгут всех до единого.

Не испугалась Нерэ, вышла к эльфам, чтобы остальных от гибели уберечь. Привели ее на допрос к эльфийскому командиру.

— Поговаривают, что ты колдунья, — сказал эльф, — и по ночам к тебе демоны являются. Так ли это?

— Не так, — отвечает Нерэ.

Улыбнулся эльф и крепко ударил орчи по лицу. Стерпела Нерэ, не подала виду, что больно ей.

— А еще говорят, будто ты всем сказки рассказываешь о том, что всех нас: и эльфов, и орков, сотворил один бог. Так ли это?

— Нет, — твердо отвечала Нерэ. — Я говорила, что мы созданы разными богами, которые сотворены единым Отцом, а потому все мы — родня.

— Чушь, — рассмеялся эльф. — Всем известно, что бог создал эльфов, чтобы править на этой земле, что гномов породили горы, людей вскормили собаки, а из ядовитых болот появились орки.

— Я не верю в это, — просто сказала Нерэ.

— Тебе придется в это поверить, — злобно сказал эльф. — И ты поверишь и расскажешь об этом всей орочьей погани в городе, чтобы они покорно служили, как и подобает оркам.

— Зачем? — спросила Нерэ. — Почему бы просто не убить всех нас, чтобы никто своим орочьим видом не оскорблял ваши эльфийские чувства?

— Скоро солдаты уйдут отсюда и приедут простые эльфы, которым нужны сильные и покорные рабы. А вы, орки, очень хорошие рабы.

— Тогда я тем более буду молчать, — сказала Нерэ.

Разозлились от такого ответа эльфы, разорвали на орчи платье и увидали тогда, что тело ее все черными язвами покрыто. Начали эльфы ее железными прутами бить, а кровь Нерэ на них брызжет и до костей обжигает. Испугались эльфы, кинули орчи в яму и стали думать, что делать дальше с женой воеводы. Долго думали, до самой ночи, и решили, что поутру нужно Нерэ казнить.

А Нерэ тем временем в яме спит и последний свой сон видит. Снится ей, будто идет она по дороге вслед за полной луной.

— Куда идешь, Нерэ? — спросил ее Неназванный.

— К тебе иду, — отвечала орчи. — Скажи только, что будет после того, как умру?

— Что будет после? — переспросил Неназванный. — Во что поверишь, то и будет. Все будут во мне, и все будут едины, но каждый увидит это единство по-своему и получит по своей вере.

Наутро выволокли Нерэ на улицу и потащили на веревках через весь город, чтобы все видели ее позор и скверну, которая поразила ее тело. А Нерэ зубы стиснула и молчит, ни звука не издает. Видит эльфийский командир, что не сломить ему орчи, помутнел у него от злобы рассудок. Приказал он бросить Нерэ на землю и раскаленными докрасна мечами ее бить, чтобы ядовитую для эльфов кровь сразу же прижигать. Тут уже не выдержала Нерэ, закричала. Долго она кричала, страшно, до тех пор, пока рука в железной эльфийской перчатке не выбила ей зубы и не вырвала несчастной язык. Замолчала навсегда Нерэ, облили эльфы ее тело огненной смесью и подожгли. А сами у того огня пировать сели.

Но недолго праздновали они. Подошел к городу орочий царь со всем войском, а с ним и воевода Хонрадамод, муж Нерэ. Ударили они со всех сторон, половину эльфов перебили, половину в плен взяли. Вышли тогда на улицы уцелевшие орки и орчи с орчатами, плачут от радости, обнимаются. Один лишь Хонрадамод по всему городу мечется, жену свою ищет. До самой ночи искал — не нашел. А когда рассказали ему, что эльфы с Нерэ сделали, обезумел воевода от горя, упросил царя, чтобы выдали ему пленных эльфов на расправу.

— Город твой, воевода, — ответил царь. — С эльфами делай все что хочешь.

Привели к Хонрадамоду пленных, по рукам и ногам связанных, взял он в руки боевой свой молот и уже готов был совершить отмщение, как вдруг за спиной его голос раздался:

— Стой!

Обернулся Хонрадамод и обомлел. Стояла перед ним Нерэ, целая и невредимая, в черном плаще с капюшоном, на котором, как звезды, каменья разные сверками. Подошла орчи к мужу и сказала:

— Когда пришел Неназванный, в мире были лишь тьма и Зверь. Не уподобляйся Зверю.

Сказала так Нерэ и пропала, будто не было ее вовсе. Лишь на том месте, где стояла она, тетрадь лежала, та самая, в которую орчи истории свои записывала. Устыдился гнева своего воевода, на колени упал и горько-горько заплакал. А когда в себя пришел, то повелел отправить эльфов к царскому двору, чтобы там над ними справедливый суд свершился. Сам же взял в руки тетрадь Нерэ, пошел вместе с ней к развалинам своего дома и долго сидел там, покуда от горя не превратился в скрюченное черное дерево. Посмотрели на это те орки и орчи, которые слову Нерэ поверили, возвели вокруг того дерева стены из почерневших от пожарищ камней и назвали это Черной часовней. Нарекли они тетрадь Нерэ — Книгой Нерэ, а себя — нерэитами, и стали проповедовать слова Неназванного по всем окрестным землям. Так родилась церковь Нерэ, что стоит по сей день.

Волшебный цветок и жадная ящерица

Давно, в очень тяжелые времена, жил-был на свете старый орк по имени Бравлин, и однажды случилось с ним большое несчастье. Гномий банк, в котором он держал все свои деньги, разорился, и остался Бравлин ни с чем. Нечем стало платить за дом, не на что стало купить еду, а на работу его, старика, уже никто брать не хотел. А все потому, что Бравлин всю свою жизнь прослужил в наемниках и ничего, окромя военного ремесла, не знал и не умел. Так что ни в плотники, ни в кузнецы, ни в пахари его не брали. Кто-то отказывал ему, ссылаясь на его седины, кто-то не хотел иметь дело с бывшим рубакой, а иные просто говорили: «Самим жрать нечего, еще тебя кормить». Так что, хотя и была еще сила в богатырских руках Бравлина, ничего ему не оставалось, кроме как продать за гроши свой дом, повесить за спину старый боевой топор и отправиться в дорогу, чтобы или лучшую долю найти, или славную смерть повстречать.

Прошла неделя-другая, и вот Бравлин оказался на севере, там, где вздымаются Заиндевелые горы и вечно лежит снег. Остановился он на ночлег в темном сосновом бору, развел огонь и, кутаясь в медвежью шкуру, решил побаловать себя скромным ужином. Половинка кролика, высохший кусочек сыра и корка хлеба — вот все, что у него осталось.

— Если так продолжится, — невесело подытожил Бравлин, дожевывая последний кусок крольчатины, — я останусь в этих треклятых снегах голодной уставшей сосулькой. Счастливая старость, нечего сказать.

Вдруг слышит орк чутким ухом голоса за ближайшей сосной. Недобрые такие голоса, заговорщические.

— Эй, выходите! — крикнул он. — Я вас слышу!

Вышли из леса трое. Один точно был из Гномгарда, кряжистый, коротконогий, с покрытой инеем бородой до пояса и тяжелой секирой в руках. Второй был снорком с подрезанными на эльфийский манер ушами и двумя кривыми саблями за поясом. Третьим был человек среднего роста, с крысиным лицом, колючими глазами и шипастой палицей в правой — единственной — руке.

Бравлин поднялся на ноги, отряхнулся от снега, взял в руки топор и спросил, недобро глядя на незнакомцев:

— И кто же вы будете, трое из леса?

Человек вышел вперед и ответил:

— Перед тобой, орк, славные рыцари из ордена Серого Волка.

Про этот орден (а точнее, давно уже не орден, а просто банду разбойников) Бравлин слышал и слышал недоброе. Со всего света стекались на север Дормора наемники, разбойники и всякое отребье, принимали клятву Серого Волка, охотились на ледяных великанов и прочую нечисть, а порою грабили и убивали заплутавших на севере путников. Понял орк, что драки не миновать, и приготовился к битве.

— А, так вы из тех, — усмехнулся он, — которым даже в родных краях не нашлось порядочной работы? Слышал-слышал о вас, бегаете тут, пальцы отмораживаете.

Сказал он так, а про себя подумал: «А ведь и мне в родных краях порядочной работы не нашлось».

— Осторожнее, старик, — огрызнулся на орка снорк, — а не то…

— А не то что, мальчик? — Бравлин скинул с плеч медвежью шкуру и перехватил топор поудобнее. — Я много зим пережил и много угроз слышал. Ты думаешь, что я вас троих испугаюсь? Нет, уж если я умру, то умру согретый хорошей дракой, а не замерзший и умирающий от голода.

— Ты сам напросился, орк, — проворчал гном, и трое бандитов бросились в атаку.

Битва была жаркой, хотя и недолгой. Разбойники оказались хорошими бойцами, но старый Бравлин раскидал их в разные стороны, а его топор сделал все остальное. Но только орк подумал, что все закончилось, послышался топот огромных ног и гигантская тень накрыла поле боя.

— Идти долго! — прогудел в вышине сосен чей-то голос. — Идти охотиться! Добыча мертва!

Перед орком стоял ледяной великан. Ноги его были как колонны, руки походили на стволы вековых дубов, головы не было видно, лишь сверкали, как звезды, холодные синие глаза.

— Прости, что испортил тебе охоту, — говорит ему Бравлин, а сам думает, как побыстрее сбежать от такого чудовища. — Мне пришлось защищаться.

Глаза-звезды стали ближе, великан наклонил голову, и орка обдало его ледяным дыханием.

— Добыча убила братьев! — великан оскалил острые, величиной с три кулака зубы. — Старый орк отомстил за братьев! Гвоорх должен орку. Гвоорх присмотрит за орком.

— Будешь всюду ходить за мной? — Бравлин не смог сдержать улыбки.

— Камни — мои братья, — прогудел Гвоорх, — деревья — мои глаза. А теперь Гвоорх заберет добычу!

С этими словами он в один мах подобрал с земли троих мертвых разбойников, зажал их в кулаке, развернулся и пошел обратно. Совсем скоро тяжелые шаги великана стихли и Бравлин остался в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием уже догорающего костра.

Все случилось так быстро, что орк не сразу понял, насколько чудовищно он замерз. Подобрав со снега медвежью шкуру и закутавшись в нее, Бравлин вернулся к костру. Подкинул несколько сухих веток, помешал угли палкой, чтобы лучше горело, и тут же уснул.

Орк проснулся утром оттого, что стало очень тепло, даже жарко.

— Ну и сон мне снился, — пробормотал он спросонья. — Путешествие на север, холод, драка, да еще и великан.

— Нет, это был не сон, — сказал кто-то насмешливым голосом.

Бравлин тряхнул косматой головой и окончательно проснулся. Он все еще был в лесу, среди снегов, костер его давно потух, зато в углях… в углях сидела огромная, плоская, как ремень, ящерица золотого цвета, и ее чешуя ослепительно сверкала в лучах зимнего солнца.

— Ящерица разговаривает, — орк сильно ущипнул себя за палец. — Либо я уже мертвый, либо мне вчера здорово прилетело по голове.

— Ни то ни другое, — заявила ящерица. — И вообще, я же обидеться могу. Сижу тут, понимаешь, грею тебя, жду, когда ты проснешься. Неблагодарные вы.

— Кто — мы? — спросил Бравлин.

— Орки, — буркнула в ответ ящерица и отвернулась.

— Ладно уж, прости меня, — орк присел рядом с ящерицей и улыбнулся. — Ну не встречал я еще говорящих ящериц. А за тепло тебе большое спасибо.

— Чего уж там, — смягчилась ящерица. — Я ж лицо заинтересованное.

— Ты про что? — не понял Бравлин.

— Ну нужно мне от тебя кое-что, чего тут непонятного. Видела я вчера, как ты бандитов раскидал, видела, как с топором обращаешься. Вот и подумала, что ты можешь мне помочь.

— Так я и знал, что ничего просто так не бывает. Ну, рассказывай, чего хочешь.

— Есть далеко отсюда пещера, — начала ящерица. — В пещере редкий цветок растет с двумя лепестками. Если лепесток оторвать, можно желание загадать. Любое желание — и оно преобязательно исполнится. Сторожит цветок чудище…

— Не продолжай, — покачал головой орк. — Не хочу в петлю лезть ради какого-то цветка.

— Ты что, уши не чистил? — возмутилась ящерица. — Два лепестка — два желания. По одному на каждого. Любое желание, понимаешь? Домой там вернуться, князем стать, богатства несметные. Или ты хочешь бродить по северу, пока не помрешь от старости, холода или шальной стрелы?

— Есть правда в твоих словах, — подумав, согласился Бравлин. — Лучше один раз рискнуть всем, что осталось, чем остаток дней жалеть о том, что этого не сделал. К тому же, — добавил он, — осталось у меня не так уж и много. Показывай дорогу.

— Собирайся, орк, — улыбнулась ящерица, закружилась на месте, забила длиннющим хвостом. — Три дня идти к той пещере.

Так Бравлин и говорящая ящерица отправились в путь. Рядом с ящерицей орку было тепло, а ее нескончаемая болтовня служила хоть каким-то, но развлечением. Под конец первого дня сказала она:

— Тут недалеко есть зайцы. Поймай нам зайцев на ужин.

Бравлин отправился на охоту, добыл четырех зайцев. Зажарили они мясо и только сняли с огня, видит орк, как ящерица свою половину разом проглотила и к его зайцу тянется.

— Осторожней, ящерка, — предупредил ее орк. — Будешь жадничать, натяну твою кожу на рукоять топора — и глазом моргнуть не успеешь.

Ящерица примирительно подняла вверх передние лапки с длинными коготками, и Бравлин спокойно доел свой ужин.

Под конец второго дня увидели они оленя.

— Поймай нам оленя, — сказала ящерица.

Бравлин согласился и добыл на ужин оленя. Сел орк разделывать тушу и видит, что ящерица уже начала сырое мясо кусками отрывать и проглатывать.

— Я тебя второй раз предупреждаю, — орк взялся за рукоять топора. — Не жадничай. Третьего предупреждения не будет.

Успокоилась ящерица, дождалась, когда мясо зажарится. Так они поужинали и спать легли. Проснулись наутро, глядят, а в снегах тропинка появилась, которой раньше не было.

— Мы совсем близко, — сказала ящерица.

И действительно, не успело солнце войти в зенит, как вышли они к горе, у подножья которой черной пастью зияла пещера.

— Ну что, — Бравлин поудобнее перехватил топор. — Пойдем разбираться с твоим чудищем.

— Одному тебе придется, — вильнула хвостом ящерица. — Пока чудище живо, его магия не пускает меня к цветку.

— Ох и сколькая же ты, — буркнул орк и направился в пещеру.

В пещере было темно, а без ящерицы рядом еще и холодно. Орк пожурил себя за то, что не догадался изготовить факел, и шел медленно, почти наощупь пробираясь под низкими сводами, покрытыми ледяной коркой. За очередным поворотом увидел он вдалеке синий огонек. Может быть, подумал орк, это ловушка, а может быть, что это тот самый цветок так светится. Думая об этом, он шел на свет, пока не оказался в просторной зале, круглой, будто арена в цирке, накрытой ледяным куполом. И в центре этой арены на камнях рос огромный цветок с толстым стеблем и двумя синими лепестками, свесившимися в разные стороны и сияющими, будто гномьи светильники. Остановился орк возле цветка, окинул глазами круглую залу и крикнул:

— Эй, чудище, я пришел за цветком! Хватит сидеть в засаде, выходи на честную драку.

Стены вокруг злобно ухнули, задрожал ледяной купол. Одна из теней рядом с цветком начала вдруг расти, в нос орку ударил запах ладана, смешанный с вонью гниющего мяса. У тени выросли руки с кривыми когтями, ноги стали как мохнатые лапы, похожие на собачьи, только намного больше, сверкнули в свете цветка острые зубы.

— Дурак, — прорычало чудище. — Такой старый, а такой дурак. Уходи, иначе порву!

— Если бы я ушел, — ответил орк, — все мое путешествие не имело бы смысла. Нет уж, цветок мне нужен. Может, отдашь мне его и мы разойдемся, пока никто не поранился?

Чудище хохотнуло и бросилось в атаку, но Бравлин был к этому готов. Он увернулся от удара косматой лапы и что есть силы рубанул чудище по ноге. Брызнула кровь, раздался вой, страшнее которого Бравлин ничего в жизни не слышал. Чудище отпрыгнуло, забралось по стене и кинулось сверху на орка. И тут Бравлину повезло. Он отступил назад, поскользнулся в луже крови и грохнулся наземь, отчего кривые когти, нацеленные ему в голову, лишь слега подрезали старому орку его седые волосы. Чудище, не рассчитав силы, покатилось кубарем по земле и с треском врезалось в противоположную стену. Не давая ему опомниться, Бравлин вскочил на ноги, подбежал к чудищу и три раза ударил его топором по голове. В пещере повисла тишина, чудище было мертво.

— Молодец, орк, — раздался позади него голос ящерицы. — Я знала, что ты сможешь.

Бравлин не ответил. Он опустил топор, подошел к цветку и потянулся к лепестку.

— По одному на каждого, — сказал он. — Такая у нас была сделка.

И тут что-то сильно ударило его по руке, а потом по спине, повалив Бравлина наземь.

— Я передумала, — раздался насмешливый голос. — Я заберу себе все.

Поднял орк голову и видит, что нет больше ящерицы. На ее месте странное создание — сверху женщина в золотистых доспехах, снизу змея, и огромный хвост этого создания угрожающе бил по земле точно хлыст.

— Я тебе два раза уже говорил про жадность, — стиснув зубы, прорычал орк, — третий раз предупреждать не стану.

— Ты говоришь с Цахити! Никто не смеет так разговаривать с Цахити!

Взметнулся хвост так быстро, что орк ничего не успел сделать. Могучий удар отбросил его в дальний конец залы, и он крепко приложился головой о камень.

— Ты смелый орк, — рассмеялась Цахити. — Мне это нравится, но мне не нравится, когда мне не дают то, чего я хочу!

Вот и смерть моя пришла, подумал орк, прикрыв глаза, не в силах пошевелиться. Раздался тут звук удара, со звоном разлетелся над головой ледяной купол, холодный ветер ударил в лицо, а уши заложило от знакомого рева.

— Гвоорх!

Цахити взвизгнула, когда могучая рука великана обрушилась на нее. Раздался взрыв, ярко-красный свет на мгновенье заполнил всю пещеру, а когда померк, на месте полуженщины-полузмеи лежала бездыханная ящерица.

— Спасибо, Гвоорх, — Бравлин с трудом поднялся на ноги. — Но как ты узнал, что именно сейчас мне нужна помощь?

Великан смотрел на него через дыру в потолке, и при свете солнца было заметно, что он улыбается.

— Камни — мои братья, — прогрохотал Гвоорх раскатистым басом, — деревья — мои глаза. Долг уплачен.

Он развернулся и пошел прочь, оставив Бравлина одного.

Финал этой истории тебе могут рассказать в любом орочьем трактире и каждый раз — по-разному. Кто-то говорит, что Бравлин забрал цветок и впустую потратил оба желания. Кто-то рассказывает, что он потратил желания с пользой для других и закончил свой жизненный путь священником в Церкви Нерэ. А третьи будут тебя уверять, что он попросту сжег цветок, натянул шкурку ящерицы на рукоять своего топора и продолжил странствовать. Прогуляйся, друг-человек, по тем местам, послушай, что тебе расскажут, и сам решай, какой у этой сказки конец.

Карбаш Трусобой, или почему орки царей выбирают

Жил да был в одной бедной деревне старый орк, и был у него сын по имени Карбаш. Мать Карбаша, да хранит Нерэ ее душу, умерла при родах, и старый орк долгое время растил сына один. Но настал день, и орк женился повторно. Невзлюбила мачеха Карбаша с первого взгляда, чужим считала, к сердцу не подпускала и всячески его сторонилась. И чем больше времени проходило, тем сильнее мачеха пасынка своего не любила да отца против сына настраивала. И ходил Карбаш понурый с самого детства, стал замкнутым и ко всему безучастным. А ведь каким красавцем был Карбаш! Наделили его боги и силой, и статью, да только сердце его не горело, на обиды он не отвечал (хотя мог зашибить обидчика одним ударом), отчего в деревне все считали его трусом и дурачком. Прошли годы, исполнилось Карбашу тридцать лет, пришла пора в армию идти. А в армию в ту пору брали только по желанию, но если взяли, — то на всю жизнь. Обрадовалась злая мачеха, думала она, что Карбаш рад будет в армию уйти и навсегда из дома исчезнуть, но тот вдруг заявил, что в армию не пойдет.

— Все говорят, что я трус, — понуро сказал Карбаш. — А трусам в армии не место. Не хочу отцовское имя позорить, дома останусь.

Отец промолчал, ничего на это сыну не сказал. Разозлилась тогда мачеха пуще прежнего, подумала-подумала и придумала план, как пасынка навсегда из дома спровадить. Притворилась она тогда ласковой и заботливой, подошла к Карбашу, обняла его и прошептала на ухо:

— Как стемнеет, иди в самую чащу леса. Говорят, кто в лесу переночует, тот весь страх свой поборет. Тогда никто не скажет, что ты трус, и в армии тебе только рады будут.

А про себя подумала: «Или же ты в лесу навсегда сгинешь, или навсегда из дома исчезнешь». Удивился Карбаш, но поверил в мачехину доброту и решил послушаться ее совета.

Дождался он ночи, собрал вещи, повесил на плечо сумку, выбрался тихонько из дому и окольными путями, чтобы никто не видел, до опушки леса добрался. А ночной лес гудит тысячью странных звуков, деревья-великаны стеной стоят, шевелят ветвями, будто руками, не хотят, чтобы орк в лесное царство заходил. Закрыл тогда Карбаш глаза, чтобы страха этого не видеть, вытянул вперед руки и на ощупь стал в чащу леса пробираться, дрожащим голосом песенку напевая, которую в детстве слышал:

На краю обрыва я стою бесстрашно.

Дна внизу не видно, только мне плевать.

Я глаза закрою и шагну по небу.

Кто не видит страха, — тот готов летать.

Не подумал тогда Карбаш, что может заблудиться, не отмечал он обратной дороги. Сгинул бы орк в лесу безвозвратно, если бы удача той ночью не благоволила к нему и не подсунула бы под его правую ногу судьбоносную корягу. Запнулся Карбаш, да и полетел кубарем аккурат в глубокий овраг, сминая молодые деревья, ударяясь о камни, царапая лицо бесчисленными корявыми ветками. Закружилось у него все перед глазами, завертелось, замелькал странный свет, а потом раздался треск, хруст и жалостливое: «Агрррххххх!» Приземлился увалень Карбаш на что-то большое, мягкое и, судя по всему, уже мертвое.

Поднялся Карбаш, осмотрелся вокруг и ахнул. Прямо перед ним лежало косматое чудище с переломанным хребтом, а у края оврага, держа в дрожащих руках лампу, стоял знатного вида орк в дорогих одеждах и во все глаза глядел на своего спасителя.

— Боги тебя мне послали! — вскрикнул знатный орк. — Если бы не ты, богатырь, сожрало бы меня это чудовище.

А великан Карбаш стоит молчком, лицо все в крови, ветками изрезано, испуганно по сторонам оглядывается, высматривает, нет ли поблизости еще каких чудищ.

— Вижу, скромный ты, осторожный, — улыбнулся знатный орк, — не бахвалишься, награды не требуешь. Скажи, как зовут тебя, орк?

— Карбаш.

— Скажи, Карбаш, чего ты ночью в лесу делал?

— Да я это… — смутился Карбаш, — храбрости набирался. Тридцать лет на днях исполнилось, в армию самая пора идти, а храбрости для этого маловато. Вот мачеха и посоветовала ночь в лесу продержаться, чтобы наутро храбрецом стать.

— Никогда о такой глупости не слышал, — покачал головой знатный орк. — Видно, хочет мачеха, чтобы ты в лесу сгинул и домой не возвращался.

— Да быть не может, — не согласился Карбаш. — Она ко мне не сильно добра, это правда, но отец ее любит, а значит, не может она плохой быть.

— Вижу, что ты очень хорошего мнения об орках. Даже о тех, кто ночью своих детей в лес отправляют.

— Ну а ты, неведомый орк, чего тогда ночью в лесу один делаешь? — спросил Карбаш.

— Езжу я со своими воинами, налоги с городов и деревень собираю. Остановились мы на опушке леса на ночлег. Сплю я, значит, и мерещится мне, будто дивный голос поет из лесной чащи и к себе зовет. Сам не помню, как встал, взял лампу да на голос этот пошел. Гляжу, на дне оврага орчи стоит в чем мать родила, красивая, слов нет, груди как дыни, глаза алмазами сверкают, улыбка жемчугом блестит. Спустился я к ней, очарованный, а тут она как обратится в косматое нечто с клыками да когтями и уже кинуться была готова, да тут сверху треск страшный раздался, и ты, мой спаситель, аккурат на чудовище приземлился и хребет ему переломил. А теперь говори, чем могу тебя отблагодарить?

— Да ничего мне не надо, — смущенно ответил Карбаш. — Подумал я тут, что ночевать в лесу и правда какая-то глупость, так что если обратную дорогу помнишь, то выведи меня из этого леса и будем считать, что мы в расчете.

— Клянусь Нерэ, не видал я еще более скромного богатыря! — воскликнул знатный орк. — Дорогу я помню, так что с радостью провожу тебя до нашего лагеря.

И пошли два орка через лес обратно. Час или два шли они, по душам разговаривали да историями из жизни делились. К полуночи подошли они к лагерю на опушке леса — костры горят, палатки и знамена золотыми нитями в свете костров мерцают, орки все как на подбор великаны, с головы до ног в тяжелые доспехи закованы. Увидали они знатного орка, встали по стойке смирно и как гаркнут во все горло:

— Слава Величеству!

— Величеству? — удивился Карбаш.

— Ах да, друг Карбаш, — усмехнулся знатный орк, — я же так был рад спасению, что совсем забыл представиться. Я царь Азогахай Третий из рода Харраса Сновидца.

Бахнулся Карбаш в страхе на колени перед царем.

— Смилуйся, Величество, не признал я тебя!

— Встань, друг Карбаш, — повелел царь. — Я жизнью тебе обязан, и есть у меня для тебя достойная награда. Раз скоро надлежит тебе идти в армию, то я повелеваю, чтобы ты служил мне добрым другом и личным богатырем.

Так Карбаш оказался при царском дворе и всего у него стало в достатке: лучшие еда и питье, красивые одежды и мягкие перины, самые крепкие доспехи и самые острые мечи. Только вот нет проку в мечах и доспехах, если не умеешь ими пользоваться, и Карбаша стали обучать военному делу. Да только не всем знатным оркам пришлось это по душе, потому что Карбаш был бедного роду из бедной же деревни. То и дело приходили к царю дворяне, и молодые, и старые, чтобы на царского богатыря пожаловаться.

— Негоже, царь, чтобы челядин наравне с нами жил, он же безродный, как последняя собака, — говорили они. — А в деревне про этого Карбаша слух ходит, что он еще и трус, каких свет не видывал.

— Из любого труса можно сделать храбреца, если захотеть, — сказал на это Азогахай. — А вот доброту сердечную и скромность ничем не воспитаешь и по наследству не передашь. Они либо есть, либо нет их, как ни старайся. А у этого орка они в достатке. И за это я Карбаша ценю и в обиду никому не дам.

