Он заберет тебя

Глава 1

– Тэнник! Ты опять безобразничаешь! Ах, ну сколько можно! Тэнник! – молодая женщина стояла в легкой накидке и переднике посреди запорошенного снегом двора фермы, и звала своего семилетнего сынишку, пытающегося оседлать молодого сога, оказавшегося вне загона со своими сородичами. Животное изворачивалось, фыркало и издавало резкие звуки, похожие на звуки фальшивой флейты. Его мохнатые слуховые антенны были подняты и оттопырены в стороны, так что, хулигану никак не удавалось провернуть шалость. Однако, он не отступал. Пытаясь поймать момент, когда скотина замешкается, он заходил с разных сторон, то и дело, стараясь обхватить короткую и толстую шею зверя, а затем, закинуть ногу на его спину, но раз за разом, только повисал на животном. Испуганный сог дергался то вправо, то влево, и раскрасневшийся мальчуган, теряя равновесие, снова и снова падал на едва припорошенную свежим снегом, землю. Животное, в холке, было пареньку по шею, и, будучи доведено до белого каления, вполне могло нанести ему увечье. Этого мать и опасалась.

У озорника почти получилось, когда он почувствовал, как сильные руки берут его подмышки и ставят на землю. От неожиданности у мальчика закружилась голова. Он качнулся в сторону, повернулся, поднял глаза. «Ну надо же, вот сорванец, ха-ха!» – произнес приятный баритон. – «А ты, однако, бесстрашен, парень!» Мальчик посмотрел снизу вверх на улыбающееся, щербатое лицо с пушистыми бакенбардами. «У, вот нам мама сейчас задаст!» – шутливо свел мужчина густые каштановые брови.

«Не бесстрашен он, а безголов!» – донесся до Тэнника голос матери, спешащей к ним. «Ах негодник! Ну, сколько это будет продолжаться? Хочешь, чтобы он тебя сбил и затоптал? – вскричала женщина. «Ну ни дня, ни дня не проходит, чтобы я не сделала тебе замечания. Моему терпению, скоро, придёт конец. Ты этого хочешь, а, Тэнник!? Хочешь вывести мать из себя? Посмотри на меня!

Тэнник насуплено взглянул в лицо женщины. Усталое, в мелких морщинках, с ямочками на щеках, оно могло быть таким добрым и теплым, когда мама не ругалась, и в то же время, делалось каким-то угловатым и резким, когда была зла на него. – Нет, мама – тихо ответил мальчик, и покачал головой. Шалун любил то, доброе мамино лицо, а от злого ему всегда делалось не по себе. Он понимал, что, чтобы мама не злилась, нужно, всего лишь, не баловаться и не отлынивать, исполнять все, что она поручит. Но, что поделаешь, когда так хочется позабавиться? Это было выше сил мальчугана.

– Спокойней, сестренка, спокойней. Мальчишка как мальчишка, и я был таким. Ну ушибется, ну подвернет себе что. Больше баловаться так не станет, коль умен. А заживет-то быстро, молодой он ведь.

– Ах молодой? Заживет, значит? То-есть, пусть ломает руки-ноги? А мне, потом, его выхаживать, когда у меня и так дел невпроворот? Да если он калекой вдруг станет, с его-то играми, кто мне помогать-то будет? Вчера он на крышу амбара залезть умудрился, сегодня сога оседлать решил, что завтра? Ох, нашла, кого спрашивать, воспитатель из тебя, братец…

– Эх, молодая кровь требует ратных дел.

– Да он так, своими «ратными делами», или спину себе сломает, или шею свернет, и все на том будет. Хочешь, что б я его хоронила?

– Ну ладно тебе, зачем уж…

– Что зачем? За этим шалопаем глаз-до-глаз нужен! А у меня их всего два, я ж человек, а не зверь? Ты-то то ж, помогай мне и в этом, а то стоит, смеется! Что вчера, что сегодня. Нет, чтобы сразу же подскочить да подхватить! Ладно. Давайте, идите в дом. Стол накрыт, еда стынет.

Поглядывая на двоюродного родственника, хозяйка фермы продолжала жаловаться на проделки сына. «Любит он скотину попугать. Да, Тэнник? Чтобы соги суетились, бегали, кричали, помет на ходу роняли, да? А потом они у нас несутся плохо и, мало яиц дают. Мясо жесткое, мало жира. Ни на продажу, ни себе толком. Я ему сколько раз твердила, а он угукнет, и опять за старое».

Выслушав сестру и пережевав пищу, брат ответил:

– Мм, этого я, конечно, не одобряю, но и понять парня можно. Часто он общается со сверстниками? Не думаю. Близко тут от вас до другой фермы?

– Пол-лиги где-то.

– Ну вот видишь…

В этот момент женщина уставилась на Тэнника, что, держа отбивную пятерней, старался оторвать от нее плотный кусок боковыми зубами.

«Тэнник! Быстро взял вилку! Опять ты ешь рукой! Ты человек, или зверь?»

Мальчик вздрогнул, положил мясо на тарелку, облизнул жирную ладонь, взял двузубую вилку в кулачок и принялся грустно ковырять отбивную, потеряв весь энтузиазм в ее поедании.

– Ну ты видишь, видишь? У меня волосы скоро выпадать начнут от его поведения. Я, ведь, ему уже говорила: придет Дин-Труй-Гэми и Пэн-Марки, и заберут его. А он лишь глазами хлопает, вроде, боится, но, что-то, всерьез не принимает. Доиграется так…

Мужчина посмотрел на сестру, подняв одну бровь.

– Дин-Труй-Гэми? Сестренка, полно тебе! Зачем кормишь парня глупыми страшилками? Он уже не такой карапуз, чтобы всерьез этого бояться.

Женщина поджала губы.

– Страшилками, говоришь? Тогда скажи, куда делся мой родной брат! Куда, по-твоему, а?

Мужчина пожал плечами. Двоюродная сестра не раз упоминала об этом, никогда прежде, правда, не приплетая сказочных персонажей. По ее словам, мальчик просто исчез, без следа. Когда родители поняли, что поиски бесплодны, они постарались смириться с утратой, направив всю свою любовь на оставшуюся у них, дочку.

– Ты же знаешь, что он пропал, когда мы – я и он, были в том же возрасте, что и Тэнник сейчас. – и добавила тихо: – Но я-то знаю, что он не пропал. Что его Пэн-Марки в мешке унес!

Мужчина поднял глаза к потолку

– О боги! Ты это что? Серьезно? Ты пытаешься убедить меня, что твоего брата унесло сказочное чудище, в услужении такого-же сказочного бородатого деда? Ох, сестренка, почаще бы тебе в город выбираться, а то тут, одной на ферме, спятить-то можно!

Женщина надула губы, и скрестила руки на груди.

– Можешь не убеждаться, если не желаешь! Можешь смеяться! Но я знаю лучше, ибо видела их своими глазами, каждое зимнее солнцестояние, с восьми до тринадцати лет!

– Ой, ну приходили какие-то ряженные с дешевыми побрякушками в мешке, ну, пугали непослушных…

– Простым ряженным родители бы не позволили унести их ребенка, так ведь? А если б и всерьез попытались такое выкинуть, то отец мой с ними церемониться б не стал, всю дурь бы выбил, это он мог. Но ни он, ни мать, что-то, ничего ни сделали, чтобы их остановить. Как это возможно? И как возможно, что они, потом, как будто и забыли, что у них, кроме меня, было еще одно дитя?

Оперев локти на столешницу и потерев виски, шепотом бросив «боги!», брат обратился к сестре.

– Эх, придумала ты себе, зачем-то, чепуху, да и поверила в нее сама. И мальчугана верить заставляешь. Запуганный он у тебя вырастит.

Гневно взглянув на мужчину, хозяйка отложила вилку, подошла к сыну и положила руку ему на плечо. «Так Тэнник, пойдем-ка со мной» – сказала она, еще раз разозлено поглядев на ухмыляющегося родственника. Мужчина больше ни произнес ни слова, лишь покачал головой, махнул рукой и продолжил есть свой скромный ужин.

Они зашли в спальню, где женщина, затворив дверь, поглядела на мальчика, и сказала:

– Давай, присядем, и я тебе расскажу.

Мать и сын сели на постель у окна, за которым вечерело и начиналась метель.

– Вот, такая же метель была в тот Тро-Гэми, когда мне было девять, как тебе сейчас. Уже было совсем поздно, и мне с братом нужно было идти на боковую. А утром, нас под кроватями ожидали бы подарки от мамы и папы. Но нам не спалось, как же можно было спать в такое волшебное время? Ведь в двенадцать часов к нам должен был прийти Дин-Труй-Гэми! Чародей, облаченный в блистающую зеленую шубу, несущий большой, тяжелый мешок, набитый подарками для детей! Однако, с ним должен был прибыть его помощник, Пен-Марки, которым родители нас пугали, дабы мы поменьше шалили. На Дин-Труй-Гэми он совсем не похож. Закутан он в длинную черную шаль, из-под которой видны только кончики костлявых пальцев, да тонкие как щепка, ноги. А голова его – что лошадиный череп, в четырех глазницах которого горят красные угли! Как нам говорили, тех, кто не слушает взрослых и безобразничает, Пен-Марки кладет в свой бездонный мешок, и увозит с собой! Я-то, была послушной девочкой, но мне все равно делалось боязно. А вот братишка мой любил баловство, вот прямо как ты, Тэнник.

– И этот… Пен-Марки, что, забрал его? – испуганно спросил мальчик. Мать вздохнула и ответила: «Слушай дальше».

Сидели мы, я и братик, у окна, смотря на метель, и тут в комнату вошел отец. Он попросил брата поторопиться и пойти с ним в погреб, дабы спрятать подальше от страшного спутника зимнего чародея.

И вот, настала полночь. Я не спала, все глядела в окно, хотела увидеть Дин-Труй-Гэми своими глазами. И вот, к воротам фермы подъезжает всадник в сияющей золотистой робе, изумрудных штанах, серебристых перчатках и сапогах. Его скакун был белее снега, а за спиной лежал толстый зеленый мешок. За ним же следовало создание непомерного роста, двигаясь на всех четырех, опираясь на пальцы, сгорбленное и тощее, замотанное черными лохмотьями.

Мальчик раскрыл рот, а мать продолжала:

Мне стало страшно. Я легла в постель, и закрылась одеялом с головой. Родители наши тихо ожидали прибытия гостей внизу, а братика моего, они спрятали в погреб, ибо надеялись, что Пен-Марки его не учует. Хотя мне и было не по себе, любопытство победило мой страх, и я, закутанная в одеяло, снова села к окну.

Ворота фермы были заранее отворены, где-то, за час до прибытия Дин-Труй-Гэми. Так у людей заведено, дабы чародей видел, что ему рады, и был к хозяевам благосклонен. И вот вижу – едет! Одетый в изумрудно зеленые, полушубок и широкие штаны, снежнобородый великан, восседал на лошади, каких я никогда не видывала. Страшная то была лошадь, и чудная. Все ее тело, до земли, покрывала длинная черная попона, даже шея скрывалась под нею, и верх головы. А голова-то была что мертвый конский череп: белая, лысая и блестящая, без слуховых усов, с четырьмя пустыми глазницами. В них горели зеленые огоньки. Дин-Труй-Гэми спустился на землю, снял с крупа лошади толстый зеленый мешок, и тяжелой поступью направился к крыльцу. И, представь себе, лошадь встала на дыбы, уменьшилась в размерах. Из-под попоны показались крючковатые пальцы. На двух, точно человек, лошадь зашагала вслед за хозяином. «Пэн-Марки, так вот он какой!» – смекнула я. Снова юркнув в свою постель, я задержала дыхание. А потом вздрогнула от голоса. Голоса такого громкого и зычного, какого я не слышала никогда в своей жизни. Хотя я была в спальне под крышей, я могла различить почти каждое слово. Говорил голос чудно, все в рифму, и заливался басистым смехом. «Ох-хо-хо, Дин-Труй-Гэми на пороге! Отворяйте, лежебоки, ох-хо-хо! Есть ли в доме кто живой? Пригласите-ка домой! Вымотали нас дороги, отдохнуть желают ноги, эх-эх-эх! Что никто не открывает? Принять гостинцев, что-ль, не желают? Да и гостев угостить? Нас тут много! Как же быть?»

«Много…» – прошептала я себе под нос. – «Но ведь, я видела лишь двоих?» Затем, я неожиданно услышала голос отца. Он не говорил, а, буквально, выкрикивал слова изо всех сил, наверное, сложив ладони рупором перед ртом. Его ответ был тоже в рифму, видимо, заранее заготовленный. «Гостей мы ждали, и рады вам! Только, сколько же вас там?» Голос отца подрагивал, чувствовалось, что он, отчего-то, волнуется. «Ох-хо-хо!» – заговорил Дин-Труй-Гэми опять – «Красных Шапок пятерня, Конеглавый, ну и сам я!

«Что за Красные Шапки?» – насторожилась я, поджав колени. Ни в одной из сказок, рассказанных мне и брату родителями, таких персонажей не встречалось. Еще более интересно было мне, где же эти «Красные Шапки» скрывались. Почему их нигде не было видно, когда гости шли по двору. «О, а не в мешке ли они сидят?» – подумалось мне. Почему-то, их прозвище заставляло представить кого-то маленького. Кого-то, кто мог бы гурьбой уместиться в достаточно большой мешок.

И чутье меня не подвело! Я вздрогнула и разинула рот, когда услышала, как на пол, будто бы, откуда-то сверху, спрыгнули некие юркие, суетливые зверята, и застучали своими крохотными ножками по деревянным доскам. За этим, снова послышался голос удивительного гостя. Говорил он, больше, без рифмы: «А ну коротышки, не разбегаться, пока я не разрешу! Все ко мне, ко мне-е-е!» – эхом разлетелся по дому его раскатистый бас. Снова затопотали ножки. Похоже, создания столпились где-то поблизости к своему хозяину. Дин-Труй-Гэми заговорил снова: «Ох-хо-хо! Постарались же вы на славу, стол ломится от еды! То что надо! Ну, малявки, налетайте!»

