Он бы назвал, если бы помнил

Глава 1

— Один. Два. Три. Четыре… — Под каменными сводами сыро и холодно. Факелы едва разжижают мрак, трепыхаясь от постоянного сквозняка. Привычно тянет смрадом немытых тел вперемешку с благовониями. Мирра и сандал должны напомнить узникам о святости. О боге. — Тринадцать. Четырнадцать… Двадцать.

Двадцать шесть шагов до узкой винтовой лестницы, уходящей глубоко в подземелье.

Эхо воплей долетает до его ушей на десятой ступени. Дознаватели усердно трудятся и днём, и ночью. Списки тех, кто находится близко к опасному возрасту, постоянно пополняются. И если в городах они на виду, то глухие провинции — вечные проблемы.

— Двадцать восемь. Двадцать девять…

В груди снова невыносимое чувство тяжести. Дёргает. Словно отголоски боли после давнего ранения. Неприятно.

Сорок две ступеньки до мрачных казематов.

«Боже, не дай мне проявить слабость».

— Тридцать пять. Тридцать шесть.

Он даже не помнит, откуда взялась эта привычка считать шаги. Просто однажды поймал себя на этом. Избавиться не удалось до сих пор.

Стоны становятся громче, перемежаемые проклятиями и мольбами о пощаде. Запах палёной кожи щекочет нос.

В первый раз оказавшись в «чистилище», он испытал приступ паники. Но не мучительные страдания отринувших бога людей, а их количество привело его в ужас. Старухи и молодые девушки, мужчины и дети разных возрастов ожидали освобождения, очищения от грехов. Адские лживые создания тянули к нему руки. Смотреть в их притворно невинные глаза не стоило слабым духом. Он испытал леденящий страх и червяком вползшее в сердце сомнение в собственных силах и вере.

Человеколюбие — есть забота о чистоте души. Главное, не забывать это, когда кромсаешь бренное тело.

Тогда ему было четырнадцать. И он ещё не принёс клятву веры.

— Дьявол приходит ночью, мой мальчик. Молись, чтобы твоя душа осталась чиста.

Наставник был уже стар и беспокоился, что не доживёт до последнего урока. Он заставлял исправно молиться и тренироваться, чтобы быть готовым ко встрече с любым злом, прячущимся под разными личинами.

Восхищение в глазах старика заставляло его стараться усерднее, становиться лучше.

Наставник говорил, что в шестнадцать он узнает имя демона, охотящегося за его душой. И с той минуты начнётся его служение. Охота.

— Сорок один. Сорок два.

Ему почти столько же сейчас. Слуга открывает скрипучую дверь, пропуская его в «чистилище».

— Монсеньор.

Блестящий взгляд карих глаз под чёрным капюшоном почтительно опущен в пол.

— Вас ожидали ещё вчера.

В Кастл Роке самые искусные дознаватели правды. Даже самые стойкие заводилы, призывавшие людей к неповиновению, в итоге признают свои грехи. И получают освобождение.

Шагая вслед за тюремщиком, он всё сильнее хмурится. С каждым годом одержимых всё больше. У стен, моля о помощи, бьются молодые женщины. Грехи плоти уже раздули и обезобразили их юные тела.

Грехи плоти… Он сжимает губы, мысленно призывая Создателя не оставить его.

— Повинуйся Богу и служи церкви. Любая мысль не о Боге — есть грех.

Эти слова он впитал с малолетнего возраста, не зная ничего другого. Каменные залы Кастл Рока он покинул лишь в двадцать, с теми, кто проходил обряд вместе с ним.

— Греховные наслаждения — врата демона. Молись, чтобы быть чистым.

Он не осмеливался помыслить иного.

В ночь клятвы он вместе с другими послушниками стоял у алтаря, трепеща от страха. Не смея посмотреть туда, где лежали блестящие от света свечей ножи и тлела жаровня.

