Олень и Чаша

Глава 1

Над крепостными стенами в зените стоит солнце. Холодный ветер треплет знамя, и кажется, что шелковый дракон изрыгает пламя. Герольд трубит на высокой башне, и медь сияет, как чистое золото. Я смотрю вниз, опираясь на зубцы - на пестрый город внутри высоких стен, на поля за ними, на пеструю кавалькаду из дам, рыцарей, пажей, фрейлин, сокольничих, менестрелей, возвращающихся с охоты.

Я вижу их всех, всех и каждого, с гордой и норовистой повадкой, с песнями, шутками и хвастовством на губах, со смертельным изъяном в сердце - королеву, больную двумя любовями, рыцаря, разрывающегося между верностью и верностью, нежных и тщеславных дам, вздорных и отважных рыцарей, корни, и шипы, и стебли терновой чащи, готовой прорасти, поглотить этот замок со всеми его обитателями. Нет, не терн - шиповник, дикий шиповник, с колючими ветвями и пышными цветами, быстро облетающими с ветвей. Невозможно получить одно без другого, как бы ни старался садовник. Черная чаща поднимется и оплетет стены, черные корни разорвут каменную кладку, облетят, осыпавшись на ветру розовые лепестки - чтобы осыпаться прахом, и рассыпаться пеплом, и укрыть землю, стать почвой и пищей для новых всходов.

Но я вижу не только легенду, прорастающую сквозь быль, я вижу еще людей, через которых она прорастает, меняя их, обвивая своими стеблями, заменяя их собой. Там, где любой другой, безвестный и безымянный, может остановиться, им нет пути назад по их высокой и страшной дороге, и я, нерадивый садовник, ничего не могу сделать.

Я поднимаю глаза и смотрю в зенит, пока глаза не начинают слезиться. Лучи жгут кожу, под веками пляшут алые пятна, и можно сказать себе - это только солнце.

- Славный вид, - раздается голос.

Я открываю глаза и смотрю на короля, вернувшегося с охоты.

- Славный, - соглашаюсь я. - Мне будет не хватать его.

Он хмурится.

- Почему?

- Скоро моя судьба уведет меня.

- Что еще за судьба?

Я говорю ему то, что знаю:

- Дева, держащая чашу; дочь, которая старше своей матери; идущая бесшумно, разящая без промаха... судьба.

У Артура делается жалобное лицо. Мне становится смешно. Он никогда не был силен в предсказаниях, мой король. Но он хороший человек, а это важнее.

- Ты же маг, Мерлин. Ты же знаешь чары. Разве ты ничего не можешь сделать? - спрашивает он, и в нем проглядывает мальчик, который спрашивал, что важнее - ножны или меч.

- Нет, - говорю я.

- Могу ли я что-нибудь сделать? - спрашивает он так, как говорит только король, привыкший взвешивать чужие судьбы на весах закона, приказывать и повелевать.

- Нет, - говорю я.

Он смотрит на меня. Солнечный луч блестит на золотом ободе. Тень лежит в глазницах.

- Сегодня будет пир, Мерлин, - помолчав, говорит он. - Менестрели будут петь о подвигах, рыцари будут говорить о своих приключениях...

- ...вздыхать, и ругаться, и хвастаться, и сплетничать? - продолжаю я.

Артур улыбается:

- Как всегда. Ты придешь?

- Да, - отвечаю я. - Обязательно.

Во двор замка въезжает торжественная кавалькада. Королевны, рыцари, пажи. Я вижу и ту, помеченную судьбой, чьего имени я еще не знаю. Она сидит в седле с идеальной спиной, с колчаном за плечами. Паж помогает ей спешиться.

Я провожу рукой по лицу. Смотрю в зеркало на стене. Из зеркала на меня смотрит парнишка-оруженосец в берете, сдвинутом набекрень. Я не был таким никогда в своей юности. Не то, чтоб меня пытались убить чаще, чем любого другого - но тогда меня это исключительно раздражало. Потом я привык, а еще позже среди людей не осталось тех, кто был бы действительно опасен мне. Участь провидца - ты знаешь, что не сможет повредить тебе. Ты знаешь, что положит тебе конец. Можно бежать от судьбы, можно идти ей навстречу, можно делать это, смеясь, можно, заливаясь слезами - итог будет тот же. Но я слишком горд, чтобы убегать, и еще... еще - мне любопытно.

Я нахожу ее во дворе. Она задумчиво сидит в тени и чертит что-то прутиком на песке.