Не посмели придворные царскому слову перечить, промолчали, но на Карбаша стали с тех пор нехорошо поглядывать, злобно и завистливо.

— Шутка ли, — говорили они за царской спиной, — этот трус безродный в лучших доспехах на всех приемах подле царя стоит, за царским столом подле царя сидит, в каждом походе подле царя спит.

А Карбаш давно уже не считал себя ни трусом, ни дураком и все это подмечал. Много раз просил царя отпустить его в родную деревню, потому что считал себя недостойным такой высокой службы. И каждый раз Азогахай говорил:

— Ты на меня сверху как дар богов свалился, а я с богами спорить не стану. Служи дальше.

Прошло какое-то время, и решили знатные орки Карбаша извести.

— Опозорим его перед царевым взором, — рассуждали они, — и Азогахай лично его на мороз выкинет.

А на носу как раз пир большой был. Решили злые дворяне Карбаша крепко напоить перед самым пиром, чтобы на посмешище перед всеми выставить. Заманили его в винный погреб и давай вином разным угощать да расхваливать, мол, какой он молодец и как верно царю и всему Дормору служит. Слушал их богатырь Карбаш, а сам тем временем все вино в погребе выпил, дворян за угощение поблагодарил, трезвый как стеклышко к царю вернулся и на пиру подле него до самой ночи стоял, покуда царь спать не ушел.

Проходит какое-то время, и злые дворяне придумали новый способ, как от Карбаша избавиться. По всему Дормору разослали они гонцов, чтобы найти самого злого и сильного орка, и на краю Восточного моря нашли такого. Был тот орк, шутка ли, под три метра ростом и крепким, как вековой дуб. Посулили ему большую награду, если он поедет с ними и бросит Карбашу вызов на смертный бой.

— Либо Карбаш испугается и покроет себя позором, либо умрет, — говорили злые языки и уже предвкушали, как от ненавистного царского любимца избавятся.

Дождались дворяне, пока царь со своей свитой да с Карбашем на охоту выедет. Ехали они по узкой лесной дороге и вдруг видят, а посреди дороги орк-великан стоит, такой огромный, будто его не орчи родила, а гора из своих недр выплюнула.

— Есть среди вас Карбаш, — крикнул гигант заученные наизусть слова, — так вот, хочу я с ним биться до смерти, потому что он трус и царское имя позорит.

— Что скажешь, Карбаш? — спросил Азогахай. — Принимаешь вызов?

— Принимаю, — пожал плечами Карбаш и с коня слез.

Сошлись в бою Карбаш с противником, загудела земля под двумя богатырями. Бились они, покуда щиты и мечи на куски не разлетелись. Тогда схватил Карбаш гиганта поперек тела и со всей силы так о землю его приложил, что тот сразу же к праотцам отправился.

— Хороший был бой, — сказал Карбаш, вытирая с лица кровавый пот. — Разреши, Величество, похоронить этого орка достойно, как воина сильного хоронить подобает.

Дал царь добро, отвез Карбаш тело гиганта к шаманам и похоронил того с почестями: тело под шаманские песни на погребальном костре сжег, а над пепелищем высокий курган насыпал. И тем самым еще больший почет и уважение царские заслужил.

Поняли тогда злые дворяне, что просто так не извести им Карбаша и замыслили вместо него самого царя погубить! Рассудили они, что коль царя не будет, то и такие, как Карбаш, места при дворе никогда не найдут. Собрали они все свои деньги, подкупили царскую стражу, чтобы та не мешала им, собрались все вместе с верными своими сообщниками и по тайным ходам пробрались в царскую опочивальню, где один только Карбаш караулил царя, пока тот спал. Увидал Карбаш заговорщиков, выхватил меч, щитом прикрылся и к бою приготовился. Испугались тогда заговорщики, но кто-то из них сказал:

— Нас сотня, а он один. Ударим вместе, и даже Карбаш царя не убережет.

Так и сделали. Бросились все вместе на Карбаша, как стая собак на медведя, принялись топорами рубить, мечами колоть, кинжалами резать. А Карбаш стоит как скала, рубит головы направо и налево, щитом прикрывается.

Проснулся Азогахай от грохота стали, с кровати соскочил, схватился за меч, да только Карбаш его собою заслонил, щитом прикрыл, чтобы не задели царя ненароком.

— Стража! — кричит царь, но никто ему не откликается.

А заговорщики все наседают, уже у Карбаша меч сломался и он только одной рукой в латной перчатке от врагов отбивается. Всех в ту ночь победил Карбаш, защитил царя, да только и сам упал среди побежденных, до смерти израненный.

Бросился Азогахай к верному своему богатырю, а тот ему и говорит:

— Не серчай, Величество, но служба моя окончена, — и испустил дух.

Горевал царь долго, а потом злоба его одолела. Собрал он на площади посреди столицы семьи дворян-заговорщиков и всех стражников подкупленных и сказал:

— Все считали Карбаша недостойным трусом, а я скажу, что трусы — это вы! Потому что побоялись совесть свою послушать. И те трусы, которые побоялись выйти против Карбаша один на один. Хотел бы я казнить всех, кто к смерти друга моего причастен, да только он бы этого не одобрил. Посему я изгоняю вас из Дормора на веки вечные, вы вольны идти куда угодно, но если по дороге кто-то захочет вашей смерти, то не будет тому от царской власти ни наказания, ни осуждения.

Так сказал царь Азогахай и было, как он сказал. Отправились виновные в изгнание, да только до границ Дормора никто из них так и не дошел: ни орки, ни орчи, ни даже орчата.

А сам царь собрал у себя князей и воевод со всей страны и сказал:

— По моей вине погиб Карбаш Трусобой, и не успокоюсь я, пока не найду способа воскресить друга моего из мертвых. Клянусь, что до той поры не сяду на трон, не женюсь и орчатам отцом не стану. А вам последним словом приказываю до моего возвращения выбирать в цари самого достойного орка. Служите избранному верой и правдой, а как помрет, то следующего выбирайте. А там уж и я вернусь.

Отвез Азогахай тело своего друга на сохранение шаманам, а сам отправился в путь. И странствует он до сих пор. Вот поэтому до сих пор орки своих царей выбирают.

Три брата и гора волшебных подарков

Жили-были три брата, три знатных орка из самых уважаемых семей. Все трое были высокие, смелые, а красавцы такие, что даже эльфийские бабы им завидовали. Статные были, сильные, как быки, и невероятно богатые. Жили братья в роскошных домах, которые им лучшие мастера из Гномгарда построили. Все стены в тех домах алмазами усыпаны, полы золотом покрыты, сводчатые потолки серебром отделаны.

И вот настала пора им жениться.

— Возьму в жены царскую дочку, — сказал старший брат. — И сам царем стану.

— Возьму в жены княжескую дочку, — сказал средний брат. — Буду князем.

— Возьму в жены Тилу, дочку шамана, — сказал младший. — Пусть наши дети учатся шаманским наукам.

Так решили они и стали думать, какие бы подарки невестам сделать, чтобы те уж точно не отказали им и стали их женами. Думали-думали, не придумали. Тогда пошел младший брат к шаманам и спросил у них, где бы эдакие чудеса для будущих жен достать. Собрались шаманы в круг, обсудили и так сказали:

— Есть на севере, на самой границе с Гномгардом, одна гора. До вершины идти много дней. Наверху живет отшельник, колдун сильный. Человек он, но из тех людей, которые к нам, оркам, с уважением относятся и порядки наши чтят и уважают. Поэтому со своим племенем он не дружит, с эльфами он враждует, с гномами дел не имеет, а вот орков он привечает, потому что орки с ним дружбу поддерживают. Каждому орку, кто до него доберется, дарит он чудо из чудес и ничего взамен не просит. Вот только не каждый может к нему на ту гору добраться и с подарком вниз не каждый может с той горы спуститься. Так что, если соберетесь к нему, идите на свой страх и риск.

Вернулся младший брат домой и рассказал про гору с подарками. Три дня братья в сомнениях ходили, хмурились. На четвертый день решили ехать к колдуну, уж очень им всем жениться поскорее хотелось. Рано утром три брата снарядили коней, наточили мечи и копья, взяли по мешку с припасами, облачились в доспехи и отправились в путь.

Долгой была дорога, такой долгой, что даже могучие кони устали. По холмам и горам, через леса, озера и бурные реки — таков был путь к волшебной горе. По ночам братья разводили костры, пели древние песни, мечтая о невиданных сокровищах волшебной горы. Тридцать дней они ехали на север, пока не оказались в таких местах, где не было ни воды, ни дичи, только голые скалы да колючий северный ветер, пробирающий до костей и пыль ледяную приносящий. Но и это не остановило трех молодых орков. Замерзшие и голодные, продолжали они свой путь до тех пор, пока не закончились припасы, а могучие кони не попадали замертво. Погрустили братья, насыпали курган для верных животных, спели поминальную песню и пошли дальше. На седьмой день пешего пути вышли они к волшебной горе. Обрадовались орки, заночевали у подножья, и так они устали, что целых три дня проспали.

И тут волшебство с ними коварное приключилось, призванное испытать орков и выведать, чего они на самом деле достойны. Хоть проснулись они вместе, но друг друга не видели и не слышали, а потому каждый из братьев подумал, что двое других без него в путь ушли.

Так проснулся старший брат, огляделся. Видит, что никого нет. Кричал-кричал, не докричался. Решил, что братья без него пошли, и полез в гору.

Проснулся и средний брат, и тоже никого рядом с ним не было. Удивился он, что братья его бросили, решил в одиночку до вершины горы добраться.

А младший брат проснулся и тоже никого из братьев своих не увидел, призадумался, куда это все подевались. Ходил по предгорьям, кричал братьев, не докричался. Махнул рукой и продолжил путь.

Так и шли три брата одною тропой, но не видя друг друга. Дошли до места, где тропа на три дороги разделилась. Старший брат пошел направо, младший свернул налево, а средний пошел прямо.

Видит старший брат пещеру. У входа на резном стуле сидит человек в длинном одеянии, ждет его.

— Я рад, что ты сюда добрался, орк. Хочешь получить подарок для своей невесты? — спросил человек.

— Хочу чудо из чудес, чтобы порадовать царскую дочку, — ответил орк.

— У меня есть три чуда на выбор, — улыбнулся человек. — Кошель, в котором никогда не заканчиваются золотые монеты. Меч, который разрубит все на свете. И лампада, в которой всегда горит огонь. Выбирай.

Средний и младший братья тоже нашли пещеру, и каждому из них человек предложил то же самое.

Подумал старший брат и решил взять кошель:

— Вернусь и буду самым богатым царем на свете.

Средний брат взял себе меч:

— Вернусь и стану непобедимым князем!

А младший брат огляделся вокруг, от ветра холодного поежился и решил взять лампаду.

— С огнем, который не гаснет, я хотя бы к невесте вернусь, — сказал он.

Взял младший брат свой подарок, поклонился человеку и пошел домой. Тепло ему с волшебной лампадой, ветер северный и холод нипочем стали. Идет день, идет другой, на третий день видит — лежит на земле старший брат, исхудавший, замерзший насмерть, в руке кошель волшебный сжимает. Опечалился младший брат, похоронил старшего брата, насыпал курган, спел погребальную песню и пошел дальше. А кошель с собой захватил, чтобы невесте брата отдать.

Идет он дальше, волшебная лампада огнем горит, согревает, от бед его оберегает. Семь дней так шел, пока не нашел среднего брата. Тот лежал, прислонившись к дереву, весь истерзанный да израненный, а рядом лежал убитый им медведь. Осмотрел младший брат тело, опечалился:

— Не хватило мечу одного удара, задрал медведь братика, да и сам помер.

Похоронил орк среднего брата, насыпал курган, спел над братом погребальную песню и дальше пошел. А меч с собой захватил, чтобы невесте брата отдать.

Долго ли коротко ли, добрался он до родных мест. И уже у самого дома встречает его человек, тот самый колдун, что подарки дарил.

— Жаль мне твоих братьев, — сказал он. — Но правило такое: каждому только по одному подарку. С лампадой ты дошел до дома, может, сейчас выберешь другой подарок?

— Нет, — ответил младший брат. — Я оставлю лампаду себе. Если золота из кошеля станет слишком много, золото потеряет ценность. Если оставлю при себе такой могучий клинок, то обязательно кто-нибудь захочет им завладеть для недобрых дел. Уж лучше пусть они останутся там, на горе.

Похвалил человек орка за такое решение, забрал обратно меч и кошель, да и отпустил младшего брата с миром и своим благословением. Вернулся орк к своей Тиле, дочке шамана, отпраздновали они пышную свадьбу, и было у них много-много орчат.

Гус Косматый Хер

Жил не так давно в деревне Подречке орк по имени Гус. Был он взбалмошный, своенравный и считал свое мнение единственно верным. Много раз, гуляя по деревне, он делал замечания окружающим, считая, что обязан научить всех орков и орчи в округе, как правильно жить:

— Так нельзя на улице разговаривать. С этими штанами такие ботинки не носят. Зачем ты себе такую прическу сделала? Ты какой-то странный, надо вести себя по-другому. Кролика нельзя есть на завтрак. Ты ходишь как-то медленно, поторопись, надо вот так. Грустить так сильно нельзя. Смеяться так громко неприлично. Нельзя так смотреть, когда с тобой разговаривают.

И прочее, и прочее, и прочее. Орки в Подречке жили добрые и старались отвечать вежливо, а Гус принимал эту вежливость за доказательство собственной правоты и продолжал поучать всех вокруг и делать им замечания по любому поводу. Зато, когда у Гуса что-то просили или делали ему замечания, он чужого мнения слушать не хотел, всячески старался себя выгородить, а другого обидеть:

— Да у меня спина болит, не могу я. Нет, я все делаю правильно, это у тебя подход неправильный. Ой, я сегодня не в настроении. Мне не нравится твоя просьба, она меня угнетает. Я вчера выпил, поэтому сегодня сделать этого не смогу. У меня планы, прошу их уважать. Почему я должен помогать орку с такой странной прической? Ты меня довести, что ли, хочешь?

И прочее, и прочее, и прочее. В конце концов жители Подречки так устали от этого орка, что перестали с Гусом общаться, в гости не звали, на порог не пускали, первыми разговор не начинали, от слов его отмахивались и уж тем более ни о чем его не просили. Говорили в таком случае: «Ему в какой карман руку не суй, все равно на косматый хер натыкаешься». Так и прозвали его — Гус Косматый Хер.

Сам Гус какое-то время старался не замечать того, что происходит, думал, что это у местных орков период такой, который вот-вот пройдет и после которого все снова будут с ним общаться, как раньше. Да только все оставалось по-прежнему.

И вот однажды пошел Гус в трактир. Подходит он к трактирщику, да и говорит:

— Сделай мне «Убийцу драконов», только горечавки в этот раз как надо положи, а не как в прошлый раз, когда ты снова ошибся с рецептом.

Посмотрел на Гуса трактирщик, подумал и сказал:

— Иди ты куда подальше, Косматый Хер, надоел ты мне хуже горькой редьки, ничего тебе не налью больше.

Возмутился Гус, да только все без толку. Все местные орки были на него в обиде, так что никто его не поддержал и никто за него не вступился. Насупился Гус, разозлился, не понимая, за что с ним так поступили, пошел домой и стал думать, как всем соседям в Подречке отомстить. День думал, два думал, ничего не придумал, а на третий решил взять и помереть всем соседям назло. Не по-настоящему, конечно, а для виду.

— Вот помру, — размышлял Гус, — все они плакать начнут, пожалеют, что меня обидели, а я встану и скажу: «Ну что, усвоили урок?» Да, именно так и сделаю.

И стал Косматый Хер к собственным похоронам готовиться. Поехал он в соседний город, договорился с парочкой местных пьяниц, что они разнесут по Подречке весть о его смерти, вернулся домой, в кровать лег и стал ждать назначенного часа. И утром стали к нему в дом орки и орчи заходить, посмотреть, правда ли Косматый Хер умер. А Гус лежит, не шевелится, через раз дышит и слушает, что про него и его смерть говорят. А говорили совсем не то, что он хотел услышать.

— Жизнь была, да смерть взяла, пусть отдыхает теперь. Не буду я по нему скучать. Жаль его, конечно, но теперь тише и спокойнее будет. Жил один и помер один. Ну помер и помер, что с него возьмешь. Пусть на том свете теперь других поучает.

Разозлился пуще прежнего Гус, но делать нечего, надо лежать, иначе за такой обман его не только поколотят как следует, еще и дом с амбаром в отместку спалят. Ничего, думает он, это сейчас они так говорят, не распробовали горя еще, вот понесут меня в гробу на кладбище, так быстро зарыдают. И дождался, когда его в гроб положили и через всю деревню повезли на кладбище. Да только молча везли, никто по нему не плакал, а сам Гус так устал, что незаметно для самого себя уснул. И не проснулся он, когда гвозди в крышку гроба забивали, не проснулся и тогда, когда в вырытую яму гроб опустили и землей засыпали. А проснулся Гус к вечеру, когда уже все с кладбища ушли, в темноте в гробу под землей.

Испугался Косматый Хер, не понял сначала, где он и почему тут оказался, начал ногами и руками по гробу изнутри бить, на помощь звать, но никто его не слышал. Час прошел, другой. Гус в темноте лежит, уже сил кричать нет, дышать тяжело, от страха и холода все тело его, будто у настоящего мертвеца, онемело. Вот, думает, хотел других проучить, а проучил сам себя. И тут слышит — голоса сверху доносятся, кто-то в земле копошится да сапогами тяжелыми по могиле его расхаживает. Обрадовался Косматый Хер, хотел закричать, чтобы быстрее его вытаскивали из гроба, но горло у него пересохло так, что ни звука издать не смог. А копошение наверху становилось все громче, уже стало понятно, что лопатами землю копают да разговаривают.

— Клянусь тебе, тут его похоронили, еще днем, свеженького, — говорил один голос.

— Ты копай, — отвечал ему второй, — надо быстрее, а то вдруг увидят.

— Так ружье тебе зачем? Увидишь чужого, так сразу стреляй, нам свидетели не нужны.

Тут понял Гус, что откапывают его вовсе не с добрыми намерениями, испугался, что из ружья застрелят, если увидят, что живой, а потому решил снова мертвым притвориться до поры до времени. Закрыл он глаза и стал ждать. И так ему было страшно, что когда лопата ударила о крышку гроба, то Гус даже не вздрогнул. Открыли гроб, воздухом ночным орку в лицо повеяло, а он лежит себе, не шевелится. Достали его из гроба и понесли куда-то. А сами разговаривают.

— Говорил же я тебе, свежий.

— Ага, не соврал. А на могиле совсем цветов нет, будто давно похоронили его.

— Я слыхал, он в Подречке так всем оркам надоел своими поучениями, что те его с радостью да побыстрей закопали, а цветов никто не принес, потому что никто его такого не любил.

Слушает все это Гус, грустно ему на душе, да понимает он потихоньку, что сам виноват в таком к себе отношении. Решил Косматый Хер глаз один приоткрыть, чтобы посмотреть на тех, кто его тащит. А темно вокруг, ничего толком не разглядеть, подметил только, что на орков похожи, а уши у них безобразно на эльфийский манер подрезаны. Снорки, догадался Гус.

Притащили Гуса снорки к реке, в лодку погрузили, шестом от берега оттолкнулись и поплыли. Косматому Херу в лицо вода брызжет, от реки ветер холодный дует, а он терпит, лежит мертвецом и мысленно ругает себя на чем свет стоит, последними словами себя покрывает. Уже несколько раз казалось ему, что не выдержит больше притворяться, да только один глаз приоткроет, дуло ружья увидит, испугается, обратно глаз закроет и продолжает мертвого изображать.

Причалила лодка к берегу, и снорки Гуса снова за руки, за ноги взяли и потащили. Услышал орк, как дверь скрипнула, тут же тепло стало, видно, в дом какой-то его принесли. Положили снорки орка на дубовый стол, раздели догола и давай мыть, как в бане.

— Как с ним поступим? — спросил один снорк другого.

Второй ему отвечает:

— Мясо срежем, солью и перцем засыплем, как вяленую говядину на рынке сбагрим, выгодно получится, а кости и внутренности некромантам продадим для опытов, они за свежатину дорого платят.

— Так и быть, — согласился его товарищ, — только сначала факелом его опалить надо, а то уж больно он косматый весь.

Достали снорки факел, запалили и давай Гусу по рукам, ногам и телу водить, волосы жечь. Терпел Косматый Хер, пока были силы, старался не дышать, чтобы вонь от паленых волос в нос не попала, да только кончились его силы. Вскочил он, голый, и давай на себе волосы тушить и кричать во всю глотку:

— Живой я! Живой!

Снорки от такого зрелища пришли в ужас, завопили и кинулись к выходу, отталкивая друг друга, с грохотом переворачивая мебель, дверь с петель снесли и исчезли в ночи.

— Мертвец поднялся! Мертвец поднялся! — так орали снорки, и ночь эхом разносила эти слова по окрестностям.

А Косматый Хер схватил свою одежду и кинулся прочь из снорочьего дома. Бежал он куда глаза глядят и не заметил, как в лесу оказался. А ночью лес страшен, деревья как великаны, ветвями машут, ветер в кронах недоброе сулит. Понял Гус, что заплутал, сел под дерево и заплакал.

— Что же мне делать, горемычному? За что же я так себя наказал? — жаловался сам себе Косматый Хер. — Хотел ведь просто, чтобы меня любили и уважали, ведь я столько всего знаю, а оно вон какой кочергой вышло.

Тут слышит Гус звук странный, будто всхлипывает кто. Встал он, подождал, пока глаза к темноте попривыкнут, пошел на звук и оказался у большого камня, глубоко в землю врытого и мхом поросшего. А звук из-под того камня идет. Наклонился Гус к самой земле, прислушался. Нет, то не всхлипы были, а чье-то дыхание, тоненькое, сиплое и с леденящим душу причмокиванием.

— Эй! — крикнул орк под камень. — Кто тут дышит?

— Отодвинь камень, увидишшшшь, — раздалось в ответ шипение. — Отодвинь, пожалуйссссссссссста, тут так тяжжжжжжжжело дышшшшать.

— Вот еще, — сказал Косматый Хер, — ночь в лесу, я уставший, я голодный, я несчастный и замерзший. Не буду я никакие камни двигать.

— Видать, не зззззря тебя зззззажжживо похххххоронили, — прошипели из-под камня в ответ. — Никому не нужжжным Коссссматым Хххххером жжжжжил, никому не нужжжным Коссссматым Хххххером и помрешшшшь.

Устыдился тут Гус, вспомнил, за что и почему в лесу один оказался, пересилил себя, навалился на камень всем телом и сдвинул его места. А из дырки под камнем свет голубоватый по лесу пошел, все осветил, так что стало видно, кто под камнем лежал. А лежала там маленькая серо-сизая змея и грустно смотрела на своего спасителя.

Взял Гус бережно ту змею на руки, положил на траву и стал смотреть, что дальше будет. А змея вздрогнула и расти начала, и так быстро она росла, что орку пришлось отпрыгнуть, чтобы не быть задавленным. Ее тело становилось все больше и больше, из серо-сизого оно стало ярко-синим, а на брюхе чешуя серебром засверкала, весь голубоватый свет, что из-под камня вышел, змея в себя всосала и теперь светилась сама, будто огромный фонарь. Камни на пути растущих змеиных колец рассыпались в пыль, деревья падали с треском, земля дрожала под ногами не на шутку испугавшегося орка.

Вот знал же, подумал Гус, что не стоит камень двигать, лежал себе и лежал, никому не мешал. Смотрит Косматый Хер на огромную змеиную голову и гадает, съест ли она его, ужалит ли насмерть, а может, просто уползет.

— Не бойссссся, Гуссссс, — прошипела змея, головой покачивая.

А голова ее в два раза больше, чем сам орк, над немигающими змеиными глазами золотая корона огнем горит, на птичью клетку с прутьями похожая. Царица, догадался Гус, на колени перед ней упал, костями чувствует, как земля под тяжестью змеиных колец дрожит, будто тяжко земле такое диво на себе носить.

— Прости меня, Змеиная царица, — взмолился Гус, — прости, что грубостью на просьбу твою ответил.

— Ты помог, — ответила ему змея, — и иззззвинилссся, этого мне доссстаточчно. Просссси, ччего хочешшшшшь.

— Донеси меня до дому, — попросил Гус, — большего мне не надо.

— До дому? — спросила Змеиная царица. — Уверен? Тебя там мертвым сччччитают, увидят, — иссспугаютссся. Того и гляди насссмерть убьют ссссо сссстраххху.

— И что же мне делать?

— Иди ко мне в уссссслужжжжжение. В зззмеином ццццарсссстве всссегда ессссть работа для теххх, у кого ессссть руки.

Подумал Косматый Хер, да и согласился. Наклонила Змеиная царица голову, взлез на нее Гус, за прутья короны крепко ухватился, и понесла его змея в свое царство. Почти год жил орк в том царстве, вставал рано, служил исправно, а в награду научили его змеи понимать языки птиц и зверей, научили, как правильно с духами общаться, как просьбы их выполнять и как на помощь их призывать.

Прошло время, вот год к концу подходит, и страшная весть докатилась до змеиного царства. На деревню Гуса, на Подречку, напала орда снорков, саму деревню в осаду взяла, голодом орков морят, ждут, когда те сдадутся на быструю смерть. Услыхал про это Гус, пришел к Змеиной царице и говорит:

— Царица, год почти служил тебе верой и правдой, разреши теперь оркам из родной деревни помочь. Хочу повести твоих воинов, чтобы от снорочьей заразы их избавить. А как управлюсь, вернусь обратно, слово даю.

Согласилась царица на такую просьбу. Взял Гус сотню огромных змей, вышел из змеиного царства и пошел к Подречке. А Подречка вся снорками окружена, да не простыми, а в эльфийских доспехах и с эльфийскими же мечами. Увидал это Косматый Хер и приказал атаковать. Бросились огромные змеи-воины на снорков, хвостами бьют, клыками жалят, вместе с доспехами и лошадьми в багровую кашу сминают. Призвал Гус духов на помощь, как в змеином царстве его учили, и те тоже в бой ринулись, под доспехи сноркам залезают, души из них высасывают да тела их намертво сушат.

Не выдержали снорки такого удара, побросали оружие и сбежали. Вышли тогда жители Подречки, увидали, кто их спас, глазам своим не поверили. А Гус им только в пол поклонился и сказал:

— Похоронили вы прежнего Гуса Косматого Хера и правильно сделали. Спасибо вам. Век такую науку не забуду и всегда на помощь приду, когда нужно будет.

Отпустил Гус тогда духов обратно в духово царство, взял огромных змей и вернулся на службу к Змеиной царице. А в Подречке с тех пор живут мирно и ничего не боятся.

— А чего нам бояться, — говорят местные орки. — Нас Гус Косматый Хер охраняет.

Похмельное приключение орка и гнома

Когда-то, давным-давно, на гномьем пограничье еще царили мир и вполне себе сносные соседские отношения. Орки и гномы испокон веков недолюбливали друг друга, но торговые дела вели исправно на радость обоим народам. Гномы вообще поговаривали: «Хоть орк, хоть черт, лишь бы платили». А оркам было чем заплатить: лес, пушнина, металлы, драгоценные камни — всего этого у них было в избытке. Вот и ходили через гномье пограничье бесконечные караваны торговцев в обе стороны, зарабатывая деньги и товарами обмениваясь.