И я услышала, как эти «малявки», те самые «Красные Шапки», начали запрыгивать прямо на стол. Одновременно, заскрипела ножками скамья. Видимо, Дин-Труй-Гэми садился на нее. На пол полетела посуда, что-то звякнуло, что-то разбилось. Словно голодные зверьки, эти непонятные существа чавкали и рычали, шипели, огрызались друг на друга. «Эй-эй!» – прикрикивал на них Дин-Труй-Гэми» – «А ну, полегче!» До моих ушей доносилось шумное чавканье и бульканье, как если кто-то заглатывал большие куски не жуя, тут же запивая их чем-нибудь. Что-то уже очень не по себе делалось мне от этих звуков.

Что делали отец и мать, пока гости набивали животы, мне было невдомек. Наконец, Дин-Труй-Гэми и эти Красные Шапки, закончили свой поздний ужин. Это я поняла по тому, что чавканье и биение посуды затихло. «Вот уважили так уважили!» – снова зарокотал гость. «Что ж, вот, для дочурки вашей, подарок достойный примите!» Мое сердце забилось часто. «А где брат этой славной девочки?» – задал вопрос чародей. Отец что-то ответил ему, как я поняла, попытался убедить его, что тот ошибся, и брата у меня никакого нет. Однако, Дин-Труй-Гэми, как будто, его не слушал. И вот что я услышала затем: «Пэн-Марки, Красные Шапки, пойдите-ка, поищите сорванца. Чую, паренек где-то здесь. Спрятался, должно быть, негодник! А девочку не трогать, понятно? Тут мне сделалось жутко, вся радость от подарка, которого я еще не видела, пропала.

Послышался звук, похожий на удары деревянным молотком по доске: тук-тук-тук. Промежутки между стуками были большими. Сначала они заслышались в коридоре, потом переместились в спальню родителей. «Шаги?» – подумалось мне. – «Кто может так шагать? Ах, не Пэн-Марки ли?» В это же время, топот множества ножек послышался на лестнице, ведущей на чердак, в спальню! Я затряслась от страха, и сжалась в клубок под одеялом. Маленькие, ворчащие создания повернули ручку двери, и проникли в комнату. Обежав ее, осмотрев все углы, заглянув под мою кровать, коротышки ушли, а я заплакала. Так мне было жутко. Существа продолжали искать моего брата, а мольбы и уговоров родителей, пытавшихся умилостивить Дин-Труй-Гэми, больше, не было слышно. Наверное, они смирились, поняв, что это тщетно. Прошло не очень много времени прежде, чем Пэн-Марки нашел дверь в погреб, и несколько раз ударил ногой об пол возле нее. «Мальчик там!» – промолвило страшилище. голосом, прогудевшим, как вьюга. «Экий проказник! Знает, где спрятаться». – отозвался Дин-Труй-Гэми. – «Хозяин! Отвори-ка моему спутнику погреб».

И, Тэнник! Ты представляешь, мой отец спокойно подошел к двери, снял замок и снова затопотали по полу Красные Шапки. Похоже, они вбежали в погреб. Затем, донесся, вопль моего братика. Они волокли его!

Тут женщина замолчала и помрачнела. Ее лицо задергалось, и она прикрыла его ладонью. Тэнник сидел перед ней, ошарашенный всем тем, что услышал от матери. Ему показалось, что по щеке женщины покатились слезы. Они сидели какое-то время в тишине, слушая, как завывает за окном ветер, и мальчик, украдкой, испуганным голосом, спросил: «Мам… А что было дальше?» Мать вздохнула, и, взглянув на него покрасневшими глазами, произнесла: «Брат, которого держали коротышки, продолжал орать, а потом, его крик вдруг резко смолк. «Хо-хо, ну вот, хулиганчик у нас! Что же, пришел нам час оставить вас!» – пророкотал Дин-Труй-Гэми. И добавил: «А за дочки прилежанье, вот ей славное воздаянье» Он что-то достал из своего мешка и вручил родителям. «Девочке не будет скучно, ведь подарок – то что нужно! Лишь по лбу пусть постучит, и игрушку оживит!»

Заснула я лишь под утро, но скоро меня разбудил отец, и обняв, дал в руки чудно выглядящую, деревянную куклу. Одетая в зеленый кафтанчик и красные штанишки, она имела ручки и ножки, как у человека. Пальцы ладоней были искусно вырезаны и каждый двигался, а голова была – точно голова зверька коррига, жителя лесов и рощ: с огромными овальными желтыми глазами, с длинными слуховыми усами по бокам продолговатой головки в форме яйца, с коротким клювиком на месте рта и, даже, двумя усами, которыми настоящие корриги все обнюхивают. Вспомнив слова Дин-Труй-Гэми, я легонько постучала ногтем по лобику куклы, и тот, открыл свои резные веки с длинными ресницами, и зашевелил длинными тонкими рожками. Ротик-клювик куклы раскрылся, и она произнесла: «Ой, привет! Кто ты? Будем дружить? Мне нужен друг!» У меня отвисла челюсть. Эта кукла не была заводной, но делала то, что, наверное, ни одна заводная в мире не могла, по крайней мере, в то время. Она говорила, ходила, могла брать что-то не тяжелое своими маленькими ручками и приносить мне. Подумай только, мы играли с ней в прятки и угадайки, а перед тем, как я засыпала, она, сидя на кровати моего братца, рассказывала мне сказки и истории о чудесах мира. Только настоящий чародей мог изготовить такое! Ты вот, смотришь на меня, и, наверняка, не можешь поверить тому, что слышишь, но каждое мое слова – правда! Еще удивительнее было то, как быстро я привыкла к пропаже моего брата. Да и, родители, кажется, не долго горевали. Ох, думается мне, было то чародейское наваждение.

Тэнник, хоть и был еще ребенком, и привык верить матери на слово, был поражен и сбит столку. Нахмурившись, он почесал висок, и спросил, где же сейчас эта кукла. «Куклы, сынок, давно уже нет. В день, когда мне исполнилось двенадцать, она, вдруг, замолчала. Никогда больше она не проронила ни слова, и не ходила. Помню, я так была огорчена первые пару дней: пыталась ее оживить, все, плакала. Но игрушка не оживала. А на третий день, печаль моя, вдруг, куда-то ушла, и больше я о кукле почти не думала. «Ты выросла, дочка» – сказал мне отец, и погладил по голове.

И потом, год за годом, у меня в памяти всплывали отрывки той новогодней ночи. Самое главное то, что тебе, сынок, вот-вот будет восемь, за день до Тро-Гэми, а именно, после исполнения восьми лет к детям являются Дин-Труй-Гэми и Пен-Марки. Чудище забирает непослушных, а после, их родители, братья и сестры, перестают о них вспоминать!»

Женщина снова прервала рассказ. Она не могла унять слез и расплакалась, а Танниг понуро сидел рядом, слушая мамин плач. «Потому, в кои то веки, слушайся меня, сынок», – обратилась к нему мать, взяв его запястье, «ты ведь, не хочешь, чтобы Пен-Марк забрал тебя?» «Нет мама, не хочу!» – испуганно воскликнул мальчик. «До Тро-Гэми осталось четыре дня» – твердо произнесла мать. – «Веди себя хорошо, никого не задирай, ничего, по шалости своей, в доме не ломай, не мучь животных, не ленись. И, тогда, Конеголовый не сунет тебя в его мешок, не унесет от меня! Иначе, я умру от горя!» – с отчаянием в голосе и глазах, вымолвила женщина.

Все время, что Тэнник слушал эту леденящую душу, историю, что рассказывала ему мать, его глаза были широко раскрыты. Ладони его похолодели, то ли от того, что в доме было прохладно, то ли от страха. Наверное, более пугающей истории он, в своей жизни, еще не слышал. И только страшнее делалось ему от мысли, что все это произошло на самом деле.

– Мам… а куда они унесли твоего брата? – тихонько спросил он мать.

– Эх Тэнник, если бы я знала… – грустно ответила она. – И, даже если бы я это знала, я бы ни за что не смогла вызволить его. Так что, сынок, пообещай мне, что с этой минуты и до самого праздника ты будешь паинькой. Пообещай, что не разу не расстроишь меня. И тогда ты получишь от Дин-Труй-Гэми хороший подарок, а не окажешься в мешке его помощника.

– Обещаю, мама! – воскликнул мальчуган.

– Очень на то надеюсь – все еще холодно, но, с полуулыбкой, ответила женщина.

Ночью, когда Тэнник лег спать, мать, выходя из комнаты, вновь напомнила ему: Слушайся меня, или он тебя заберет.

Все следующие четыре дня Тэнник вел себя так прилежно, как только мог. По крайней мере, насколько ему казалось хорошим его собственное поведение. И похоже, что оно действительно было лучше, чем обычно, ибо мать за эти дни ни разу не закричала на него, не обозвала оболтусом, разгильдяем и сорванцом. Мальчуган старался делать все, чтобы она ему не поручила, отвечая лишь «хорошо, мама». А она, видя, как ее сын старается исправиться, не скупилась на похвалу и улыбки. От этих улыбок на мамином лице, Тэннику делалось тепло, как от солнечных лучей. Когда же он укладывался спать, в его голове звучали те слова, что женщина сказала ему после того, как рассказала о приходе Дин-Труй-Гэми: «Слушайся, или он заберет тебя». «Не хочу!» – шептал мальчик в ответ, зажмурив глаза, и накрыв голову подушкой.

Чем ближе был канун Тро-Гэми, тем волнительнее на душе становилось матери.

– Да полно тебе, хватит! – твердил мужчина, почесывая бороду. – «Нет никаких Дин-Труй-Гэми и Пэн-Марки, байки для малышни это!

– Нет, братец, не хватит! – нервно мотая головой, отвечала женщина. В очередной раз тебя прошу: ну, уедь ты в Тро-Гэми до наступления ночи, и забери с собой Тэнника, ну пожалуйста! И город мальчонок посмотрит, и мне на душе спокойнее станет. Ни будет тут его – не придут и они. А в город они, как я слышала, не ходят. И обратилась к сыну, проснувшемуся и спустившемуся с чердака с коридор. – Тэнник, сынок, хочешь с дядей в город, хочешь? Там так красиво к Тро-Гэми все украшено, должно быть. Так весело будет, тебе понравится!

– Хочу, хочу! – обрадовался мальчуган, запрыгав на месте.

– Ну, видишь? Сделай ребенку приятное. – просящим тоном произнесла мать. Мужчина заметил, что глаза ее слезились. – А я потом сама приеду, чтобы его забрать. Тебе обратно тащиться не надо будет!

После еще пары ее попыток уговорить братца, тот, наконец, устало выдохнул, и, только чтобы сестра угомонилась, пообещал подумать над этим.

Но сбыться ее надежде помешала погода. Как раз в сочельник налетела небывалая метель, какой давно не было в тех краях. С утра до самого заката, на землю с вышины, подгоняемый злым морозным ветром, сыпал мелкий снег. Лишь немного стихла она после того, как солнце скрылось за горизонтом, но теперь округа утопала в сугробах. По такой погоде, брат ехать на отрез отказался, тем более, вместе с двоюродным племянником. «Я не настолько двинутый, что б и собой, и мальчиком твоим рисковать» – сказал он повесившей голову, женщине, едва сдерживающей слезы. «Тогда, сделаем иначе! Притворимся, что нас в доме нет!» – предложила ему сестра. – «Не будем сидеть до полуночи, затушим свечи на окнах, задвинем шторы. Поужинаем, да ляжем спать, и внимания ни на кого, кто придет, обращать не будем, что бы они не делали».

Как ни считал двоюродный дядя Тэнника все эти идеи сумасбродством и паранойей, он был гостем в этом доме, и ему стоило считаться с местными порядками. Ругаться с сестрой ему не хотелось, ибо, к кому еще ему тогда приезжать? В свои тридцать три он все еще не был женат, и жил там же, где и работал: в своей маленькой столярной мастерской. И, в день праздника, как стемнело и началась самая длинная в году, ночь, трое тихо поужинали, затушили свечи и зашторили окна. А затем, отправились спать, словно то был самый обычный будний день.

Но Тэннику не спалось. Мальчик сидел у окна, смотря на снег, поблескивающий под луной, и на душе у него было тоскливо. «К кому-то сейчас Дин-Труй-Гэми пришел, подарки дарит, а ко мне не придет, эх… А может, все таки, придет, а? Ну пожалуйста, добрый чародей! Я же, не все время был плохим, я, ведь, и старался!» – мысленно желал он. С другой стороны, думал Тэнник, что, если этих стараний было недостаточно? В таком случае, ему, вероятно, несдобровать! Мальчик поежился. «Слушайся меня, или он тебя заберет» – звучало в его голове мамино предупреждение. «И куда же попадают те, плохие дети, которых Пен-Марки уносит в мешке? – возник у него вопрос, – Куда попал мамин брат?Туда, где живет сам Дин-Труй-Гэми? А здорово же там, наверное, должно быть, в жилище-то чародея…» Тэнник мечтательно посмотрел вдаль. «Как в сказках, все делается с помощью заклинаний, и работать не надо! А еще, полно всяких чудных игрушек! И… и зверюшек всяких, говорящих… Тут паренек призадумался. «Но, как тогда Дин-Труй-Гэми наказывает плохих детей? Зачем они ему?

Наконец, мальчика стал одолевать сон. Он нырнул в свежую, чистую постель, повернулся к стене, закрыл глаза и погрузился в дрему. Разбудил его громовой бас, раздавшийся снаружи дома, с крыльца. «Есть ли в доме кто живой?» – вопросил голос. – «Пригласите-ка домой!». Затем, он услышал голос дяди: «Да это ряженные просто, угомонись!» Он обращался к тихо причитающей рядом, сестре. Она пыталась остановить брата, но он лишь отмахивался. А голос на пороге снова зарокотал: «Что никто не открывает? Что гостей не приглашают?» И трижды стукнул в дверь так сильно, что стена дома задрожала.

«Ах больные? Тогда в раз, вылечим мы быстро вас! Только надобно открыть, дабы лекаря впустить». – прогудел голос. «Да успокойся ты, в конце-то концов! Покричат, надоест и уйдут!» – услышал Тэнник, как дядя обратился к матери. И снова вступил с голосом в диалог: «Откуда ж я знаю, что вы лекарь? Вы так назвались, только когда я сказал, что мы больны. Так что, не верю! Уходите, дайте нам набраться сил!»