Я встаю чуть поодаль, достаю из сумы на поясе яблоки и начинаю жонглировать. Мельтешение заставляет ее поднять голову. Я хлопаю в ладони, и одно из яблок оборачивается птицей и взлетает вверх. Она вздрагивает. Я бросаю ей второе яблоко. Она ловит его, не задумываясь. Я ухмыляюсь и подхожу ближе. Она хмурится.

- Ты волшебник? - спрашивает она.

- Еще какой! - отвечаю я и скалюсь от уха до уха.

Это самый простой способ лгать - говорить правду так, чтобы тебе никто не поверил. Но она не обращает на это внимания.

- Ты живешь в замке?

Я киваю.

- Ты знаешь Мерлина? - продолжает допрос она.

- Ну, - осторожно отвечаю я, - насколько его вообще может кто-нибудь знать...

Тут она разворачивается всем телом и вцепляется мне в руку мертвой хваткой.

- Представь меня!

На меня обрушивается ворох образов, как вода с мокрого куста. Ночь; луна; скачка; голод, азарт и скорость; стрела, выпущенная в цель.

Кто-то из Древних. Кто-то из Дикой Охоты, нашедший себе новой воплощение. Я вырываю руку.

- Зачем тебе этот старикашка? Характер у него мерзкий, сразу говорю.

- Например?

- Ну, - я чешу в затылке. - Например, на него какие-то нервные магички постоянно вешаются. А потом случается шкандаль, и они начинают подсылать всякую отраву на кухню. У нас там теперь специальный котел стоит, для проверки. Вот на прошлой неделе было - приезжает одна такая. Дяденька, мол, научите меня плохому, я вся ваша. А он из окна свесился, бородища чуть не до земли и такой - мол, а не поехать ли бы тебе домой, там за тебя как раз король Ирландии посватается, будешь королевой, все такое. А она ему в ответ - а зачем мне король, если я могу сама стать магичкой и сама заняться всем? А он ей - всем ты прекрасно и без магии займешься. Так и перепирались чуть не до вечера.

Она хмыкает.

- И чем кончилось?

Я пожимаю плечами:

- А потом сэр Гавейн мимо проходил. И донести все то же самое у него гораздо убедительнее вышло.

Можно подумать, магии можно научить таким образом. Магия подобна истине, она сама себя охраняет. Магия подобна любви - ее нельзя найти не ради нее самой. И богатство, и власть, и славу можно найти тысячью гораздо более простых путей. Более простых, менее беспощадных, потому что истина забирает тебя целиком.

Я обнаруживаю, что кручу яблоко в руках, а она, не отрываясь, смотрит на него.

- Мне не нужна власть или королевство, - говорит она. - Мне нужно знать, что значит мой сон.

- Какой? - спрашиваю я.

Она сплетает тонкие руки.

- Будто я иду по мертвому лесу, - говорит она глуховатым голосом. - Он огромный и черный, конца и начала у него нет. И я вижу оленя впереди. У него ветвистые рога и он такой белый, что как будто светится. А вокруг него четыре льва, по сторонам, как свита, и это очень странно, потому что так же не бывает. А потом я понимаю, что на самом деле из них только один лев - это лев, а остальные на самом деле нет. И я пытаюсь их догнать, чтобы спросить, что все это значит, но бегу, бегу, и никак не могу догнать. А потом впереди оказывается хижина, и они все по одному туда входят. А я стою и знаю, что если я туда войду, то мне конец. То случится что-такое, после чего я перестану быть мной. И я не могу войти внутрь, но развернуться и уйти тоже не могу. И просыпаюсь.

У меня идет холод по спине, потому что я понимаю, что она говорит правду. И еще - что это был не сон, и что это близко, близко, слишком близко к тому, что вижу я сам - как мой путь, который я могу отследить предвиденьем, прерывается.

- Так что, ты поможешь мне, лорд Мерлин? - спрашивает она.

- Как ты догадалась? - спрашиваю я.

Она отводит глаза.

- Я не догадалась; я увидела. Я взяла тебя за руку и увидела замок, и поля вокруг него, и леса с высоты, как видит птица. Как видит сокол. Это ведь и есть то, что значит твое имя, лорд Мерлин.

- А как зовут тебя? - спрашиваю я.

Она медлит:

- Называй меня Вивиана, лорд Мерлин. Так будет лучше всего.

- Это с гэльского? - спрашиваю я.

Она усмехается:

- С латыни.

Значит, не "прекрасная", а "живая". Мне хочется считать это добрым предзнаменованием. Хотя разум подсказывает мне - те, для кого быть живым нормально, не берут себе таких имен.