Как-то по весне к одному орочьему князю этих приграничных земель прибыло большое посольство из Гномгарда. Очень хотелось гномам взять в аренду парочку орочьих рудников с серебром на самой границе, вот и привезли они сундуки с золотом и разные важные бумаги на подпись. В посольстве том были сплошь видные вельможи и знатные воины в самых дорогих одеждах и самых внушительных доспехах. Переговоры проходили весьма успешно, а перед самым подписанием всех необходимых бумаг орочий князь решил устроить для гостей грандиозный пир.

Собрались орки и гномы в большом зале, столы накрыли, принесли мяса, фруктов и овощей, кувшины с пивом, бутылки с вином и водкой, чтобы отметить хорошую сделку. Гномы в знак признательности подарили князю огромный топор, украшенный самоцветами, золотом и серебром. Штука эта в бою была бесполезная, но, чтобы красоваться на парадах или чтобы на стенку повесить, сгодится. Князь же в ответ подарил послам кольца, изготовленные из легендарного металла Небесного камня. Сам камень был орками давным-давно утерян, а потому изделия из него ценились очень и очень высоко. Обрадовались гномы таким подаркам, сели есть, пить да орочьего князя нахваливать.

Как всегда и бывает, когда разные народы садятся пить за одним столом, начали подвыпившие орки и гномы выяснять, кто же из них сильнее, умнее и, вообще, лучше других. Выясняли на словах, потому что деловой этикет никто нарушать не хотел. Но был среди гномов один по имени Громвульф, известный воитель из прославленного рода, могучий силач, которому уж очень хотелось с каким-нибудь орком силами помериться.

— Хочу поединка! — кричал Громвульф. — Дружеского, так, бока помять, кровь разогнать.

Встал тут из-за стола орк. Был он выше гнома аж на две головы, широкоплечий, с огромным шрамом поперек лица. Звали этого орка Хвали.

— Я готов драться, — сказал Хвали, — если князь не против.

А князь только рад побаловать гостей кулачной потехой. Велел он отодвинуть столы, а музыкантам приказал играть что-нибудь задорное, чтобы бойцы быстрее в кураж вошли. Вышли Громвульф и Хвали на середину зала, поприветствовали друг друга, расстегнули пояса, кафтаны и рубахи под ноги бросили, и начался бой.

Долго орк с гномом друг друга дубасили под музыку и одобрительные крики с обеих сторон, взмокли, устали, а победить в той драке так никто и не смог. Равными были бойцы, сильными и благородными. Пожали Громвульф и Хвали друг другу руки, обнялись, побратались, да и сели вместе за стол пиво пить да байки травить. И чем дольше продолжался пир, тем более хмельными и неправдоподобными были эти истории.

А поутру оба: и орк, и гном, проснулись в сильном похмелье далеко от княжеского пира, посреди леса, в огромной яме.

— Где это мы, друг Хвали? — спросил гном. — Как мы тут оказались?

— А ты не помнишь, друг Громвульф? — усмехнулся орк. — Ты же сам вчера на пиру, как полночь пробила, предложил нам отправиться в приключение.

— В приключение? — удивился гном. — Ничего не помню.

— Значит, я все-таки крепче тебя оказался, — рассмеялся Хвали. — Потому что помню, как мы за ворота выходили. А вот что потом было — одна чернота. Да ты посмотри на нас, мы и в броне, и при оружии, и с припасами. А вот где мы оказались, ума не приложу.

Посмотрел на себя Громвульф, и правда, он в панцире и кольчуге, при поясе меч и кинжал, рядом его дорожный рюкзак валяется, от росы мокрый. А Хвали тем временем яму рассматривал, в которой они оказались. Глубокая она была, стенки земляные от прикосновения осыпаются, не ухватиться, ни корней, ни веток не видно и, даже если бы гном орку на плечи залез, до края не достать. Видимо, не зря эта яма была вырыта.

Тут орк с гномом заметили, как наверху что-то мелькнуло, шурша листьями, услышали вдалеке приглушенные голоса.

— Эй, любезные! — крикнул Громвульф. — Вытащите нас отсюда!

Голоса тут же притихли, а потом у края ямы, как грибы, выросла дюжина темных фигур в плащах с капюшонами.

— Ребята, — сказал Хвали, поднимаясь на ноги, — мы тут попали в затруднительное положение.

— Да я вижу, — отозвался кто-то сверху. — Ладно, на мертвяков вы не похожи, так что поможем. Эй, тащите лестницу!

Вниз спустили прочную веревочную лестницу, и друзья выбрались из ямы. Вокруг них был дремучий лес с морщинистыми, корявыми деревьями, и у каждого дерева вокруг, насколько хватало глаз, стояла фигура в плаще. Стоявший ближе всех к ним скинул с головы капюшон. Это был коренастый человек с черной бородкой и одним-единственным глазом.

— И что это орк и гном забыли в наших лесах? — спросил он.

— В ваших? — удивился Хвали. — Вам, конечно, спасибо за помощь, но я не думаю, что мы забрались так далеко от орочьих земель. А на орочьих землях людей отродясь не водилось.

— Ты, орк, поосторожнее со словами, — предупредил одноглазый. — Мы банда Серых волков, а я Рэйк, вожак, и мы не делим наших товарищей на орков, людей, гномов и эльфов, как вы все любите. Мы всем рады. А леса эти наши уже много сотен лет, и ни князь, ни орочий царь сюда не заглядывают. А теперь я повторю вопрос: что вы забыли в наших лесах?

— Мы в приключение отправились, — выпалил Громвульф. — Да в яму попали.

Секундное молчание разбойников сменилось заливистым смехом.

— Ну раз так, — сказал Рэйк, вдоволь насмеявшись, — придется вам у нас немного погостить. Сами понимаете, просто так отпустить я вас не могу.

Громвульф чуть было за меч не схватился, но более рассудительный Хвали друга остановил и сказал со всем дружелюбием, на которое был в тот момент способен:

— Хорошо. Погостим у вас чутка.

— А вы мне нравитесь, — улыбнулся одноглазый. — Рад, что мертвяки вас не сожрали ночью.

— Мертвяки?

— Пойдемте, — Рэйк дал сигнал разбойникам, и они мигом исчезли в лесных зарослях. — По дороге я все вам расскажу.

Пока они пробирались извилистыми лесными тропами, вожак разбойников рассказывал друзьям удивительные истории. Уже как с месяц по ночам из-под земли мертвецы начали вылезать и по лесу рыскать. То просто бродят, то зверье калечат и убивают, а то и на самих разбойников нападают, на части рвут, кровь пьют и мясом закусывают. А откуда в глухом лесу столько мертвецов, никто и не знает. Вот Серые волки и начали ямы рыть, ловушки на мертвецов ставить, чтобы хоть как-то эту нечисть извести.

— Пришлось над ними, мертвяками этими, ставить, так сказать, эксперименты, — закончил Рэйк. — А то никак они умирать не хотели. Выяснили, что если голову им отрубить или размозжить, то снова они станут мертвыми и никому вредить не будут.

Они все шли и шли, до самой ночи, пока не оказались у огромного дерева с длинными кривыми ветвями совсем без листьев, похожими на застывшие щупальца морского чудовища. Рэйк прикоснулся к дереву, и часть ствола просто отъехала в сторону. В глубине открывшегося прохода, напоминающего зевающую пасть зверя, горели фонари. Громвульф и Хвали вошли внутрь вслед за Рэйком, после чего секретная дверь вернулась на место. Потом они шли вниз по лестницам, по коридорам со множеством дверей, пока не оказались в просторной зале с фонарями на стенах и большим количеством народа, сидевшего за столами. Кто-то сидел на лавках и табуретках, кто-то развалился в креслах, положив ноги на пуфики цхутланской работы, а кто-то просто лежал на полу. Тут были и орки, и люди, и гномы, и даже эльфы со снорками.

— Посидите тут, пока я с товарищами не решу, что с вами делать, — сказал Рэйк. — Выбирайте свободное место, присаживайтесь, никто вас не тронет, даю слово.

Друзья спорить не стали, сели в уголок и стали ждать. У обоих головы с похмелья болят, ноги, как у стариков, гудят, могучие плечи ломит.

— Знаешь, друг Хвали, — раздосадованно сказал Громвульф, — я больше ни капли спиртного в рот не возьму, клянусь своим кошельком.

— Давай сначала живыми домой вернемся да рты и глотки целыми сохраним, — отвечал орк, — а потом уже будем давать такие смелые обещания. А то… стой, ты слышишь?

Прямо у них за спиной раздались странные звуки, будто кто-то изнутри скреб стену. Тихий поначалу звук становился все громче, а потом к нему добавился еще один, похожий на урчание гигантского желудка.

— Эй! — крикнул Громвульф. — Кажется, у вас крысы в стенах завелись. Причем здоровые.

Разбойники насторожились. А потом стены начали осыпаться, в них стали появляться зияющие дыры, из которых с утробным урчанием внутрь полезли мертвецы, страшные серые трупы орков, снорков, людей, эльфов и гномов с белесыми глазами и гнилыми зубами.

— К оружию! — раздался крик.

Серые волки выхватили мечи и копья, опрокинули столы, как за щитами за ними укрылись и принялись отбиваться от нападающей нечисти. Громвульф и Хвали бросились им на подмогу, орудуя мечами, круша черепа мертвяков, отрубая им руки и ноги, тесня ожившие трупы обратно к стенам, из которых те вылезли.

— Рубите им головы! — кричал Рэйк, ловко орудуя двуручным мечом. — Головы!

Много раз мертвяки набрасывались на Хвали, будто стая собак на медведя, и много раз Громвульф помогал другу отбиться. Много раз гном оказывался заваленным телами поверженных врагов, и много же раз орк вытаскивал его, ставил на ноги, и они снова бросались в бой. Казалось, что наплыву мертвецов не будет конца, но потом все стихло.

Громвульф, Хвали и Серые волки стояли, тяжело дыша, еще не веря в то, что они победили. Воздух был пропитан запахом пота и трупной вонью, поверженные мертвецы начали таять на глазах, как мороженое на солнце, пока вовсе не исчезли, только вонючие лужи от них и остались.

Так закончилась битва с мертвецами в убежище Серых волков. Рэйк поблагодарил Хвали и Громвульфа за помощь, напоил, накормил, дал выспаться и отпустил домой, но с одним условием. До самой границы леса орк и гном ехали в телеге с завязанными глазами, чтобы никто из них не смог указать дорогу к логову разбойников. А когда повязки сняли, Хвали увидел, что они стоят на знакомой ему дороге, ведущей аккурат к княжескому дворцу.

А во дворце тем временем все еще продолжался пир и отсутствия Громвульфа и Хвали никто даже и не заметил. Приведя себя в порядок, друзья вернулись к пирующим оркам и гномам, будто и не уходили вовсе.

— Какое все-таки странное у нас вышло приключение, друг Хвали, — сказал Громвульф следующим утром, перед самым своим отъездом в Гномгард.

Орк согласился и добавил:

— Хорошо, что живыми вернулись.

Так расстались Хвали и Громвульф, оставшись добрыми друзьями и боевыми товарищами. Часто потом они писали друг другу письма и обменивались подарками на праздники, а вот вживую больше так никогда и не встретились. Но с того самого приключения ни орк, ни гном больше никогда спиртного не пили, а когда их спрашивали почему, то с удовольствием рассказывали историю о своем похмельном похождении, оживших трупах и банде Серых волков.

Запрещенное волшебство

Жила-была Тила, дочка шамана. Вместе со своим отцом изучала она шаманские обряды и тайны, магию эльфов и гномов, колдовство древних людей и прочие волшебные науки. Преуспела Тила, и по всему континенту гремела о ней слава, вот только не приносило это ей ни счастья, ни радости. Видела она, как много орков и орчи хотят изучать волшебство и шаманство, но старики-шаманы никого, окромя своих детей, и близко не пускали к собственным тайнам. Посоветовалась тогда Тила с мужем, и решили они открыть Волшебную Академию, где мог обучаться каждый, кто к магии склонен и к наукам способен.

Со всех концов Дормора потянулись к ним студенты, желавшие обучиться тайным искусствам и волшебным практикам. Приходили многие, многие же и уходили обратно, так как не было в них волшебной силы, но те, кто оставался, становились потом очень известными магами, шаманами, целителями и колдунами. Но самыми известными ученицами той Академии стали две молодые орчи, настолько талантливые и способные, что их историю знает каждый орочий волшебник на всем белом свете.

Звали тех орчи Шагаз и Нуанетт. Нуанетт — рослая, сильная дочка горца-охотника — любила тишину и уединение, могла целыми днями изучать древние свитки в библиотеке, не пропускала ни одного занятия и строго следовала всем правилам. Шагаз, орчи крохотного роста, очень худенькая, предпочитавшая шумные компании и веселые праздники, любила шутить и смеяться, а ее успехи в волшебстве объяснялись скорее невероятным талантом и бесконечной удачей, чем усидчивостью и трудолюбием. Но кое-что объединяло этих двух так не похожих друг на друга орчи. Обе они: и Шагаз, и Нуанетт, очень интересовались теми разделами волшебных искусств, которые относились к врачеванию, продлению жизни и поискам бессмертия. Учителя Академии поначалу поддерживали эти их начинания, но со временем стали относиться к необычному увлечению своих учениц с подозрением и опаской. К слову, у них были на то весьма серьезные основания.

В конце первого года обучения Нуанетт появилась на экзамене со странным медальоном в руке, держа на поводке очень-очень старого козла, чем вызвала сильное недоумение среди учителей. Надела она на козла медальон, прочла заклинание, медальон тут же исчез, а козел на глазах начал молодеть, да так быстро, что через пару секунд превратился он в козленка. Обрадовались учителя, а потом обомлели, ибо козленок продолжил молодеть и уменьшаться до тех пор, пока не превратился в крохотное алое существо, которое вскоре совсем растаяло, оставив после себя лишь кровавую лужицу.

Расстроилась Нуанетт, что ее эксперимент не удался. Вышла тогда вперед Шагаз и сказала:

— Моя работа получше будет!

Показала она учителям горшок с увядшим цветком, поставила его на землю, достала из-за пазухи флакон с жидкостью и вылила ее на пожухлые листья. Зазеленел тут цветок, распустились листья, наполнился стебель силой, а лепестки цветом. Принялся цветок расти, и все вокруг наполнилось дивным ароматом.

Обрадовалась Шагаз, что все у нее получилось, да только и она рано радовалась. Не прошло и минуты, как стебель цветка взбух, трещинами пошел, листья почернели, искривились, на лепестках появились десятки крошечных ртов, которые завопили леденящими кровь голосами, будто от боли, дивный аромат вонью нестерпимой сменился. А потом и страшный цветок, и горшок охватило зеленое пламя и ничего, кроме пепла, от них не осталось.

Посмотрела на это Тила, подозвала к себе Нуанетт и Шагаз, да и говорит им:

— Вижу, что вы стремитесь к одному и тому же, так что приказываю вам с этого дня работать и учиться вместе.

Прошел еще один год, подружились Нуанетт и Шагаз, да только не получилось у орчи совместной работы. Пока Нуанетт корпела над книгами и заклинаниями, хохотушка Шагаз проводила время на пирах и танцах, лишь изредка помогая подруге. Но не злилась на нее Нуанетт, а только усердней за них двоих работала. И вот когда подошло время, предстали две орчи перед самой Тилой в окружении лучших учителей Академии.

— Показывайте, — сказала Тила, — что у вас получилось.

Вышла вперед Нуанетт, развернула на земле пергамент со странными рисунками и принялась заклинания читать. Подошла тогда Шагаз, держа в руках две клетки: одну с котенком маленьким, другую со старой кошкой, поставила их на пергамент, а сверху посыпала их черным порошком. Повалил тогда из пергамента дым, принял странную форму, и зазвучал из клубов дыма голос:

Кто ищет бессмертия тайну, то пусть

Мне юность чужую в обмен принесет.

Исчезнут болезни, и немощь, и грусть,

И заново старый всю жизнь проживет.

Умолк голос, развеялся дым, и увидели все, что вместо старой кошки в клетке мяукает маленький котенок, а вместо котенка в клетке сидит старая-престарая кошка.

Обрадовались орчи, что все у них получилось, но недолго радовались, потому что разозлилась премудрая Тила.

— Черные силы призвали вы, — говорит, — применили запретные чары, и за это я изгоняю вас обеих из Академии.

Вышла тогда вперед Нуанетт и сказала:

— Гневайся, великая Тила, но на меня одну. Это я сделала всю работу, а Шагаз весь год развлекалась и танцевала и к работе этой не имеет никакого отношения, поэтому не заслуживает она твоего наказания.

— Правда ли это? — спросила Тила.

— Правда, — ответила Шагаз, благодарная подруге за защиту.

Подумала Тила и сказала:

— Тогда, Шагаз, ты покинешь стены Академии с позором, потому что не терплю я праздных лодырей среди учеников. А ты, Нуанетт, в наказание отправишься на юг к колдуну-отшельнику. И не возвращайся до тех пор, пока не сотворишь достойного волшебства.

Так разошлись две орчи в разные стороны. Нуанетт продолжила обучение волшебству у колдуна-отшельника, а о Шагаз все вскоре забыли. Прошел год-другой, стала Нуанетт сильной волшебницей, и сказал ей тогда ее старый учитель:

— Хочешь ли ты все еще узнать, как добиться бессмертия?

— Хочу.

— Тогда слушай. Найди ящерицу, что поет в полнолуние, и забери ее музыку. Отыщи Вечноосеннее дерево и собери его золото. Познакомься с черепахой, которая не живет ни на земле, ни в воде, и возьми ее железо. Принеси это мне и узнаешь тайну бессмертия.

— А куда мне идти? — спросила Нуанетт.

— Куда хочешь, — отвечал колдун, — ноги всегда куда-нибудь приведут.

И отправилась Нуанетт в путешествие. Много городов и земель обошла до тех пор, пока однажды в полнолуние не увидела чудную ящерицу. Была она белого цвета и сидела на камне в окружении таких же ящериц, вот только хвост у нее был странный: толще и длиннее, чем у ее сородичей, покрытый маленькими серебряными камнями, похожими за застывшие капли утренней росы. Поднимала эта ящерица свой хвост, трясла им, и слышна была странная музыка, от которой другие ящерицы качались из стороны в сторону, будто завороженные.

Поняла тогда Нуанетт, что это именно та ящерица, которая ей нужна. Подкралась незаметно и оторвала ящерице хвост. Замолкла музыка, разбежались ящерицы в разные стороны, а орчи сунула необычный хвост в сумку и отправилась дальше.

Долго путешествовала Нуанетт и однажды в сосновом бору оказалась. Бродила она посреди деревьев-великанов, пока не наткнулась случайно на странное дерево. Было оно таким же высоким, как сосны, только с белым-белым стволом, голыми ветвями, и лишь на самой его верхушке виднелись три больших желтых листа.

— Наверное, это и есть Вечноосеннее дерево, — сказала орчи. — А ее золото — это листья.

Наколдовала тогда Нуанетт длинную-предлинную лестницу, забралась по ней к самой верхушке дерева, сорвала пару желтых листов и положила их в сумку. Спустилась орчи на землю, развела костер, переночевала, а наутро дальше отправилась.

Прошло несколько лет, а черепаху, которая не живет ни на земле, ни в воде, так и не нашла Нуанетт. Сидит она однажды на скале на берегу далекого моря, уставшая от путешествия и расстроенная, что ни с чем придется возвращаться. А мимо старая орчи идет.

— Чего пригорюнилась, маленькая орчи? — спросила старушка.

— Ищу я черепаху, которая ни в воде, ни в земле не живет, — ответила Нуанетт. — Много лет ищу, много земель обошла, да только до сих пор не нашла.

— Иди туда, откуда я пришла, — сказала тогда старая орчи, — там увидишь остров, который между морем и землей прямо в небе висит. Другие примут его за кусок камня, но ты приглядись внимательнее и тогда найдешь то, что так долго искала.

Поблагодарила орчи старушку, пошла Нуанетт туда, куда было сказано, и очень скоро на краю обрыва оказалась. А между обрывом и морем действительно остров в воздухе висит, воды и скал не касается, весь деревьями да камнями усеян. Пригляделась Нуанетт, как старая орчи советовала, и увидела огромную черепашью голову, от камней почти неотличимую. Почувствовала тогда черепаха, что заметили ее, повернула к орчи голову и сказала:

— Доброе утро, маленькая Нуанетт. Что привело тебя ко мне?

Обрадовалась орчи, рассказала черепахе обо всем, что с ней приключилось. Покачала тогда головой черепаха и сказала:

— Долгий путь ты проделала, но, боюсь, нет у меня никакого железа. Хотя однажды напал на меня великан с огромным мечом, но тот меч разбился о мой панцирь. Если хочешь, можешь посмотреть, вдруг найдешь, что ищешь.

Забралась Нуанетт на черепаший панцирь, весь его обошла да облазила, под каждым деревом смотрела, каждый камень переворачивала, и спустя какое-то время среди мха и грязи отыскала она почерневший обломок меча в локоть длиной. Поблагодарила орчи необычную черепаху, положила обломок меча в сумку да в обратный путь отправилась.

Вернулась орчи к колдуну-отшельнику, выложила перед ним хвост ящерицы, желтые листья и осколок меча.

— Я нашла все, что нужно, — сказала Нуанетт.

— Хорошо, — ответил колдун, — теперь слушай.

И прошептал ей на ухо заклинание тихо-тихо, чтобы никто посторонний не услышал.

— Повтори его про себя, — сказал колдун, — и увидишь, что будет.

Сделала Нуанетт так, как сказал колдун, и вспыхнули тогда золотые листья, расплавили железо, а расплавленное железо поглотило хвост ящерицы. Задрожали стены, дым повалил клубами, а когда развеялся, то увидела Нуанетт, что перед ней лежит золотая флейта.

— Пока ты играешь на этой флейте, — сказал колдун, — ты не стареешь и ничто и никто не смогут тебе навредить. А теперь сыграй, но только, что бы я ни делал, не переставай играть, иначе беда случится.

Кивнула Нуанетт, взяла флейту и начала играть. А колдун-отшельник смеется, пляшет вокруг нее, то молнией в орчи запустит, то огнем опалит, то острым ножом порежет. А орчи все нипочем, неуязвимая она для чар и железа, бессмертная, покуда на флейте играет.

Вернулась тогда Нуанетт в родную Академию, о приключениях своих да о флейте рассказала. Приняла ее Тила как родную дочь, похвалила за усердие, но только грустный у нее был голос.

— Что случилось, великая Тила? — спросила Нуанетт.

— Все дело в твоей подруге Шагаз, — ответила Тила. — Обозлилась она на всех нас, запретные чары стала изучать, в бездны черные глядела, пока глаз не лишилась, много черных слов произнесла, пока рот сама себе не зашила, и превратилась она в бессмертное чудовище, которое жизнь и силу из всего живого вытягивает. Поселилась Шагаз в Восточном море, и никто с ней справиться не может.

Подумала тогда Нуанетт, что сможет справиться с Шагаз благодаря волшебной флейте. Сколько ни отговаривала ее Тила, орчи была непреклонна.

— В этом есть и моя вина, — говорила она. — Это я придумала тогда обратиться к запрещенному волшебству, из-за моих слов исключили Шагаз, отчего она и превратилась в чудовище. Поэтому если кто-то и должен с ней справиться, то это я.

Мудрая Тила была против, но силой удерживать Нуанетт не стала. Отправилась орчи на восток, к самому морю, и увидела там землю мертвую, безжизненную, покрытую жухлой травой, на которой покоились погибшие орки и орчи в окружении бездыханных зверей и птиц. Почувствовала Нуанетт, что силы покидают ее, достала флейту, заиграла, полегче ей стало, и она дальше пошла. Дошла до края побережья, играть не переставая, увидела чудовище, в которое Шагаз обратилась, и страшно ей стало. Вместо маленькой веселой орчи лежала в воде огромная черная масса с тысячью щупалец, бурлящая и пузырящаяся, словно грязь, кипящая на огне. Поборола страх Нуанетт, подошла ближе к Шагаз. Углядело ее чудовище каким-то невидимым взором, но трогать не стало, заслушалось чарующей музыкой волшебной флейты, да и уснуло.

В тот же час, стоило Шагаз уснуть, зазеленела трава, поднялись в воздух птицы, заплескалась в море рыба. Хотела тогда орчи убить Шагаз, но не смогла она поднять руку на старую подругу. И поняла Нуанетт, что ей делать, и осталась там, на берегу моря, играя на флейте волшебной, чтобы навеки спало чудовище, порожденное любопытством и запретными чарами. Но иногда Нуанетт останавливается и перестает играть, чтобы перевести дыхание, и просыпается тогда чудовище Шагаз, яростно кричит, бьет щупальцами, отчего дрожит земля, а с живыми происходят страшные беды.

Шибок Умный

Не так уж и давно по орочьим меркам, лет триста назад, жил на свете орк и звали его Шибок Умный. Точнее, звали его просто Шибок, а Умным он сам себя называл и везде так подписывался. Не был Шибок ни великим воином, ни мудрым шаманом, ни известным колдуном, а был простым библиотекарем, долго-долго работавшим среди книжных полок, прочитавшим не одну тысячу книг, свитков и энциклопедий. Ни разу не выезжал Шибок за пределы своего города, но о мире вокруг и народах, его населявших, знал практически все и на любой вопрос мог дать исчерпывающий ответ. Вернее, почти на любой, иначе этой истории и не случилось бы вовсе.

Стоял жаркий августовский день, один из тех дней, в которые библиотекарь Шибок очень любил свою работу. Давно начались летние каникулы, школьники и студенты до самого сентября не будут заглядывать в читальные залы, и работники библиотеки были предоставлены сами себе и своим делам. Шибок в этот день занимался тем, что любил больше всего — сидел в прохладных библиотечных архивах, покуривая трубку, попивая крепкий чай в окружении бесчисленного множества книг, летописей, тетрадей и свитков. И вот попалась ему на глаза одна тетрадка, весьма толстая, в черном кожаном переплете с серебряными застежками. Открыл ее Шибок, а там на самой первой странице стихи:

Прочтешь меня — придет успех,

Дам подношение такое,

Что станешь ты сильнее всех,

Коль справишься с самим собою.

Заинтересовался Шибок, трубкой запыхтел, как паровоз, начал страницы перелистывать, а там сплошь каракули непонятные да формулы неизвестные. Расстроился поначалу Шибок, а потом засучил рукава и за дело взялся. Много дней и ночей орк переводил то, что написано в тетради, букву за буквой, символ за символом, сотню словарей перечитал и учебников и спустя какое-то время сумел разобраться, что же в тетради написано. А было там написано нечто вроде инструкции, как демона мудрого вызвать, который то ли желания исполняет, то ли наградой волшебной одаривает.

Обрадовался Шибок, что тайну такую разгадать сумел, возгордился, и обуяло его желание сделать так, как в тетради написано. Мало ли, подумал он, вдруг могущество великое обрету или хотя бы горшок с золотом мне за труды перепадет. Прочитал он записи свои еще раз, да и сделал все по инструкции: пришел в жаркий полдень на лесную поляну, взял с собой три козлиных головы, развел костер, бросил в него головы и начал заклинания нужные читать. А когда закончил, саму тетрадь в огонь выбросил. Либо я правильно все сделал, подумал Шибок, либо тетрадь просто сгорит.

Поднялся тут дым до самого неба, не черный, не серый, а золотистый, будто гномгардское пиво. И из дыма вышел демон о трех козлиных головах.