На минуту, голос затих, и стуков в дверь больше не последовало. В это время, на чердак в спальню мальчика, резко распахнулась дверь. На пороге стояла мать, державшая подмышкой скрученное шерстяное одеяло. Лицо ее выражало крайнее беспокойство. «Сыночек, пойдем-пойдем, я тебя спрячу!» – сказала она подрагивающим голосом. – «Давай, скорее!» Пока Тэнник с матерью спускался в коридор и шел к люку, ведущему в погреб, голос опять загромыхал. Тон его был недовольный. «Вы слыхали? Прогоняют! Даже, дверь не открывают, не пускают на порог! Зададим-ка им урок…»

Бросив дяде мальчика истерическое: «Что же ты наделал, братец! Что наделал!» Мать откинула люк, впустила сына первым, дав ему свечу, и последовала за ним, опустив дверцу, вставив в ее замочную скважину ключ и повернув, заперев в погребе себя с мальчиком. Под низким потолком стояло несколько пузатых бочонков, все были полны. В дальнем углу, под паутиной, поблескивал ободами еще один. Крышка бочонка была снята и прислонена к нему. Женщина расправила одеяло, плотно обернула им дитя, собрав все силы, подняла ребенка, сначала, поставив его на табурет, а потом, с табурета, погрузив в бочку. «Постарайся дышать по тише, не кашлять» – наказала она Тэннику. «Мам, долго мне тут быть?» – растерянно поглядел на женщину ребенок. «Пока не уйдут» – вздохнула та. «Мам, я писать хочу» – тихо и стыдливо проговорил мальчик. «А раньше не мог сказать? Терпи теперь!» – обозлилась на него мать. Затем, она подняла крышку и накрыла ею Тэнника, оставив тонкую щель для воздуха. Он услышал, как мать, на цыпочках, поднимается по лестнице, приподнимает люк.

В этот же момент раздался грохот и треск из прихожей, послышалось, как кто-то тяжело наступил на половицы. За этим, до ушей мальчика долетел вопль дяди, и удар чего-то тяжелого об пол. «Ах» – еле слышно воскликнула мать. Она опустила люк, задвинула щеколду. Ребенок услышал, как она тихо зарыдала в углу. «Что случилось с дядей?» – с замирание сердца подумал Тэнник.

Следом, над люком по доскам застучали множество мелких шагов. Как будто, стая небольших животных суетилась наверху. За ними последовали иные звуки, напоминавшие удары ножкой стула об пол. Вспомнив, что мама рассказывала о Красных Шапках и о Пэн-Марки, Тэнник задрожал, закусив губу. Следом, над люком по доскам застучали множество мелких шагов. Как будто, стая небольших животных суетилась наверху. За ними последовали иные звуки, напоминавшие удары ножкой стула об пол. Вспомнив, что мама рассказывала о Красных Шапках и о Пэн-Марки, Тэнник задрожал, закусив губу. Неожиданно, щеколда люка заскрипела, и вместе с этим, послышался иступленный шепот матери: «Нет-нет-нет!» Страх, сковавший ребенка, окончательно подавил самоконтроль, и тот ощутил, как его штаны намокают и тяжелеют. Приятное тепло очень быстро сменилось мокрядью и липкостью. Мальчик поморщился и заерзал. Вдобавок, как назло, зачесалась спина, да и руки, плотно прижатые к телу, понемногу, начинали неметь. «Уходи, страшилище! Прочь!» – гнал про себя Тэнник ходящее по дому, нечто. «Не надо мне подарков от твоего хозяина, не надо волшебства. Только, не отнимай меня от мамы, не уноси к себе!»

Некие маленькие существа окружили бочку с Тэнником, забарабанили по ней лапками, а затем вдруг, принялись ее раскачивать. Паренек был ни жив не мертв от ужаса. Он закричал, когда бочка повалилась наземь, и крышка ее покатилась в сторону. Наполненные ужасом, глаза мальчика, встретились со множеством красных кружочков, мерцающих в полной темноте. Тут за волосы мальчика схватились крепкие пальцы, и потащили вперед. Заверещав, Тэнник стал отбиваться, но тут же ощутил очень болезненный укус невидимых зубов. Выволочив мальчика наружу, рычащие и хихикающие существа во тьме окружили его и потащили. Они пронесли его по лестнице к распахнутому люку, и до смерти напуганный, мальчуган встретился с другим чудовищем, что стояло у входа в погреб. То был высоченная, до самого потолка, фигура в черном плаще, что почти полностью скрывал ее тело. Видна была только голова – и то был большой и белый череп лошади! В отверстиях глаз его горели зеленые огоньки. Длинные и кривые, точно ветки, пальцы, обхватили тело мальчика, и подняли над землей, другой же лапой чудище достало из-за пазухи длинную черную тряпицу, и развернула ее. Это был мешок, в который, в следующее мгновение, полетел ребенок. Оказавшись в кромешной тьме, он почувствовал, что падает.

Падение было совсем не долгим. Тэнник, даже, не успел, разинуть рот для крика, как оно кончилось. Но он продолжал кричать, зажмурившись, стоя на коленях, опершись руками о землю. Открыв глаза, мальчик увидел, что земля бела и мягка, как свежий снег, и ярко сверкает, что заставило его сощуриться. Своими ладонями он совсем чувствовал холода, несмотря на то, что они были погружены в снег. Ощущался этот снег больше, как какой-то порошок, но сперва, мальчик не придал этому значения. Поднявшись на ноги, он дважды позвал: «Мама!», но никто ему не ответил, не мать, не кто-либо иной. Он находился в лесу, и, похоже, совсем один.

Странным был этот лес. Все деревья, что видел вокруг себя Тэнник, были елями, и все, с первого взгляда, обладали одной и той же высотой и шириной, все были заснежены, пушисты и стройны, как на подбор. Но что-то в лесе было не так. Мальчик медленно, боязливо, пошел вперед, озираясь по сторонам, хлопая ресницами. «Эй, есть здесь кто? Хоть кто-нибудь? Ну… пожалуйста! Никто так и не отзывался. Губы ребенка начали дрожать, он стал всхлипывать и вздыхать, по раскрасневшемуся лицу потекли слезинки. Он был один, неизвестно где, и не понимал, что его ждет.

Тэнник вздрогнул от чувства, что кто-то, как будто, легонько дергает штанину его левой ноги. Он направил взгляд вниз, и увидел сидящую на снегу, рядом с ногой, куклу. Она была одета в кафтанчик и штанишки, и обута в крохотные черные башмаки. Ее гладкая голова имела яйцевидную форму, на уплощенном личике выделялись два больших круглых желтых глаза с овальными зрачками. Под ними был рот-клювик с двумя усиками по бокам, к голове, с боков, крепились тонкие рожки, оба наполовину отломанные. В сжатом кулачке из трех сомкнутых пальчиков, кукла сжимала край штанины. Как только оторопевший мальчуган поглядел на нее, деревянный корриг-человечек повернул голову и, в ответ, тоже поднял свои огромные глаза на Тэнника. Тот, было, отпрянул назад, но тут в его голове промелькнуло: «Кукла мамы!» Затем, клювик человечка открылся, и он произнес: «Не бойся! Давай дружить? Я буду тебе помогать».

– А ты… откуда ты взялся?» – не верящий своим глазам, вопросил Тэнник.

– Я сидел за бочкой, в которой мама спрятала тебя – ответила кукла. Когда Дин-Труй-Гэми со своим помощником оказались недалеко от дома, я очнулся. Так-то я всегда оживаю на Тро-Гэми, но делать мне все равно нечего, и я...

– Ты оживаешь? На Тро-Гэми?» – не переставал удивляться испуганный ребенок. А мама мне сказала, что ты перестал двигаться и говорить, когда ей исполнилось двенадцать.

– Ну, праздника еще надо дождаться. – ответил корриг. Но я бы все равно не подал бы виду, что ожил. Иначе, она бы перестала жить.

– П-перестала… жить?

– Эх, таково мое проклятие, ничего тут не поделаешь. – кивнул человечек из дерева.

Тэнник почесал голову. Ответ звучал печально и зловеще. На секунду мальчик забыл, что говорит с куклой. Он почувствовал жалость к ней.

– Скучно, должно быть, было там сидеть, за бочкой, да?

– Ты угадал, не слишком занятно. Пусть я и оживаю лишь в Тро-Гэми, и то, на час, но, предположу, таких часов, в темном сыром углу, мне предстояло еще много, и это меня не очень радовало. Может быть, твоя мама, однажды, нашла бы меня опять, или ты сам, и, может быть, я был переложен куда-то еще, или отдан кому-то. Тогда, стало бы, чуточку, повеселее. Ну, или бы меня отправили на свалку. Или сожгли в камине. Тогда бы было… не так весело.

– А что, если бы я тебя нашел? – спросил Тэнник. – Пока я маленький? И в Тро-Гэми?

– Увы, ничего. – помотал головой человечек. – Я тут же бы стал просто куклой, и не смог бы с тобой играть. Это второе мое проклятие. С мгновения, как я был подарен твоей маме, я стал связан с ней таким образом, что только она могла видеть меня живым. Если ее папа с мамой были рядом, я просто сидел, или лежал, как все прилежные куклы, но, как только они уходили, я подавал ей знак, что готов заняться чем-нибудь интересненьким.

Тэннику стало еще больше жалко деревянного коррига, а тот продолжал:

– Когда я почувствовал приближение чародея, и услышал, что мама собирается спрятать тебя в бочку – а слух у меня хороший, я решил забраться в нее, и лечь на дно. Я прикинул, что ты не раздавишь меня, ведь ты, пока, маленький и легкий. Я придумал уцепиться за тебя, чтобы Пэн-Марки кинул в мешок нас обоих. А это бы обязательно произошло, раньше или позже. Как только Пэн-Марки берется за поиски, он всегда находит то, что нужно, я-то знаю. Так, я оказался бы здесь, где я могу быть все время живой, никому не навредив, и общаясь с любым, кого встречу. Такое это место. Все ж, слуховые рожки ты мне обломал, но я не в обиде. Не знал же ты, что я под тобой.

Мальчик снова окинул глазами местность.

– Значит, ты знаешь, где мы?

– Конечно знаю! В охотничьих угодьях Дин-Труй-Гэми, где еще нам быть? Ты ребенок, непоседа, так что, это место для тебя, хе-хе.

Тэнник посмотрел на куклу с недоумением и страхом.

– Охотничьих угодьях? И на кого охотится чародей?

– А на кого бы ты подумал ему охотиться? На маленьких непосед, само собой! Точнее, охотиться будет ни он сам, а его прислужники, Красные Шапки. Ты ведь, уже знаком с ними? Это ведь они тебя к Пэн-Марки тащили.

Мальчуган уставился на уже второй раз занывшее, правое плечо. Сразу под ним он увидел красный круг из точек, у которых запеклась кровь. Ниже, до самого запястья, шли несколько розовых царапин. Тэнник осторожно потер укус, потом поглядел на левую руку. Та также была вся в царапинах, как и обе ноги.

– Что, покусали-поцарапали? Это они еще легонько. Со мною так же было. Я же и сам, когда-то, был ребенком, как ты.

– Ты?

– Да, я, Тэнник! Озорным, проказливым и любопытным. Вот и поплатился. – ответила кукла грустным тоном. – Красные Шапки для чародея – что борзые для охотника. Однако, они не несут добычу ему в ноги, а съедают сами. Дети-то для них – лакомство!

У Тэнника встали дыбом волосы на затылке, как только он это услышал. А корриг продолжал:

Появился я здесь, как и ты, после того, как Пэн-Марки сунул меня в мешок. Сначала я был один, но побродив, я обнаружил несколько ребят. Мы стали держаться вместе, и нашли еще нескольких. Когда нас стало десятеро или чуть больше, из-под снега вдруг, выскочили эти маленькие чудовища. Мы бросились в рассыпную, а они за нами. Догнать нас им было совсем не сложно, вот только, они не спешили набрасываться. Догонят – и остановятся. Дадут нам немного отдалиться, и снова следом. Я понял, что Красные Шапки играют с нами. Долго мы так бегали, пока все силы не растеряли. Кто-то падал от усталости, или от того, что споткнулся, и на него тут же кидался коротышка. Сами-то они были ниже нас, но с вытянутыми мордами, и широкими пастями. Детей заглатывали не жуя.

Прятаться тут, как ты, может быть, заметил, особо, негде. И я перестал бежать, а вместо этого, встал на месте, как вкопанный. Мне вдруг вспомнилось правило, что от злой собаки лучше не бежать, а прикинуться, что ты ее не замечаешь. И я прикинулся, как бы страшно мне не было. Кто-то последовал моему примеру. Таких вот, «умников», осталось трое, вместе со мной. И оказалось, что решение мое было верным. Только не знали мы, что ждет нас дальше.

Красные Шапки, вдруг, зарылись в снег, и появился, кто бы ты думал, Пэн-Марки! Он подошел ко мне, и дотронулся пальцем до макушки, после чего я погрузился в сон. Когда я очнулся, мои руки, ноги и все тело были кукольно-деревянными. Я лежал на каменной тумбе посреди круглой комнаты, черные стены которого уходили вверх и не видно было потолка. Оттуда, с высоты, светил белый свет. В стенах комнаты я увидел множество квадратных дверок с круглыми ручками. Они шли рядами друг за другом, исчезая в вышине. Тут, сверху, по стене на пол комнаты сполз Пэн-Марки. Увидев его, я закричал, а он подскочил ко мне, схватил своей лапищей, и пополз обратно ввысь. Чудовище остановилось у случайной дверки, открыло ее, посадило меня посреди квадратной каморки, и заперло в полной темноте и тишине. В каморке я провел неизвестно как долго. Сначала, я барабанил по дверке своими деревянными кулачками, плакал и причитал, но ничего не менялось. Спать и есть мне, при том, не хотелось. Ум мой, было, начал давать трещину, но тут рядом со мной возникла книга. Толстая, тяжелая, красивая, со светящимися обложкой и страницами с движущимися картинками. Я начал ее читать, и, как только прочитал она исчезла, и на ее месте появилась новая. Так было много, много раз. Все, что я прочитывал, идеально мной запоминалось. Книги эти хранили знания обо всем в мире! Эти знания наполняли мою голову, и вытесняли желание стать опять живым ребенком, вернуться домой. Мне хотелось знать больше и больше! Последняя книжка, что появилась передо мной, была заметно тоньше предыдущих. Учила эта книжка тому, как подружиться с любым ребенком: как общаться, как, и во что играть, как не давать заскучать. Как только я перелистнул последнюю ее страницу, явился Пэн-Марки, снова усыпил меня, а пробудила меня та девочка, что потом стала тебе мамой.