- Я могу научить тебя толковать видения, - говорю я. - Но если у тебя есть дар, то только ты сможешь понять свой сон полностью. Я могу быть только проводником, не больше.

- Спасибо, - говорит она. И добавляет. - Я обещаю не посылать тебе отравленных яблок, лорд Мерлин.

- Не зарекайся, - хмыкаю я.

Мы выезжаем из леса к озеру. Дорога совсем заросла, отмечаю я - впрочем, это не важно. Посреди озера высится замок. Между замком и берегом изгибает спину мост - металлическая полоса шириной в две ладони. Она чуть дрожит на ветру - нежное, тонкое пение натянутой струны. Это случайный, побочный эффект заклинания. Именно за такое я больше всего люблю свое ремесло - что бы ты ни делал, ты получаешь не только результат. Ты получаешь что-то еще. Прекрасное, страшное, странное... Я до сих пор не всегда могу угадать.

Перил у моста нет. В окрестных деревнях болтают, что он острее бритвы.

Вивиана с сомнением смотрит на него:

- Лодки были бы проще.

- Воды лучше не касаться, - говорю я. - Во всяком случае, без подготовки. В замке жили люди... одно время, - говорю я. - Мне нужно было, чтобы они могли выходить в мир беспрепятственно. Очень простой фокус, смотри.

Я повожу рукой. Миг - и озера перед нами нет. Вместо него - холм, поросший высокой травой, металлическая тропа, проложенная по его склону. Достаточно, чтобы пройти и не оступиться. На середине пути Вивиана замирает. Я оборачиваюсь. Она смотрит вниз, под ноги, через иллюзию - на черное зеркало озера, в котором застыли башни и сосны, по которому скользят бегущие облака и тень от плаща, который пытается сорвать с нее ветер.

- Как давно... - выдыхает она, - ...как давно я не смотрела на мир с высоты.

Я внимательно смотрю на нее. Никаких признаков головокружения.

- Надо будет научить тебя оборачиваться птицей, - говорю я.

Она плотнее кутается в плащ и усмехается,

- Боюсь, лорд Мерлин, сейчас это выше моих возможностей.

- Никто не знает своего предела, - говорю я. Она идет дальше. Я смотрю вниз, на ее отражение в темной воде, на лунный серп над головой ее отражения, на колчан за ее плечами, на гончих у ее ног. Я слышу, как волна разбивается о берег и ее шорох выдает мне сокрытое имя. Диана, Диана Охотница, Диана Дева, Диана умирающая и возрождающаяся.

Это объясняет ее видение - лес и охоту на оленя - но не объясняет мое.

Дни бегут за днями. Это хорошие и плохие дни; хорошие - потому что они широки и глубоки, как глоток воды в жаркий полдень; потому что в них нет почти ничего, кроме моего великого, ледяного, сияющего искусства, кроме радости и ее разделения, кроме понимания, кроме мира, распадающегося на формулы и собирающегося заново. Моя наука, мое ремесло - вне эпох и времен, вне войн и государств, вне горя и страдания, вне истории - бесшумное кружение звездных колес, небесная механика, слоги и заклинания, силы и стихии.

Плохие дни - потому что я чувствую, как они мелеют и иссякают, как сосредоточение угасает, как меркнет мой ледяной, светлый источник, как мне становится мало моих книг и формул. Как все чаще и чаще я чувствую себя просто человеком, мужчиной, как медленно, медленно, как оползень в горах, приближается порог, после которого существующее равновесию будет нарушено. Я желаю и не желаю его приближения. Я всегда знал, что обмануть судьбу невозможно; я не знал, что можно не захотеть этого сделать.

Из всех женщин меня угораздило увлечься той, которая никогда не пожелает ответить мне. Наедине с собой это вызывает досаду. Глупая, глупая, глупая история, больше подходящая любому из остолопов при дворе Артура. Но так попасться мне! Мне! Неужели вот так мне суждено погибнуть? Это глупо, это бессмысленно, тем более, что я знаю способ прекратить это в любой момент. Почему я этого не делаю?

Но, когда я вижу ее воочию, эти мысли пропадают.

Я смотрю на Диану, склоненную над чертежом, на ее сосредоточенный ясный профиль.

Чего ты жаждешь, Мерлин?

Не тело - стройное, гибкое, облитое белой тканью как лунным светом. Не разум - острый, любопытный, вопрошающий, заблуждающийся и обманывающийся разум.

Не дух - бессмертная, блаженная, сияющая, равнодушная частица великого пламени. Но суть - трепетная, изменчивая, неуловимая, возникающая на стыке всех трех, Агротера - Ловчая, Селасфора - Светоносная, Элефтерия - Свободная...