Он смотрел на стрельчатые арки, ощущая себя ничтожным рядом с величием церкви. Фигуры святых и ангелов грозно смотрели на него со стен, словно вопрошая: «Готов ли ты?» А горгулии, грифоны и барельефы со сценами мук грешников, терзаемых в аду, напоминали, что ждёт его в случае падения.

Когда пришло время, он почувствовал нечто тревожное и волнительное одновременно. Его сердце затрепетало, забилось в груди, и это было так хорошо, как бывало в моменты его молитв. Он словно наполнялся светом, играющим яркими красками под закрытыми веками.

И тогда он увидел её. Девушку в зелёном платье, с ярко-рыжими волосами, струящимися по плечам. Она что-то шептала на грани слышимости, но он, как ни пытался, не мог расслышать. И всё его тело напряглось от восхитительного чувства, которого он никогда раньше не знал. Приятный зуд спустился от его плеча к кисти, и, не в силах погасить удовольствие, он застонал.

А потом резко пришёл в себя, услышав голос наставника:

— Молись, сын мой. Демон зовёт тебя.

Его потащили к жаровне.

Не способный вынести боль, он, глядя на свою окровавленную руку со срезанным куском кожи, потерял сознание.

Когда лихорадка и видения перестали терзать, он принёс клятву веры.

С тех пор, послушный церкви и не знающий пощады, не чувствующий ничего, кроме жажды, он нёс добро в души людей.

— Монсеньор?

Встрепенувшись, он, раздосадованный нахлынувшими воспоминаниями, следует за тюремщиком. До конца коридора, к двери с маленьким окошком для наблюдения.

— Она признала свои грехи ещё вчера.

Он сухо сглатывает.

Три дня назад он нашёл всю жизнь ускользавшую от него рыжеволосую женщину. Погоня длилась несколько долгих часов. Но пегая кобыла устала и рухнула под всадницей. У женщины не было шансов. Поравнявшись с беглянкой, он вытащил ногу из стремени и ударил её в спину, сбивая с ног. Он даже не смотрел ей в лицо, накидывая грязный мешок на голову.

— Хвала Господу. Вы хорошо постарались.

Тюремщик звенит ключами, открывая дверь.

В нос бьёт тяжёлый запах крови, смешанный с вонью испражнений. Он решительно шагает в полумрак.

И снова что-то непонятное окутывает его. Стеснение в груди рядом с этой женщиной, одержимой демоном, становится намного сильнее. Долгие годы это мучает. Скребёт фантомной болью на месте рваного шрама.

Но сегодня день освобождения.

Пока глаза привыкают к тусклому свету одного смолящего на стене факела, в углу звякает цепь и тихий стон касается слуха.

Он поворачивается, разглядывая забившуюся в угол женщину. Грязную и растрёпанную. Измождённую и терзаемую болью — уж он-то знает. Женщина судорожно вздыхает, с трудом поднимаясь, и снова тихо стонет. Он опускает взгляд на окровавленный рукав её платья. Мельком оглядывает грязное худое лицо, задержав глаза на седой пряди, упавшей на лицо. Когда-то она могла бы называться красавицей и, несомненно, называлась. Женщина распрямляет плечи, неуклюже переступая с ноги на ногу и опираясь тонкими пальцами о каменную стену.

Их глаза встречаются.

В ее, уставших и затухших, нет привычной ненависти. И немой мольбы о пощаде тоже нет. Он вдруг понимает, что женщина ждала его. И сейчас, глядя ему в глаза, настойчиво ищет что-то.

Ему неловко. Впервые в жизни он чувствует себя… странно.

— Твоя душа спасена, — говорит он привычные слова. — Молись, чтобы грех не проник в тебя перед встречей с Богом.

Она неровно вдыхает. Глаза с каким-то отчаянием скользят по его лицу. И он видит, как дрожат искусанные, покрытые сухой кровавой корочкой губы. Момент, когда вся её стойкость разом покидает слабое тело, омывает его триумфом долгожданной победы.