Тэннику было и грустно, и страшно от того, что он узнал. Он глядел на свои чуть обветренные розоватые детские ладони, и воображение заставляло его представить, как они превращаются в деревяшки. Парнишка потряс головой, прогоняя наваждение, а потом осторожно спросил:

– Ты знаешь, как нам отсюда выбраться? Та, к его разочарованию, развела руками.

– Не хочу тебя огорчать, но вот этого-то я и не знаю. В книгах, прочитанных мной, об этом, как понимаешь, ничего не было. Я знаю, что это за место, но вот где находится это место – для меня тайна.

Угрюмо смотря на землю, Тэнник поддел снег носком босой стопы.

– Ты здесь, со мной, только от того, что тебе было скучно?

– Ну, честно сказать, да.

– И помочь ты мне ничем не можешь…

– Помочь? Ну, разве что, я уже знаю Красных Шапок, и что от них ожидать. Знаю и Пэн-Марки. Как только они явятся, я начну их отвлекать, чтобы ты как можно дольше оставался живым мальчиком. Что будет, если меня схватят, не имею понятия. Но что будет – то будет. Кто знает, если мы пробудет тут достаточно долго, быть может, отыщем какой-нибудь полезный для нас, секрет.

– Ну... спасибо и на том. – неуверенно протянул Тэнник. А кукла продолжила:

«А ведь, я подзабыл, как здесь все странно. Чудно то как, смотри-ка! Тут все деревья отстоят друг от друга на одинаковый промежуток! Как, если бы их садовник, старательно, высаживал. И на вид они все одинаковые, погляди! Тэнник пригляделся. Ему бросилось то, как как далеко друг от друга росли все ели. «Бьюсь об заклад, встали бы десять здоровенных лесорубов от одной елки до другой, в ряд, вытянув руки на ширине плеч, все равно б промежуток остался!» – произнес корриг, поднявшись на ноги. Это добавляло лесу неестественности. «Не спрячешься, не скроешься. Все у Красных Шапок на виду. Тут все для этого предназначено. Даже небо! Погляди-ка, какое оно, ого!» – подняла кукла руку вверх. В вышине, черноту пересекали сияющие широкие и волнистые светящиеся полосы, изумрудные, сиреневые и алые, попеременно, то делаясь ярче, то затухая. Ни начала их, не конца, не было видно. «Ну, довольно любоваться, Шапки могут нагрянуть с минуты на минуту! Сказал же я: тут все сделано так, чтобы сбить детей с толку» – напомнил человечек Тэннику и себе об угрозе – «Да и, взрослый бы, тоже, растерялся. Ни солнца, не луны, а что же ярко то так, интересно?» – задумчиво произнесла кукла. Заснеженная земля блестела и сверкала, точно в разгар дня. Свечения полос на небе точно не могло на то хватить. Тут оба заметили еще кое-что, что заставляло лес выглядеть ненастоящим: ели не отбрасывали теней на снег, как и не были затенены в глубине своих пышных ветвей. Оттого все здесь смотрелось каким-то плоским, словно карандашный набросок из одних линий. Глазу, попросту, не за что было зацепиться.

«Тебе не холодно?» – заботливо вопросила кукла. Тэнник был в одной льняной рубашке с длинным рукавом, в легкой телогрейке поверх, и кожаных штанах. Плед, которым обернула его мать, как и башмаки, стащили Красные Шапки. «Не-а, не холодно» – ответил, однако, мальчуган. «Странно, я-то деревянный, но ты-то нет?» – озадаченно поглядел корриг на Тэнника, склонив голову. И вправду, это было странным. Паренек действительно, совсем не чувствовал мороза, хотя вокруг все утопало в снегу. Он нагнулся, зачерпнул его ладонью. Снег был сухой, и ощущался на руке, больше, не как снег, а как песок, или соль. Тэнник лизнул его кончиком языка. Нет, не соленый. Совсем не соленый.

«Слышишь, кто-то плачет, как будто!» – обратилась к мальчику кукла. Тот прислушался. Да, без сомнения! Кто-то завывал и хныкал вдали. «Похоже, еще один ребенок! – воскликнул корриг. – «Но, где же он плачет?» Тэнник приставил ладонь к уху, чтобы слышать лучше. Идущий откуда-то издалека, звук всхлипывающего детского голоса совсем не отдавался эхом, и был тих, несмотря на то, что тот, кто плачь был отчаянным. Тэнник пошел на звук, кукла засеменила следом, но вдруг, снова схватила его за штанину. «Постой-постой! Чародей, наверняка, что-то новенькое придумал, поинтереснее. Новый способ проверить, кто умнее. Это может быть ловушка!» – «Ловушка? Какая ловушка?» – растерялся ребенок. Корриг-человечек покачал головой. – «Откуда мне знать? Просто, чую что-то неладное. Давай, лучше, не пойдем туда, а?». Мальчик пожал плечами. Вздохнув, он сел на землю, вытянув ноги, кукла уселась рядом, в той же позе. «Подождем, пока плачь утихнет. Посмотрим, что будет дальше» – сказал Тэннику его спутник.

Но плачь делался только громче и отчаяннее. Тот, кто плакал, звал родителей. Тэнник поднялся, и снова направился в сторону, откуда он слышался. «Ты слышишь?» – обратился он к кукле, попытавшейся снова его остановить, «Это точно должен быть ребенок!»

Паренек оказался прав. В снегу, погруженный в него по пояс и обмякнув, сидел розовощекий мальчуган, чье щекастое лицо было красным от слез. Закинув голову, он ревел во всю мочь, то и дело, прерываясь на кашель. Похоже, он застрял и не мог выбраться. «Эй, мальчик!» – позвал его Тэнник.

– Ой-ой-ой! Что же теперь с нами будет-то а? Как нам домой по…

– Тсс! – Тэнник склонился над ним, поднеся поднятый палец к губам. – Не ори так! Тут, того, Красные Шапки появиться могут! – прошептал он.

– Красные Шапки? – вжал голову в плечи толстячок. Это кто еще такие? – Его круглые заплаканные глаза выражали неподдельный страх.

– Коротышки такие. Ростом с горшок, но злы и кусачи. – ответил ему спаситель. – Погляди, что они мне сделали!

Склонившись над мальчиком, Тэнник показал ему, еще недавно кровоточившие, следы от зубов чуть ниже плеча, и царапины на ногах и руках.

– Ох, как же страшно, как страшно! Как спасаться-то?

– Пока что, просто не кричи, хорошо? Не кричи!

Пухлячок закивал, щечки его забавно затряслись. Тихо и боязливо, он спросил, умоляюще поглядев на Тэнника:

– А ты поможешь мне выбраться?

– Помогу, только, того, не голоси снова, ладно? Не будешь?

Мальчик резко замотал головой, зажмурившись.

Почесав подбородок, Тэнник встал на колени рядом с погруженным в снег, мальчиком, и начал копать вокруг него. К делу присоединился и деревянный корриг. Завидев его, застрявший приготовился снова орать, но Тэнник подскочил и зажал ему рот ладонью. «Не бойся, он не опасен. Он… мой друг. Да, друг». – представил он своего спутника. «Ну у тебя и друзья...» – оторопело вымолвил ребенок, косясь на живую куклу.

Снег, или скорее, порошок, похожий на снег, сгребеный рукой, не держался на месте, но сыпался обратно в едва образующуюся канавку. Кукла посмотрела на Тэнника

– Не-а, мы его так не освободим. – сказала она. – Надо кому-то одному копать, а другой пусть, тянет его за руки. – придумал человечек идею. – Копать буду я. Я не устаю, и, пусть ладони у меня маленькие, могу делать это быстро и, в общем-то, бесконечно. А ты свои силы потрать на то, чтобы тянуть, так как ты больше меня и тяжелее.

И это дало результат. Кряхтя и ухая, Тэнник, с увязнувшими в «снегу», стопами, тянул мальчишку за обе руки, в то время, как кукла с невиданной скоростью выбрасывала из-под застрявшего бедняги порошок. Наконец, Тэнник повалился навзничь, не отпуская руки мальчика и утянув его за собой. Оба встали, отряхнулись.

– Как звать-то тебя? – спросил спаситель товарища по несчастью.

– Бадан я.

– А долго ты здесь, Бадан?

– Не знаю... Слушай, а ты, получается, этих Красных Шапок, видел?

– Мм, на самом деле еще нет. Хотя постой, видел! Но только их глаза. Зрачки в темноте, горят что угли! Несколько их было, когда они меня в погребе схватили и понесли. А потом – отдали Пэн-Марки!

– Ого, жуть! А меня этот, Конеголовый, из саней вытащил, когда мы ехали домой, и застряли в сугробах. А ведь, почти до города добрались, оставалось, вот, чуть-чуть! Огни на горизонте виднелись. А до Тро-Гэми уж полчаса оставалось! А мы в поле стоим. Папа и кучер пошли сани выкапывать, и вдруг встали, как вкопанные, даже лопаты из рук выпустили. Там, на дороге, впереди нас, появился всадник в зеленой шубе и штанах, на белом коне, а с ним то чудовище в черных лохмотьях, с конским черепом заместо головы! Всадник начал папеньку расспрашивать про меня, что да как, что я за год творил. Папа, сначала, говорил ему все про мои шалости, а потом как встанет на колени, как начал молить всадника, чтоб он меня у него с маменькой не забирал, что один я у них, первенец. А затем, замер вдруг, на месте, ничего больше не говоря и не двигаясь. И тут, Конеголовый к саням подошел, открыл дверь. Меня, все это время, мама к себе прижатым держала, а когда чудище у саней встало, закрыла мне ладонью глаза. Потом, чувствую, не прижимает, больше, опустила руки. Я глаза приоткрыл, и только тогда Пэн-Марки и увидал. А он свою костлявую лапу ко мне протянул, схватил ею меня, вытащил из саней и тут же в мешок положил. И смотрю я – уже тут, из земли торчу, а выбраться не могу.

– Нет, никогда! Слышать про него – слышал, но не видел. Потому-что, в город он, говорят, не заходит. Его туда, говорят, храмовые чародеи не пускают!

– О, а об этом я ничего не знал. – вдруг отозвалась кукла.

– Он еще и говорит?

– Ага – кивнул мальчик, и много чего знает. Только вот, не знает, как нам от сюда домой попасть.

– Ну, может… этот Дин-Труй-Гэми нас просто, пожурит, что мы много баловались, и воротит к маме и папе?

Тэнник не знал, как лучше ответить новому спутнику, чтобы тот не стал сразу паниковать. Вдруг снова заорет?

– Эх, может быть. Тоже на это надеюсь. Говорят, он любит детей. «Да-да, любит. Очень любит. Особенно, делать из них игрушки». – едва слышно пробормотала кукла. К облегчению Тэнника, мальчик этого не услышал.

– А, куда мы идем-то?

– Кукла мне сказала, что лучше все время идти. Не бежать, не стоять, не лежать. Просто идти. Куда глаза глядят. Эти Красные Шапки, если появятся, нас запугивать будут, делать вид, что нападают. Но мы бежать от них не должны. Так, возможно, мы собьем их с толку.

– А если Пэн-Марки появится?

Идя в перед и поглядывая по сторонам, Тэнник, неожиданно, заметил, что возле ствола отдаленной ели, будто, кто-то сидит. Он резко остановился, пригляделся. Зрение не подвело его. У подножья одного из бесконечного множества одинаковых с виду, деревьев, действительно кто-то сидел, и, кажется, не один. «Посмотрите!» – обратился он к спутникам, указав на ель пальцем. Подойдя поближе, и встав на некотором расстоянии от дерева, все трое смогли лучше рассмотреть, кто же укрывался под тяжелыми еловыми ветвями. Там сидели две девочки и два мальчика, плечи и спину которых покрывали безрукавные жилетки. Швы на них шли неровно и вот-вот готовы были разойтись, из дырок торчал пух, а ткань их напоминала ту, из какой делают одеяла. Под жилетками у девочек были одинаковые бесцветные платьишки, а у мальчиков – видневшиеся из-под телогреек, пожелтевшие рубашонки с растянутым горлом, и потертые, в заплатках, штанишки на лямках, поднятые выше живота. Волосы девочек, пусть и сальные, были убраны в хвостики, у мальчишек же, они стояли колтуном. Все четверо сидели, повесив головы.

– Эй, позвал Тэнник, подойдя поближе. Девочки вздрогнули, одновременно повернули головы в сторону парнишки. Та, что сидела ближе к Тэннику, изумленно привстала, один из мальчиков выглянул из-за елового ствола.

– Вы просто дети? Как мы? – негромко спросила она.

– Да! Не бойтесь нас! – ответил парнишка, делая еще один шаг вперед. – Меня, и вот, его – он показал на Бадана, – тоже Пэн-Марки с Красными Шапками утащили. Меня мама в подвале спрятала, в бочке, а все равно они меня нашли.

– А мы, у города, в снегу застряли, – добавил толстячок – Мама, папа и я. Там нас и нашел Дин-Труй-Гэми.

– А у нас нет ни мамы, ни папы – вздохнула девочка, что первая заговорила с ребятами. Мы – братья и сестры, жили в приюте, что за городом. Да воспитательницы там были злыми. Особенно, на нас, четверых, отчего-то. Надоело нам, мы решили сбежать, и сделали это в один из летних дней. Нашли мы заброшенный домишко, неприметный, на самом краю города, да там и поселились. Милостыню у дороги мы просить боялись, вдруг нас в обратно в приют отдадут? Думали, еще, в другой город пойти, где бы нас никто-никто не знал, да на дороге-то, опасности всякие… Оставалось нам только одно: бегать – я и он, – девочка указала на одного из мальчиков, – в один из домов рядом, через щель в заборе, за съестными остатками, что скотине дают. Эти остатки мы потом на огне прижаривали и ели, да так, как-то, и держались. Еще, рядом с тем домишкой, где мы поселились, плодовые был садик с плодовыми деревьями. Это нас тоже спасло. Я придумала, чтобы мы плоды с одного из деревьев собрали, сварили да в баночки собрали, дабы потом, зимой, их есть. Слышала, что так люди делают. Баночки на помойке мы нашли, ну, и сделали, по-моему. Там-же добыли мы старые теплые одеяльца, одно – самое большое из которых, оставили накрываться, а из других я и сестра сшили телогрейки, что мы все и носим. Но зима выдалась слишком холодной. От мороза не спасли нас ни они, ни одеяло, ни костер. В одну из ночей, быть может, самых холодных, мы, все четверо, сидели под одеялом гурьбой, в уголке. Мы дрожали, не могли спать от холода. Костер погас, а разжечь его снова не выходило. Наконец, почувствовала я, что замерзаю. Когда я снова открыла глаза, мы уже были тут.