Диана оборачивается и видит мое лицо. Зрачки у нее расширяются.

Она вскидывает руки. Свора призрачных гончих вскипает у ее ног и бросается на меня. Белые тела, белые клыки, красные уши, красные глаза.

Я вскидываю ладонь. Призрачная, воющая волна рассыпается.

- Это то, что случилось с Актеоном? - спрашиваю я.

Зрачки у нее расширяются.

- Ты знаешь, - коротко выдыхает она, как борец, получивший удар под дых.

Я киваю.

- Воистину тебя зовут провидцем, Мерлин, - Она смеется, горько и коротко, и от этого смеха у меня леденеют пальцы. Я вижу сетку ветвей внутри нее - гордость богини и смех женщины, ибо так смеются только смертные. Смертные, знающие боль и слабость.

Она по-своему истолковывает мое молчание.

- Ты знаешь, кто я, - говорит она. - Я не могу любить тебя.

- Это неважно, - говорю я.

Глаза ее темнеют.

- Я буду обороняться.

Слова обжигают, как пощечина. Стены вздрагивают. Вода в озере приходит в движение. В глубине пробуждаются стражи. Замок принимает происходящее за войну.

Диана смотрит на меня, не отрываясь. Я вижу, как она просчитывает ходы - как на поле боя. Отступить; атаковать; провести маневр; тянуть время... Мой рот наполняется горечью.

- Ты. Правда думаешь. Что мне - мне! - может быть достаточно того, что можно взять силой или обманом?

Она не опускает глаз:

- Всякий знает, как был рожден Артур.

- Я не Утер!

Снаружи бьет молния, рассыпаясь на огненный частокол, ограждающий озеро. Я слышу скрежет - замок перестраивает себя, ощетиниваясь орудиями, наращивая толщину стен. Я отворачиваюсь, опираясь на парапет галереи, выравнивая дыхание, успокаивая замок, как успокаивают коня, готового понести. Это не война. Это не сражение.

Диана смотрит мне в спину.

Дрожь камней медленно утихает. Я оборачиваюсь.

- Я... хотел бы любить тебя, Диана. Но есть то, чего я хочу больше.

В первый раз она выглядит сбитой с толку. Я зажмуриваюсь - это, что нужно объяснить, и что почти невозможно объяснить.

- Есть... была, есть или будет точка, в которой сходятся все пути. В которой рано или поздно окажется каждый. В которой каждый сталкивается с Истиной. Когда мир закончится, каждый столкнется со своим истинным выбором и его последствиями. Когда это случится... я не хочу, чтобы ты была среди тех, кто придет обвинять меня. Я хочу, чтобы между нами не было тени.

Она впервые отводит взгляд. Луна высвечивает профиль, чеканный, как на монете. Мне приходится прикусить губу.

- Олимпийцев... не волновали такие вещи, - наконец, медленно выговаривает она.

- И где теперь олимпийцы? - резче, чем хотелось, бросаю я.

Замок опять вздрагивает.

Я разворачиваюсь и ухожу. Я и так наговорил лишнего.

Я не Зевс и не Утер, я - Мерлин. Мир с их поры изменился, и я был тот, кто менял этот мир, кто плавил его и чеканил; Мерлин Мудрец, Мерлин Маг, Мерлин Безумец и Провидец Мерлин. Никогда цена, заплаченная за это, не казалась мне высокой.

Но я иду по коридорам, и сумрак, клубящийся по углам, меняется мне навстречу, снова и снова отливаясь в одну и ту же форму - Диана, простирающая руки, Диана усмехающаяся, Диана, Диана, Диана.

Мне смешно и горько одновременно. О замок, предугадывающий желания, похоже, я слишком хорошо создал тебя.

Но я не Иксион. Мне не перепутать богиню и облако с ее обличьем.

Я был бы счастливей, если бы мог.

Наверное.

Мне не нравится то, что происходит; мне не нравится то, что я не контролирую происходящее. Но это можно поправить. Как там было сказано... и если правый глаз твой соблазняет тебя, то вырви его и брось от себя? Мне становится смешно. Дело не в геенне, дело в гордости. Я смотрю в высокое зеркало. Отражение усмехается мне в ответ. Гордость - это то, что остается, когда не остается ничего. Последний предел. Зыбкая, призрачная крепость.