— Молодец, Шибок, — сказал демон, — разгадал ты все. И сделаю я тебя за это сильнее всех на свете. Вот только, — добавил он и хитро прищурился, — скажи мне, Шибок Умный, кто же и что же сильнее всех на свете?

Задумался Шибок, долго думал, вспотел на солнце, что жарило нещадно. И ответ сам пришел в его голову.

— Солнце, — сказал он. — Оно дает жизнь всему, значит, солнце сильнее всех.

Сказал так Шибок и тут же стал солнцем. Почувствовал он силу великую, огонь, что внутри клокочет, и все ему стало видно — и планету, на которой он жил, и далекие звезды, и необъятную черноту космоса, даже те его уголки, где еще жив был след Великого Дракона.

Подлетает к солнцу демон и спрашивает:

— Ну как, Шибок, доволен ты своим выбором?

А Шибок не отвечает, могуществом своим наслаждается, жаром пышет так, что на земле трава жухнет и посевы горят. Напрасно орки на земле молили солнце о пощаде, не слушал их Шибок. Но вдруг видит он, что землю всю тучей огромной закрыло и ни один лучик солнца, как бы он ни старался, на землю не попадает.

— Не может быть, — сказал Шибок, — неужели туча сильнее меня? Как бы я хотел стать этой тучей.

Услышал это демон, сделал так, как было сказано, и превратился Шибок в тучу. Почувствовал он, как внутри него молнии трещат, как силой он наливается, как растет час от часа все больше и больше.

Подлетает к туче демон и снова спрашивает:

— Ну как, Шибок, доволен ты своим выбором?

А Шибок снова демону не отвечает, потому что он туча, могучая грозовая туча, которая растет от горизонта до горизонта, солнце закрывает и землю в дожде утапливает. Взмолились орки на земле, чтобы дождь лить перестал, но Шибок их не слушал. Но недолго он радовался, потому что налетел ветер, разорвал тучу и понес клочки ее в разные стороны.

— Ах ты, ветер, — возмутился Шибок. — Неужели ты сильнее тучи, которая сильнее солнца? Как бы я хотел стать тобой, ветер!

Услышал эти слова демон, сделал так, как было сказано, и Шибок превратился в ветер. Завывая страшным голосом, начал он гонять по небу легкие облака, потом полетел к морю и поднял до самого неба огромные водяные смерчи. Упиваясь своей силой и своей свободой, носился Шибок над водою и над землями, разбрасывая корабли, срывая крыши с домов, вырывая с корнем деревья.

Летит рядом демон и снова спрашивает:

— Ну теперь-то, Шибок, ты доволен своим выбором?

А Шибок не обращает на демона внимания, носится себе и кричит:

— Я сильнее солнца, потому что я сильнее тучи, которая сильнее солнца! Я сильный, я сильнее всех на свете! Сейчас я полечу в города и разрушу все, что сотворили там жалкие, слабые орки!

Тут на глаза ему попался гранитный утес.

— Я сильнее всех! — закричал Шибок. — Сейчас я превращу тебя в прах!

И он налетел на утес, да только пыль с него сдул.

— Я сильнее солнца, я сильнее тучи, я сильнее всех на свете! Сейчас я разрушу тебя! — злобно загудел он и снова налетел на утес.

Но тот по-прежнему стоял как ни в чем не бывало, гордый, высокий, могучий и молчаливый. Расстроился тогда Шибок, понял, что ему не одолеть этот кусок холодного камня.

— Значит, не я, а этот утес сильнее всех! — завыл Шибок. — Какая непоколебимость! Какое достоинство в этой каменной мощи! О, как бы хотел я стать этим утесом!

Услышал его демон, сделал, как было сказано, превратил орка в могучий гранитный утес, да и говорит:

— Ну все, Шибок, хватит с меня. Был ты и солнцем, и тучей, и ветром могучим. Силу ты великую обретал, да только с самим собой справиться не сумел. Оставайся же навсегда куском гранита.

И улетел демон в неведомые дали. Но Шибок об этом даже не переживал, ведь думал он, что стал сильнее всех на свете. Огромные волны били в его грудь, но он даже не чувствовал этого. Свирепый ветер в ярости налетал на его вершину, но утес и этого не чувствовал и не замечал. Солнце направляло на него свои раскаленные лучи, а он по-прежнему стоял непоколебимой твердыней. Радовался Шибок да приговаривал:

— Наконец-то я сильнее всех на свете! Никто не может теперь одолеть меня — ни солнце, ни море, ни тучи, ни ветер!

В этот момент Шибок почувствовал сильный удар. Один, другой, третий. И с каждым ударом от него отламывались куски гранита.

— Кто смеет прикасаться ко мне? — закричал Шибок и посмотрел вниз. Но он никого не увидел, потому что вершину утеса окутали густые облака.

А невидимое существо продолжало наносить ему удар за ударом.

— Значит, на свете есть существо сильнее солнца, сильнее моря, сильнее ветра, сильнее тучи, сильнее меня — утеса! Кто же этот великан-богатырь?

В это время ветер разогнал облака, окутавшие вершину, и Шибок увидел внизу обычных орков, которые пришли сюда добывать гранит для строительства. Кричал им Шибок, чтобы оставили они его в покое, но орки не слышали его, потому что были заняты своим делом. Орудовали они целыми днями, пока от гранитного утеса совсем ничего не осталось.

Из того гранита много дней спустя построили большой дом, вот только жить в этом доме так никто и не стал. Потому что очень часто по ночам в доме слышались тяжелые вздохи и расстроенный голос, из стен доносящийся, раз за разом повторял:

— Шибок Умный, Шибок Умный, какой же ты дурак.

Ганлин, или дудочка из кости мертвеца

Жил да был свете орк по имени Ганлин, и очень он любил мастерить разного вида дудочки. Были в его коллекции дудочки из дерева, из меди, из серебра, даже из камня были, а вот из костей — не было. Никак не мог Ганлин найти подходящую кость, из которой можно было бы дудочку смастерить. То слишком тонкие ему попадались, которые трескались, стоило в них подуть, то слишком толстые, из которых, сколько ни дуй, ни одной ноты не вылетало. Поэтому часто по воскресеньям, когда все запланированные дела на неделю были уже сделаны, Ганлин собирался в дорогу и целый день искал по округе подходящие кости.

И вот однажды, гуляя по лесу, наткнулся он на ту самую кость. Она лежала под деревом, чуть присыпанная землей, была длиною с локоть, легкой, но крепкой. Взял Ганлин кость и домой отнес, на верстак положил и начал дудочку мастерить. Целый день работал, и, наконец, к вечеру дудочка была готова. Начал Ганлин на дудочке играть, обрадовался — звук прекрасен, в руках лежит идеально, не дудочка, а настоящее сокровище.

Вышел довольный орк из дому и отправился на городскую площадь, чтобы на дудочке поиграть, орков и орчи с орчатами порадовать. Сел Ганлин у фонтана и начал наигрывать простую, незатейливую мелодию. Собрался вокруг него народ, очень всем нравилось, как дудочка из кости звучит. И тут вдруг выбегает вперед огромный одноглазый орк по имени Барбаш.

— Да как ты смеешь, Ганлин?! — закричал он. — Не было ничего такого!

Орки притихли, посмотрели на одноглазого с удивлением, перестал Ганлин играть и спросил:

— О чем ты говоришь, Барбаш? Я просто на дудочке играю.

— Да вы разве не слышите, — не унимался одноглазый, — что он на меня клевещет?!

Но орки и орчи не понимали, о чем речь. Разозлился тут одноглазый Барбаш:

— Глухие вы, мать вашу через коромысло! Ну, Ганлин, сыграй еще раз, пусть все твое вранье услышат.

Пожал плечами Ганлин и снова начал на дудочке играть. И тогда все на площади услышали, как из дудочки вместо мелодии целая песня полилась:

Я с одноглазым в лес ходил, и спор у нас зашел:

Мешать искусство с колдовством неужто хорошо?

Я говорю, что хорошо, он: «Плохо», — отвечал.

Ему сказал, что он дурак, он — нож в ответ достал.

Тут закипел неравный бой, клинок мне в грудь попал.

Меня мой бывший друг убил и в землю закопал.

Теперь стоит передо мной и врет, что это — ложь,

А сам от злости сам не свой, сжимает крепко нож!

Замолкла песня, посмотрели все на одноглазого, а на том и правда лица от злости нет, стоит красный как рак, в руках нож огромный держит.

— Замолчи, Ганлин, — прошипел он. — А не то, клянусь Нерэ, ты на себе узнаешь, каково быть одноглазым!

Тут из дудочки вылетело голубое облако, зависло в воздухе и стало превращаться в фигуру высокого эльфа с острыми ушами и всклокоченными волосами. Посмотрел дух покойника на одноглазого и сказал:

— Вот мы и встретились снова, мой бывший друг. Пришло время свершить справедливость.

Дух эльфа вытянул вперед длинную тонкую руку, взмахнул ею, и одноглазого в воздух подняло, да так резко, будто у него к шее была веревка привязана. Все на площади смотрели на это в оцепенении, никто и слова проронить не мог, тишина повисла, только слышно было, как одноглазый хрипит. А покойник сжал пальцы в кулак, и Барбаш начал сохнуть, как виноград на солнце, кожа стала морщинистой, одежда истлела. Потом вспыхнул он, будто сухое полено, и пеплом на землю осыпался.

— Спасибо тебе, Ганлин, — сказал дух. — Теперь я спокоен.

И исчез. А Ганлин сидит от страха ни жив ни мертв, и все на площади смотрят на него испуганно и недоверчиво. Подошли к нему стражники, взяли под руки и повели прочь.

— Куда вы меня? — взмолился Ганлин.

— В тюрьму, — отвечали ему.

— Но ведь я ничего не сделал!

— Посидишь взаперти, пока мы разбираемся, — сказали стражники. — Ишь чего придумал — призраков-убийц посреди города вызывать!

Отобрали у Ганлина его дудочку, а самого посадили в подвал под княжеским дворцом. Проходит день-другой, пришел к нему сам князь и дудочку протягивает со словами:

— Иди-ка ты, Ганлин, разбирайся сам с этим призраком, а то никакого сладу с ним нет. Три трактира разгромил, два борделя спалил, хулиганит так, что вся округа ходуном ходит.

Взял Ганлин дудочку из кости мертвеца, поглядел на нее, да и говорит:

— Я бы с радостью все исправил. Да только как я это сделаю?

— А я почем знаю, — пожал плечами князь. — Ты его выпустил из своей дудочки, так загони его обратно. Не то посажу тебя на кол перед городскими воротами, будешь ворон пугать!

Понял Ганлин, что выбора у него нет, и пошел в город дух мертвого эльфа искать. А город уже весь на ушах стоял! Орки и орчи бегают среди подожженных домов, дым над городом как большая туча висит, повсюду шум, гам, вокруг осколки битого стекла и куски щебня валяются, разруха такая, как после обстрела из гномьих камнеметов. А над всем этим кружился освобожденный эльфийский дух и пьяным голосом распевал матерные песни на своем гортанном наречии. Увидал этот дух Ганлина, спустился к нему, расхохотался:

— Ну что, орочье семя, пришел исправлять свои ошибки? Ну, попробуй!

— Почему ты так со мной говоришь? — изумился Ганлин. — Я же помог тебе, месть свершилась, ты ведь даже спасибо мне сказал!

— Эльфийское спасибо орку ничего не значит, — ответил дух. — Я орков ненавидел при жизни, а после смерти тем более в покое вас не оставлю, и ничего теперь вы мне не сделаете!

— Ты уже поквитался с одноглазым! — крикнул Ганлин. — Он тебя убил и понес наказание!

— Да не убивал он меня, — рассмеялся мертвый эльф. — Он меня на краже поймал, ну и в погоню кинулся, в лес меня загнал, как зверя какого-то, я скрылся, но в самой чаще меня медведь задрал. Там ты и нашел меня. Вот и вся история, Ганлин, никакого убийства не было!

— Мерзость ты бесплотная, — выругался Ганлин.

Достал он дудочку из кости мертвеца и решил снова на ней сыграть. Подумал Ганлин, что раз игрою своей выпустил духа на волю, то игрой же обратно в дудочку загонит. А дух смеется, летает вокруг Ганлина, в воздухе пританцовывает, и ничего его не берет.

— Бесполезно, — сказал он. — Ты можешь и дальше дуть в мое бедро, а ничего от этого не изменится. Уходи, Ганлин, за то, что освободил меня, я даю тебе шанс сохранить свою поганую орочью жизнь.

И улетел дальше безобразничать.

Не знал Ганлин, что ему делать, пошел в церковь Нерэ за советом. А священник-нерэит ему и говорит:

— Уничтожь все его кости тем, что он ненавидит. Раз это эльф, то он терпеть не может орочью водку, так что найди его кости, полей их водкой и сожги. Только сожги все без остатка. Сходи домой, где дудочку из его кости делал, весь костный мусор собери и саму дудочку тоже сожги, чтобы ничего от мертвеца на земле не осталось.

Сделал Ганлин так, как священник сказал. Собрал дома в мастерской всю костную пыль, которая от работы над дудочкой осталась, облил ее водкой и в печку кинул, а сам еще пару бутылок водки взял и отправился к тому месту в лесу, где кость нашел. Обыскал все вокруг, нашел эльфийский скелет в ветхих лохмотьях, облил его водкой и поджег. Собирался он уже и дудочку из кости мертвеца в огонь кинуть, да тут сам дух перед ним появился и стал о пощаде молить:

— Пощади, Ганлин, не сжигай дудочку из моей кости. Век я в ней жить буду и тебе служить и никогда больше оркам вреда не причиню!

Подумал Ганлин и оставил при себе дудочку из кости мертвеца, принес ее домой и спрятал под стеклянный колпак, а рядом на всякий случай поставил стакан орочьей водки.

Прошло какое-то время, город заново отстроили, снова в округе стало тихо и спокойно, а Ганлин все места себе не находил. Очень он переживал за одноглазого Барбаша, который по его вине погиб, и стал он думать, как вернуть его с того света. Снова пошел Ганлин в церковь Нерэ к священнику и спросил:

— Отец, скажи, можно ли покойника с того света вернуть?

— Если душа уже соединилась с Неназванным, — отвечал нерэит, — то вернуть ее уже никак нельзя.

— А если она еще не соединилась?

— Ну этого я не знаю, — пожал плечами священник. — Ступай к шаману, может, он тебе чего подскажет.

Пошел Ганлин к шаману, рассказал, что хочет погибшего по его вине орка из царства мертвых вернуть. Подумал шаман, выпил настойки, рукавом занюхал, да и говорит:

— Путь в царство мертвых только мертвым дозволен. Но дверь туда найти можно. Нужно тебе в третий раз вернуться в лес и найти там дом в виде волчьей головы, пасть у той головы с северной стороны, и в ней — вход. Только живым туда не войти.

Поблагодарил Ганлин шамана, вернулся домой и стал в дорогу собираться. Надел башмаки крепкие, взял палку тяжелую, достал из-под стеклянного колпака дудочку из кости мертвеца, прихватил фляжку с орочьей водкой и отправился в лес. До самой ночи орк по лесу ходил, но никакого дома в виде волчьей головы так и не нашел. Тогда достал он дудочку и сыграл простую мелодию, вылетел из дудочки дух мертвого эльфа и спрашивает:

— Надо тебе чего или ты поболтать решил?

— Надо мне отыскать в этом лесу дом в виде волчьей головы, у которой пасть на север смотрит, а в той пасти — вход в царство мертвых.

— Ну это легко, — ответил мертвец, — идем за мной.

Пошел орк за духом и вскоре нашел, что искал: среди вековых деревьев высилась огромная волчья голова, сложенная из дерева, кирпичей и серебряного камня. Направился Ганлин к голове, а дух его останавливает:

— Не пройдешь, Ганлин, только мертвые могут туда войти.

— Тогда мне нужно найти способ войти туда, но не умирать. Помоги мне, иначе я дудочку сожгу и тебя вместе с ней.

— Ладно, — нехотя согласился дух, — помогу я тебе.

Залетел мертвый эльф в волчью пасть и обратно вернулся, а в руках у него склянка со светящейся жидкостью.

— Что это? — спросил Ганлин.

— Мертвая вода, — ответил дух, — облейся ею, чтобы живой запах отбить. Для нас, мертвецов, живые уж больно воняют. Вонь живую отобьешь — за мертвого сойдешь.

Облился Ганлин мертвой водой, отбил живой запах, вошел спокойно в волчью пасть и в длинном коридоре очутился. Идет он по этому коридору, на стенах и потолке огоньки голубые висят, призрачным светом светятся. Страшно стало Ганлину, но сумел он свой страх побороть, хоть и на трясущихся ногах, но дальше пошел. Так дошел Ганлин до двери в царство мертвых и видит, что сидит у той двери орчи с длинным носом, козлиными ногами, огромными титьками и совсем без глаз. Повернула та орчи голову в сторону Ганлина, пустыми глазницами его изучает, носом шмыгает, запах живого учуять пытается.

— Нет, — сказала она. — Мертвый, живым не пахнет. Снова шастаете то туда, то сюда, негодники, опять собирать вас по всей округе! А ну, марш обратно!

И отворила перед Ганлином дверь, пропуская к мертвецам. А за дверью — три комнаты, и в каждой что-нибудь происходит. В первой комнате души мертвых сидят и плачут, с земной жизнью прощаются. В другой летают духи, крутятся, чистятся, все в мыле и пене. В третьей комнате сидят мертвецы, едят и пьют да в кости играют, ожидая своей очереди в первые две комнаты. Ни в одной из комнат Барбаша не было, нужно было дальше искать. Вызвал тогда Ганлин дух эльфа и спросил:

— Нету тут того, кого я ищу. Куда теперь идти?

— Ну раз тут нет, — ответил дух, — то надо вниз спуститься, где духи в Мертвое озеро прыгают, чтобы навсегда из этого мира уйти.

Спустился Ганлин вниз, оказался в огромной пещере, а посреди той пещеры озеро из синего света. Десять мостов через то озеро было перекинуто, и у каждого моста очередь из духов. Долго искал Ганлин дух Барбаша, уже отчаялся, думал, что опоздал, но все-таки отыскал его.

— Прости меня, Барбаш, — сказал орк. — По моей вине ты погиб, вот я и пришел, чтобы обратно тебя в мир живых вернуть.

А Барбаш смотрит на него единственным глазом и улыбается.

— Жизнь была, да смерть взяла, — отвечал он. — Я по живой жизни уже поплакал, от всех грехов своих отмылся, и обратно дороги мне уже нет. А ты ступай обратно и живи, нечего тебе с мертвыми разговаривать, поминай меня иногда водкой да хлебом и помни, что я ни в чем тебя не виню.

Грустно стало Ганлину, заплакал он и поплелся обратно. Шел по царству мертвых и плакал, а слезы текли и мертвую воду с него смывали, и у самой двери наверх услышал он, как слепая орчи ходит, копытами козлиными цокает, ищет его да приговаривает:

— Живой тут или только мне кажется? Ну попадись мне, вмиг мертвым станешь!

Испугался Ганлин, вызывал духа из дудочки, чтобы о помощи попросить.

— Принеси еще мертвой воды, а то слепая козлоногая меня отыщет.

А дух эльфа только засмеялся:

— Нет уж, Ганлин, ты сам сюда зашел, а вот обратно не выйдешь и вслед за одноглазым пойдешь, а я свободен стану.

— Ты же слово давал, что служить мне будешь!

— Эльфийское слово, данное орку, ничего не значит, так что помирай как есть.

Разозлился Ганлин, вспомнил, что фляжку с орочьей водкой на поясе носит, да и плеснул ею со злости мертвому эльфу прямо в лицо. Учуяла тогда слепая орчи запах спиртного, кинулась на духа, за живого эльфа его приняв, горло пальцами сдавила, меж титек зажала и обратно в царство мертвых потащила. Дух кричал, о помощи молил, службу сулил, да только не слушал его Ганлин, а вперед к выходу побежал. Выбежал он из царства мертвых обратно в мир живых, грудью свежий воздух вдохнул, обрадовался. Посмотрел Ганлин на дудочку из кости мертвеца, полюбовался ею в последний раз, остатками орочьей водки полил и сжег, чтобы дух эльфа никогда уже больше не вернулся. И пошел орк домой живой жизнью жить.

Ритуал земли и крови

Цахити, королева Цхутлу, больше всего в жизни ненавидела две вещи: понедельники и орков (и поверь, мой друг-человек, к оркам она относилась именно как к вещам). Если с ненавистью к понедельникам у людей все понятно, то, вот чем королеве не угодили орки, никто не знал. Кто-то говорил, что в детстве ее гнусно обманул какой-то орчонок, другие утверждали, что молодая Цахити имела несчастье влюбиться в красивого орка и тот разбил ей сердце, третьи придумывали что-то свое, еще более удивительное и далекое от реальности. Лично я считаю, что Цахити ненавидела орков просто так, безо всякой причины и оправданий, и именно поэтому никто в Цхутлу не сомневался в ее искренней ненависти к народу Дормора, которая со временем становилась все более разрушительной и всепоглощающей, граничащей с безумием и помешательством.

Едва вступив на престол, молодая Цахити созвала военный совет и сказала:

— Мы идем войной на Дормор.

Советники начали отговаривать королеву, завязался спор, в результате которого пара-тройка генералов лишилась своих голов прямо во время заседания, а все остальные быстро согласились с Цахити и объявили оркам войну.

К несчастью для Цахити, Дормор был огромной и сильной страной, а Цхутлу — маленьким южным королевством, к которому даже остальные людские королевства относились с пренебрежением. Поэтому армия Цхутлу, которую спешно собирали по всей стране, была наголову разбита в первой же стычке с орочьими пограничниками. Расстроилась Цахити, ждала, что орки в отместку вот-вот нападут на ее королевство, но орки почему-то все никак не нападали. Поняла Цахити, что опасность миновала, и успокоилась, так ничему и не научившись.

Прошло несколько лет, и вот уже новость до королевы дошла, что эльфы на орков войной идут. Стала она думать, чем эльфам помочь, и снова собрала военный совет.

— Солдат у нас нет, — сказал ей один генерал, не побоявшийся возможной расправы.

— Тогда мы пошлем эльфам серебро и зерно для армии, — решительно заявила Цахити.

— Королева, наших запасов зерна едва хватит, чтобы перезимовать, — отвечали ей.

— Что ж, — сказала Цахити, — тогда пусть солдаты забирают у каждого нашего подданного половину его имущества и отправляют эльфам.

Так и сделали генералы, загудело от недовольства все королевство, да только непреклонна была Цахити. Велела она прилюдно казнить всех, кто против ее приказа выступает, и люди притихли, стерпели. Собрали со всего Цхутлу богатства и запасы, отправили их эльфам в подмогу, да только, пока медленные телеги до них доехали, те уже с орками мир заключили.

Посмотрели эльфы на собранные припасы, порадовались, что хоть не с пустыми руками из Дормора уйдут, написали Цахити письмо с благодарностью, забрали телеги и домой к себе вернулись.

Плохо стало в королевстве Цхутлу, еще хуже, чем было. А Цахити продолжала сидеть в тронном зале, пребывая в роскоши и неге, собирала бесконечные военные советы, рассматривала карты, устраивала пышные балы, играла в шахматы со своими советниками, слушала доклады шпионов из Дормора да принимала послов разных стран, осыпая их подарками в надежде заключить союз против орков. Послы подарки принимали с радостью, а вот союза с Цхутлу никто заключать не хотел.

Шло время, королевство медленно приходило в запустение, которое даже во дворце почувствовали. Приближенные и советники начали сторониться королевы. Ходила она по дворцу, сама с собой разговаривала, ненависть к оркам, будто дитятко любимое, лелеяла да взращивала. Совсем стала она невыносимой, совсем умом тронулась, не спала, не ела, все твердила, что вот-вот явится ей чудо и решит все ее проблемы с орками. И чудо действительно явилось.

Однажды весной, кажется, во вторник, когда ничего не предвещало беды, в тронном зале королевы Цхутлу появился незнакомец. Он не вошел как положено через охраняемые золотые ворота, не спустился с потолка и даже не влетел в окно. Он просто возник позади трона, словно демон, поднявшись из тени, вежливо откашлялся и произнес:

— Доброе утро, моя королева.

Цахити испугалась, но виду не подала, с трудом удержавшись, чтобы не крикнуть охрану.

— Кто ты? — спросила она, стараясь придать своему голосу пренебрежительно-властный тон.

— Я никто. Всего лишь скромный слуга Вашего Величества, — ответил незнакомец. — Можете так меня и называть — Никто.

— Хорошо, Никто, — Цахити поднялась с трона, расправила плечи. — Чего тебе нужно от Цахити?

Королева внимательно оглядела своего внезапного собеседника. Был он маленького роста, худой, чрезмерно носатый и выглядел бы очень отталкивающе, если бы не дорогие и красивые одежды, сверкающие золотом и серебром. Но самым удивительным в незнакомце были его глаза, большие и красные, похожие на два пылающих рубина под иссиня-черными бровями.

— Слышал я, — говорит Никто елейным голосом, — что королева Цхутлу мудра и прекрасна, вот я и решил убедиться в этом лично.

— И это все, за чем уважаемый Никто пришел к Цахити? — с пренебрежением спросила королева.

Никто покачал головой.

— У нас, королева, есть кое-что общее, — сказал он. — И вам, и мне крайне неприятны орки.

Понравился королеве такой ответ, оживилась Цахити, заулыбалась. Подумала она, что если чародей, способный появляться из ниоткуда, не любит орков, то у нее может появиться весьма полезный союзник.

— Так вот, — говорил Никто. — Хочу я заключить с вами сделку. Я помогу вам раз и навсегда уничтожить Дормор и всех его обитателей, а взамен…

От этих слов нахлынула на королеву радость, такая безмерная и внезапная, что она едва не закричала: «Согласна!», но каким-то образом сумела сохранить остатки королевского достоинства.

— …взамен я прошу самую малость, — продолжал Никто. — Я хочу стать вашим мужем и королем Цхутлу.

Любого другого Цахити приказала бы казнить на месте за такую дерзость. Но так ее переполняла радость от возможности осуществить свою давнишнюю мечту, что даже брак с непонятно откуда взявшимся чародеем выглядел вполне приемлемой ценой, которую она готова была заплатить.

— Если ты и правда поможешь мне уничтожить Дормор, я с радостью стану твоей женой и разделю с тобой все свое королевство. Но если ты подведешь меня или обманешь, — добавила королева, — то ждет тебя смерть лютая, такая, что мертвецы содрогнутся от ужаса.

Не прошло и недели, как по всему королевству разлетелась весть, что королева выходит замуж за таинственного незнакомца, и всем по этому поводу приказали веселиться и радоваться. Только жителям Цхутлу было не до веселья и радости. Со страхом и опасением они восприняли эту весть, потому что давно считали, что королева Цахити окончательно лишилась рассудка из-за своей ненависти к оркам. А тут еще какой-то незнакомец объявился, мало ли чего от него ожидать можно! Так что в день свадьбы люди хоть и выходили на улицы и площади с флажками да разноцветными шарами, но лица их были грустны и тревожны. Шептались они тихонько о том, о чем громко говорить боялись, переживали сильно, что их в будущем ждет, на королевских воинов с опаской посматривали. А те, хоть и старались выглядеть грозно, переживали не меньше, чем простой люд, потому что никто из них уже не верил, что правление Цахити может закончиться чем-то хорошим. Поэтому свадьба королевы и ее избранника прошла тоскливо, без народных гуляний и всеобщей радости, но Цахити было на это совершенно наплевать.