– А… а почему у вас не папы ни мамы нет? – спросил тут Бадан.

Девочка грустно поглядела в сторону. «Умерли они». –промолвила она.

– У… умерли? А от чего? – не унимался мальчуган, но тут внимание старшей девочки от его нетактичных расспросов перевела сестра, потеребив ее за платье, и, прошептав что-то, указав пальчиком в сторону ближайшей ели. Вид младшей девочки был испуганным. Старшая негромко ахнула, прикрыв губы ладонью. Тэнник и Бадон тоже поглядели на ель, но ничего подозрительного не заметили.

– Там был коротышка! – негромко проговорила девочка. – Вы уже видели их?

Тэнник видел только зрачки их глаз, горящие впотьмах, слышал их сопение и рычание, чувствовал на себе хватку их пальцев. Вспомнить это было достаточно, чтобы по спине ребенка поползли мурашки, а ладони тут же вспотели. «Красных Шапок?» – вопросил он, и в следующий момент уже один из мальчиков, тот, что выглядывал из-за ствола, прижался к нему спиной, и указал на ель по противоположную сторону от ребят. Тэнник уставился туда, и снова никого не увидел. Тут он почувствовал, как кукла дергает его за штанину. Мальчик обернулся, посмотрел на нее. «Надо быть начеку» – ели слышно промолвила та. – «Они повсюду. И они начинают свою игру. Знаешь, давай-ка я переберусь к тебе на спину, чтобы обзор иметь». Тэнник кивнул, и человечек бодро и быстро пополз вверх по штанине его левой ноги. «Скажи им то, что я говорил тебе! Не бежать!» – попросил он, добравшись до пояса штанов.

«Слушайте, эти коротышки начнут за нами гоняться, но мы не должны от них убегать. На месте тоже нам стоять не надо. А надо просто идти вперед». «И, это, возьмитесь за руки, вот еще что!» – придумала кукла на ходу, шепнув свою идею Тэннику на ухо. Тут все четверо ребят, стоявших под елью, подняли руки, указывая куда-то в сторону от Тэнника. «Там, там!» – зашептали они. Паренек стремительно повернулся. Его глаза уловили три тающих силуэта за долю секунды до их исчезновения. Но доли секунды хватило, чтобы поймать их образ. Три маленьких пузатых и коренастых человечка в красных робах длиной до колен, стояли в пространстве между трех елей. Их головы были слегка вытянуты вверх, и, до линии морщинистого, как у старика, лба, и лопоухих ушей, покрыты короткими, почти что такими же красными, как робы, волосами. На ножках и ручках, с несоизмеримо большими ладонями, вилась черная шерсть. Землистые мордашки существа были, по-звериному, вытянуты, носы вздернуты, так, что открывались узкие ноздри. Маленькими глазками коротышки таращились прямо на замершего Тэнника, в раскрытых пастях, с поднятыми, как при улыбке, уголками. «Все, уходим, уходим!» – настороженно сказала кукла обомлевшему мальчику.

Как и придумала она, дети шли кругом, взявшись за руки. Куда идти, не имело значения, ведь все вокруг, куда не посмотри, было одинаковым. Время от времени они примечали на заднем плане какое-то движение, чувствовали на себе чей-то пристальный взгляд. «Все время оборачиваться не следует». – сказала сидящая на плече Тэнника, кукла. – «Красным Шапкам только ведь и надо, чтобы вы испугались, засуетились, сбились с толку. Постарайтесь не обращать на них внимания, как будто их нет». Нелегкое это было дело, когда, временами, ребята слышали спешные шаги у себя за спиной, глухо отдававшиеся по белому порошку вместо снега, оборачивались, но, никого не видели. Иной раз, из-под «снега», поднимая его в воздух и присыпая вздрогнувших ребятишек, совсем рядом с ними выныривало что-то, заставляя их боязливо сместиться в сторону, и тут же зарывалось обратно. «Главное, не разжимайте руки, как бы не было вам страшно». – посоветовала кукла снова.

В следующий момент, по обе стороны от двигающихся кругом, детей, как и спереди и сзади от них, вынырнули четверо красноголовых коротышек. Ребята замерли на мгновение, но продолжили ход, стараясь пройти между двух Красных Шапок. Все четверо маленьких страшилищ недовольно гаркнули, и забегали вокруг детей, дрожащих от страха, но не останавливающихся, даже, прибавивших ход. За этим, из порошка выпрыгнули еще двое. Теперь Красных Шапок стало шестеро, столько же, сколько и ребят.

Побегав так немного, все они зарылись в порошок, но только для того, чтобы почти тут же, вшестером вынырнуть в самой середине их круга. Дети завизжали, разжали пальцы, но сразу услышали голосок куклы «Не разбегайтесь! Идите, как шли, я их отвлеку». Сказав это, кукла прыгнула с плеча Тэнника на землю, и быстро забегала вокруг коротышек, точно так же, как они, ранее, бегали вокруг детей. Те начали следить за ней взглядом, мотая головами, топчась на месте. С каждым кругом Корриг-человечек прибавлял ход, между делом, подергивая их за волосы ног, прыгал на ступни, и отпрыгивал обратно. Не на шутку озадаченные, Красные Шапки, старались поймать его обеими руками, злобно рыча и издавая натужное пыхтение, но у них ничего не выходило. Кукла была слишком проворной, даже для них. Тут, деревянный человечек выбежал из круга детских рук, и затанцевал джигу, как бы, дразня этим Красных Шапок. Зарычав в унисон, создания зарылись в землю, обдав ребятню порошком, застрявшим в их волосах. В следующее мгновение они вынырнули в месте, где кружилась и подпрыгивала кукла, но, когда порошок осел, там ее уже не было. «Эй, пушистики, я тут, ловите меня!» – донеслось с другой стороны от ребят. «Идите, идите, я буду продолжать их отвлекать!» – бросила кукла детям.

Нежданно, округу огласил гулкий, протяжный, низкий вой. От неожиданности, дети замерли на месте, несмотря на то, что кукла наказала им не делать этого ни при каких условиях. Вой повторился, и Красные Шапки, перестав обращать внимание на надоедливого деревянного коррига, зарылись в землю. Тот же, подбежал к Тэннику. «Не знаю, что это. Ясно только, что что-то очень нехорошее». – озадаченно промолвил он. И затем воскликнул: «Ах, вот и оно, глядите!»

Над верхушками елей медленно вздымалась громадная тень. Распрямившись, она достигла высотой небес. Над лесом высился костлявый, черный, как тень, гигант, опираясь о землю всеми четырьмя конечностями. Ни стоп его, ни ладоней его не было видно, так далеко за деревьями они находились. А на тонкой, длинной шее сидел белый как снег, вытянутый и узкий, лошадиный череп чудовищных размеров. Череп медленно поворачивался то вправо, то влево, обозревая округу под ним четырьмя черными глазницами: двумя большими спереди, двумя меньшими по бокам, и в глубине каждой горела зеленая точка. «Пэн-Марки! Но чего он такой огромный?» – поразилась кукла. Череп вдруг резко вперился туда, где стояли дети, отчего бедняжки чуть не попадали наземь. Непомерные челюсти клацнули дважды плоскими, квадратными зубами, и изданные ими, громкие щелчки, слегка оглушили ребят. – Скорее, все под ель, скорее!» – заверещал тут деревянный человечек.

Ватага кинулась к ближайшему дереву, надеясь укрыться под его тяжелыми, густыми ветвями, но, как только дети приблизились к ели, она задрожала, и начала быстро уходить под землю. Не успев отдышаться, дети стремглав кинулись к другой, но и та, точно так же, погрузилась в белый порошок, оставив в нем лишь маленькую лунку.

А Пэн-Марки, между тем, поднял в воздух гигантскую лапу с ветвеобразными пальцами, занеся ее над ребятами. В следующее мгновение лапа начала стремительно опускаться, и дети бросились врассыпную. Возле Тэнника сверзился огромный перст великана, и тот упал на порошок, закрыв лицо руками. Поднявшись, и увидев, что палец начинает подниматься ввысь, мальчик ринулся вперед, к очередной, стоящей поблизости, ели. На этот раз, ель продолжила стоять на месте, как только он коснулся ее ствола, и сполз без сил возле него.

Паренек тихо позвал куклу, но та не отозвалась. Никого из детей рядом тоже не было. Тэнник повертел головой, поглядел туда, откуда бежал. Там тоже было пусто. «Я один, один!» – пронеслось в его голове. Похоже, гигант забрал их, утащил и коррига-человечка! Тэнник прислонился спиной к стволу и обхватил колени. Никто теперь ему не поможет, никто не поддержит, негде ему и спрятаться. «Может, они, все ж, под другими елями сидят?» – на миг вернулась к нему надежда. Мальчик присел на корточки и украдкой выглянул из-под ветвей, пытаясь увидеть кого-то, с кем он был, рядом стоящих деревьев. Тут он заметил, что лапа гиганта снова опускается, быстрее, чем в прошлый раз, и прямо на ель, под которой он укрылся. Тэнник, было, ринулся вперед, но не успел сделать и пару шагов. Лапа сомкнула пальцы, соединив их концы, и так, опустилась на ель, образовав вокруг нее черную, непроницаемую стену. Паренек отпрянул назад, к стволу, а пальцы начали медленно сжиматься, приближаясь к нему. Не живой, не мертвый от страха, ребенок сжался под елью в калачик, едва дыша.

Он почувствовал, как земля под ним немного просела, затем, еще, и еще. Теперь он был в яме, которая, с каждой секундой, делалась глубже. Мальчик поднял голову, огляделся. Он был в полной темноте. Что происходит, он не понимал, ощущал только, как порошок под ним все продолжает проседать. Тэнник вскрикнул. Теперь, он летел во мгле, падая куда-то. Гулкое эхо его крика ушло в глубину, затихая и растворяясь в ней.

В миг, тьма сменилась светом, а за этим, падение прекратилось. Тэнник лежал на чем-то мягком и гладком. Над ним был низкий, неровный каменный потолок, освещенный приглушенным, колыхающимся, разноцветными огнями. Мальчик сжал ладонь, и ощутил, как в ней оказался какой-то пучок, слегка колючий и чешущий кожу. Он привстал, покрутил головой. Потолок уходил вдаль, где ярким маревом сияло красно-зелено-сине-сиреневое пламя, со всеми оттенками в промежутках между этих цветов. Оно поднималось к потолку столбом, и ни дыма, не запаха от него не шло. Несмотря на яркость огня, стены пещеры едва были видны. Тэнник поднес руку с тем, что было в ней, поближе к глазам. Что такого она сжимала? На ладони лежала кучка черных, слегка волнистых, волосинок. С неприязнью на лице, Тэнник вскочил, высыпал волосы себе под ноги, и отряхнул одну ладонь о другую. Пол под ним устилала черная шерсть. У стен пещеры она набиралась в холмики выше мальчонки. Как раз будучи у края пещеры, ребенок находился, как бы, на возвышении, смотря на пещеру немного сверху, так много волос под ним было. Они пружинили под его шагами, но выдерживали детский вес.

Вдруг, из-за пламени, вышел некто. Он был ниже огня, и плотно закутан в серый плащ. С головы его, во все стороны, свисала белая грива. Встав перед огнем, этот некто застыл на месте, нацелив взгляд на мальчика. Тэнник попятился назад, к шерстяному холмику за его спиной. Упершись в него, он сел, торопливо сгреб волосинки кучкой к себе, и лег за нее, прячась от хозяина пещеры.

Дрожа как осиновый лист, он услышал голос. Он звучал спокойно, при этом, таинственно и призрачно, разносясь по пещере эхом. И, был явно женским. «Я тебя вижу, мальчик. Я не сделаю тебе зла, не бойся. Встань, подойди ко мне» – сказал голос. Тэнник, украдкой, выглянул из-за кучки волос, и услышал снова: «Ну же, подойди ко мне, тебе нечего боятся. Здесь ты в безопасности. Тэнник, осторожно, поднялся, сделал шаг. Страх перед фигурой в плаще не дал ему сделать другой. Мальчик застыл, обхватил себя руками. «Да, смелее, мальчик», – напутствовала фигура Тэннику – «я тебе не враг».

Опасливо, бочком, Тэнник приближался к высокой фигуре у многоцветного огня. Когда до него оставалось не больше десяти шагов, ребенок встал, не находя в себе силы подобраться ближе. Теперь он мог разглядеть того, кто подозвал его. Плащ обитателя пещеры состоял из крупных лоскутов серой кожи, сшитых толстыми черными нитками. Из-под него выдавались длинные и острые, похожие на когти хищной птицы, ногти пальцев ног. Сходство с птицей персоне придавало и узкое бледное лицо с тонким орлиным носом. Седые, длинные и прямые волосы расходились от гладкокожей головы создания, обрамляя ее ореолом. На Тэнника, с холодным спокойствием, смотрели большие и блестящие, огненно-карие глаза с продолговатыми зрачками.

– Как твое имя, дитя? – тем же спокойным, но таинственным голосом, спросила женщина. Тэнник не ответил. Страх перед незнакомкой, все еще, не покидал его. Также, он вспомнил совет матери не говорить свое имя незнакомцам. Замявшись, он, все же, ответил:

– Я… я забыл.

Тонкие бесцветные губы расплылись в улыбке.

– Хорошо, можешь не отвечать, если не желаешь. Это не так важно. А знаешь, что важно?

Мальчик помотал головой.

– А то, что у тебя, все еще, есть шанс вернуться домой.

Тэнник раскрыл рот, взглянул женщине-птице прямо в глаза.

– Д-домой? – не поверив своим ушам, спросил он.

– Да, домой, к маме, к друзьям, к очагу и игрушкам, Тэнник

Услышав свое имя из уст хозяйки пещеры, мальчик встрепенулся.

– Откуда Вы знаете, как меня зовут?