Я закрываю глаза и отматываю память обратно, как пряжу, пересобирая себя, как мастер переделывает витраж, разбивая осколки и складывая мозаику заново. Мир становится прозрачным, ледяным и стеклянным. Лицо в зеркале становится все моложе. Я не люблю вспоминать это время; не люблю в нем находиться. Я уже слишком много знал и еще не понимал, что делать с этим знанием; еще не умел смеяться ни над людьми, ни вместе с ними; меня либо презирали, либо боялись, и у меня не было ничего, кроме долга и одиночества. Но мне нечего было терять, и я был неуязвим, а это самое главное.

Я открываю глаза. На меня смотрит отрок со старческими глазами. Он презрительно кривит губы. В какого глупца я вырос, думает он. Кто бы мог подумать.

Мраморный стол в обеденной зале остается таким, каким был. А вот креслу во главе него приходится выращивать подставку, иначе я не достаю ногами до пола. Десять лет - это десять лет, ничего не поделаешь.

Диана медленно спускается по лестнице, придерживая рукой плащ у горла. Она не сбежала, хотя могла; это плохо.

- Мальчик, а где... - начинает она.

Я поднимаю голову.

- ...лорд Мерлин? - договаривает она и осекается.

Я молча смотрю на нее.

- Что ты сделал с собой? - спрашивает она.

Я складываю подбородок на скрещенные пальцы.

- Я решил возникшую проблему, - говорю я.

Глаза у нее расширяются. Голос падает.

- Я не... я никогда не потребовала бы этого от тебя.

Я усмехаюсь:

- Ты правда думаешь, что у тебя есть возможность - или право - что-то у меня требовать? Это игры мужчин и женщин, Диана, я не играю в них. Если тебе нужна любовь, чтобы отвергать ее - ищи ее в другом месте. Я служу истине. Это единственное, что имеет значение. У меня есть гордость. Есть очень мало вещей, от которых я не отступлюсь ради нее.

Диана смотрит на меня исподлобья.

- У меня тоже есть гордость, лорд Мерлин, и она говорит мне - тот, кто не может признать, что промахнулся, никогда не сможет попасть в цель. Я была неправа в своих словах к тебе, и сочла нужным сказать об этом. Вот почему я еще здесь. Но той любви, которой ты просил у меня - у меня нет, ни для тебя и ни для кого иного. - Она закусывает губу. - Может быть, сейчас я впервые жалею об этом, лорд Мерлин.

У меня вырывается смешок.

- Значит, мы квиты.

Диана задумчиво кивает.

- Что ты собираешься делать дальше? - спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

- Ты можешь вернуться к Дикой Охоте, - предполагаю я.

Она резко вскидывает голову:

- Я не убиваю ради убийства! За кого ты...

- Я понимаю, - я поднимаю ладонь. - Некоторые предположения оскорбительны.

- Что ты собираешься делать, лорд Мерлин? - спрашивает она.

- Я должен разгадать твой сон, - говорю я.

Диана хмурится.

- Какой сон?

- Сон о белом олене.

- Никакого сна не было, - говорит она.

Я киваю.

- Не было. Но сказанное нельзя сделать несказанным. Я ищу ответ, пока не нахожу. В этом мой гейс.

- Прости меня, лорд Мерлин, - говорит Диана.

Я смотрю на нее. Она смотрит на меня.

- Весь замок твой, кроме северной башни. Не ходи туда, - говорю я, поднимаясь.

- Куда ты отправляешься?

- Искать ответы.

- Когда ты вернешься?

- Не знаю.

Я толкаю тяжелую дверь. Круглая комната на вершине башни. Не украшенные ничем стены; узкое ложе посередине; стеклянный потолок над ним. Сколько мне пришлось потрудиться, чтобы ни снег, ни дождь, ни морось не пятнали стеклянного купола... но это мелочи по сравнению с самим ложем. Я поднимаю с покрывала яблоневую ветвь и обрывок пергамента. Я проверяю дату - прошло одиннадцать лет, три месяца и семнадцать дней. Бутон на ветви даже не раскрылся. Я улыбаюсь. Приятно знать, что ты хорошо сделал свою работу. Но я все же проверяю заклинание - так, как проверяют настройку арфы, подтягивая колки. Все в порядке.

Я складываю плащ в изножье и ложусь, запрокинув голову вверх. Надо мной стеклянным куполом стоит небо, и я позволяю ему залить себя, как вода заливает корабль через пробоину.