А после свадьбы королева вместе с Никто отправилась в спальню, и там она его спрашивает:

— Я выполнила свою часть уговора. Теперь я хочу знать, как и когда мы уничтожим орков.

— Разделим ложе, — отвечал Никто, — а потом я расскажу тебе.

Тут Цахити достала кинжал, который под платьем свадебным прятала, запылали ее глаза недобрым огнем, лицо от злости перекосило.

— Сначала говори, — по-звериному прорычала она, — не то я быстро вдовой стану.

— Хорошо-хорошо, — говорит Никто. — Есть очень древний ритуал, называется он Ритуал Земли и Крови. Даст он тебе всю силу орочьей магии, и никакое их войско не одолеет тебя. Только провести ритуал надо на земле орков и провести ритуал должен орк, сведущий в самых темных шаманских искусствах.

— Ты хочешь, чтобы надо мною колдовала орочья погань? — разозлилась Цахити. — Не бывать тому!

— Видимо, не так уж сильна твоя ненависть к оркам, моя жена-королева, — сказал Никто. — Раз отказываешься от единственного способа исполнить свою мечту. Потому что никто не поможет тебе уничтожить орков, кроме самих орков.

— И где же ты найдешь орков, которые предадут своих? — спросила Цахити.

— Есть одна орчи, — отвечал Никто. — Хорошо изучила она шаманские искусства, но увлеклась запретными чародействами, поэтому изгнали ее шаманы. Затаила она обиду и готова отомстить. Так что завтра же она прибудет во дворец. Ну как, моя жена-королева, согласна ли ты на мое предложение?

Подумала-подумала королева и согласилась, убрала кинжал, скинула с себя свадебные одежды и разделила с Никто брачное ложе. А наутро Никто, как и обещал, привел в тронный зал страшного вида орчи: крохотного роста, худая, словно щепка, кожа белая, как у мертвеца, вместо глаз черные дыры зияют, рот толстыми нитками зашит. Опустилась та орчи на колени перед Цахити, и услышала королева ее голос, но не изо рта он шел, а будто бы из пустых глазниц:

— Приветствую тебя, королева Цхутлу. Разреши сослужить тебе великую службу!

— Разрешаю, — ответила Цахити.

— Знаешь ли ты про Ритуал Земли и Крови?

— Знаю, что силу он даст мне великую.

— Верно, — отвечала орчи, — и ни один орк не сможет убить тебя, хоть целая армия их будет. Но больше не будешь ты прекрасной женщиной, а станешь чудовищем, которого все орки бояться будут. Готова ли ты отречься от красоты и человечности ради великой цели?

Согласилась Цахити, не задумываясь, и той же ночью три фигуры верхом на лошадях покинули королевский дворец и направились на север, в сторону Дормора. Секретными тропами вела их орчи до самой границы, а там гора стояла огромная, и в той горе пещера была. Вошли все трое в пещеру, почувствовала Цахити, будто ноги ей что-то колет, посмотрела вниз, но, кроме земли да камней, ничего не увидела.

— Мы в Дорморе, — объяснил ей Никто. — И земля орков чувствует, что ты недоброе замыслила, злится на тебя и боится.

— Пусть боится, — отвечала королева, — скоро я приведу сюда свои армии и весь Дормор превращу в выжженную пустыню.

Дошли они до конца пещеры. Там достала белокожая орчи из своей сумки корни деревьев, сухие плоды и травы, разложила их по кругу, а в центр круга поставила глиняную чашу, на которой слова неизвестные на орочьем языке были написаны. Вынула орчи нож, полоснула себя по руке и окропила все вокруг своей кровью. Зашипели капли крови, зеленоватым огнем вспыхнули, осветив все вокруг зловещим и болезненным светом, наполнилась пещера сладко пахнущим дымом. Прикоснулась орчи окровавленной рукой к руке королевы и спросила:

— Готова ли ты начать ритуал, королева из рода людей?

— Готова, — отвечала Цахити.

— Тогда скажи, кто взывает к древней силе этой земли?

— Я, Цахити, королева Цхутлу, — ответила Цахити.

— Готова ли ты отказаться от своей человечности, чтобы обрести древнюю силу?

— Готова, — с нетерпением повторила королева.

— Согласна ли ты отказаться от собственной плоти и впитать силу древней земли Дормора, став ее частью? — прозвучал в голове королевы еще один вопрос.

— Согласна, — сказала Цахити.

Отступила тогда орчи и начала шепотом читать древнее заклинание, такое же древнее, как сама эта земля. Зеленоватое пламя охватило Цахити, но не было от него ни жара, ни боли. Сгорели и обратились в пепел королевские одежды, кожа ее волдырями покрылась, лопаться начала и слезать, а под той кожей засияли чешуйки золотой брони. Прекрасные длинные ноги Цахити срослись вместе и вытянулись, превращаясь в огромный змеиный хвост, на руках вместо ногтей длинные острые когти выросли. Лишь лицо Цахити осталось таким же красивым и властным, каким было в людском обличии, остальное же тело стало телом чудовища. Почувствовала тогда королева Цхутлу небывалую силу, ощутила, как ядовитый огонь струится по ее венам. Казалось, стоит только ей захотеть, и горы эти обратятся в пыль, а небо упадет на землю.

Когда ритуал был завершен, подошел Никто и сказал белокожей орчи:

— Ты выполнила свою часть уговора. Бери свою награду.

А орчи в чашу глиняную собрала пепел, который от прежней Цахити остался, спрятала чашу в сумку, черным вихрем обратилась и исчезла.

Сказал тогда Никто, глядя на то, в какое чудовище превратилась Цахити:

— Приветствую тебя, дочь земли Дормора, бывшая королева Цхутлу.

Рассмеялась Цахити, затрясся огромный змеиный хвост.

— И почему же я бывшая королева? — усмехнулась она.

— Потому что, — спокойно ответил Никто, — дочь земли Дормора может жить только на земле Дормора. И никто из орков не сможет тебя убить, так что живи в этой пещере сколько твоей душе угодно. А народ Цхутлу отныне будет жить с королем, который заботится о них, а не о своей ненависти к оркам.

С этими словами Никто исчез так же внезапно, как и появился однажды в тронном зале королевы Цхутлу. Не сразу поняла Цахити, что ее обманули, бросилась она в погоню за Никто, да только зря. Не могла она покинуть пещеру, потому что прямо за пещерой граница проходила, отделявшая орочьи земли от Цхутлу. Так что Цахити просто ударилась о невидимую стену и, сколько ни билась, преодолеть ее не смогла.

Металось чудовище по пещере, выло и проклинало все на свете, зубами в камень вгрызалось, когтями острыми его царапало. Бесновалась Цахити до тех пор, покуда силы не оставили ее. Села она тогда посреди пещеры и стала землю руками рыть, а земля твердая была, сопротивлялась ей, но по чуть-чуть поддавалась.

Так и жила Цахити в пещере, покуда не прорыла себе ход под землю и не скрылась там. А ее бывший муж Никто правил Цхутлу еще много-много лет, навел в стране порядок и стал первым из людских королей, кто заключил союз с Дормором, отчего королевство его процветать стало и до сих пор с орками в мире живет.

Цветы Излара

Тебе, наверное, интересно, мой друг-человек, как так вышло, что одни орки верят в Нерэ, другие верят в старых богов и слушают своих шаманов, а третьи вообще ни в кого не верят, — и при этом орки еще не передрались между собою в бесконечных войнах, как это обычно случается? Тогда тебе стоит послушать историю про Излара и его удивительные цветы.

Много лет служил орк по имени Излар в церкви Нерэ, вставал до рассвета, ухаживал за больными, следил за порядком в Черной часовне и слушался своего капеллана. Жил он скромно в маленькой келье и ничего не хотел, кроме как служить своей богине да помогать всем, кто в помощи нуждается. Не было для Излара разницы, кто перед ним: орк, гном, эльф или человек, верующий в Нерэ или почитающий старых шаманских богов и духов, богатый или нищий, — всем помогал Излар.

Пришел однажды к Излару капеллан Черной часовни, огромный беловолосый орк в сверкающей серебром броне.

— Слушай, Излар, — сказал он. — Нет на свете орка порядочней тебя, много лет ты служишь Нерэ, и ни разу я не усомнился в тебе. Скажи, как я могу отблагодарить тебя за такую хорошую службу.

— Ничего мне не надо, капеллан, — ответил Излар. — У меня есть вера и дело, которое я люблю, чего же еще желать такому орку, как я?

Помолчал капеллан, подумал, да и говорит:

— Плохие сейчас времена, Излар. Тысячу лет мы строили нашу церковь, и теперь она умирает. Священники по всей стране пьют и воруют, службы не служат, воины церкви больше не охраняют паломников, а ходят с царем в походы, чтобы грабить и убивать. Дочери наши мнят себя блудницами и считают это благоденствием, а старые ложные боги все еще сильны, и многих они развращают и от церкви нашей отрывают. И поэтому мне очень нужна твоя помощь, Излар.

— Почему моя? — удивился Излар.

— Сон мне приснился на днях, — ответил ему капеллан. — Во сне пришла ко мне Нерэ в образе прекрасной орчи, одетой в опавшие листья и еловые ветви. Печальной была наша богиня, очень досадно было ей видеть, во что мы превратились. Гром во сне гремел, а сквозь гром говорила она со мной громким голосом, и кровь текла по ее губам, та кровь, которую суждено будет пролить во благо Ее. И сказала она: «Капеллан, есть в Черной часовне один орк по имени Излар. Пусть он станет рядом с тобой, пусть возьмет в руки мой карающий меч и наведет порядок в церкви моей. Много радости и много горя принесет ему эта служба, но такова моя воля. Пусть он станет землей, на которой вырастут прекрасные цветы».

Крепка и сильна была вера Излара, он верил в Нерэ и в слово своего капеллана, а потому без раздумий согласился на службу, которая была ему уготована. Пришли тогда к Излару три служки, три орчи, полностью нагие, с зашитыми глазами, потому что узрели они однажды тень Великого Дракона. Облачили те служки Излара в вороные доспехи, накинули на плечи алый плащ, вложили в руки меч. А за воротами Черной часовни уже поджидал орка его конь с гривой, что темнее самой ночи. Оседлал коня Излар и отправился с войсками нерэитов наводить в своей церкви порядок. Так смиренный орк стал палачом, и принял он эту роль безропотно и с почтением, потому как если верующее сердце мягко и доверчиво, то легко превратить его в сталь и обратить против врагов.

Приехал Излар в первый городок на своем пути, такой крохотный, что ни на одной карте его не сыскать. И на весь тот город — один нерэит-священник в маленькой церкви, службы совсем не служит, пьет, как рыба, да с прихожан деньги вымогает за отпущение грехов. Пришел к тому нерэиту Излар и говорит:

— Волей Нерэ и нашего капеллана пришел я тебя к порядку призвать.

А нерэит смотрит на него пьяными глазами, ухмыляется.

— Одежка у тебя красивая, — отвечает, — и говоришь складно, да только что ты мне сделаешь? Я старше тебя в два раза и куда больше в этой жизни смыслю.

Обнажил тогда Излар меч свой да пригрозил нерэиту расправой. Не желал он крови проливать, не умел он с мечом обращаться, хотел лишь вразумить нерэита. Но увидала это жена священника, крик подняла, на Излара с кулаками кинулась и случайно сама на меч напоролась. Брызнула кровь Излару в лицо, обомлел он на мгновение, а потом улыбнулся. Потому как почувствовал в себе неимоверную силу и нестерпимую жажду, которую только кровью унять можно. Окрепшей рукой занес он меч свой и зарубил пьяного священника. И снова же ощутил, что по нраву ему это, будто всю жизнь он только этого и желал. Вернулся тогда Излар к своим воинам и продолжил путь.

Много ездил Излар по городам и деревням. Заезжал в каждый храм, в каждый монастырь, разговаривал с орками, у кого какие жалобы на церковь, кто чем недоволен. Бессчетное множество священников было Изларом наказано: кто сана лишился и в тюрьму отправился, а кто и голову на плечах не смог удержать. Повинных в пьянстве заживо варили в их же вине, повинных в блуде заколачивали в деревянные короба без окон и оставляли так без пищи и воды, а те, кто воровал и вымогал деньги, были брошены в выгребные ямы, сожжены заживо и солью горькой засыпаны. Из монастырских погребов доставали припрятанные монахами бочки с эльфийским вином и гномгардским пивом и угощали простых орков, которые отродясь такого не пробовали. Роптали священники, лишенные своих богатств и запасов, от страха за жизнь свою тряслись, но службы начали служить исправно, а вести себя стали скромнее, как нерэитам и подобает.

Нравилась орку новая служба, с каждым днем росла сила Излара, росла его слава, но более всего по душе ему пришелся страх, страх, летящий впереди него и заставляющий врагов церкви в ужасе падать перед ним на колени. Многих так погубил Излар, по всему Дормору тела грешников и неверных удобрили землю, и земля зацвела.

Часто думал Излар поначалу о том, что делает, часто спрашивал самого себя:

— Те ли это цветы, о которых говорил капеллан? Стал ли я землей, из которой они проросли, или же стать ею мне только предстоит? Кто я: праведный меч или праведник с окровавленным мечом?

Но чем дольше продолжалась Изларова служба, тем реже посещали его эти мысли, пока не испарились вовсе, как роса поутру. Сильными стали его руки, жестоким стало его сердце, всюду виделись ему виновные и еретики, даже воинам церкви, всегда его сопровождавшим, перестал он верить.

Великие плоды дала кровавая жатва Излара. В орочьих землях был порядок, всюду стали царить скромность и смирение. И страх, подобающий овцам, склонил головы непочтительных перед силой церкви Нерэ. И тогда послала богиня Излару новое испытание.

Призвал его к себе беловолосый капеллан и сказал:

— Дошли до меня слухи, что на востоке огромное войско собирается. Еретики, неверующие, почитатели ложных богов — все они объединились против нашей церкви. Избрали они себе вождя по имени Ханаан и готовы войной на нас пойти. Случись это, так много орков погибнет, а если они победят, то конец всем нерэитам придет.

Приказал капеллан Излару ехать послом к Ханаану и о мире с ним договариваться.

Много дней и ночей Излар вел разговоры с вождем Ханааном, под солнцем и луной, но никак они не могли договориться. И вот в один из вечеров, когда казалось, что все переговоры напрасны и кровавая война неизбежна, пришла к переговорщикам дочь Ханаана, прекрасная орчи по имени Найан.

— Не хочу я ни войны, ни крови, — сказала она, — а потому вот мое слово: готова я стать Излару верной женой, если ты, отец мой, пообещаешь, что никто не пойдет против церкви Нерэ, а ты, Излар, поклянешься верой своей, что никто из нерэитов не станет более преследовать тех, кто верит иначе.

Посмотрел изумленный Излар на прекрасную Найан, пораженный ее красотой, смелостью и силой ее слов. Смягчилось сердце нерэита, в душе неведомый доселе жар разгорелся, который вмиг жажду крови в нем унял.

Увидал Ханаан, что посланник церкви в лице переменился, и говорит тогда:

— Согласен я с дочерью своей. Коль станешь ее мужем и выполнишь ее требования, никто из нас не пойдет против церкви Нерэ и ни одна капля нерэитской крови землю не окропит.

А у Излара уже внутри все клокочет, смотрит он на Найан и насмотреться никак не может.

— Готов стать мужем твоим, Найан, — сказал нерэит. — Вот тебе моя рука и заверение, что будет у нас мир между церковью и всеми, кто иначе верит. И неверных более никто из церкви Нерэ преследовать не станет.

И была свадьба, да такая, что половина Дормора пила, а вторая половина с похмелья маялась. Не случилось тогда войны, стали орки снова единым народом. А Излар зажил счастливо, горя не знал, орчат воспитывал да женой своей любовался. И так ему было хорошо и спокойно, что даже о службе своей он позабыл. А между тем церковь Нерэ снова пришла в упадок, потому что некому стало за порядком следить.

Долго злился за это на Излара капеллан Черной часовни, думал, как можно его на службу вернуть, молился он Нерэ денно и нощно, но не было более ему откровений, и голос Ее молчал. Но услышал его мольбы Великий Дракон и стал по ночам недоброе нашептывать:

— Возьми, — говорит, — Изларовы доспехи и окропи их кровью тридцати трех невинных детей. Станет тогда Излар тверже железа и холоднее камня и вернется к тебе на службу.

Долго капеллан сопротивлялся Великому Дракону. Не мог он на такое пойти, как бы церковь свою ни любил. Молился неистово, просил Нерэ, чтобы защитила она его от Великого Дракона. А голос у него в голове все нашептывал и нашептывал, пока не лишил капеллана и сна, и рассудка. Поддался он тогда уговорам Великого Дракона и сделал, как тот говорил. В подвале под Черной часовней собрал он маленьких орчат, своими руками жизни их лишил да кровью невинной Изларовы доспехи омыл.

И в тот же миг вздрогнул Излар и опустел, как кувшин, из которого все вино вылили. Всякие чувства умерли в нем, отчего тот позабыл и дом свой, и жену с орчатами. Стал Излар будто живой доспех, без воли и души, вернулся на службу и в службе своей был куда более жестоким и страшным, чем раньше.

Обезумела от горя жена Излара, прекрасная Найан, помутился ее разум, да и утопилась вместе с детьми в ближайшем болоте, настолько ей белый свет опротивел. А проклятый Излар все продолжал службу нести и карать всех, кого капеллан карать повелит.

Следующей зимой дошла весть до Ханаана о смерти дочери и внуков, не стерпел он такого и пошел войной на церковь Нерэ. Много воинов полегло в той войне, много орчи вдовами остались, многие дома опустели, многие города сгорели. Дошли воины Ханаана аж до самой Черной часовни, защитников на лестницах перебили и внутрь ворвались. Там их и встретили нерэиты из личной гвардии капеллана, Излар в своей черной броне с обнаженным мечом и сам капеллан в броне серебряной с двуручным молотом в руках. В жестокой схватке одолели нерэиты, но на пороге победы Ханаан пробил топором голову ненавистного капеллана и тут же умер сам, сраженный мечом Излара.

Со смертью капеллана проклятие Излара развеялось, и только тогда понял он, что натворил. Кровавые слезы потекли по его лицу, горе жарче тысячи солнц, державшееся от него далеко, разом нахлынуло и смяло несчастную душу. Горевал он по жене и детям, по всем, кто умер в этой бессмысленной войне, и по всем, кому еще предстоит умереть. Вышел тогда Излар из Черной часовни на улицу, где еще бились орки друг с другом, посмотрел на них и крикнул:

— Нету более ни Ханаана, ни капеллана! Незачем дальше кровь проливать!

Но не слышали его орки в пылу сражения. Кровь рекою лилась, растапливая снег, и запах ее дурманил Излара. Не выдержал он тогда и бросился с горя на собственный меч. Потекла кровь Излара по улицам и переулкам, и стали из той крови появляться на свет удивительные цветы с черными, как Изларова броня, стеблями и ярко-алыми лепестками. Стихла битва, замерли орки, узревшие такое чудо, рожденное болью и горем. А дивные цветы всю кровь Изларову и всю кровь орочью, что в битве пролилась, впитали в себя и в пыль багровую обратились. Приняли орки это как знамение, нарекли это Багровым чудом и примирились друг с другом, пообещав, что никогда орк не пойдет войною на орка, в каких бы богов они ни верили.

С тех самых пор орки живут в мире друг с другом и позволяют каждому верить в то, во что он сам захочет, а орчатам своим рассказывают историю про Излара и его кровь, из которой выросли прекрасные цветы, навсегда помирившие орков.

Почему орки со снорками не дружат

У каждого народа есть, так сказать, младшие братья. У эльфов это велинды, разводящие оленей на далеких островах, у гномов — мармоки, поклонники крепкого кваса и мягких перин, у людей — ваймсы, прячущие лица за черными масками.

А у орков такими младшими братьями были снорки. Жили они в просторных норах, отсюда и имя у них такое. И так уж случилось, что с давних пор ни братства, ни дружбы, ни даже доброго соседства между орками и снорками нет. Если тебе, друг-человек, доводилось видеть хоть одного снорка, ты наверняка обращал внимание на их уши, уродливо подрезанные так, чтобы походили они на узкие эльфийские. Традиция у них такая — подрезать снорчатам уши сразу после рождения. Сейчас это единственное напоминание о том, какой разлад случился между орками и снорками тысячи лет назад.

А было это так. Через пару лет после битвы за Небесный Камень пришел к Харрасу Сновидцу посланник снорков и говорит:

— Царь орков, брат наш, живут снорки за южными границами твоего царства, там, где королевства людей: Вилсивир, Аранор, Изланар и Цхутлу. И очень прижимают нас люди, на земли наши наступают, норы наши подтапливают, огороды грабят. Разнеслась по миру весть о твоей победе и о Небесном камне, потому просим тебя — помоги нам отбить и охранить наши огороды и норы. Во имя нашего вечного братства просим тебя.

Выслушал Харрас посла снорков, собрал совет. Долго совещались орки. Сказал один советник:

— Не можем мы дать сноркам армию, со дня на день снова враги на столицу пойдут за Небесным Камнем, и тут каждый орк на счету.

— Давайте дадим сноркам доспехи и оружие из металла Небесного Камня, — предложил второй советник. — С таким оружием они сами от любых врагов отобьются.

— Металл Небесного камня дороже золота, — не согласился третий советник. — Зная снорков, они его продадут своим же врагам, а нам потом эту кашу расхлебывать.

— Но совсем оставить снорков без помощи мы не можем, — вздохнул Харрас Сновидец, не зная, что делать.

И тут на заседание совета пришел седьмой сын орочьего царя, воин известный, по имени Мардук. Был он невысок ростом, но крепок в плечах, нравом, как дикий горный козел, упертый и непреклонный, и храбр был без ума и без меры. Любил Мардук путешествовать по орочьим тюрьмам и забирать оттуда в свое войско самых отъявленных преступников, которым грозила смертная казнь, чтобы те на поле боя кровью свою вину искупали. Сражались воины Мардука жестоко и отчаянно, не давая никому пощады и сами ее не прося. Царь-Сновидец поступков седьмого сына не одобрял, но говорил: «Покуда от него больше пользы, чем вреда, пусть делает то, что умеет лучше всего». И вот сказал Мардук на том совете:

— Отец, слышал, что приглашают нас снорки отбить атаку южных людских королевств. Так вот, пошли им в подмогу меня с моими воинами. Не надо нам ни армии под стягами, ни доспехов из Небесного камня. Мы оденемся в доспехи простых снорков и своими силами от врагов избавимся.

— А если с запада опять пойдут на нас гномы, люди и эльфы, чтобы за обиду прежнюю отомстить? — спросил сына Харрас.

— Тогда ты будешь уверен, что твоя южная граница под надежной охраной, — отвечал Мардук. — А ежели что, то я и снорков заставлю прийти нам на помощь.

Подумал Харрас Сновидец и сказал:

— Буду ждать вещего сна о том, что нам делать. Сроку мне — неделя. Если не увижу ничего, будет, как ты сказал, Мардук.

Прошла неделя, а вещего сна не было. Царь орков изо всех сил спал, травы шаманские на ночь ел, даже после обеда устраивал себе сон, но в тот раз высшие силы оставили его без подсказок и ответов. Призвал тогда Харрас посла снорков, да и говорит ему:

— Брат наш, отправляю я к сноркам на помощь своего сына Мардука. Вместе с царевичем придут и его воины, известные в сражениях, так что ваши норы и огороды будут под надежной защитой.

Обрадовался посол и отправился к своему вождю в снорочьи земли. А Царь-Сновидец благословил седьмого сына в дорогу, и стал Мардук на юг собираться. Лучших бойцов своих собрал, сменили они доспехи из Небесного камня на простые снорочьи, надели шлемы с личинами, чтобы никто их не признал, взяли оружие попроще и ночью, тихо да незаметно, на юг выдвинулись.

Тропами изведанными добрались они до места, к норе снорочьего вождя приехали. Удивился снорочий вождь, когда Мардука с орками увидел.

— Думал я, — говорит, — что царевич и его воины носят доспехи и оружие из Небесного камня, со стягами да трубами громкими путешествуют.

— Ехали мы тихо, чтобы про нас не прознали те, кому прознавать не надо, — отвечал Мардук. — Доспехи и оружие взяли простые снорочьи, чтобы внимания не привлекать.

— Жаль, — покачал головой снорочий вождь, — что доспехов из Небесного камня нет, нам бы они пригодились. Но все равно спасибо вам, что на помощь пришли. В норе моей как дома располагайтесь, отдохните как следует, а утром отправимся врагов бить.

Спустились орки в нору вождя, а там уже столы накрывают, водку и пиво ставят, мясо и фрукты на серебряных блюдах носят. Посмотрел на это Мардук и сказал своим воинам, только тихо, чтобы никто из снорков не услышал:

— Дурное у меня предчувствие. Ешьте в меру, а пейте только воду, чтобы не захмелеть.

Удивились орки, расстроились, но с царевичем спорить не стали. Идет пир, а они сидят, мясо жуют, воду пьют да по сторонам поглядывают.

— Что же мои братья водки-пива не пьют и не веселятся? — спросил их снорочий вождь.

— Раз завтра битва, — ответил Мардук, — то надо нам быть в трезвом уме, чтобы с утра силы были.

Расстроился снорочий вождь, покачал головой и до самого конца пира просидел насупившийся.

После пира повели орков спать в просторную комнату, до самого потолка кроватями уставленную. Говорит тогда Мардук своим воинам:

— Как спать ляжете, то доспехов не снимайте и оружие из рук не выпускайте.

— Да неужто братья-снорки против нас злое замыслили? — удивились орки.

— Может, и замыслили, а может, мне кажется, — отвечал царевич, — и я буду счастлив, если переживаю напрасно.

Послушались орки, сделали, как Мардук сказал, а сам царевич решил ночь не спать, в уголке неприметно сел, копье покрепче сжал и стал ждать. Дождался он, пока все орки уснут, дверь в комнату тихонько приоткрыл и в щелку следить стал за тем, что снаружи творится. Час ждал, два ждал, уже решил, что зря про братьев-снорков плохого надумал, да тут видит — идут по коридору снорки, все при оружии, а рядом со снорками горделиво эльфы вышагивают в вычурных доспехах. Понял Мардук, что не обмануло его чутье, стал воинов своих тихо будить, чтобы к битве готовились да не шумели.

Не знали снорки с эльфами, что орки их поджидают, дверь распахнули, и тут в них копья и стрелы полетели. Орки Мардука наружу прорываться стали, топорами рубят, мечами колют, латными рукавицами путь расчищают, башмаками железными тела поверженных врагов топчут.

По колено в крови ступая, выбрались орки из норы, глядят, а там эльфов на конях боевых видимо-невидимо. Увидали они орков, поняли, что не по плану все пошло, сабли свои обнажили и в атаку бросились. Жмут эльфы орков со всех сторон, сталью секут, лошадьми топчут, а воины Мардука спина к спине встали, как могут отбиваются. Крепко стояли орки, насмерть, да только эльфов было нескончаемое море, в золоченую сталь закованное.

Крик тут раздался на эльфийском:

— Царевича живьем брать! Остальных в пекло отправить!

А Мардук видит, что его верных орков косят одного за другим, у самого уже пот кровавый по лицу течет, глаза заливает, руки от усталости каменными стали. Тут копье его пополам сломалось, выхватил он тогда кинжал, чтобы живым в эльфийский плен не попасть, да только не успел рану себе нанести, веревки на него накинули, затянули крепко и на землю повалили. Упал царевич в багровую грязь лицом рядом с порубленными телами своих орков, как зверь рычит, вырывается. Но веревки прочными оказались, магией эльфийской так сильно заговорены были, что ни одному орку не разорвать.