Неверие в её глазах сменяется обречённостью.

«Почему? За что?»

«Боже. Не оставь меня сейчас», — мысленно молится он, понимая, что слышит эти вопросы у себя в голове, и отступает на шаг к двери.

— Благодарю. Монсеньор, — её голос на грани слышимости.

Всё. Удовлетворение победы переполняет его.

Всю жизнь терзания, что, встретив её, он не сможет, как другие братья, противостоять греху, лишали его покоя.

На самом деле это оказывается проще простого. Он мог бы одной рукой сломать ей шею.

— Назови моё имя, — вдруг тихо просит она. — Прошу. Ты должен помнить.

В полумраке её глаза блестят.

Он бы назвал, если бы помнил.

— Тюремщик!

Дверь открывается.

— Один. Два. Три, — тихий шёпот. Лязг цепи. — Четыре. Пять. Угол. Один. Два. Три…

Он оборачивается, глядя, как женщина с трудом меряет свою клетку шагами. Тяжёлый ком проваливается в живот, и всё время, пока он почти бежит по лестнице, задыхаясь от накатившей волны непонятных чувств, в голове продолжает звучать: «Один. Два. Три…»

Святое пламя избавит его. Бог с ним.

***

Пламя костра не приносит ожидаемой радости.

Ветер всё ещё разносит пепел по площади Кастл Рока. К месту казни уже подвозят вторую тележку дров. В железной клетке кричит беременная женщина, умоляя пощадить её во имя бога. Глупая. Неужели она не понимает, что они это и делают?

Он возвращается в свои покои и присаживается в удобное кресло перед камином.

В груди всё так же дёргает. Когда наступит освобождение, о котором с благоговением говорил наставник?

Никто не говорил, каким оно должно быть, а спросить он не посмел. Последний урок был тайным, и говорить о нём было не принято.

К ночи внутри уже больно скребёт. Словно кто-то ковыряется в ране тупым ножом. Не отпускает ни на секунду.

Молитвы не успокаивают. Впервые он останавливается и надолго замолкает, глядя на белоснежную статую бога. Сегодня в церкви он один.

Ворочаясь в постели, он глухо стонет, стискивая на груди ночную рубашку, не зная, как избавиться от ноющей непроходящей боли, словно тисками сжимающей грудь.

«Назови моё имя».

Он бы назвал, если бы помнил.

***

Утром он покидает Кастл Рок.

Через неделю преклоняет колени в Главной Церкви и получает благословение и новый титул.

Наставник был бы им доволен.

Тремя годами позже он находит объяснение своей неунимающейся боли в груди и непонятной тоске, от которой не спасают ни молитвы, ни служение, ни охота.

Он чувствует нечто похожее, когда умирает его любимая собака. Единственное живое существо, к которому он был привязан долгие годы.

В ту минуту, сжимая ещё тёплое тело, он впервые в жизни плачет, бессильный изменить ход жизни. Уткнувшись в мех, пахнущий костром и кровью, он не может остановить поток слёз.

Больно. Горько. Невыносимо. Острое чувство потери разбивает его в щепки. Разрушает внутреннюю плотину, по камешку выстраиваемую годами.

Перед внутренним взором проносится видение: она, в зелёном платье, и её рыжие волосы рассыпаны по плечам. Розовые губы беззвучно открываются, что-то говоря.

Он пытается услышать. Напрягает слух как может. И когда кажется, что ещё чуть-чуть и он разберёт её шёпот…

— Монсеньор? — Тяжёлая рука ложится на плечо. — Сожалею о вашей любимице.

Он смахивает слёзы. С усилием берёт себя в руки, поднимаясь и надевая перчатки.

— Да, жизнь её оборвалась.

— Ваша лошадь готова.

Он кивает. Его жизнь ещё не окончена. Борьба со злом идёт с переменным успехом. И пока сердце бьётся в его груди, он будет нести свет бога.