Мир становится ледяным и радужным, распадаясь цветным веером. Я вижу все, что было и не было. Я вижу себя - мальчика, отрока, мужчину, старца - застывшего в одном мгновении, пришпиленного к нему, как полярная звезда к небосводу, один-единственный ракурс, с которого можно увидеть, как вокруг вращается зодиак. Возвышение и падение, рождение и гибель, боги и люди, страны и города - отсюда все имеет смысл, но я силюсь уловить, сформулировать, высказать его - и слова умирают на моем языке. Я пытаюсь найти способ, которым можно достичь этой точки, проложить маршрут, и не могу - потому что сюда можно дойти любым путем, и нельзя дойти ни одним. Любой проложенный путь может привести сюда, и любой путь может увести прочь. Я ищу формулу - и соскальзываю, соскальзываю, соскальзываю в свой радужный колодец обратно. Ничто не может высказать ее точно. Снова и снова я подбираю слова. Снова и снова значение ускользает, просачиваясь между строками, словами, буквами. Все рассыпается. Я начинаю заново. Это значение нельзя высказать. Нельзя сформулировать. Им можно только быть, даже - только бывать, совпадая или не совпадая с одним бесконечно длинным словом, которое все выговаривает, выговаривает, выговаривает звездный свет.

- Нет! Не смей, это нечестно, не опять... Как ты можешь?!

Диана яростно встряхивает головой, с ресниц летят горячие злые слезы. Одна падает мне на лицо и обжигает, как кислотой. Мой столп воздуха рассыпается. Лица людей и богов, города и страны расплываются радужными пятнами - стремительно, как лист, на который пролилась вода. Веер вероятностей схлопывается. Меня вдавливает обратно - в тесную человеческую оболочку, в тело на узком ложе, в "здесь и сейчас", в течение времени.

Я разлепляю глаза и натыкаюсь на яростный взгляд Дианы.

Она вспыхивает - мгновенно и стремительно, как мрамор на закате. Она резко выпрямляется и отворачивается, закрыв лицо руками. Я вижу ее как свечу в ледяном гроте - пламя укрыто льдом от ветра, но чем лучше оно укрыто, тем сильнее оно горит, тем сильнее разрушает свое укрытие. Я вижу толстые стены замка как неисчислимое количество струн, поющее песню камня. Я вижу точку схождения всех путей, центр мира, расположенный везде и нигде одновременно. Но я уже не вижу себя. Мне опять приходится идти наощупь.

Я медленно сажусь. Голова кружится. Так бывает.

Диана оборачивается. Спина ее выпрямлена.

- Прости меня, лорд Мерлин. Мне не следовало нарушать запрета, и мне не следовало... поддаваться чувствам. - Она сжимает руки перед собой. - Я вспомнила... прошлое, которое лучше не вспоминать.

- Эндимион.

Она кивает, прикусив губу.

- Он мог выбрать все, что угодно! И он выбрал вечный сон. Вечный сон, чтобы не стариться и не знать страданий. - Она переводит взгляд на меня. - Мне не следовало думать, что ты струсишь жить, лорд Мерлин.

В ее глазах стоит темная точка.

- Я не собирался уходить, - говорю я. - Но мне нужно было подумать.

Она усмехается краем рта и указывает рукой на надпись, вырезанную в изголовье. "Всякий, кто возляжет здесь, лишится памяти и рассудка".

- А, - говорю я. - Это от рыцарей. Точнее, для рыцарей.

Она поднимает брови.

Я машу рукой:

- Тот, кто заснет здесь, видит мир таким, какой он есть. Я использую это ложе, когда устаю от себя. Оно позволяет видеть мир... и только мир. Ты не перестаешь быть... просто это перестает быть важно. Но с обычной точки зрения это сумасшествие, конечно. Я думал, такой способ может оказаться полезным не только мне... но оказалось, что это не так. - Я показываю ей на трещину в изголовье. - Каждый рыцарь при виде надписи считал своим долгом испытать свою доблесть. И очень пугался и расстраивался. А потом сэр Ланселот героически зарубил кровать, и на этом мои эксперименты по прививанию осознанности закончились.

Против воли она смеется. Смех смягчает ее черты. Я отворачиваюсь и смотрю, как пыль пляшет в потоке света.

Я не могу осуждать спящего. Но мой выбор уже сделан.

Озеро вокруг замка не замерзает зимой, но вода становится черной и гладкой, как зеркало.

- Сколько меня не было?

- Слишком долго. Моргана прислала мне поздравление.

Я хмыкаю:

- Представляю.

Диана косится на меня.

- Между вами что-то было?

- Камелот. В основном.

Моргана слишком любит власть и не любит ничего, кроме власти. Я слишком люблю понимать и не могу забыть то, что понято.

Я рассказываю Диане про Мордреда. Про грядущее падение Камелота. Диана хмурится.