Подняли Мардука на ноги, кровь и грязь с лица стерли. Видит царевич, что идет к нему важный эльф в шлеме с разноцветными перьями, а рядом с ним, почтенно голову склонив, семенит снорочий вождь. Подошел эльф к царевичу и на ломаном орочьем языке спрашивает:

— Доспех Небесный камень, оружий Небесный камень где?

Усмехнулся Мардук, кивнул в сторону дома и просто ответил:

— Там.

Разозлился важный эльф, к снорочьему вождю голову повернул надменно, под ноги ему плюнул с отвращением.

— Ты обещать доспех оружий Небесный камень, — по-орочьи сказал он. — Их нет. Договору конец.

Упал вождь снорков перед эльфом на колени, взмолился:

— Не знал я, что они без доспехов этих приедут. Но за царевича можно их у проклятых орков выторговать.

Подумал эльф, согласился, велел Мардука в темницу отвезти. Бросили орка за решетку, караул из снорков выставили. Наказали им эльфы, чтобы приглядывали за пленником и не трогали.

— Он живой нужен, — сказали им. — Если с ним что случится, сами головы лишитесь.

А Мардук все это слышал. Дождался он, пока стемнеет, а как стемнело, то прокусил себе палец и кровью живот измазал. Начал стонать громко, лекаря просить или шамана.

— Что с тобой? — спросил один из снорков-охранников.

А Мардук на окровавленный живот показывает.

— Ранили меня в бою, кровь не унимается, уже в глазах темно.

Испугались охранники, что пленник умрет вопреки эльфийскому наказу, послали за лекарем. Привели к Мардуку снорочьего шамана, открыли решетку, а орк только того и ждал. Как ураган бросился он на шамана и одним ударом выбил из него дух. Не успели стражники опомниться, как схватил их Мардук за шеи, да и удавил насмерть, чтобы они шума не подняли. А сам переоделся в снорочьи доспехи, из темницы выбрался и под покровом ночи в Дормор отправился.

Царь-Сновидец в ярость пришел, узнав, что снорки на братьев своих руку подняли.

— Разреши мне отомстить, — сказал отцу Мардук. — Лучшие мои бойцы кровью искупили свои былые грехи, и теперь эта кровь требует отмщения.

Долго думал Харрас над словами сына, и тяжелые это думы были.

— Ты возглавишь войско, — ответил он наконец, — но не ради мести. Чтобы подобное не повторилось, придется нам все снорочьи земли под себя забрать, иначе так и будут они пакостить нам, козни строить вместе с эльфами или, что еще хуже, с людьми.

Стал Мардук войско готовить, самых сильных орков призывал, самых известных бойцов по всему Дормору под свои знамена собирал. Через три недели десять тысяч воинов были готовы, каждому из них Царь-Сновидец выделил могучего коня, доспехами и оружием снабдил, из металла Небесного камня выкованными. Благословили Мардука шаманы, и во второй раз отправился седьмой царевич на юг.

Запылали снорочьи земли, залились поля кровью, и стоны умирающих снорков сотрясали небеса. Три раза вождь снорков собирал войска, три раза его воины облачались в эльфийские доспехи и брали в руки эльфийские мечи, и три же раза Мардук разбивал их. Никому царевич пощады не давал, раненых врагов конями в землю втаптывал, леса сжигал, снорочьи норы кипящей смолой заливал. Так горела в нем ненависть, что даже бывалые орки ее испугались. Говорили они:

— Если и дальше так будет, то вся эта земля опустеет, потому что на трупах только трава хорошо растет.

Не выдержали снорки орочьего натиска, сдались. Пришли они к Мардуку с просьбой о мире и в качестве подарка положили перед ним головы снорочьего вождя, его сыновей, дочерей и внуков. Принял царевич их дар и сказал:

— Теперь и впредь земли снорков под властью Дормора. Согласны ли вы с этим?

— Согласны, — отвечали снорки.

— Клянетесь ли вы быть верными Царю-Сновидцу и каждому царю орков, который придет после него?

— Клянемся, — отвечали снорки.

– А ежели клятву верности нарушите, будете навсегда изгнаны со своих земель.

Так сказал Мардук и стал в снорочьих землях порядок наводить и мир восстанавливать. Ставил он по новой границе Дормора башни дозорные, дороги прокладывал, города и деревни строил. Выбирались снорки из своих нор и в новых домах проживать стали и хозяйство вести, совсем как их братья-орки.

Прошел год-другой, мирное житье в орочьем царстве тревожным ожиданием стало сменяться. Черные тучи сгущались на западных границах, черные вести приходили в столицу, черные сны снились Царю-Сновидцу. Созвал он всех своих сыновей и сказал им:

— Царевичи, тяжело у меня на сердце. Эльфы и гномы собирают армии, короли людей уже несколько лун заседают на военных советах, и чутье мне подсказывает, что все это против нас. Поэтому будьте готовы, точите мечи и щиты укрепляйте.

Все царевичи пообещали отцу быть во всеоружии, и лишь Мардук спросил:

— Снилось ли тебе что-то важное, отец?

Грустно вздохнул Харрас, глядя на своих детей.

— Только кровь и мертвецы, — ответил он. — И пламя, которое в конце поглотит все.

Не прошло и года, как началась война. Эльфы, гномы и люди, как и много лет назад, пришли с запада и двинулись к столице, как голодная змея, пожирающая все на своем пути. Долго длилась та война, много битв кровавых и страшных случилось, много добрых и достойных орков погибло. Сражен был Царь-Сновидец меткой эльфийской стрелой, смертью храбрых пали и шесть его сыновей, одного Мардука смерть стороной обходила, будто заговоренный он был. Не в столице, славном городе Ллой, как полагалось, а в военном шатре среди крови и грязи возложили на его голову царский венец из металла Небесного камня, и стал он царем Мардуком Первым.

Тут с юга горькая весть пришла. Взбунтовались снорки против Дормора, снорочьи земли королевством объявили, короля себе выбрали и орков всех от мала до велика, которые на юге жили, перебили без жалости.

В ярости и гневе был Мардук, да только не было у него сил, чтобы вновь предателей покарать. Эльфы, гномы и люди наседали со всех сторон, некого было на юг отправить. Но пришел к новому царю старый шаман и подсказал, что делать.

— К северу от столицы, — говорит, — есть пещера, там молодой Дракон живет. Хоть и молод он, но силен и страшен, и силы его достаточно, чтобы снорочью армию в пепел обратить. Пошли к тому Дракону посольство с дарами, ежели повезет, то поможет он нам.

Обрадовался Мардук этим словам, собрал посольство к Дракону, нагрузил телеги золотом, серебром и металлом Небесного камня, и сам с тем посольством на север отправился, хоть и отговаривали его.

— А ежели дракон убьет тебя, царь? — сокрушались советники. — Осиротеет Дормор, некому станет войска в бой вести, некому будет орками править.

— Коль Дракон не поможет нам, — отвечал Мардук, — то Дормора и подавно не будет. Пусть видит Дракон, что сам орочий царь пришел с ним говорить и о помощи просить.

Так поехал Мардук с посольством к Дракону. Пять дней ехал, на шестой день увидели орки гору до неба, и была в той горе пещера. И чувствовалась вокруг той пещеры такая сила, что оторопь брала и волосы дыбом вставали, а лошади и вовсе дальше идти отказывались, копытами в землю уперлись — с места не сдвинуть. Посмотрел на это Мардук, слез с коня, повелел оркам ждать его, а сам копье в руки взял и в пещеру отправился.

Зашел царь орков в пещеру и увидел Дракона. А тот в высоту, как три самых высоких орка. Под сияющей чешуей мышцы буграми перекатывались, когти, словно сабли кривые, сияли, глаза огнем горели. Смотрит Дракон на орка, голову набок склонил, любопытно ему.

— Давненько я орков не видел, — сказал Дракон.

— Я Мардук, царь орков, пришел тебя о помощи просить.

Подумал Дракон, когтем острым подбородок почесал.

— Сначала докажи, что достоин говорить со мной, царь орков. Давай биться до первой крови. Если ты победишь, я выслушаю твою просьбу.

Не испугался Мардук, согласился на бой. Бросился на него Дракон, принялся когтями бить, зубами острыми клацать и рычать так, что от рыка его стены пещеры затряслись и камни вниз посыпались. Как может Мардук от ударов уворачивается, копьем отбивается, по земле кувыркается, от стены к стене бегает и ждет момента удачного. Тут Дракону пыль пещерная в глаза попала, давай он глаза протирать. Сжал тогда Мардук копье покрепче, прицелился, метнул и аккурат Дракону в левую ноздрю попал. Заревел зверь, лапами начал по лицу себя бить, чтобы копье застрявшее достать, и когтями же своими рану себе нанес, отчего кровь брызнула, да так, что орка с ног до головы окатило.

— Умен и ловок ты, — признал Дракон, кровь с лица языком длинным слизывая. — Победа твоя. Помоги мне копье из носа вытащить и выкладывай свою просьбу. Я слово сдержу, выслушаю тебя.

Помог зверю Мардук, вытащил у Дракона из ноздри свое копье и говорит ему:

— Эльфы, гномы и люди вторглись в мое царство, бьемся мы с ними не на жизнь, а на смерть. А тут на юге снорки против орков пошли, забыли снова, что братья мы, клятву верности нарушили, но нет у меня войска, чтобы их усмирить и к порядку привести. Потому прошу тебя, Дракон, помочь мне предателей наказать.

— Что ж, — сказал Дракон. — Ты доказал, что воин ты смелый и царь достойный. Помогу я тебе. Но не просто так. Раз в год будут орки мне сундук золота привозить.

— А давай так, — отвечал ему Мардук, — буду я присылать тебе раз в год лучших своих воинов, будешь биться ты с ними, как со мной, до первой крови. Если победишь, то будет тебе дань в три сундука с золотом, а если орки победят, то ты их наградишь и на десять лет про дань забудешь.

Задумался Дракон, лапою до раны на лице дотронулся, поморщился, но все-таки согласился.

— Честная сделка, — сказал он. — Люблю честные сделки. Поэтому да будет так, покуда я жив и живы орки. А теперь бери свое копье, садись ко мне на спину и полетим, куда скажешь.

Оседлал царь орков Дракона, вылетели они из пещеры и на юг направились, в снорочьи земли. А там уже армии собираются, король снорков в окружении эльфийских гостей разъезжает, силой своей перед ними хвастается. Увидали они Дракона, перепугались до смерти. А Дракон огнем из пасти ударил, загорелись снорки, расплавились их доспехи и каплями железными на пылающую землю стекли. Бросились снорки кто куда, да только от драконова огня убежать тяжело, и бесчисленное множество врагов пало в тот день, отчего запах горелого мяса пропитал воздух в тех краях на многие годы вперед.

Помнил Мардук, что обещал изгнать снорков с их земли, коль нарушат они клятву свою, и обещание это царь орков сдержал. Гнал он всех снорков от мала до велика до самой эльфийской границы и только там Дракона остановил.

– Убирайтесь к эльфам! — крикнул сноркам Мардук. — И обратно никогда не возвращайтесь!

Прознали эльфы, как царь орков верхом на Драконе снорков изгнал, испугались, сами мира просить стали и гномов с людьми на мир с орками уговаривать. Так та война и закончилась. Дракон вернулся в свою пещеру, а Мардук смог наконец-то отдохнуть от ратных дел, женился на дочери того самого шамана, который ему про Дракона рассказал, и было у них много орчат.

А оставшихся в живых снорков эльфы расселили по болотам вдоль границы с орочьим царством. Поклялись снорки в вечной верности эльфийскому королю и в знак этой верности стали обрезать свои уши, делая их похожими на эльфийские. С тех пор и по сей день нет между орками и снорками ни братства былого, ни дружбы. И нет у снорков своей земли, нет короля, лишь эльфийские болота да обрезанные уши им достались.

Ккарах итта ррушу

Если вам, дорогие мои орчата, доведется однажды побывать в краях у Восточного моря, то между городами Нигдемир и Холмск вы сможете увидеть большой деревянный столб, вкопанный в землю на перекрестке трех дорог. На первый взгляд этот столб может показаться обычным куском старого дерева, но, если присмотреться, можно разглядеть на нем странные надписи:

«Мы ушли. Здесь больше жить нельзя».

«Колдун отомстил. Мы все прокляты».

«Тот, кто это читает, прости нас, пожалуйста».

«Засунь это проклятье себе в ж…».

Я уже говорил, что этот столб вкопан в землю на перекрестке трех дорог? Так вот, какими бы умными и смелыми вы ни были, никогда не ходите по той из них, что ведет на север. И вот почему.

Однажды, много-много лет назад, на этом перекрестке оказался один орк по имени Морделл, великий маг и великий воин. Был он высок, статен, красив, самонадеян и больше всего на свете любил всякого рода тайны и загадки. Любопытство, и без того свойственное всем оркам, было, пожалуй, главной и самой сильной чертой Морделла. Именно поэтому, узнав об этом перекрестке, орк поспешил увидеть его своими глазами. Взял он волшебный посох, пристегнул к поясу верный меч, собрал припасов в сумку и отправился в путь. Знающие орки предупреждали его, как предупреждаю вас я, не ходить от перекрестка по дороге, что на север ведет, но чем больше говорили об этом Морделлу, тем сильнее одолевало его желание пройтись именно по этой дороге.

Пришел Морделл к перекрестку, начал изучать надписи, что на столбе написаны про колдуна и неведомое проклятие. Другого бы орка это испугало или, по крайней мере, заставило бы задуматься, но Морделл не был обычным орком, и надписи на столбе лишь усилили его любопытство.

— Проклятие колдуна? — усмехнулся орк. — Ну что ж, давайте посмотрим, что это за проклятие.

И пошел по дороге на север — прямо, никуда не сворачивая. День идет, два идет, слева от него высится громада неизвестных гор, похожая на зубчатую корону древних царей, позади и справа убегают вдаль кривобокие холмы. А впереди до самого горизонта тянется поле, покрытое редкой подмерзшей травой. Дорога вела его все дальше и дальше на север, в край бесконечного холода и замерзших озер. Небо хмуриться начало, снег пошел, сначала робкий, а затем сильный, большими хлопьями все вокруг заваливший. Ветер поднялся, задул, зашипел, принялся бить Морделла и в грудь, и в лицо, словно бы пытаясь заставить его повернуть назад. Но Морделл только зажег на конце волшебного посоха маленький огонек, окружил себя колдовским щитом и дальше пошел, не страшась ни снега, ни ветра.

Он шел и шел, а поле перед ним тянулось и не думало заканчиваться. Снег валил все сильнее, становилось холоднее, ветер завывал нещадно, но под колдовским щитом было Морделлу тепло и уютно. Становилось темнее, и в заснеженном мареве уже нельзя было ничего разглядеть. Надо о ночлеге подумать, решил Морделл, потому что даже с его колдовством в такой буран можно легко сбиться с пути и прийти вовсе не туда, куда шел.

Но тут из снежного марева проступили очертания какого-то здания, маленького, убогого, покосившегося от времени, окруженного поломанным забором. А на том заборе чьей-то рукой были написаны загадочные слова:

ККАРАХ ИТТА РРУШУ

Удивился Морделл, задумался, потому что никогда и нигде таких слов он не встречал: ни у орков, ни у гномов, даже в книгах древних людей ничего такого ему не попадалось. Обошел он кругом ветхую лачугу и ахнул! Потому что за ней открывался вид на заснеженный городок, приютившийся на дне небольшой долины. Прямо за лачугой начиналась идущая вниз дорога, утыканная разбитыми фонарными столбами, и Морделл не задумываясь пошел по ней.

— Тут легко будет найти место, чтобы переночевать, — улыбнулся Морделл, который сразу и думать забыл о загадочных словах, написанных на старом заборе.

Чем дальше заходил Морделл в город, тем яснее понимал, что тут давно никто не живет. Всюду царили тишина и запустение. Старые орочьи дома в два или три этажа смотрели на него выбитыми окнами и покосившимися дверями, под ногами валялись какие-то обломки и доски вперемешку со снегом, мусорные баки в переулках стояли помятые и разворошенные.

Пошел Морделл дальше и вышел к тому, что когда-то, судя по всему, было городской площадью. Там прямо над разбитой каменной статуей неизвестного правителя был натянут потускневший транспарант. Приглядевшись, Морделл прочитал:

ГОЛЕМЫ — НАШЕ СВЕТЛОЕ БУДУЩЕЕ!

— Во дела, — пробормотал Морделл. — Что бы тут ни случилось, это было очень интересно.

Решил орк, что неплохо бы осмотреться как следует (ведь не каждый день попадаешь в покинутые орками города), и первым местом, куда он заглянул, была продуктовая лавка. Заглянул, и легкий холодок побежал у него по загривку. Все тут было перевернуто, полки опрокинуты, весь пол усеян овощами и фруктами, наполовину почерневшими от времени, наполовину растоптанными и превратившимися в нечто весьма неаппетитное. Словом, выглядело это так, будто продукты выносили в страшной спешке, явно спасаясь от чего-то неведомого. И так было в каждом здании, куда заглядывал орк, будь это магазин или чей-то дом: двери нараспашку, мебель перевернута, вещи разбросаны.

Лишь одно здание было крепко-накрепко закрыто и не просто закрыто, а магически запечатано так, чтобы тот, кто в магии несведущ, никогда не попал бы внутрь. Это было здание библиотеки. Запомните, дорогие мои орчата, если вы когда-нибудь попадете в заброшенный город, первым делом идите в библиотеку. Коль хорош библиотекарь, он сохранит для вас подшивки газет или городскую хронику, из которой вы узнаете, что в этом городе произошло. И именно городскую хронику нашел в библиотеке Морделл, потому что в ту пору еще не было газет с фотографиями, интервью и подробными сводками новостей, записанными с помощью волшебных самописцев.

Произнес Морделл заклинание, огонек с конца волшебного посоха слетел, как мотылек, и в воздухе завис, все вокруг освещая. Открыл орк книгу-хронику и начал ее изучать. На больших пожелтевших листах аккуратным почерком были сделаны самые обычные записи: кто и когда родился, кто на ком женился, что с кем случилось, какая интересная персона приезжала в город, какие здания строились, кто и как этим городом управлял. И все бы ничего, да вот только к середине книги обрывалась хроника, и дальше шли пустые, не тронутые пером листы. А самые последние записи рассказали Морделлу такое, отчего его охватило странное чувство: эдакая смесь любопытства, радости первооткрывателя и дикого, первобытного страха. Я не знаю дословно, что там было написано, но в общих чертах дело обстояло так.

Однажды глава этого города заключил сделку с эльфийским магом-алхимиком, чтобы тот изготовил ему големов. Это такие куклы в виде орков, только не из дерева, как обычные игрушки, а из каких-то неизвестных и крайне редких эльфийских материалов. Город испытывал острую нехватку рабочих рук, и големы должны были это исправить. Они чинили дороги, заборы, чистили снег, убирали улицы, разносили продукты. Но что-то в этой сделке пошло не так. Колдун объявил, что его обманули, а глава города в ответ потребовал арестовать эльфа, обвинив его в мошенничестве. Как бы там ни было на самом деле, но колдун забаррикадировался в местной канализации и объявил, что проклинает этот город и всех его обитателей. И вот с тех пор с големами начало твориться что-то странное. Сначала они отказывались работать, потом начали портить имущество, а еще через некоторое время принялись нападать на орков. Все случилось так внезапно, что орки оказались ко всему этому не готовы и бежали прочь из города.

Прочитал это Морделл, положил хронику в сумку, да и решил, что следующим утром уберется из города подобру-поздорову. Нашел он пару теплых одеял, с помощью магии разогрел себе ужин, поел, одежду высушил и спать лег.

Вышел орк поутру из библиотеки, и город показался ему еще более покинутым, чем накануне. Снег валил так сильно, словно кто-то наверху яростно вытряхивал его из мешка, накрывая безлюдные улицы огромными хлопьями и так густо, что дальше двух шагов ничего не было видно. Орк пониже опустил капюшон на лицо, пряча его от снега, наколдовал на себя защитное заклинание и побрел в ту сторону, откуда, как ему казалось, он пришел. Колдовской щит оберегал орка от холода и снега, но даже он не мог пробить белоснежную стену бурана, которая мешала что-либо разглядеть. Поэтому далеко не сразу Морделл увидел, что к нему кто-то идет.

Остановился Морделл, пригляделся, на всякий случай вытаскивая из ножен меч. «Может, это пьяный бродяга? — подумал орк. — Мало ли кто мог сюда забрести».

— Эй! — крикнул он. — Кто там?!

Силуэт впереди не ответил.

— Предупреждаю, я вооружен.

Силуэт сделал несколько шагов вперед, и Морделл впервые собственными глазами увидел голема. Тот был выше орка на целых две головы, тело было абсолютно гладким, голова была лысой, без ушей, без ноздрей, безо рта. Глаз у голема тоже не было, лишь две небольших впадины на лице, но Морделл почему-то знал, что голем его видит.

Понял тогда Морделл, что эта кукла шла к нему явно не с добрыми намерениями, почувствовал, как веет от фигуры непередаваемой злобой и ненавистью ко всему живому.

Голем остановился, голова его затряслась, и Морделл услышал сдавленное мычание, как если бы орк пытался разговаривать с заклеенным ртом. Кукла вытянула вперед руки, длинные тонкие пальцы задрожали, а потом сжались в кулаки. Искусственные суставы угрожающе скрипнули.

Не стал дожидаться орк, пока на него нападут, и бросился первым на голема, взмахнул мечом, и кукла разлетелась на куски под богатырским ударом. Посмотрел орк на то, что от голема осталось, и так омерзительно это выглядело, что тошнота к горлу подступила. Потому что внутри у голема все было черное и червивое, будто из гнилого мяса сделанное.

— Надо убираться отсюда, — сказал Морделл. — И чем скорее, тем лучше.

Вдруг снегопад сам собой прекратился, будто кто-то его выключил. Налетел легкий ветерок, разгоняя остатки снежного марева, и увидел Морделл, как со всех сторон к нему приближаются куклы, братья-близнецы поверженного голема. Они брели по колено в снегу, странно покачиваясь, будто в такт музыке, и были их десятки, сотни, если не тысячи.

Огляделся Морделл, понял, что бежать ему некуда. Собрал тогда орк все свои силы и ударил волшебным посохом о заснеженную землю. Раздался взрыв, поднялись волны пламени, разметали големов во все стороны, ломая их искусственные тела как тростинки, опалили здания, испарили снег, и наступила кругом мертвая тишина.

Устало осел Морделл на землю. Всю силу вложил он в последнее колдовство, и теперь даже не мог твердо стоять на ногах, но на лице его играла торжествующая улыбка.

— Я победил, — прошептал он.

Однако рано орк радовался своей победе. Задрожала земля, качнулись дома, и выросла перед Морделлом огромная тень. Обычно вслед за тенью появляется и тот, кто ее отбрасывает, но в этот раз было иначе. В этот раз не было ничего, кроме огромной тени, куска первозданного мрака, в котором еще жила память о Великом Драконе.

— АНХХАГШ ОРКЕШ МАРЕНХАГ, — прогудела тень низким зловещим голосом.

Морделл только головой покачал.

— Я не понимаю, — честно признался он.

Тень замерла на мгновение, а потом сказала слегка разочарованно:

— Еще один орк, не знающий мертвого языка.

— Так, может, он потому и мертвый, — ответил орк, — что живые на нем не разговаривают.

— Шути, орк, — предостерегла тень, — шути, пока можешь. Я — погибель орков, я — смерть каждого, кто войдет в ККАРАХ ИТТА РРУШУ.

— ККАРАХ ИТТА РРУШУ, — повторил Морделл. — Я уже видел эти слова, они были на заборе написаны, так?

Но тень не слушала Морделла и вовсе не собиралась ему отвечать.

— Выбирай, орк, какой смертью ты хочешь умереть? — задала она зловещий вопрос.

Растерялся Морделл, ведь не каждый день спрашивают о подобном.

— Я правда могу выбрать? — уточнил он.

— Правда, — ответила тень.

— Тогда можно я сначала подумаю. Согласитесь, вопрос не из простых.

— Думай, орк, — сказала тень. — Думай, но недолго.

Думал Морделл, думал, вспоминал старые книги, древние сказки и не нашел лучшего ответа, чем:

— Я хочу умереть от старости!

Рассмеялась тень.

— Хороший ответ, — сказала она. — Что ж, орк, будь по-твоему!

Сказав так, она исчезла, будто и не было ее вовсе. А Морделл собрался с силами и, радуясь тому, что перехитрил саму Смерть, отправился в обратный путь. Долго ли, коротко ли, добрался орк до ближайшего трактира, в котором снял комнату на ночь. Запер он дверь на ключ и лег отсыпаться после своих приключений. Вот только не вышел орк ни наутро, ни к вечеру, ни на следующий день. Обеспокоенный трактирщик решил проверить, что же случилось с его постояльцем, отпер замок, открыл дверь и заглянул в комнату Морделла. Вот только прежнего Морделла там уже не было. Вместо молодого сильного орка на кровати лежал дряхлый старик, давно отошедший в мир иной. Потому что никто из орков не может обмануть проклятие, поразившее ККАРАХ ИТТА РРУШУ, что в переводе с мертвого языка означает Город Оживших Кукол.

Игра в кошгач, или песня старого дуба

Есть у орков, мой друг-человек, такая игра, называется она кошгач, чем-то похожая на ваш гольф. Только вместо мяча — специально приготовленная овечья голова, да и клюшки для игры побольше, поувесистей будут. Играют в эту игру орки с незапамятных времен, а некоторые так ею увлекаются, что забывают обо всем на свете.

Вот однажды, как-то раз три орка играли в кошгач. Звали их Вкани, Апог и Джарам. Все трое были игроками заядлыми и азартными, любое свободное мгновение посвящали они тренировкам, и любили бы они кошгач больше собственных орчат, если бы орчата у них были. Дело было самой поздней осенью, когда листва жухнет и желтеет, а ветра становятся все холоднее. Поэтому игроки на всякий случай взяли с собой побольше горячих закусок и напитков. Игра в тот раз выдалась долгой, но интересной и весьма напряженной, так что увлеченные орки орудовали клюшками до самых сумерек. Другие бы, увидав, что темнеет, засобирались бы домой, но только не Вкани, Апог и Джарам. Эти орки всегда играли до тех самых пор, покуда партия в кошгач не будет закончена, какой бы долгой и тяжелой она ни выдалась. Единственное, что они могли себе позволить, так это небольшой перерыв на ужин.

— Сейчас ударю, — сказал друзьям Вкани, — и перекусим.

Размахнулся он, ударил клюшкой, овечья голова взмыла вверх и вдруг замерла, точно приклеилась к воздуху.

— Это еще что за диво? — удивился Апог.

— Да быть не может, — выдохнул Джарам.

— Чушь какая-то, — насупился Вкани.

Подошел Вкани к голове, висящей в воздухе, осмотрел ее со всех сторон, клюшкой прицелился и ударил изо всех сил. Да только голова овечья с места не сдвинулась, так и осталась в воздухе висеть.

— И что теперь делать? — спросил Джарам.

— Давайте перекусим, — предложил Апог, — а там видно будет.

Сели трое орков недалеко от того места, где голова висела, развели костер, достали еду и напитки, за трапезу принялись. Едят они, жуют, да на овечью голову в воздухе поглядывают.