Женщина снова улыбнулась

– Это известно Дин-Труй-Гэми, которому о том доложил Пэн-Марки. Я же вижу и слышу мысли чародея, и знаю все, что знает он. Темными осенними вечерами тенью рыскает верный помощник чародея по деревням и хуторам, высматривая будущую добычу, после, возвращается к хозяину, и делится с ним своей памятью. Кроме имени твоего, мне известно, что живешь ты на ферме с матерью, растешь без отца. Любишь шалости, но, кто же их не любит, в таком-то возрасте? Темными осенними вечерами тенью рыскает верный помощник чародея по деревням и хуторам, высматривая будущую добычу, а после, возвращается к хозяину, и делится с ним своей памятью. А за одно и со мной, потому что, я связанна с чародеем сознанием. Однако, я его полная противоположность. Несмотря на то, что он мне – отец.

Тэнник посмотрел на женщину-птицу, удивленно подняв брови. Ничто в ней не говорило о родстве с Дин-Труй-Гэми.

– Отец? – вопросил он.

– Да, Тэнник. – кивнула та. – Рождена от его семени самим лесом. Лес мне – мать, а я его дочь, свободное дитя. Я всегда обожала познавать мир вокруг себя, растения, животных, людей, пусть я никогда с ними и не говорила, лишь слушала их речь издалека. Давно это было. Прежде империй, прежде королевств. Когда леса были обширнее, а деревья – выше. В ту пору ничто не сдерживало отца от того, чтобы красть малолетних людских отпрысков для того, чтобы напитаться ими.

– На-напитаться?

– Да, ибо аппетит Дин-Труй-Гэми был и есть неуемен. Жизнь его поддерживают лишь мякоть плоти и ее сок. Без них, отец впадет в спячку, от которой не пробудится, и будет еще долго замкнут внутри своего сновидении, медленно тлея сознанием и телом. Раньше, вместе с плотью, чародей впитывал и детские души, кои, со временем, переполняли его сознание, стеная и причитая, не давая ему покоя. Поговаривали люди, что им было слышно, как он, время от времени, завывал от бесконечно донимающих его, голосов, наперебой орущих в его голове. По-своему, мне было жаль его, отец не был властен ни над собой, не над душами им поглощенных бедняжек. Не всегда он был чудовищем. Но стал им из-за желания сделаться бессмертным и могущественным.

Куда больше мне было жаль родителей, что горевали об отнятых у них, чад. И я начала сбивать чародея с толку, уводить подальше от селений. Правда, стараний моих не было достаточно, ведь уже тогда у отца был его верный помощник – Пэн-Марки. Откуда взялся он, мне невдомек. Когда я впервые пробудилась в лесной купели, он уже сопровождал чародея. Только он мог заставить его, наконец, уснуть, припугнув обитающие в голове отца, души. Впрочем, те, вскоре, снова начинали галдеть. Еще, благодаря ему, часть этих душ вновь возвращались в мир живых, но уже в ином теле, в другом обличие. В обличие Красных Шапок, этих маленьких, зубастых уродцев, нападающих на тех, кто сошел с тропы.

Давным-давно чародей наведывался к людям не только зимой, но и осенью, и по весне, в дни равноденствия. И всегда по ночам, ведь дневного света он не переносит. Имени своего отец тогда еще не носил. Летом же ему не давал ходу Луг – сын бога света, один из немногих оставшихся с людьми, богов. Хотя вы, люди, и не молитесь ему, он с давних пор был слабым защитой. Собирая друидов перед летним солнцестоянием, он, предводительствуя им, прогонял Дин-Труй-Гэми обратно в его тайное подземное логово в лесной чаще. Давняя война шла между ним и моим отцом, и долго Луг пытался отыскать то логово, ибо оно давало чародею силу, сравнимую с его собственной. Наконец, удалось богу отыскать это подземелье. Наложив на округу чары дневного света, Луг разрушил его, и застал Дин-Труй-Гэми врасплох. Не знал он еще, что после того, как он убьёт отца, тот будет возрожден Пэн-Марки. Видя, что чародей снова начал наведываться к людям, Луг опять убил его, так же, как и в первый раз. Но отец возродился снова, а потом, еще раз. Усталый и в край рассерженный, Луг решил попробовать взять врага хитростью, а ее у бога не занимать. Сотворив чары дневного света он в очередной раз лишил Дин-Труй-Гэми убежища, и показал ему, якобы, останки Пэн-Марки: его голову и отрубленную руку. Чародей купился на это, и Луг выставил ему условия: он не будет его убивать, но тот, взамен, мог теперь являться за детьми только в день зимнего солнцестояния, и забирать лишь самых несносных, самых зловредных, драчливых детей. Нарушение договора означало смерть, а ведь возродить отца мог только Пэн-Марки. Но Луг-то чародея провел, сказав, что его убил, вот он и согласился согласился. Но, узнать, какие чада плохо себя ведут, оставалось задачей, которую ему предстояло решить. И решение нашлось. Теперь, Красные Шапки должны были незаметно следить за ребятней в селениях, и примечать хулиганов. Временами, они не сдерживались от того, чтобы своровать какого-нибудь ребенка и съесть. А порой, доставалось и взрослым, особенно, одиноким и немощным. Ведь тяга коротышек к людской плоти, в особенности, детской, не многим меньшая, чем у отца, а сдерживаться они совсем не умеют. Красных Шапок я тоже старалась отвадить от людей. Иногда, приходилось мне вступать с ними в драку. Их яростные укусы наносили мне кровавые раны, но я все равно одерживала над ними верх, кружа на ними, хватая ногами и душа. Это очень не нравилось отцу, буквально, приводило его в ярость. Меня он совсем не любил, как и я его. Чародей желал поначалу, чтобы я была ему правой рукой, но меня отторгало все то, что он творил. С удовольствием, он лишил бы меня жизни, но не имел надо мной власти. Чары Пэн-Марки на мне не работали, и он никак не мог до меня дотянуться.

Но одним днем к нему пожаловал Луг. Он даровал отцу прозрачный шар, что помещался на ладони, полый, с тонкими стенками, и с парящим в его центре, плоским камешком. То была моя будущая темница, которая позже стала тайником, куда чародей собирал украденных им, детей. Ни о чем не подозревая, лунной ночью, я пришла на поляну у водопада, где часто любила глядеть на звезды. Желая лечь посреди нее, я ступила на траву и… уже стояла на сером каменном полотне, простиравшемся во все четыре стороны. Не поняв, что случилось, я стала метаться, взлетать и садиться, плакать. Сначала, я была совсем одна, а потом явился Пэн-Марки. Внутри тайника от него мне некуда было скрыться, также и силы мои в нем поугасли. Он поймал меня, и огромным ножом обрезал крылья. Зачем? Ведь я все равно не могла никуда улететь? Видимо, отец приказал это сделать просто, в назидание. Выместил злобу ко мне, что в нем скопилась. Думал меня сломить. Не тут-то было!

Произнеся это и усмехнувшись, дочь леса развела руки в стороны. То, что казалось плащом из лоскутов кожи, являлось двумя широкими крыльями. Края их были пришиты к неестественно длинным указательным пальцам, и к телу хозяйки пещеры: от таза до верхних ребер. Сами руки ее, худые и жилистые, в дважды превосходили длиной человеческие. Их покрывал короткий серый пух, как и все тело, имевшее весьма причудливые формы: тонюсенькую талию, широкие бедра и грудь, и круглые, как шары, плечи.

Пораженный Тэнник сделал два шага назад и присел, а создание продолжило:

– Новые крылья я получила, сшивая кожу Красных Шапок, что я заманивала сюда. – произнесла женщина-птица, сверкнув глазами. – Плотью же их я питалась. А волосы их служили мне нитями и периной. Но прежде, я должна была добраться сюда, в эту каменную обитель, где меня ни Пэн-Марки, не Дин-Труй-Гэми, достать не мог. Обнаружить ее мне помог этот огонь – создание кивнула на многоцветное, бездымное, едва теплое пламя. Когда я блуждала по пустоши, я вдруг увидела вдалеке высокий столп пламени всех цветов радуги. Он совсем не обжигал и не подпаливал кожу, а выходил из некоего отверстия. Я дотронулась до него, и тут же услышала в голове голос. То был голос Луга. Он признался, что мое заточение – его рук дело, что вызвало во мне бурю гнева. Он сказал, что отдал меня в руки Дин-Труй-Гэми для того, чтобы я убила его. Убила тем, что выберусь из тайника, ибо тайник сей находится в нем самом!

– В нем самом? – переспросил Тэнник, приставив указательный палец к губам.

– Именно так, точнее, в его нутре. Видишь ли, отец был слишком одержим моим контролем, и хитрый бог сыграл на этом. Он посоветовал Дин-Труй-Гэми спрятать шар туда, откуда он никуда и никогда не денется. А что может быть лучше, чем держать что-то столь важное внутри себя? И чародей клюнул на это. Изувечив, сначала, меня, он, затем, изувечил и себя. Решился на то, чтобы вырезать себе нутро, о чем попросил Пэн-Марки, и на его место поместить тайник. Питаться сам, после этого, он больше не мог, но за него это стало делать новое, улучшенное поколение Красных Шапок. Верные коротышки отдавали отцу всю живительную силу, дарованную пищей, и так он смог продолжить свое существование. Но зубастикам, затем, надо тут же было есть опять. Скоро, люди стали чаще пропадать в лесу, чем раньше.

Вначале я была бесконечно зла на Луга, я проклинала его имя, проклинала себя, за то, что полюбила его. Когда я еще порхала на свободе, сын солнечного бога привлек меня своей красотой и могуществом, умом и мудростью, и молодецкой удалью. А такое чародейство, какое он умел творить, я никогда от других чародеев не видела. Я быстро поняла, что это совсем не обычный человек, и не обычный чародей. Я тайно следовала за ним, думав, что он о том догадывается, ведь я способна быть очень незаметной. Но я была не права. Однажды он окликнул меня, хохоча, и призвал выйти из тени. Я вышла, мы заговорили. Я полюбила его речь, его голос, его внешность. Вот только, он мне взаимностью не ответил. Называл меня надоедливой мушкой. Но я не оставляла надежды ему понравиться. А потом… Потом я угодила сюда.

Взгляд больших глаз крылатой девы выражал глубокую печаль.

– Ты еще мал, Тэнник, тебе еще предстоит узнать, что такое любовь и как больно она иногда может сделать.

Мальчик поднял брови.

– Я знаю, что такое любовь! Я люблю маму!

– О, – грустно улыбнулась дочь леса, это совсем не одно и то же, уж поверь. Ну да ладно, не время нам беседовать о любви. Пришел час возвращения. Возвращения к лесной матери! Возвращения украденных Дин-Труй-Гэми, маленьких душ, домой! И час расплаты.

Тэнник приложил указательный палец к губам.

– Г-госпожа, как же отсюда выбраться? – вопросил он.

– Нам предстоит лететь к краю тайника, к стене шара. Как только мы дотронемся до нее, шар лопнет, и заточению конец. Путь к свободе нелегок, Пэн-Марки постарается не дать нам сделать это, но это меня не остановит. – твердо сказала она.

– Но… у меня нет крыльев. – озадаченно произнес мальчуган. Женщина рассмеялась.

– И не надо! Я понесу тебя.

– А как другие? Их можно как-то спасти? …, ее братьев и сестру, …? – озабоченно вопросил Тэнник.

– Надежда на то, что Пэн-Марки еще не успел обратить их в деревянных кукол еще есть. Но надо спешить.

– Тогда летим же, поскорее! – подпрыгнул Тэнник на месте.

Хозяйка пещеры подала Тэннику руку, чтобы он взялся за нее, и мальчик, опасливо, ухватился за длинный указательный палец. Создание подвело ребенка к большой корзине бывшей мальчику по пояс, сделанной из белых палочек, тоньше и толще. Концы каждой из них расширялись и закруглялись. Каждую их них с другой соединяли кожаные лоскутки. «Кости!» – мелькнуло в голове паренька. Жестом женщина-птица показала, чтобы Тэнник сел в корзину, затем подняла ее перед собой, приблизилась к пламени и вошла в него. Огонь тут же закрутился вокруг них разноцветным вихрем, и ребенок почувствовал, как он поднимает их вверх. Теплый вихрь был очень плотным, проносящиеся мимо, спирали цветных полос не давали ничего разглядеть за ними. Но вот они стали утончаться, рассеиваться в воздухе. Хозяйка пещеры ухватила корзину с Тэнником пальцами ног, расправила крылья, и воспарила над обширным, бело-зеленым полотном, за которым виднелась чернеющая даль. Сделав несколько сильных взмахов крыльями, она устремилась в сторону темноты. «Держись за корзину, Тэнник! Держись крепко!» – призвала она мальчугана. Но тот уже и сам, машинально, ухватился за косточки.

Редкий лес с одинаковыми елями, по которому мальчик еще недавно бродил, монотонно тянулся внизу, и не было заметно ни одной живой души. Иных звуков, кроме хлопанья крыльев дочь леса, мальчик не слышал. А море черноты на горизонте все приближалось, уже стал видим край белой земли, тянувшийся в обе стороны ровной, четкой полосой.

«Этого леса, что под нами, по которому ты бродил, раньше вовсе не было» – вдруг снова заговорила крылатая дева на лету. – «Его создал Пэн-Марки позже, по приказу отца, когда я уже скрывалась в пещере. Чародею пришла мысль устроить здесь тайник для детей, вместо того, чтобы накапливать в себе их души, и не плодить до бесконечности шумных Красных Шапок. За этим, он придумал превращать их в деревянных человечков со звериными головами, чтобы дарить их тем детям, братья или сестры которых были им унесены. Согласно договору между Дин-Труй-Гэми и Лугом, отец, кроме того, что теперь ему было позволено являться к людям лишь в праздник Тро-Гэми, мог забирать от родителей только одного непослушного ребенка, на выбор. Само собой, люди страшились отца и его красношапочную свиту, но отдавать своих кровинок, какими бы балованными они не были, ни за что не желали. Если то было село, местные шли на чудовищ с вилами, пусть даже, это сулило им погибель, если хутора и фермы покидали их в сочельник Тро-Гэми, и возвращались только под утро следующего дня. Кроме того, что Дин-Труй-Гэми не переносит дневного света, он еще и не может творить свое черное дело в другие ночи, кроме самой длинной ночи года».