- Ты мог бы убить Моргану и ее сына сразу же.

Я щурюсь на холодное зимнее солнце.

- Мог бы.

Редкий снег падает на воду и уходит в нее без следа. Я мог бы убить ее - мог бы попытаться - но так судьбу обмануть нельзя. Мордред и Моргана - только крупица соли, брошенная в перенасыщенный раствор. Только центр кристаллизации. Как Джиневра. Как Ланселот. Как я сам. Судьба обошлась бы без любого из нас. Но когда мы есть - она подхватывает нас и несет дальше. Как хлопья снега.

- В Камелоте смутные времена, - говорит Диана. - Джиневру ложно обвинили в отравлении. К счастью, меня послушали. - Диана морщится. - Она глупа, но она не убийца.

- Ты могла не вмешиваться, - говорю я.

- Могла, - она опирается на зубец башни. Холодный воздух шевелит мех на ее плаще.

Я кружу над Броселиандом. Ветер ерошит мои перья; клекот бьется в моем горле. Я вижу просвет среди бесконечных ветвей. Я складываю крылья и ныряю вниз. Я оборачиваюсь у самой земли; на ноги встает не сокол, а человек.

Я очерчиваю вокруг себя круг. Я подношу руки к лицу и выполняю призыв - так, как до сих пор скликают стада среди фьордов. Пронзительный клич летит вверх, эхо подхватывает его и разносит по Броселианду - дальше, и дальше, и дальше. Я сажусь, кладу посох на колени и жду.

Кульнинг - не приказ, а приглашение. Я мог бы приказать - мне хватило бы силы, я мог бы не уходить из замка, я мог бы призвать его в круг, как не раз призывал к себе стихии... но что-то говорит мне, что это будет неверно.

Поэтому я очерчиваю границей себя и жду.

Наконец, он появляется - огромный, тяжелый, бесшумно ступающий по мху. Огромные раскидистые рога. Голова оленя на теле человека. Его легко принять за химеру, за порождение сна.

Когда-то я ненавидел его - так, как может ненавидеть отца бастард, рожденный в мире, где все определяется родом.

Мой гнев давно прошел. Такие, как он, бессильны в городах. Он не смог бы защитить ни меня, ни мать, даже если бы был с нами.

- Здравствуй, Кернунн.

Он кивает, приветствуя меня.

- Сокол.

- Госпожа Охотница гостит в моем доме.

Он опять кивает. Тень от рогов смешивается с тенью ветвей.

- Зачем ты послал ее ко мне, Кернунн?

Он поднимает голову. На оленьей морде нет выражения, я определяю, куда он смотрит, по движениям ушей - как у коня.

- Белый Олень сказал мне.

Я выпрямляюсь.

- Повтори.

Он переминается с ноги на ногу.

- Белый Олень. Один Олень. Четыре льва. Чаша в доме Волка. Волк сказал - ты поймешь.

Я опускаю веки. Да, я понимаю.

Волк - это Блейз, святой отшельник. Это его прозвище. Ключ отмыкает загадку. Это значит, что четыре льва Дианы - это человек, лев, бык и орел; это значит, что Чаша - это Грааль, и это значит, что Олень...

Моя рука дрожит на посохе.

- Что-нибудь еще тебе велено передать мне?

Он задумывается. Несколько раз дергает ухом, будто прислушиваясь к чему-то.

- Ты - звонкая медь, - наконец, неуверенно выговаривает Кернунн. - Это неполезно.

Я прячу лицо в ладонях. Я не знаю, смеюсь я или плачу.

- Сокол? - спрашивает Кернунн. Он тянет ко мне руку, но рунное кольцо останавливает его.

Я выпрямляюсь.

- Медь я звенящая, Кернунн, и нет мне с этого никакой пользы.

Я спросил - и я не могу сделать вид, что не получил ответа. Этот ответ болит во мне - так же, как болит Камелот, оставленный позади - но я знаю, что делать.

Единственное, что я всегда знаю.

- Спасибо, Кернунн.

Я взлетаю вверх и делаю круг над поляной. Оленерогий смотрит мне вслед, задрав тяжелую голову, становясь из-под облаков все меньше, и меньше, и меньше.

Самое сердце леса. Туда, куда ведут тайные тропы, туда, куда не добираются королевские охотники, туда, где живет древнее колдовство, безымянные духи, бывшие боги, дикие звери. Наши кони всхрапывают, вскидывая головы, разгоряченные долгой скачкой. У ног Дианы толкутся белые гончие. Она озирается, мраморная шея выступает из широкого воротника цветком, растрепавшиеся от скачки пряди стоят вокруг ее головы ореолом. Ее взгляд разгорается азартом - и тут же меркнет. Я читаю по губам, как она шепчет:

- Слишком много... слишком мало... - она дергает поводья и оборачивается ко мне. - Зачем ты позвал меня сюда, лорд Мерлин? Ты не любишь охоты.