— Кажись, что это магия, — предположил Вкани. — Ну не может такого быть, чтобы головы овечьи к воздуху так прилипали.

— Магия-шмагия, — покачал головой Джарам. — А игра насмарку. Если голову обратно на землю не опустить.

— Нельзя ее на землю опускать, — запротестовал Апог. — Бить надо оттуда, где голова остановилась. Если она в воздухе повисла, так надо ее в воздухе и бить.

— Так я бил, — сказал Вкани, — только без толку, она ж как приклеенная.

— Может, шамана позвать? — почесал подбородок Джарам. — Или к нерэитам сбегать, пусть расколдовывают.

Понравилась оркам эта идея, а вот овечьей голове, судя по всему, нет. Потому что начала она в воздухе подпрыгивать, раскачиваться, а потом и вовсе полетела в сторону ближайшего леса. Подскочили орки, клюшки увесистые схватили и в погоню за овечьей головой кинулись. Так трое друзей в лесу оказались, бегут изо всех сил, от веток деревьев уклоняются, через корни корявые перепрыгивают, а никак за летающей головой угнаться не могут. Добежали они до огромного векового дуба, скрюченного, аки древний старик, с редкой пожелтевшей листвой и ссохшимися ветками. Тут и потеряли из виду летающую голову.

— Какого лешего тут происходит?! — воскликнул запыхавшийся Джарам.

— Тихо ты! — оборвал его Вкани. — Лешего в лесах не поминают, не к добру.

— Не вижу я ее, — посмотрел по сторонам Апог. — Кажись, потеряли совсем.

— Назад пойдем? — спросил Вкани.

— Нет, — ответил Джарам. — Без головы партию в кошгач не закончить.

— Так, может, другую голову возьмем? — предложил Апог. — И продолжим.

— Не получится, — покачал головой Вкани. — Не по правилам это. Нужно доигрывать той же головой, которой начали.

Стоят орки, клюшками для кошгача нервно поигрывают, думают, что им делать. Тут сверху смех послышался. Посмотрели орки наверх, а там средь дубовых ветвей голова овечья летает и вертится.

— Она еще и смеется над нами, — сплюнул Вкани.

— Дурак ты, — сказал Джарам. — У нее язык вырван, а рот тряпками просмоленными набит и зашит накрепко. Не может она смеяться.

Тут поняли орки, что это не голова летает, а кто-то невидимый с этой головой играет и над орками посмеивается.

— А ну, слезай оттуда! — крикнул Апог и погрозил неведомому шалуну клюшкой. — Отдавай голову и проваливай подобру-поздорову!

Крикнул он так, а в ответ только смех раздался. Крутанулась овечья голова на месте, а потом вниз устремилась и у самой земли в неприметную нору под вековым дубом залетела. Бросились к норе орки, давай руками и клюшками ее разрывать. Тут Вкани и говорит:

— Слушайте.

Прислушались орки: из норы тихо-тихо мелодия какая-то звучит, будто кто-то на флейтах играет, и еле различимые тоненькие голоса слышны.

— Полезем к ним или ну его к лешему? — спросил Джарам.

— Не поминай ты лешего в лесу, — снова сказал ему Вкани. — Мы восемнадцать часов кряду в кошгач играли. Если сейчас уйдем, значит, что целый день жизни потратили зря.

— Согласен, — кивнул Апог. — Нету для нас игры важнее кошгача, правила мы с ранних лет чтим, стало быть, надо в нору лезть и голову овечью доставать.

Заглянул Джарам в нору и сказал:

— А нора глубокая. Не сильно широкая, но по одному пролезть можно. Только вот что там внутри?

— Если бы было что-то страшное и кровожадное, — предположил Вкани, — то оно сожрало бы нас, а не играло бы с нашей овечьей головой.

Думали орки, думали, спорили да обсуждали, что им делать и как лучше поступить. Каждый из троих первым в нору лезть опасался, зато всем троим очень уж хотелось поскорее прерванную игру продолжить. А музыка из норы тем временем стала чуть громче, воздухом теплым в лица оркам повеяло, а до ноздрей запах вкусной еды донесся. Решили орки все-таки лезть в нору, голову овечью вызволять. Один за другим, держа наготове клюшки, они спустились в нору. Лезут они, лезут, и чем глубже лезут, тем нора шире и светлее становится, а музыка же, наоборот, стихала, покуда не умолкла совсем. Уже орки в полный рост выпрямились, идут, по сторонам смотрят, клюшки для кошгача крепче в руках сжимают. Было очень тихо, и со всех сторон их окружали темные холодные земляные стены со следами огромных когтей неведомого существа, которое, судя по всему, эту самую нору и вырыло.

— Если это то, что я думаю, — сказал Апог своим товарищам, проводя пальцем по следам когтей, — то нам, братцы, хана.

— Да не нагоняй ты страху раньше времени, — отозвался Вкани.

Тут за спинами у них что-то затрещало и сверху на головы земля посыпалась. Обернулись орки и увидали, что вместо обратного хода теперь только стена из узловатых корней растущего сверху дуба. Не успели они ничего сказать, как откуда-то из-за угла снова раздалась музыка, пахнуло вином, мясом и сладостями, до ушей донесся звук манящих молодых голосов, которые переговаривались о чем-то вдалеке на дивных наречиях, смеялись и пели.

И так это было заманчиво, что поддались орки, забыли про страх, про обратный путь, даже про прерванную партию в кошгач забыли и пошли на звук голосов по длинному темному тоннелю. Долго они шли, пока не оказались в просторной зале с колоннами, уходящими ввысь, люстрами в сотни свечей, диванами, подушками и столиками, на которых были расставлены всевозможные яства и напитки. Всего тут было в избытке: жареные кролики в мятном соусе с перцем, фаршированные яблоками утки, нарезанная тонкими ломтиками цхутланская лососина, сочащаяся соком жареная свинина на хлебных лепешках, казаны супов, дышащих жаром, запотевшие бутылки холодного гномгардского пива, уже откупоренные кувшины с лучшим эльфийским вином и многое-многое другое. Музыка, сдобренная дружелюбным веселым смехом, лилась сверху, оттуда, где в темноте над люстрами терялись верхушки колонн, хотя, кроме трех орков, в этом волшебном месте никого не было.

— Ух ты! — воскликнул Джарам. — И пожрать, и попить, и поспать!

Радостно было кинулся он к столам, но товарищи его остановили.

— Что-то тут недоброе, — сказали они, оглядываясь. — Столько еды и никого нет, даже гномов. А ведь они больше жизни любят под землей пьянствовать!

Только они сказали это, как появились смеющиеся девицы, высокие, статные, зеленокожие и абсолютно нагие, прикрытые лишь собственными иссиня-черными волосами.

— Эльфийская срань, — вырвалось у Вкани. — Дриады это. Братцы, не сносить нам головы!

— Подходите, путники, — высокими голосами пропели девушки. — Наши столы заждались сильных орков, мы разделим с вами и еду, и вино, и постели.

Они подходили к ним все ближе, пели и смеялись, а орки не знали, как быть. Прав был Вкани, то были дриады, а орки о дриадах знали лишь одно: живыми из их объятий еще никто не уходил. Они были похожи на бурное ненасытное зеленое море с иссиня-черной пеной волн, которое кольцом обступило их со всех сторон, протягивая к оркам красивые сильные руки, пожирая их желто-зелеными глазами.

— Старый дуб умирает, — шептали дриады, — старый дуб голоден. Он поет свою песню, зовет на свой пир. Слышите?

Тут музыка сверху грянула громче и среди чарующих звуков орки расслышали шорох увядшей листвы и скрип древних корней. Бросились орки обратно, но крепкие руки дриад не пускали их. Стали Вкани, Апог и Джарам клюшками для кошгача от дриад отбиваться. Лесная кровь, зеленая, как свежая трава, хлынула во все стороны, смех дриад сменился злобными криками. Обнажили они длинные зубы, выпустили острые когти, принялись орков кусать, царапать да на куски рвать. Отбивались орки, покуда силы были, а потом зеленое море обнаженных дриад поглотило их, сожрало и наступили для трех друзей тьма и тишина.

Не скоро стали искать их. Во всей округе знали, насколько Вкани, Апог и Джарам любили играть в кошгач, и не в первый раз их игра затягивалась на несколько дней. Только через неделю почувствовали орки, что неладное случилось, и отправились на поиски. Нашли они поле, где трое друзей играли в кошгач, нашли угли от костра, остатки ужина и следы, уходящие в лесную чащу. По тем следам дошли орки до того места, где была нора. Да только норы там уже не было — лишь три клюшки для кошгача под огромным вековым дубом с могучими ветвями и листвой ярко-зеленого цвета, несмотря на самую позднюю осень.

Верная орчи и рыжая колдунья

В давнюю пору, когда шаманы еще творили настоящее волшебство, а Нерэ посылала оркам чудеса и откровения, жила-была одна орчи. Была она высока и красива, умна и мастеровита, добра и внимательна к чужим бедам. Был у нее муж, первый красавец в тех краях и воин известный, был у нее дом, в котором царили уют и достаток, а вот орчат не было. Долго ждала орчи, да только никак в ней семя не прорастало, и решила она поискать средство, которое бы помогло ей орчат родить. Поспрашивала у подруг, у матери, у бабки с прабабкой, и те рассказали ей, что живет далеко-далеко отсюда одна колдунья, к которой часто бездетные орчи за помощью ходят, и всем она помогает.

Собрала орчи вещи, наказала мужу за порядком следить, оседлала коня и отправилась в дрогу. День едет, другой едет, на третий день оказалась она около поля, на котором растут изларовы цветы с черным стеблем и алыми лепестками — верный признак того, что поблизости живет некто, искусный в магии и кровавые ритуалы практикующий. Поездила орчи по округе и наткнулась на крохотный домик с приоткрытой дверью, будто кто-то приглашал ее внутрь войти. Зашла орчи в тот домик и обомлела. Перед ней зал огромный, как в царском дворце, под расписным потолком светильники сами по себе летают, повсюду ковры, картины и мебель чудная, как в самых дорогих магазинах. А посреди залы стоит стол дубовый, и за тем столом сидит колдунья с огненно-рыжими волосами. И любопытными глазами гостью свою изучает.

— Ну рассказывай, добрая орчи, зачем пожаловала?

— Все у меня есть, — говорит ей орчи. — И муж-красавец, и дом уютный, а вот орчат уже много лет как не было, так и нет. Помоги мне, колдунья, золотом тебя осыплю.

— Не нужно мне золота. Помогу я тебе, а взамен возьму то, что будет мне нужно. Согласна?

Согласилась орчи, взяла ее колдунья за руку, тепло на душе у орчи стало, будто под сердцем солнышко засветило. Помолчала немного колдунья и говорит:

— На моем поле растут изларовы цветы. Сорви несколько да иди к ближайшей реке. Там цветы съешь, догола разденься, в воду войди и купайся до тех пор, пока луна не взойдет. Потом домой ступай, ночь поспи, а утром мужа своего в кровать пригласи. Должно помочь.

— А если не поможет? — спросила орчи.

— Тогда снова приходи ко мне.

Сделала орчи, как колдунья говорила. Изларовых цветов около дома нарвала, в сумку положила, на коня села и к реке отправилась. Съела она цветы, а они на вкус соленые-соленые, будто кровь. Выпила орчи воды из речки, догола разделась, коня привязала к дереву и купаться пошла. Весь день купалась, покуда солнце не село и луна не взошла. Вышла она на берег, почувствовала, что замерзла сильно, вытерлась полотенцем, оделась, на коня села и скорее домой поскакала. Дома рассказала все мужу, он ее накормил, напоил, укутал тепло и спать уложил. Проснулась орчи наутро бодрая и веселая, пригласила мужа в постель и весь день с ним провела.

Месяц прошел с тех пор, ждала-ждала орчи, что семя мужнино в ней прорастет, да ничего не вышло. Расстроилась она, с мужем снова попрощалась и второй раз к колдунье поехала. А та сидит за своим столом, рыжие волосы на палец накручивает, чай попивает.

— Не получилось ничего, — сказала орчи.

— Не беда, — отвечает колдунья. — Знаю я средство еще сильнее, чем прежнее. Есть недалеко отсюда пещера, живет в ней Дракон старый-престарый, совсем уже из ума выжил. Раньше орков он уважал и не трогал, а теперь как увидит, то огнем зажарит. Иди ты в ту пещеру, а как Дракон на тебя огнем дышать станет, рот открой и впусти в себя его пламя. Потом домой возвращайся, как следует вымойся и пригласи мужа в постель. Должно помочь.

— Так я же сгорю в драконовом огне.

— Не сгоришь. Сделаю я тебе особое зелье.

И стала колдунья зелье варить: взяла кровь проклятой собаки, сок из мотыльков, собранную в полнолуние траву и жабьи кишки, смешала это все в ступке, водкой залила и отдала орчи.

— Как Дракона увидишь, тут же выпей, — наказала она.

Поехала орчи к пещере, где старый Дракон жил, слезла с коня, разделась догола, чтобы одежду не спалить. В сумки все сложила, на коня закинула, а самого коня подальше от пещеры к дереву привязала. Зашла она в пещеру, склянку с колдовским зельем наготове держит. Идет она по темноте, драконово тяжелое дыхание слышит, а самого его не видит. Тут прямо перед орчи открываются два огромных желтых глаза, отворилась, будто ворота, драконова пасть, обнажились зубы, увидала орчи, как глубоко в драконовой глотке пламя вспыхнуло и разгораться начало, отчего вокруг светло стало. Чуть не забыла она со страху зелье колдовское выпить. Сделала большой глоток, обожгло ей все нутро, и тут Дракон огнем на нее дыхнул. Пламя охватило орчи, жарко стало, но не больно — сработало зелье! Она рот открыла и глубокий вдох сделала, огонь вдохнула, как колдунья советовала. Снова на душе у орчи тепло стало, будто солнышко под сердцем засветило.

А Дракон-то видит, что ей нипочем его пламя, и только сильнее злится. Захлопнул он пасть и кинулся на орчи, но успела она в сторону отскочить. Не ожидал Дракон такой прыти, захотел развернуться, да боками жирными и чешуйчатыми в стенах собственной пещеры застрял, слишком уж узко там было. Увидала это орчи, кинулась между драконьих лап к выходу, оседлала коня и, как была, нагишом прочь помчалась. А Дракон в стенах своей пещеры ревел неистово, хвостом по стенам и потолку бил, когтями камень царапал, покуда из пещеры не выбрался, да только орчи уже и след простыл.

Добралась орчи до безопасного места, оделась и домой поехала. Там помылась как следует, мужа своего в кровать пригласила и всю ночь с ним провела.

Месяц прошел с тех пор, ждала-ждала орчи, что мужнино семя в ней прорастет, да опять ничего не вышло. Опечалилась орчи, с мужем попрощалась и в третий раз к рыжей колдунье поехала. Заходит к ней в палаты и говорит:

— Снова ничего не вышло.

— Не печалься, орчи, — отвечает колдунья. — Есть еще одно средство. Езжай на гномье пограничье, там лесок небольшой. В том леске жил когда-то гном-некромант и много пакостей делал. Дам я тебе компас волшебный, с тем компасом ты найдешь его нору. Как стемнеет, входи внутрь. В той норе ищи склянку с жидкостью золотого цвета, выпей ее, затем нож острый возьми, руку порежь и кровью круг начерти, в круг встань и до рассвета жди. И что бы не происходило, из круга того не выходи. А как солнце взойдет, то без страха езжай домой и пригласи мужа в свою постель. Должно помочь.

Покачала головой орчи, очень уж устала она ездить туда-сюда и надеяться непонятно на что.

— Страшные ты вещи предлагаешь, колдунья, — сказала орчи. — А если и этот способ не поможет?

— Тогда снова придешь ко мне, — отвечала колдунья как ни в чем не бывало. — Будем искать средство, покуда орчонка на белый свет не родишь.

Подумала орчи, взяла волшебный компас и поехала на гномье пограничье. Ездила она по тамошним землям, пока в лесу не оказалась, достала компас волшебный и с помощью него нашла неприметную нору около огромного мшистого камня. Слезла орчи с коня, дождалась, покуда солнце сядет, спустилась в нору, а там целый лабиринт из комнат и закоулков, все столами да шкафами заставлено и повсюду склянки с жидкостями, большие и маленькие. Нашла она нужную склянку с золотой жидкостью, выпила ее, от мерзкого вкуса поморщилась. Достала нож, ладонь полоснула, кровью своей круг начертила, внутрь зашла и стала ждать.

Тут почувствовала орчи, как все вокруг нее задрожало, звуками страшными наполнилось, будто крысы огромные в стенах пищат да скребутся. Хотела орчи прочь убежать, да наказ колдуньи вспомнила и из кровавого круга не вышла. А стены уже осыпаться начали, дыры черные в них появились, и из тех дыр мертвецы полезли. Страшные, серые, зубами гнилыми клацают, ногтями черными к орчи тянутся. Побелела она от страха, задрожала, но на месте стоять осталась. А мертвецы вокруг нее ходят, смотрят со злобой и голодом, но кровавого круга переступить не смеют. Так и ходили они, покуда наверху солнце не взошло и лесных птиц не разбудило. Услыхали мертвецы птичье пенье в утренний час, кинулись врассыпную, в стенах попрятались и скрылись из виду.

Орчи, от страха еле живая, на трясущихся ногах из норы выбралась, на коня запрыгнула и прочь поехала. Долго ли, коротко ли, добралась она до дома и в объятия мужа упала.

— Ежели и это не поможет, — сказала она, — то, видно, не судьба мне орчат тебе родить. Потому что более таких путешествий я не вынесу.

Сказала так и легла спать. Наутро проснулась орчи отдохнувшая и на удивление радостная, никак жидкость золотая подействовала. Снова у нее на душе тепло стало, будто солнышко под сердцем засветило, пригласила она мужа в постель и весь день с ним провела.

Да только и в третий раз не проросло в ней мужнино семя. Думала она, думала, а все же решила снова к колдунье поехать да рассказать о том, что все напрасно было. Приехала она, а рыжая колдунья уже ждет ее, карты на столе задумчиво раскладывает.

— Не получилось ничего, — грустно сказала орчи. — И не надо мне больше никаких ритуалов и страшных поездок, устала я.

— Знаю, — отвечала колдунья, головы не поднимая, взора от карт на столе не отрывая. — Поэтому в этот раз никуда тебя посылать не буду и зельями поить не стану. Просто совет дам.

— Какой? — спросила орчи.

Посмотрела тогда на нее колдунья, да и говорит:

— Орка тебе другого надобно. Тогда орчонка и родишь.

Опешила орчи от таких слов, смутилась.

— Не стану я орка другого искать, — отвечала она. — Я мужа своего люблю и даже ради орчонка ни на кого другого не променяю. Кто ты такая, чтобы вот так советовать мне моего орка на другого поменять?

— Говорила я тебе, — вздохнула колдунья, — что возьму то, что будет мне нужно. Три раза посылала я тебя в дорогу, три раза мужа твоего брала, колдовством очаровывала, чтобы ничего он не ведал и не помнил, да заставляла ложе с собой делить. И трижды семя его не проросло во мне. И колдовала я над ним, и настоями поила, и травами мазала, но ничего не помогло. Не понесешь ты от него орчонка, а от другого — понесешь.

Услыхала это орчи, и злоба в ней, как драконов огонь, вспыхнула. Подскочила она к колдунье и со всей силы кулаком ударила аккурат в рыжий висок. Не ожидала такого колдунья, не спасли ее чары, испустила дух тут же. А орчи только плюнула в ее сторону, коня оседлала и к мужу своему вернулась. Рассказала ему все как было, а муж ей и говорит:

— Нет на земле орчи лучше тебя. Ежели согласна ты со мной без орчат прожить, то буду я самым счастливым орком на свете. А ежели уйти захочешь, то я мешать тебе не стану и никогда ничего худого про тебя не скажу.

Обняла орчи мужа, поцеловала, и стали они дальше жить хоть и без орчат, зато в любви и согласии.

Последнее слово Ольгер

Давным-давно на востоке, у самого моря, стоял городок Холодат. Правил им старый мудрый князь, и была у того князя дочь по имени Ольгер Мысли-На-Замке. Прозвище свое Ольгер получила не просто так. С самого детства проявляла орчи способность к магическим искусствам и шаманским наукам, но особенно преуспела она в умении читать чужие мысли. Не было для нее секретов, всегда знала она, о чем орк или орчи думают, правду говорят или неправду навязывают. А со временем так Ольгер преуспела в этом умении, что научилась одними только мыслями с орками другими разговаривать, отчего обычными словами почти перестала общаться. Бывало так, что подходит к ней какой-нибудь бесчестный торговец и говорит:

— Посмотри, прекрасная орчи, какой товар я привез из королевства людей. На всей орочьей земле такого не сыщешь.

Говорил он так, а у самого в голове уже голос Ольгер звучит: «Неправда, этот товар ты привез из мастерской своего брата, что на севере живет. Нехорошо других орков обманывать». И уходил тот торговец ни с чем, а другим рассказывал, что в Холодате врать себе дороже, потому как княжеская дочка все вранье насквозь видит.

Приезжали в Холодат волшебники и шаманы, умеющие мысли читать, чтобы проверить, насколько искусна Ольгер. Устраивали состязания и испытания, и всегда орчи выходила победительницей. Никто не мог прочитать ее мысли, никто не мог узнать, о чем она думала, а вот Ольгер легко это делала, кто бы с ней ни соревновался: начинающий маг или почтенный шаман. Так Ольгер Мысли-На-Замке и заслужила свое прозвище.

С годами становилась орчи сильнее и от простого чтения мыслей перешла вскоре к более сложным умениям: силой воли перемещала предметы, железные доспехи, как бумагу, сминала, не прикасаясь к ним, даже огонь научилась разжигать, стоило ей только пожелать этого. Но чем сильнее становилась Ольгер, тем сильнее же было и ее одиночество. Потому что обычные орки никогда не будут общаться с той, кто может все мысли их прочитать и все секреты их выведать. Даже при княжеском дворе стали избегать ее, а при встрече старались ни о чем не думать, что доставляло всем вокруг неудобства, сеяло раздражение и страх. Только князь Холодата не боялся дочери и всегда готов был составить ей компанию.

Пришел однажды князь к дочери и говорит:

— Любимая моя Ольгер. Скоро время тебе придет замуж выходить, а никто из женихов и близко к нашему дому не подходит. Как быть?

Тут в голове у него голос Ольгер зазвучал: «Не знаю, отец. Вот смотрю я на орков, которые мне в женихи годятся, они и статные, и богатые, и смелые, а у каждого в мыслях есть изъян какой-нибудь, который мне покоя не дает».

— Доченька, — говорит князь, — скоро тебе после меня Холодатом править, и знаю я, что с умениями твоими будет при дворе мир и порядок. А вот внуков, боюсь, не увижу я. Братьев у тебя нет, и страшно мне, что род наш на тебе прервется. Принуждать тебя не буду, но уважь мою просьбу: попробуй мужа себе поискать.

Любила Мысли-На-Замке своего отца, а потому согласилась. Ранним воскресным утром накинула она плащ с капюшоном, чтобы никто ее не узнал, и вышла в город гулять да мужа искать. Ходит она по городу, то в одно место заглянет, то в другое, прочитает мысли орков, головой покачает и дальше пойдет. В каждом орке что-то, что Ольгер не устраивало, у каждого были мысли, которые ее отталкивали: солидный землевладелец любил поесть, но ненавидел свой толстый живот; храбрый воин мечтал о завоеваниях с целью собрать гарем из захваченных эльфиек и гномок; богатый купец постоянно думал о некой орчи, с которой расстался десять лет назад и так далее. Кто-то был излишне жесток в своих мыслях, другой слишком много думал о своей внешности, а третий считал, что все орки вокруг живут глупо и неправильно. Вздыхала Ольгер: «Ах, если бы я никогда не умела читать мысли, если бы не знала всего этого, как бы просто мне жилось».

Тут увидала она на площади молодого орка, рослого, крепкого, как дуб, с черными мозолистыми руками, который сидел на лавочке у входа в трактир, курил длинную трубку и совершенно ни о чем не думал. Долго стояла Ольгер, долго пыталась прочитать его мысли, но в голове у орка царила абсолютная тишина.

Подошла к нему Мысли-На-Замке, села рядом, спросила:

— Добрый орк, скажи, о чем ты задумался?

Орк посмотрел на Ольгер удивленно.

— Задумался? — спросил он. — Так ни о чем не задумался. Сейчас трубку докурю, рукава закатаю и работать дальше пойду. Некогда думать — работать надо.

— А как зовут тебя?

— Домбат Дуболом.

— А есть у тебя жена, Домбат Дуболом?

— Не-а, — покачал головой орк. — Некогда жениться, работать ведь надо.

Сняла тогда Ольгер капюшон с головы, открыла орку свое лицо и говорит:

— Я Ольгер Мысли-На-Замке, дочь холодатского князя. Будешь ли ты, Домбат, моим мужем?

— Да куда мне, — отнекивается Домбат. — Я орк простой, а кто-то говорит, что и тупой. А ты князя самого дочка. Да и времени у меня нет на свадьбы и ритуалы всякие, как заведено. Работать ведь надо.

Попыталась снова Ольгер заглянуть в мысли Домбата, но, окромя звенящей тишины, ничего там не было. И так ей это по душе пришлось, что сняла она с пальца золотой перстень и орку протянула.

— Именем князя Холодата, — сказала орчи, — я, Ольгер Мысли-На-Замке, говорю тебе, Домбат Дуболом, что ты станешь моим мужем и будешь работать вместе со мной для всего нашего города.

Взял Дуболом из рук орчи перстень, еле-еле на мизинец его надел.

— Ладно, — говорит, — нравится мне, когда решать ничего не надо и само собой все складно складывается. А работать я всегда рад, и без разницы, холостой или женатый.

Вот так и случилось, что дочь холодатского князя вышла замуж за самого простого орка. Придворные орки, важные да знатные, не особо этому обрадовались, но вслух ничего не говорили и даже старались ничего плохого на этот счет не думать, опасаясь, что Ольгер мысли их прочитает. А вот князь Холодата был доволен и счастлив.

С тех пор некоторое время прошло. Мысли-На-Замке с каждым новым днем в мужа своего все сильнее влюблялась, потому-то был он для нее самой большой загадкой на свете. Никогда она не знала, что у него на уме, и каждый раз ему удивлялась. С ним одним любила она обычными словами разговаривать, с ним одним чувствовала себя обычной орчи. А Домбат, даром что княжичем стал, во дворце сиднем не сидел: то забор покосившийся вздумает чинить, то телеги с продуктами для кухни начнет разгружать, то в город отправится и простым оркам помогает с работой, кому что понадобится. Знатные орки смотрели на это и презрительно посмеивались, а вот простым жителям Холодата новый княжич по душе пришелся, полюбили они его и всегда ему были рады.

— Умных много, — говорили они, — да только на добрых мир держится.

И все было хорошо, пока однажды в Холодат беда не пришла. Стали до Ольгер тревожные мысли доходить, а потом уже и по всему дворцу слухи поползли, что в Холодате орки и орчи с орчатами начали пропадать. Искали их по всем закоулкам, по лесам и пещерам окрестным, но не находили, будто сквозь землю они проваливались и исчезали бесследно. Много раз князь Холодата посылал на поиски своих лучших солдат, но каждый раз возвращались они ни с чем. Так продолжалось много дней, и в городе поселился страх. Один лишь Домбат Дуболом ничего не боялся и, как прежде, продолжал горожанам по работе помогать.