Рассказывая все это Тэннику в корзине, дочь леса не замедляла полет ни на миг. Край поверхности с лесом, еще недавно маяча на горизонте, заметно приблизился, а самого горизонта больше видно не было. Вдаль простиралась чернота.

– Госпожа, – заговорил тут Тэнник, с испугом глядя вперед, – А, если мы сможем выбраться, и другие, кто со мной был, тоже спасутся, будет ли со мной кукла мамы, которая мне помогала?

– Увы, не знаю. Может быть, и будет. Может быть, снаружи окажутся все куклы, что спрятаны в тайнике.

– А может быть так, что она все еще будет живая? – спросил мальчик.

– В этом я уверена еще меньше. – ответила крылатая дева. – Но чудо, иногда, случается.

Беглецы пролетели над самым краем белой земли, усеянной одинаковыми елями. За ним не было ничего, только мгла. Тэнник вжался в корзину и сильнее схватился за нее, с замиранием сердца глядя на удаляющееся с каждой секундой, громадное белое блюдо с крохотными деревцами, парящее над черным ничто. Нежданно, дочь леса опустила правое крыло, подняв левое. Корзина с мальчиком качнулась, и тот, чтобы не выпасть, уперся ногами в ее стенки, и взялся рукой за бортик. «Пэн-Марки рядом!» – с волнением произнесла крылатая дева. Тэнник вгляделся во тьму, но ничего, кроме пелены цвета смоли, не увидел. Леденящий душу, рев, раздался из неоткуда. Дочь леса сделала петлю в воздухе, устремившись ввысь, сердце мальчика отчаянно заколотилось, в висках застучало. Он держался так крепко, как только мог, как ему позволяли силы. Он не видел Пэн-Марки, но от этого было только страшнее. Дева выписывала в воздухе зигзаг, затем, стремительно снижаясь, потом, снова взлетая, делая крен в одну, в другую сторону. Вдруг, кости коротышек, из которых была сделана корзина, захрустели, кожаные полоски, одна за другой, порвались, дно ее выпало и Тэнник, все еще держась за него, полетел во мглу. «А-а-а!» – заверещал он истошно. загорелись огненно-красные точки, послышался скрежет друг о друга гигантских зубов. Тут мальчик услышал над собой хлопанье крыльев, почувствовал, как что-то обхватывает его, уносит за собой. «Еще бы миг, и Пэн-Марки схватил бы тебя,» – прозвучал знакомый таинственный голос, – «но я успела! Чую, край тайника уже близко. Крепко держись за мои ноги!»

Мальчику казалось, что полет длится вечность. Руки его онемели, он почти не чувствовал их, однако, не разжимал пальцы, продолжая не отпускать покрытые ороговевшей кожей, ступни несшей его, дочери леса. «Я… больше… не могу!» – простонал ребенок. – «сейчас отпущу!». И, как он не старался не отпускать, обессиленные пальцы его разжались сами, и он снова полетел вниз. Падал он пару мгновений. Крылатая дева подхватила его ногами таким образом, чтобы он оказался сидящим на одной из ее стоп, и беглецы продолжили нестись вперед. Чудовища пока, больше по близости не было. Дева летела, расставив крылья, помахивая ими лишь тогда, когда вес мальчика начинал тянуть ее вниз. «Мы уже близко?» – слабым голосом спросил Тэнник. «Да, совсем близко» – ответила дочь леса, – «будь готов к тому, что он внезапно преградит нам путь, но не бойся. Вытяни одну из своих ног вперед».

Вдруг дочь леса издала пронзивший уши ребенка, крик. «Ох, меня что-то пронзило!» – слабым голосом проговорила она. Не видя впотьмах ничего, мальчик почувствовал, как на его шею и плечи полилась теплая кровь. За этим, ее полет резко замедлился. «Что-то тянет меня назад. Ох, Тэнник, мы возле края! Вставай, пока силы еще не покинули меня! Вставай и прыгай вперед, как можно дальше. Просто прыгай!» Собравшись, мальчик встал ногами на обе стопы дочери леса, уставился в чернильное ничто, собрался. Страх сковывал движения, сковывал волю. «Давай же! Я теряю силы!» – закричала крылатая дева, и Тэнник, стиснув зубы и расставив руки, прыгнул. «Прощай, малыш, – услышал он за собой быстро угасающий голос дочери леса, – «надеюсь, я спасла тебя!»

Тишину заполнили очень быстро нарастающие, звуки бурления, клокотания, шипения чего-то. Нечто вязкое и плотное затянуло Тэнника, и он услышал треск, лопанье, разрывание. Потом, в лицо ему ударил яркий свет. Миг падения – и мальчуган ощутил холод и свежесть. Еще он почувствовал, что весь мокрый. Со звоном в ушах он открыл веки, часто задышал. В ушах его стоял звон сотен крохотных колокольчиков. Полежав чуток, пока головокружение не прошло, он оперся руками на заснеженную землю, встал на колени, выпрямился, затем, встал. «Тэнник!» – вдруг услышал он. Это был голос той девочки, которую, вместе с ее обоими младшими братьями и сестрой, Тэнник повстречал в лесу. – Эхэй! – воскликнул он, быстро повернувшись в ее сторону. Черные волосы и бледную кожу лица девочки покрывала темная и густая, буро-багровая жижа. Она медленно стекала по ее щекам и груди, капая на снег с пальцев. Мальчик также был вымазан в ней, как, впрочем, все вокруг. Пятна и потеки странной жидкости ярко выделялись на белом снегу, на грудах деревяшек, среди которых стояли дети. Со всех сторон их окружали высокие, отвесные стены обширной ямы, над которыми сходились петляющие голые ветви. За ними было бледно-серое небо.

«А где твои сестра и братья?» – спросил девочку Тэнник, и тут же услышал: «Нивин, Нивин!» – то были они. Ребята бежали к сестре с противоположного края ямы, зовя сестру по имени. «Нивин?» – промолвил мальчуган, – А я Тэнник! Я ж даже, не сказал, как меня зовут. Девочка утерла жижу, капнувшую на щеку, и улыбнулась. «Нивин,» – подумал мальчик, опустив взгляд на снег – «белая, как снег...» Таково было значение имени.

А за ними, вперевалку – пухлый Бадан, первый из ребят, кого мальчик встретил в тайнике Дин-Труй-Гэми. Точно рыба, выброшенная на берег, он открывал и закрывал рот, глаза его были широко раскрыты.

– Эй, Тэнник! – протянул он.

– Мы что, выбрались?

– Ага! Спасены! – радостно ответил ему парнишка. Он снова огляделся, посмотрел под ноги. Повсюду валялись груды деревяшек. Приглядевшись к ним, мальчик понял, что это не деревяшки, а куклы, такие-же, как мамина. Все они бездвижно валялись друг на друге, и просто, на снегу. Их кафтанчики и штанишки были самых разных цветов, и, не одно их сочетание не повторялось. Тэнник опустился на колени, и принялся осматривать каждую их них, Нивин вопрошающе смотрела на него, ничего не понимая. «Их Дин-Труй-Гэми дарит не балующимся детям, чтобы они забывали, что он унес их братьев и сестер! И чтобы родители тоже о них забывали!» – пояснил паренек девочке. Вдруг, он, кажется, нашел ее. Точно! Красный кафтанчик, зеленые штанишки. Слуховые антенки, правда, были, теперь, сломаны под корень. Обрадовано, ребенок поднял ее на ладони к лицу. Корриг-человечек не двинул ни ручкой, не ножкой, большие глаза его безжизненно глядели вверх. Радость тут же сменилась грустью. Тэнник нашел его, да, но поговорить, поиграть с ним он никогда не сможет.

«Ах, смотрите!»– привлек внимание всех Бадан, таращась на холм посреди ямы, что был покрыт салатового цвета, травинками. Как и все вокруг, он был в темной жиже, и, похоже, сочилась она именно из него. Подойдя ближе и присмотревшись, ребята заметили большущие руки и ноги, раскинутые в стороны, и запрокиданную к небу, голову! Громадина не дышала, и лежала неподвижно. Холмом, вздымавшимся над землей, было ее пузо, а травой – шерстинки, ковром покрывавшие всю тушу. На стопах и ногах до колен, как и на толстых ладонях и руках до локтей, были бледно серые роговые пластины. Голову, и низ землистого цвета, лица скрывала густая седина. Держа дистанцию, Тэнник обошел существо. Оно точно было мертво. Откуда-то у мальчугана взялась храбрость, и он, осторожно, забрался по руке великана, и встал ему на грудь. «Ого!» – негромко вымолвил он. Посреди живота зияло отверстие с рваными и загнутыми краями, столь широкое, что парнишка мог бы без труда пролезть в него. Подобравшись к ней чуть ближе, мальчик увидел, что ее, едва ли не до краев, заполняет колышущаяся, черная субстанция.

– Что там, Тэнник» – спросила Нивин.

– Тут дыра, очень большая! – мальчик расставил руки, демонстрируя всем, на сколько она велика. – Посреди живота. Как будто, что-то из него вылетело». – добавил он, потом, оглядел себя и остальных, и, осознав, воскликнул: «Наверное, это были мы!»

– Чего-чего? – переспросил Бадан. Нивин озадаченно нахмурилась.

– Мы были внутри него! – показывая на дыру, уверенно сказал Тэнник. Лес, где мы бродили – все это было там! Я упал в пещеру, где жила женщина с крыльями из кожи. Это она мне о том рассказала. И это она нас спасла.

Девочка и ее меньшие братья с сестрой переглянулись, Нивин прищурилась.

– Тэнник, ты точно в порядке? – спросила она

– Я… – начал было мальчик, но тут все, как один, вздрогнули от внезапно донёсшегося сверху, голоса. «Так-так, это что у нас тут?»

Ребята подняли головы, и увидели стоящую у самого края ямы, человека. То был мужчина, высокий, статный и плечистый, одет в короткие черные штаны до колен и красную рубашку с закатанными рукавами. Из-под плоского темно-зеленого берета, лихо сдвинутого набекрень, небрежно топорщились огненно-рыжие кудри. Они будто сияли. У его высоких блестящих сапог сидел пес, каких дети никогда не видели. Подтянутый и мускулистый, он, сидя подле хозяина, достигал ремня его штанов. Шкуру животного, что, подобно шевелюре на голове молодца, испускала едва заметное свечение, покрывало множество мелких пятен: черных, серых, белых и рыжих. Тонкие черные антенны по бокам узкой, длинной морды, то поднимались, то опускались; зверь чутко слушал лес. Взгляд прищуренных, желто-оранжевых глаз был спокоен, но собака не спускала виду с ребят.

«Ну надо же! – промолвил незнакомец, пригладив пышный ус. – «Шалуны на свободе! Припоздал я, пропустил самое интересное, эх! А ведь, говорил я толстяку: «Не пихай в себя все подряд!» Видите, дети, что бывает, когда не слушают мудрых советов? Берите на заметку. Ну а теперь, озорники – пора вам отсюда выбираться». С этими словами незнакомец засунул руку в карман и, к удивлению ребят, вытянул оттуда веревочную лестницу. Держа один не конец, он сбросил другой в яму, и позвал: «А ну ка, друг за другом, шустрее, давай-давай!»

Бадан, не добравшись и до середины лестницы, провалился между ступенек ногой, и начал запутываться. «Эх, рохля!» – недовольно бросил рыжий детина, и с силой потянул лестницу на себя. Когда все шестеро стояли возле него, он, немного согнувшись в корпусе, чтобы быть пониже к детям, сказал, уже тише: «Зеленопузый побежден, а вот его милый конеголовый дружек-помощничек еще где-то здесь, ходит и дышит. Потому, вставайте впереди меня, и идите воот к той повозке – он поднял руку и пальцем показал на видневшийся из-за кустов, край кузова и колесо открытой четырехколесной телеги. – «Я буду за вами». Затем, обратился ко псу: «А ты, друже, веди-ка малышню! Удивительная собака, по-человечески, сделала кивок головой, и в два шага оказалась впереди всех, переминаясь с лапы на лапу, готовая исполнить нехитрое поручение. Ее слуховые антенны были подняты вверх и подрагивали, два боковых, меньших глаза, не моргая, глядели в заросли.

Телега была самой что ни на есть простой: деревянные, посеревшие от влаги, облезлые борта, большие, немного ржавые, колеса. Однако, впереди нее, ударяя копытами о землю, в упряжи стояли две красивейшие лошади. Одна была смолянистой черной, другая – столь же белой, сколько снег под ее ногами, и шерсть обоих лоснилась и блестела, как при лучах солнца, несмотря на серое небо и туман. Глаза первой были небесно-голубыми, а второй – травяно-зелеными. Четыре ясных миндалевидных глаза каждой из лошадей – спереди морды и с боков, отражал лес, точно водная гладь. Волосистые антенны были расслабленно опущены в стороны. Шерсть обоих лоснилась и блестела, как при лучах солнца, несмотря на серое небо и туман.

Внезапно, в голове Тэнника мелькнуло: «Ах, этот незнакомец – тот, про кого говорила дочь леса!». Мальчик подошел к огненноволосому мужчине, тихо позвал, и когда тот посмотрел на ребенка, ели слышно произнес, приставив ладонь у рта: «Это я летел с дочерью леса, но она… не выбралась». Тот поглядел вниз на мальчугана, густые брови нахмурились. «Не выбралась? – протянул он. – Эх, что же, так бывает в жизни, парень. За жизнь одних другие платят своею, что поделать? Но ты, и остальные, здесь, целехонькие, а тот, кто забрал вас – больше не подымится. Значит, не зря все было».

Усадив детей в пустой кузов телеги, мужчина посмотрел на верного компаньона, переведя взгляд с него на детей. Все поняв, пес запрыгнул в телегу и улегся посередине, в окружении ребят. Хозяин махнул на скамейку извозчика, и повернувшись к детям, проговорил: «Держитесь крепко, приготовьтесь к тряске!» Звучно хлестнули поводья, и повозка рванула с места, тут же полетев так быстро, что деревьев и кустов замелькали перед глазами детей. Все шестеро сидели полулежа, вцепившись в борта кузова. Лес вокруг был част, однако, каким-то чудом, рыжеволосому удавалось гнать по прямой, никуда не сворачивая. Однако, то и дело, таратайка подпрыгивала на ухабах то одним, то другим колесом, или всеми сразу. На одной из кочек ее тряхнуло так сильно, что дети и пес подскочили на месте, тут же приземлившись и больно ударившись мягкими местами. От толчка открылась откидная панель кузова, возле которой сидел Бадан. Увалень повалился на бок, загорланил, попытался сесть и схватиться за борт, но завалился на спину и, со свисающими с края, руками стал медленно сползать с телеги. Цветастая собака подлетела, челюстями схватила воротник его полосатой рубашки и потащила на себя. Не остались в стороне и дети, потянув … за ноги. Таща пузана за ремень штанов, Тэнник лишь на миг взглянул на мельтешащий за бортом повозки, лес, и ему почудилось, будто в отдалении, за деревьями, с той же скоростью, с какой ехали ребята, нечто движется, какая-то тень.