Рыбалка лучше, хочется сказать мне, но сейчас не время для шуток. Может быть, я не прав. Может быть, я ошибся. Может быть, я прав, но было бы лучше, чтобы я ошибся.

- Что ты знаешь о Чаше? - спрашиваю я Диану.

Диана медлит.

- Мало из увидевших ее, возвращается, и никто не возвращается неизменным.

- Да, - говорю я. - Это главное.

Вдалеке слышится шорох - и мы видим силуэт оленя на другой стороне поляны - белый, будто отлитый из серебра.

Я склоняю голову.

У меня отлегает от сердца.

Олень медленно кивает мне. Диана натягивает лук. Я останавливаю ее. Олень прыжком скрывается в чаще.

Мы скачем за ним.

Мы выезжаем на поляну. Я спешиваюсь. Диана медлит. Красноухие гончие припадают к земле и скулят. Диана хмурится, ее тонкие ноздри трепещут, как у лошади.

- Мне страшно, - говорит она.

- Это правильно, - говорю я. - Мне тоже.

Она хмурится, но опускает поводья. Я помогаю ей спешиться. Она на миг замирает в моих руках. Я вижу, как бьется жилка у ее ключицы. Я отрываю взгляд и разжимаю руки.

- Идем, - говорю я.

Это простая темная хижина, сложенная из плоских камней. Нам приходится пригнуться, чтобы войти. Из стены сочится вода. Посредине хижины стоит грубо сколоченный стол. На нем чаша из глины, бурой, как запекшаяся кровь. Я осторожно беру ее. Глина кажется теплой и пульсирует, будто я держу в руках бьющееся сердце. Я стараюсь не думать об этом. Такие мысли парализуют. Я набираю воду. Она становится красной, как вино. Я протягиваю чашу Диане.

- Что это? - подозрительно спрашивает она.

- Ответы, - говорю я. - То, что ты хотела знать.

Помедлив, она принимает чашу и делает один-единственный глоток. Не глядя на нее, я ставлю чашу на место. Все внутри у меня сжимается от жалости.

Диана, прямая, как древко, стоит, не шевелясь.

Вдруг ее прекрасное, строгое лицо искажается.

- Что ты делаешь со мной? - вырывается у нее. - Что ты сделал со мной?

Она оседает на пол, я едва успеваю подхватить ее у земли. Плечи ее дрожат. Шиповник у нее внутри вздрагивает и трепещет, роняя листья. Диана смотрит перед собой темными, слепыми глазами, и я вижу сейчас то же, что видит она - восхождение золотых богов, их красоту, их гордыню и их бессмысленную жестокость, их подвиги и сражения, их величие и их падение, всю свою историю и историю своего народа, видит так, как можно видеть только отсюда, из той точки, где отчаяние переплавляется в надежду.

Она плачет.

Я держу ее, и не могу сказать ей не плакать, потому что передо мной стоит мой золотой Камелот, мой король, которого я знал ребенком, его неверная королева, его рыцари, дамы, крестьяне, мудрецы, отшельники - их сплетшиеся судьбы, их победы, их поражения, которые невозможно разделить, от которых невозможно защитить. Все беды и скорби этой земли, все то, что нельзя отрицать и нельзя оправдать, с чем можно только быть, что можно только оплакать, пока оно не переплавится во что-то еще, пока слезы не иссякнут, пока не кончится боль и пролитая кровь не станет вином и светом.

Диана, наконец, утихает. Она утирает глаза и выпрямляется.

- Ты видел это? - спрашивает она.

- Да, - говорю я. - Я видел.

Она поднимается.

Я тоже поднимаюсь и тихо выхожу прочь. Это ее время.

Я не слышу, что она говорит там, внутри. Я закрываю глаза и вижу, как она срывает шиповник у себя под сердцем, как кладет соцветие в чашу. Я чувствую, как разливается аромат, и мне этого достаточно.

Солнце ползет по небу. Закатные лучи падают наискось сквозь стволы сосен. Где-то далеко стучит дятел. Ветер шумит в кронах.

Наконец, Диана показывается на пороге. Закат одевает ее в золото.

- Есть ли у тебя ответ? - спрашиваю я.

- Да, - говорит она. - У меня есть ответ теперь.