Позвала однажды Ольгер мужа и говорит ему:

— Любимый Домбат. Можешь ли ты больше в город не ходить? Орки и орчи там пропадают, очень я за тебя боюсь.

— Да что со мной будет, — отвечал ей Домбат. — Я ж просто оркам помогаю, а теперь и подавно помогать буду. Вон у одной орчи ступенька сломалась, а муж пропал. Кто ж ей поможет, если не я?

Устыдилась Мысли-На-Замке своей просьбы, согласилась с мужем, только заставила его слово дать, что он теперь вместе с солдатами в город ходить будет. Домбат жене перечить не стал, и Ольгер успокоилась.

Следующим утром Домбат, как и обещал, отправился в город вместе с солдатами. Вот только вечером ни он сам, ни солдаты во дворец не вернулись. Переполошились все, князь Холодата приказал в трубы трубить и пропавших искать, а Ольгер, судьбой мужа обеспокоенная, ходила по дворцу и мысли придворных читала. Думала она, что кто-то из знатных орков к случившемуся причастен, но ни у кого из них дурного на уме не было, только страх за собственные жизни да нажитые богатства, которые, если умрешь, на тот свет с собой не утащишь.

Ночь прошла, утро на востоке горизонт алым окрасило, а Мысли-На-Замке все по дворцу ходила, места себе не находила. С рассветом вернулись во дворец княжеские солдаты ни с чем: ни Домбата, ни пропавших товарищей они не нашли.

Пошла тогда Ольгер на поиски сама, чтобы город осмотреть да мысли горожан прочитать, вдруг кто-то из них что-нибудь видел. Надела Мысли-На-Замке плащ с капюшоном, лицо спрятала и покинула дворец. Не хотела она, чтобы кто-нибудь узнал ее, хотя и не боялась, что кто-то может навредить ей. «И зачем я мужа с солдатами отпустила? — сокрушалась она. — Лучше бы сама вместе с ним пошла, с моей-то силой никто бы его не тронул». Ходила она целый день, в самые темные уголки заглядывала, в самые злачные переулки забредала, много хороших и плохих орков встретила, у всех мысли читала и подсказки искала, где мужа ей отыскать и отчего в Холодате жители пропадают.

И вот под вечер повстречалась ей в переулке обычного вида орчи. Заглянула Ольгер в ее мысли и удивилась. Потому что думала та орчи не на орочьем языке, а на каком-то неведомом наречии, которого Мысли-На-Замке никогда не слышала и ни в одной книжке не встречала. Не по себе ей стало, но виду она не подала, мимо прошла, а сама подумала, что неплохо было бы за этой таинственной орчи проследить. Пошла она за ней неприметно, по теням да углам прячась, чтобы незамеченной остаться.

А таинственная орчи из города вышла, вдоль реки пошла и шла так до самых сумерек. Когда же стемнело, подошла она к неприметной пещере, вход в которую тяжелым камнем завален был. Ольгер притаилась за деревом, к мыслям орчи прислушалась, и зазвучали в ее голове слова на странном наречии: МАРЕНХАГ НАШГАЗЗ ХАЗААШ. И только зазвучали они, как камень, закрывающий вход в пещеру, растворился в воздухе, будто и не было его вовсе. Огляделась таинственная орчи по сторонам, прислушалась, но Ольгер не заметила и в пещеру вошла. А камень на прежнем месте появился.

Вышла Мысли-На-Замке из своего укрытия, подошла к пещере, руками в камень уперлась, но тот ни на волосок с места не сдвинулся. Решила она тогда силы свои применить, ведь могла усилием воли предметы переставлять и даже твердое железо в порошок стирать, стоило ей только этого захотеть. Однако как ни старалась Ольгер, даже ее сил не хватило, чтобы камень загадочный с места сдвинуть. Тут вспомнила она про слова, о которых таинственная орчи подумала, и сказала вслух:

— МАРЕНХАГ НАШГАЗЗ ХАЗААШ.

Камень, закрывающий вход в пещеру, сразу же пропал, как туманная дымка по утру, развеялся. Вошла орчи в пещеру, а там все факелами освещено и на стенах странные знаки да надписи бурой краской сделаны. Обернулась она ко входу, думала, что снова камень появится, но нет, не было его. «Видать, какими-то другими словами дверь закрывается, — догадалась орчи. — Ну и хорошо, если сбежать надо будет, то это только к лучшему». Пошла Ольгер дальше, прислушиваясь, и услыхала из глубины пещеры звук, протяжный и зловещий. Не испугалась орчи, а только шаг ускорила, чувствовала она, что нехорошее что-то впереди творится. Тяжелее стал воздух, от знаков и надписей на стенах злобой и смрадом повеяло.

А она все шла, пока не оказалась перед огромным зеркалом посреди тоннеля, которое путь преграждало. Но не простым было то зеркало — отражало оно стены пещеры и свет факелов, а вот своего отражения Ольгер в нем не видела. Протянула орчи руку, до зеркала дотронулась, но стекла не почувствовала. Шагнула тогда Мысли-На-Замке в само зеркало и тут же по другую сторону оказалась.

Вышла она из зеркала, осмотрелась и ахнула — под сводами пещеры целая площадь раскинулась, будто не под землей она, а в городе. А в центре той площади, в кругу из огромных свечей, стояли на коленях орки, пели зловещими голосами странные песни, воздевали вверх руки, в такт пению в ладоши хлопали. Подошла Ольгер поближе, стараясь не шуметь, и тут ее удивление сначала злобой сменилось, а потом гневом, да таким, какого еще белый свет не видывал. Потому что увидала Мысли-На-Замке, что странные орки каменному алтарю молились, вокруг которого связанные по рукам и ногам жители Холодата сидели. А на самом том алтаре золотая чаша стояла, до краев наполненная костями и мясом, а сверху, будто корона страшная, голова мужа ее, Домбата Дуболома.

Вспыхнул огонь в глазах Ольгер, подняла она руки, щелкнула пальцами, и тут же по ее желанию запылали на молящихся орках одежды. Закричали они, стали разбегаться кто куда, по земле кататься и огонь с себя сбивать. Но Ольгер пощады не ведала, и так велика была ее сила, что поднимала она орков и орчи в воздух и там же на куски разрывала, все вокруг кровью проклятой орошая. Стоило ей бровью повести, как разорвались веревки, которыми были жители Холодата связаны, стали они свободны и от зловещего алтаря прочь побежали.

Раздался тут из-под земли рык страшный, будто зверя могучего потревожили, задрожала земля, трещинами пошла, с потолка песок да камни посыпались. Поднялась наверх фигура огромная, будто из гниющего черного мяса слепленная, с пылающими, как рубины, глазами и когтями, похожими на кривые мечи. Зарычало чудовище, черное мясо пульсировать начало, и пошли от него злоба и смрад, да такие сильные, что освобожденные жители Холодата от страха на колени попадали, глаза закрыли и даже дышать боялись.

Но крикнула им Ольгерд:

— Бегите к зеркалу! Живите!

А сама вперед на чудовище громадное без страха пошла. Кинулось оно на нее с диким воплем, но Мысли-На-Замке руки вперед выставила, волю всю в кулак собрала, остановила чудовище, к земле его прижала. И так держала до тех пор, покуда последний орк из Холодата не покинул это проклятое место. Рвалось и рычало чудище, а Ольгер все держала его, но чувствовала уже, что слабеет. Тогда собрала она оставшиеся силы, обрушила своды пещеры и хоть сама погибла, но тварь неведомую навеки с собой похоронила.

К утру оставшиеся в живых орки из Холодата добрались до города, рассказали о том, что с ними случилось, о судьбе Ольгер и ее мужа поведали. Безутешен был холодатский князь, семь дней и семь ночей плакал, о дочери и зяте своем горевал. А в самом городе орки и орчи рассказывали друг другу историю про Ольгер и чудовище из гнилого мяса. Пошла эта история по всему Дормору и до самого царя в столице дошла.

Не поверил сначала царь, собрал шаманов и волшебников да в Холодат отправился, чтобы лично во всем убедиться. Пришел он к холодатскому князю, тот его к пещере отвел. А у той пещеры цветы да подарки лежат от жителей Холодата, благодарных Ольгер за свое спасение. Посмотрел на это орочий царь, поспрашивал орков о таинственном ритуале под землей и злобном чудовище, да и повелел поставить прямо рядом с пещерой статую Ольгер. А своим шаманам и волшебникам приказал окружить эту статую магией, чтобы охраняла она вход в пещеру, никого туда не пускала и никого оттуда не выпускала.

Так и сделали, и по сей день около Холодата стоит статуя Ольгер Мысли-На-Замке. А на статуе той чарами волшебными написано последнее слово, которое она произнесла:

«Живите!»

Большое путешествие Кровинки

Так повелось испокон веков, коль захотели двое пожениться, должна орчи изготовить обручальное кольцо для своего будущего мужа, а орк должен сшить свадебное платье для будущей жены. И вот однажды влюбленные Анхаг и Кровинки объявили, что через год состоится их свадьба, и начали к ней готовиться. Анхаг отправился на юг к своей матери изучать швейное ремесло, а Кровинки поехала на север, к гномьему пограничью, где живут лучшие кузнецы и ювелиры. Очень любила она Анхага и хотела изготовить для него кольцо, краше которого не сыскать во всем Дорморе. Несколько месяцев изучала Кровинки работу с камнями и драгоценными металлами, плела украшения из золотых и серебряных нитей, обжигала руки, отливая десятки колец, училась правильно шлифовать и вырезать узоры до тех самых пор, пока не изготовила кольцо для любимого Анхага. Было оно сделано в виде ящерицы, кусающей собственный хвост, и каждая чешуйка этой ящерицы горела золотым огнем, а в глазах сверкали крохотные рубины. Похвалили Кровинки мастера гномьего пограничья, и отправилась орчи в обратный путь — навстречу собственной свадьбе.

Шла она через холмы и горы, ночевала под открытым небом и каждый раз перед сном проверяла, на месте ли колечко. Берегла его Кровинки пуще собственной жизни. И вот под самый конец путешествия вывела ее дорога к дремучему лесу, где деревья-великаны сторожат первозданный сумрак и ни один солнечный луч не касается прошлогодней листвы, устилающей землю шуршащим ковром. Идет Кровинки по лесу, смотрит под ноги, колечко к груди прижимает. Вдруг что-то черное и большое налетело на нее, сбило с ног, тьмой окутало все вокруг, потеряла орчи сознание. А когда в себя пришла, то увидела, что пропало кольцо, которое она для Анхага делала. Поплакала Кровинки, а потом взяла себя в руки и начала все вокруг обыскивать, под каждый корень заглядывать да в листве прошлогодней копошиться.

Кто знает, сколько времени искала она колечко, да только никак оно не находилось. Тут слышит Кровинки, что совсем рядом кто-то пищит тихонько да жалобно. Пошла орчи на звук и видит маленькую белую крысу, окруженную хищными куницами. Пищит крыса, красными глазками испуганно смотрит из стороны в сторону, чует близкую смерть и дрожит от носа до кончика хвоста. Да не тут-то было! Взяла Кровинки палку покрепче, распугала куниц, спасла малыша. Смотрит на нее крыса и вдруг заговорит по-орочьи:

— Спасибо тебе, орчи. Спасла ты меня от смерти. Чем могу отплатить тебе?

Рассказала Кровинки про то, как черная тень на нее налетела, да про колечко, которое так берегла и так глупо потеряла.

— Знаю я эту черную тень, — говорит крыса. — Много она бед принесла нашему крысиному народу, пойдем со мной к моему отцу, уж он-то знает, что делать.

Пошла Кровинки за крысой. Дошли они до большого дерева, среди корней которого виднелась глубокая нора.

— Полезай вслед за мной, — говорит крыса.

Делать нечего, пришлось орчи в темную нору лезть. Ползет она, ползет, за корни древесные косами цепляется, ладони красивые о грязные камни режет. И вдруг как ударит ей в глаза слепящий свет, зажмурилась орчи, а когда глаза открыла, — ахнула. Перед ней раскинулся настоящий крысиный город с маленькими домиками да кривыми улочками. Бегают туда-сюда по тому городу крысы, но не как обычно, на четырех лапках, а, будто орки, — на двух, переговариваются о чем-то на своем крысином наречии да на гостью с поверхности с опаской поглядывают.

Окружили Кровинки громадные крысы-стражники в сверкающих доспехах, с длинными копьями в передних лапках, и тут белая крыса как крикнет им что-то, так они копья убрали и прочь кинулись.

— Позвольте представиться, милая орчи, — сказала белая крыса. — Я царевич Крысеральд, сын царя крыс и наследник Крысиного царства!

— Тогда прошу простить меня, Высочество, что я в таком непотребном виде заявилась к вам в гости, — шутливо ответила Кровинки, но Крысеральд воспринял это со всей серьезностью.

— Вы моя спасительница и моя гостья, пойдемте скорее к моему отцу.

Предстала орчи перед царем крыс, огромной толстой крысой в золотой короне. Рассказал царевич Крысеральд обо всем, что с Кровинки случилось: и о тени неведомой, и о кольце, и том, как орчи его от куниц спасла. Задумался крысиный царь, а потом заговорил по-орочьи:

— Надо тебе, добрая орчи, еще ниже спуститься под землю, там эта тень обитает. Не знаю я, кто или что это, знаю лишь одно — кедровых корней оно почему-то боится. Обжигают ее кедровые корни так сильно, что кричит оно страшно и пронзительно. Попрошу мастеров своих выстругать тебе деревянный меч из этих корней, авось пригодится. А сын мой укажет тебе дорогу вниз, в Царство жуков, может, там знают, где эта тень обитает.

Целый день крысы-мастера трудились и сделали меч из кедровых корней, короткий, удобный, как раз для орчи. Показал царевич Крысеральд ей дорогу до норы, что в Царство жуков ведет, попрощался, на четыре лапки прыгнул, хвостом вильнул и скрылся с глаз. Сжала Кровинки покрепче меч из кедровых корней и полезла ниже. Лезет она, лезет, коленки в кровь стирает, а нора все глубже под землю уходит, извивается, по бокам растения странные появились, голубым светом светятся, дорогу ей освещают.

Вылезла Кровинки из норы, огляделась. В призрачном голубом свете увидела она, как множество самых разных жуков бегают туда-сюда среди черных камней, а на камнях стоит трон из крохотных пустых панцирей, на котором гордо восседает огромный жук с золотыми рогами — царь жучиный. Подошла к царю Кровинки, аккуратно ступая, чтобы никого из жуков не задавить, заговорила:

— Великий царь, пришла я с поверхности, прошла через Крысиное царство, чтобы к тебе попасть. Ищу я огромную тень, которая украла мое кольцо да вниз под землю спряталась. Знаешь ли ты, где мне ее искать? Видел ли ты, где она обитает?

Посмотрел на нее жучиный царь лениво и презрительно, качнул рогатой головой и ответил:

— Может, и видел, может, и знаю, да только нет мне до тебя никакого дела, орчи с поверхности. Потому что в землях наших появился Бог и только о нем стоит мне беспокоиться. Посмотри, орчи с поверхности, как лучшие сыны моего народа приносят себя в жертву великому Богу.

Щелкнул жучиный царь огромными своими рогами, и увидела Кровинки, как десятки толстых, лоснящихся от жира жуков собрались перед царем, поклонились ему, а потом шеренгой выстроились и пошли прочь. Смотрит на них Кровинки, глаз не отрывая, ничего не понимает, но смотрит. А толстые жуки идут себе, все остальные дорогу им почтительно уступают. Дошли они до стены, в которой дыра виднелась, поклонились дыре и внутрь зашли. Раздались по всей пещере звуки, будто кто-то огромным клювом щелкал, а потом — оглушительное воронье карканье.

— Бог доволен, — сказал жучиный царь.

Подумала Кровинки, что обманывают несчастных жуков, а вслух произнесла:

— Разреши тогда, царь, поговорить с твоим Богом. Вдруг он беде моей поможет.

Задумался жучиный царь, головой качал, рогами щелкал, хмурился, но все-таки согласился. И пошла орчи к дыре, внутрь залезла и видит огромного ворона, землей да камнями присыпанного. Из-за этого ни встать, ни крыльями вороновыми взмахнуть он не может, лишь голова и клюв наружу торчат.

— Так, значит, ты, чернявый, и есть жучиный Бог? — с усмешкой спросила Кровинки. — Что же будет с тобой, когда выяснится, что ты просто-напросто ворон?

— Не серчай, орчи, — взмолился ворон. — Провалился я под землю, чудом жив остался. Ну и прикинулся Богом, чтобы от голода не умереть. Вытащи меня отсюда, не могу больше под землей сидеть, по небу синему скучаю, по ветру в крыльях тоскую.

— Тогда помоги мне, — сказала Кровинки. — Пусть царь жучиный расскажет мне про тень огромную, что кольцо мое украла и под землю скрылась. Добуду кольцо, а на обратном пути заберу тебя отсюда.

— А ежели сгинешь и не вернешься? — спросил ворон.

— А ты не переживай. Будешь жить как Бог до конца своих дней, с голоду, как я посмотрю, не умрешь.

— Хорошо, — согласился ворон. — Эй, царь! Бог хочет говорить с тобой!

Пришел царь жучиный, ворону пернатому до земли рогатой головой кланяется.

— Вот что, — сказал ворон. — Помоги этой орчи, и будет тебе мое благословение, и жуки все заживут счастливо, будут жирными и довольными.

— Говори, орчи, чего желаешь? — раболепно пропищал жучиный царь.

Повторила Кровинки то, что жуку этому при встрече сказала:

— Ищу я огромную тень, которая украла мое кольцо да вниз под землю спряталась. Знаешь ли ты, где мне ее искать? Видел ли ты, где она обитает?

— Видел ее, орчи, видел, — закивал жучиный царь. — Много лет ходит она по окраинам моего царства. А живет она ниже, там, где грибной царь повелевает.

— Знаешь ли ты, чего боится эта тень? — спросила орчи.

— Не знаю, чего боится. Знаю, что плачет она, что не с кем больше ей в шахматы сыграть. Вот и все, что знаю.

Запомнила Кровинки царевы слова про шахматы и попросила путь указать в Грибное царство. Проводили ее жуки к огромному колодцу, на дне которого вода зеленым светом светится. Прыгнула орчи в колодец, закрутило ее, завертело, зеленым светом все залило.

Открыла Кровинки глаза, а перед ней Грибное царство раскинулось. Земля мхом, точно ковром, покрыта, на стенах странные пузыри зелено-желтым светом светятся, а меж пузырями грибные шляпки виднеются: алые, белые, черные, синие, зеленые. Идет орчи, по мху бесшумно ступает да прислушивается. Думает, где же ей грибного царя искать. Тут видит, из земли, будто куст в лесу, грибница растет, шляпки грибов из стороны в сторону качаются, точно живые. Решила Кровинки у грибов спросить:

— Не знаете, где мне грибного царя искать?

— Знаем, — ответили грибы. — Мы есть царь, мы и слуги его, и защитники. Мы — одно.

Рассказала тогда орчи про черную тень да про колечко, про Крысиное царство и Царство жуков рассказала, но грибы только шляпками покачали.

— Не видели мы тени, мы ничего никогда не видели. Слышали что-то, да только говорить нам больно. Черный паразит терзает наши грибницы уже много веков, не в силах мы противиться ему, оттого больно нам.

— А если я помогу вам? — спросила орчи. — Если избавлю от паразита, сможете рассказать мне, что слышали?

— Может, и сможем, — вздохнули грибы. — Когда не больно, то говорить всегда легче.

Пошла Кровинки дальше по мху паразита искать. Идет-идет, тут видит — мох темным стал, стены Грибного царства черной пленкой затянуло, пузыри, которые светом желтым все освещали, потухли, и стало, будто беззвездной ночью, темно.

— Кто это ко мне в гости пришел? — раздался в темноте голос.

— Никто, — ответила Кровинки.

— Так–так–так, — прогудел голос. — Слышал я про орчи с поверхности, что по царствам подземным ходит да про черную тень выспрашивает. Не думал, что дойдешь до меня.

— Ты и есть та черная тень, что колечко мое украла? — спросила орчи.

— Нет, — ответил голос. — Мне нет дела до поверхности, я там не был, потому что царствую я под землей, о себе лишь забочусь и себя лишь люблю, и никто не может со мной справиться.

— Так это ты паразит, что грибницы грибного царя мучит, — догадалась Кровинки. — Я пришла с тобой разобраться.

— И что ты мне сделаешь? — рассмеялся голос. — Палкой своей тыкать станешь? Так мне только щекотно будет.

Посмотрела Кровинки на свой меч из кедровых корней, и пришла ей в голову одна идея.

— Меч-то мой и вправду деревянный, — сказала она. — Да только если я огонь разведу да подожгу его, что ты тогда скажешь?

— Постой-постой, — испуганно заговорил голос. — Зачем каким-то огнем прерывать столь приятную беседу? Давай так поступим: я загадаю тебе загадку, а ты мне загадаешь. Если я выиграю, ты уйдешь, а если проиграю, — уйду я. Да не просто уйду, а расскажу, где тебе искать тень, что колечко у тебя украла, и как ее одолеть. Потому что никто, кроме меня, тебе в этом не поможет.

— Хорошо, — сказала орчи. — Загадывай свою загадку.

Задрожала чернота вокруг нее, заговорил голос:

На свете много тысяч лет

Живет могучий дух

В тех землях, где не виден свет

И бесполезен слух.

Он все собой заполонит

И силой все возьмет,

Величие в себе взрастит

И славу обретет.

Кто этот дух, что Царь царям?

Давай скорей ответ,

Не то достанешься червям

На вкусненький обед!

— Так это же ты, самовлюбленный ты паразит! — воскликнула орчи. — Ты ж сам сказал, что себя одного больше всех любишь и только о себе и думаешь!

— Угадала, — с обидой проговорил голос. — Так уж и быть, давай теперь свою загадку.

Надумала тут Кровинки перехитрить паразита и загадала ему такую загадку:

Горят чудесным волшебством

Над самой головой

Два очень ярких фонаря,

Как будто брат с сестрой.

Один увидишь только днем,

Прищурившись слегка,

Другой фонарь — горит в ночи.

Ну что же это, а?

Думал-думал паразит, да только все без толку. Он сам сказал, что на поверхности не бывал, поэтому и не мог знать про солнце и луну, о которых говорилось в загадке.

— Сдаюсь, — сказал он. — Уйду подальше, туда, где точно не встречу никого с поверхности.

— Погоди-ка, — сказала Кровинки. — Ты обещал мне кое-что рассказать.

— Хорошо-хорошо, — ответил паразит. — Тень твоя, орчи, вовсе не тень. Когда-то ее звали Цахити и была она гордой королевой южной страны. Была она прекрасна, но глупа и безрассудна, отчего навлекла на себя страшное проклятие. Подданные отвернулись от нее, обманули, и превратилась она в страшное чудовище. Обитает она теперь под землей, скитаясь по бесконечным туннелям подземных царств, лишь изредка выбираясь на поверхность. Она-то и украла твое кольцо.

— А как мне ее одолеть?

— Проклятие сделало ее почти бессмертной, — сказал паразит, — так что убить ее вряд ли получится. Но можешь попробовать отрубить ей голову. Тогда сила покинет ее на какое-то время, пока не найдет она себе новое место для жизни, — с этими словами тьма рассеялась, чернота вокруг сжалась в крохотную точку и скрылась среди мха и грибов.

Пошла орчи дальше, пока не дошла до логова Цахити. Тут Кровинки увидела ее, огромную и страшную, наполовину женщину в золотых доспехах, наполовину змею. И на пальце Цахити блестело колечко в виде ящерицы, кусающей собственный хвост, которое Кровинки сделала для своего любимого Анхага. Увидала Цахити, что орчи нашла ее, засмеялась.

— За колечком пришла, орочья погань? — с усмешкой спросила она.

Вспомнила тут Кровинки слова жучиного царя про шахматы, притворилась, что колечко вовсе ей не интересно. Спрятала она за спину меч из кедровых корней, колено преклонила, голову опустила и молвит:

— Нет, великая королева. Много лет путешествовала я, играла в шахматы с лучшими мастерами, и все они говорили, что бессмертная Цахити — мастер из мастеров. Вот и пришла я к тебе, чтобы в шахматы с тобой поиграть.

Удивилась Цахити таким словам, обрадовалась, потому что уже лет триста ни с кем в шахматы не играла. Взмахнула она рукой, вырос перед ней стол, а на том столе шахматная доска появилась с фигурами из белой кости и черного дерева. Села орчи с королевой в шахматы играть, делает ход, потом другой, а сама крепко в руке меч из кедровых корней сжимает, ждет момента, чтобы ударить. А Цахити так игрой увлеклась, что не замечает этого. Тут королева наклонилась поближе, игрой в шахматы поглощенная, чтобы фигуры получше рассмотреть да следующий ход продумать. Тогда-то Кровинки мечом из кедровых корней взмахнула и одним ударом отрубила Цахити голову. Брызнула во все стороны черная кровь, забился по полу змеиный хвост, рухнуло обезглавленное тело Цахити, силы лишенное.

Потянулась Кровинки за колечком своим в виде ящерицы, что на пальце Цахити все еще было, чтобы забрать его. Да вдруг зашипела ящерица, золотой хвост из пасти выпустила, глазами злобно сверкнула и прочь убежала. Вот куда сила Цахити переселилась!

Пригорюнилась Кровинки, что весь путь за кольцом был напрасен. Да еще какой путь! Расскажи кому — не поверят. Решила тогда орчи голову Цахити взять в качестве доказательства и в обратную дорогу отправилась. Покинула она Царство грибов, в Царстве жуков, как и обещала, освободила ворона да на плече своем, через Крысиное царство, вынесла его на поверхность.

Долго ли, коротко ли, добралась Кровинки до места свадьбы аккурат в назначенный для церемонии день. Гостей там собралось видимо-невидимо, все украшено, столы от напитков и блюд с едой ломятся. И стоит у алтаря Анхаг, сжимая в руках чудесное платье из тончайшего шелка, которое для любимой своей сшил, как традиция свадебная велит.

Увидели гости Кровинки и ужаснулись. Зашла она вся в грязи, в черной крови, с деревянным мечом в одной руке и огромной головой женщины в другой, а на плече у орчи ворон сидит и на всех вокруг черным глазом посматривает.

Подошла Кровинки к Анхагу, упала на колени и залилась слезами. Рассказала, как не уберегла она колечко, которое для любимого своего смастерила, про три подземных Царства, про паразита черного и королеву-чудовище. А в доказательство слов своих положила перед алтарем меч из кедровых корней и отрубленную голову проклятой Цахити. А ворон, ко всеобщему удивлению, слетел с плеча орчи и заговорил по-орочьи, каждое слово Кровинки подтвердив.

— Знаю я, — закончила Кровинки, — что не уберегла твое колечко, Анхаг, нарушила древнее правило и недостойна теперь быть твоей женой. Так прими мой меч и голову чудовища в качестве моего прощального подарка и извинения.

Отбросил Анхаг в сторону сшитое своими руками платье, сел рядом с Кровинки и крепко ее обнял.

— Никого и ничего мне не надо, кроме тебя, — сказал он. — Потому что нет лучшей доли для меня, чем быть твоим мужем. А если кто усомнится в этом, то я сам срублю ему голову.

Так поженились Анхаг и Кровинки, построили дом, а голову Цахити повесили над камином в гостиной как напоминание о большом путешествии.

Конец первого тома