«О, старая кляча тут как тут!" – послышался громкий голос спасителя детей – «Не смотрите по сторонам, отвернитесь от леса. Лучше, глядите друг на друга!»

Краем глаза Тэнник уловил движение тени с угла левого края телеги. Он зажмурился, и постарался не разжимать век. Звуки вокруг вдруг стали быстро стихать. Пере собой, в темноте, мальчик увидел проявляющийся, и приближающийся силуэт белого черепа коня, с красными огоньками в пустых глазных отверстиях. Задрожав от страха, Тэнник захотел открыть глаза и прогнать наваждение, но к ужасу его, ему это не удалось. А череп медленно распахнул зубастые челюсти и продолжил так надвигаться на кричащего и дергающегося от жути, ребенка.

Вдруг, звуки снова наполнили его уши. Мальчик услышал громкое ржание и грохочущий голос извозчика: «Прочь, тебе говорю, пошел! Их ты не получишь, как не пытайся!» На сей раз поднять веки удалось, и Тэнник повернул голову. стоял на скамье, широко расставив ноги и подняв руки. За ним высился некто, вдвое больше и шире. Некто, чернее ночи. «Проваливай, Вон! – прокричал огненноволосый ему. Затем он, чуть тише и спокойнее, обратился к детям, попросив: «А вы – вспомните-ка мам-пап! Представьте их добрыми, вообразите, как они вас любят, холят, что-нить дарят! И поскорее! От этого зависит, уеду я отсюда с вами, или без вас. Так что, попытайтесь, ну!

«Но… ни мамы, ни папы я не помню, – растерянно промолвила Нивин – помню только приют и гувернанток. А они не часто были к нам добры». Но рыжеволосый не услышал ее слов. Громогласно проговаривая каждый слог, он скандировал некое заклинание на языке, которого дети не понимали.

Тэнник дотронулся до ладони девочки своей.

– Вспомни, когда они были добры! Ну, бывало же?

– Бывало. – потупив взгляд, ответила Нивин. Одна из них, особенно всех нас любила, своих детей у нее нее-то не было. Остальные даже, шутя, называли мамой… Она умерла потом, от лихорадки.

– Ну, вспомни ее! Все хорошее, что она вам делала. Можешь? – вопросил мальчик.

– Да, могу… Наверное, могу. – вздохнула девочка, пожав плечами.

Но представить что-либо при том страхе, что все испытывали, при грозно звучащем, голосе рыжеволосого, выкрикивающего незнакомые слова, было непростым заданием.

«А давайте представлять все вместе, по очереди, предложила Нивин». Ребята закивали. Они сели кружком, взялись за руки.

«Я лежу в кровати, болею. Мама приносит травяной отвар с медом, садится рядом, дает мне чашку. Я пью, а она гладит меня по голове. Потом я ложусь головой на подушку, закрываю глаза, а она поет мне колыбельную». Начал Тэнник:

«Та, которая мы называли мамой, рассказывала нам чудесные истории при свече! – проговорила Нивин – «После них мы чудесно засыпали. Укладывали спать нас рано, как только садилось солнце. Управительница приюта запрещала маме приходить к нам со сказками, но она все равно продолжала!»

«А еще, она приносила нам из дому ягодные печенья!» – добавил старший из меньших братьев девочки. – «Хотя, ей за это иногда доставалось».

Младший братик и сестренка Нивин растерянно уставились на девочку и Тэнника. Тот посмотрел на Бадана. «Теперь ты!» – сказал он.

Бадан раскрыл рот, приложил палец к подбородку, поморщил лицо. «Ну, давай!» – подбодрил его Тэнник. «А... у... не выходит. Не выходит!» – с отчаяньем в голосе, вымолвил полный мальчик.

– От чего же не выходит? – волнительным тоном, спросила Нивин. «Не знаю! Родители никогда меня не наказывали, Всякую всячину дарят часто! Но...»

– Но что? – вопросил Тэнник, не понимая.

– Я с ними мало времени провожу, занятые они. На учителей, воспитательниц меня оставляют. А я их не люблю. Люблю маму и папу только... не много они со мной говорят, а, как говорят, то так серьезно! Как с теми дядями-тетями, что к ним порой, по делам приходят».

– Но вспомни хоть что-нибудь! Пожалуйста! – наперебой взмолились дети. Пухлощекое лицо Бадана скуксилось и затряслось.

– Не получается у меня-я-я! – завыл он, закрыв глаза ладонями. А над телегой, в воздухе, потянулась черная полоса. Когда она зависла над рыдающим Баданом, из ее конца выросло несколько полос тоньше. Словно черные шнуры, они потянулись вниз, упали на тело мальчугана, как червяки, поползли по его телу, опутывая его. Не помнящий себя от ужаса, пухлячок, затряс руками и ногами, попытался стряхнуть веревки с себя, но те были неосязаемыми, как тени, при этом, продолжая опутывать ребенка с головы до ног. Совсем скоро, на месте мальчика, сидела его тень, бездвижная, беззвучная. Затем, она начала сжиматься и потянулась вверх, сливаясь с той полосой, зависшей над телегой, и сама полоса. Дети, обомлев и не дыша, сидели, сбившись в уголке кузова.

«Что же ты за дрянь-то такая, а?» – услышали они полный гнева, рев Огненноволосого, прервавшего чтение заклинания. – «Не усмирить! Ну, больше ты никого не получишь! Ни-ко-го! Детки, а ну, еще раз! Представьте все тоже самое, снова!» Ребята взялись за руки, и закрыли глаза. Снова загремело грозный, непонятный заговор.

«Ха-ха, иссякает твоя сила, да?» – Насмешливо пророкотал их спаситель спустя минуту – «Больше ты над ними не властен! Прочь с дороги! Все не уходишь? А ну-ка, друже, ату его, ату!» Рыкнув, собака сорвалась с козел и бесстрашно налетела на Пэн-Марки. Она кидалась на чудовище со всех сторон, кусая его теневидный плащ, отскакивая, потом вновь бросаясь. Пэн-Марки в ответ, сипло кричал и шипел, размахивал тощими и длинными, ветвеобразными руками, расставив крючковатые когтистые пальцы. Но только бил воздух. Он начал пятиться к деревьям, шаг за шагом отдаляясь от повозки, а пес не прекращал нападать. Чудовище же, продолжая отбиваться, но не вредило животному. Оно шло спиной к большому старому вязу в отдалении. Достигнув его и прислонившись к стволу спиной, Пэн-Марки исчез. На суку, над тем местом, где он стоял, неподвижно повис белый череп лошади. Удивительный пес, в недоумении, сел, склонив голову на бок, затем встал и залаял на череп. Нюхая землю и низ ствола, зверь обежал дерево, и никого не обнаружив, поднял ногу и излил на него струю.

«Эй, ко мне, ко мне!» – позвал мужчина пса, и тот, стремглав, ринулся к телеге. Когда он прыгнул на козлы и уселся рядом с хозяином, он приобнял его, потом потрепал, приговаривая: «Молодчина ты, молодчина! Что бы я без тебя делал?» Потом, обернулся и улыбаясь, посмотрел на детей. «И вы тоже – молодцы! Сработано просто на отлично! Только вот, потеряли одного. Забрал его, таки, Конеголовый, увы. Но, думаю, он еще долго никого не будет тревожить. А вон, поглядите, уже и выход из леса виднеется. Что же, не будем тут задерживаться. Держитесь!»

Снова хлестнули поводья, белая и черная лошадь сорвались с места, полетев вперед, таща за собой повозку. Мгновения, и она вылетела в открытое поле. В это же время, хмурые тучи вдруг рассеялись, и засветило утреннее солнце. Его лучи светили прямо на мчащуюся по бездорожью, телегу. Соскучившись по солнечному свету, дети подставили ему лица, зажмурившись. Насладившись его теплом, Тэнник поглядел по сторонам. На север, юг, запад и восток теперь катились пологие холмы, покрытые тающим снегом, пестрые от перемежавшихся пятен темной земли и короткой зеленой травы. Багряные заросли тянулись позади долгой линией. «Скоро, скоро будете дома!» – произнес рыжеволосый.

– Дома? Но у нас его нет дома… – А назад в приют что-то не хочется. – грустно промолвила Нивин.

– Те, у кого нет дома, сегодня его обретут. Тот, кому есть, куда вернуться – будет этой ночью в своей постели. – спокойно ответил мужчина.

На холмах и под ними, тут и там, показались фермы. Телега, впервые за весь путь из леса, резко крутанула и выехала на укатанную колесами, дорогу. Они пронеслись мимо тополиной рощицы на бугре и овраг, к которым Тэнник, в тайне от матери, бегал кататься на санках, пруд, заросший тростником, с втекавшим в него, ручейком, по которому мальчик любил сплавлять бумажные кораблики. «Я почти-что дома!» – прошептал мальчик с замиранием сердца.

По правую сторону, в низине, показались три синие крыши: фермерского дома, амбара и сарая. Не веря своему счастью, Тэнник, часто дыша, смотрел, как они приближаются. И вот, повозка, замедлив ход, поравнялась с каменной изгородью. Тпру! – окликнул лошадей Огненоволосый возница, потянув на себя возжи, и те встали на месте. Дети встали и поглядели за изгородь. От сарая к дому, прихрамывая, сгорбленно шла женщина в платке, держа в руке ведро. «Мама?» – подумалось Тэннику, несмотря на то, что походка ее отличалась от материнской, как и осанка, всегда бывшая у женщины идеальной. Но, кто же это тогда? Не удержавшись, мальчик крикнул так громко, как только мог: «Мама!»

Женщина встала, как вкопанная, быстро повернулась на зов. Выпустив ведро, что, проливая воду, покатилось по таящему снегу, она всплеснула руками. «Тэнник?» – пораженно промолвила хозяйка, а потом, хромая, побежала к воротам фермы. Голос матери было не спутать ни с каким другим. Тэнник спрыгнул с борта кузова, и ринулся ей на встречу, крича «Ма-ма!» Почти у самых ворот женщина запнулась и упала, мальчонка бросился к ней, помогая встать. Потом обнял ее за пропитавшееся влагой, платье, твердя сквозь плачь: «Мам, я дома, я дома!»

Мать изменилась. На лице ее заметно прибавилось морщин, почти все волосы, бывшие орехового цвета, поседели. В глазах больше не было того огонька, что загорался в них раньше. Женщина заметно постарела. «Тебя не было больше года, сынок» – сказала она мальчику, положив руки на его плечики. «Больше года?» – не поверил ребенок. «Да. Сегодня день богини Брийант. Первый день весны».

«Сегодня праздник, так что, надо веселиться!» – услышали Тэнник с матерью голос вошедшего во двор, рыжего кучера. За ним следовали остальные дети. В одной руке огненноволосый нес большую гирлянду из маленьких цветков с бледно-алыми круглыми лепестками и синими серединками, а в другой – венок из них же. После таяния снегов, такие цветки первыми появлялись среди травы. Подойдя к удивленной хозяйке, он подбросил его в воздух, и венок приземлился на седую голову, женщины. Точно также загадочный незнакомец подбросил и гирлянду, и она оказалась на ее шее.

– Ах, – воскликнула она, – мой сын приехал с Вами! И, тут еще дети! Как удалось Вам их спасти?

– Спас их не я, всего-то, довез. – скромно ответил рыжий здоровяк. И, вот что: этим ребятенкам, – он кивнул на Нивин и остальных, – некуда податься. Дома у них нет, а очень нужен. В приюте им было туго. Вам бы, думаю, лишние руки не помешают, правильно?

Слегка растерявшись, мать поглядела на застенчиво стоящих подле их спасителя, двух девчонок и двоих мальчишек, потерла лоб, посмотрела на тающий снег. Губы ее расплылись в широкой улыбке.

– Нет, что Вы! Конечно не помешают!

Нивин переглянулась с остальными, все четверо просияли.

– Мы едим совсем чуть-чуть! – вдруг сказал один из маленьких братьев девочки. Все засмеялись.

– Ну, уж точно меньше Красных Шапок! – добавил огненновласый, – кстати, их, и их повелителя, можете больше не бояться.

Мать Тэнника округлила глаза.

– Что, Дин-Труй-Гэми больше не явится? Никогда?

– Насчет никогда я бы не зарекался, но, уж точно, вы не увидите его еще много-много зим подряд. – пообещал возница. – Ну а теперь, я вас, пожалуй, оставлю. Прощайте! И, сделав кивок головой, широким шагом направился к открытым воротам.

– Постойте, постойте! – побежала за ним хозяйка фермы. – Я хотела бы отблагодарить Вас! За возвращение сына мне ничего не жалко!

– А мне ничего и не надо. – замедлившись и повернувшись, спокойно сказал рыжий здоровяк. Вытянув правую руку, показывая ладонью на телегу с запряженными в нее, белоснежной и смоляно-черной лошадью, с сидящей на козлах, большущей собаке в белых, серых, черных и рыжих пятнах, он добавил – У меня все есть! И, снова поклонившись, покинул двор фермы. Сев на рядом со псом, мужчина помахал матери Тэнника и столпившимся рядом, детям, дернул возжи, и быстро поехал вперед.

– Сынок, кто же это такой вас привез? Где он вас нашел? – спросила Тэнника все еще утирающая рукавом бегущие по лицу, слезы, хозяйка. Мальчик пожал плечами.

– В яме, в лесу, он нам лестницу спустил, посадил в телегу и мы поехали. А потом он нас он Пэн-Марки защитил!

– От Пэн-Марки? – поразилась мать. – Да кто ж это такой? Что за удивительный, добрый чародей?

– Не знаю, ответил мальчик, шаркая ножкой. Он поглядел на куклу в руке, поднял бровь. На миг, ему показалось, что та подмигнула.