Октябрь '23

Карта

В зелено-фиолетовую ночную густоту улетали маленькие частички костра, оторвавшиеся от родного пламени. Вокруг импровизированного очага, составленного из нескольких булыжников и розжиг-пакета, валялись двусоставные ружья с уродливыми разгонными блоками, кеги с алкоголем и потертые военные скафандры. Большинство из них покрывали "серые" модификации и вызывающие гравировки, сообщающие, что перед вами младшие братья космического пиратства — браконьеры.

Вообще соотношение кислорода и процент примесей на этой планете выходили за рамки нормы, но все еще не находились в критической зоне. У браконьеров считалось хорошим тоном подышать одним воздухом со своей будущей жертвой. А всеми проблемами можно заняться на послеохотничьем детоксе.

Компания мужиков вокруг костра заржала — удачный анекдот. В центре внимания был страшный — от количества увечий — сухой однорукий старик.

— А хер тебе еще не откусили? — подначивал деда гладковыбритый браконьер в тельняшке.

— Хочешь посмотреть?

Компания снова захохотала.

— Вот это, — продолжил свой рассказ однорукий и показал жирный рубец на шее, — кирдецианская летучая медуза. Прожгла мне скафандр насквозь и чуть не схавала. Больно было пиздец, но орать я не мог, там воздух отравлен.

— Повезло, что она без когтей, — прокомментировал кто-то на галерке.

— Дальше, видите? — узловатый сморщенный палец остановился у поразительно круглой вмятины на правом виске. — Попал под палицу таракана-трубача на одном из Кеплеров в Лебеде, уже хер вспомнишь на каком.

— А это кто тебя так? — низенький парень с квадратной головой показал на темный след челюстей, украшавший предплечье сохранившейся руки.

— Да это в молодости ГМОшная собака подрала. Товарищ у меня кобеля брал на миссии. Здоровый был дурень, вцепился в меня, думал, концы отдам от страха. Лучше сюда зырьте, — старик задрал майку. Полотно копченой кожи пестрело не только морщинами и татуировками, но и шрамами, укусами, порезами, рытвинами. Практически по центру этого хаоса располагались восемь точек, выстроенных в два ровных вертикальных ряда. — Ну! — браконьер вызывающе обвел товарищей выцветшими глазами. — Кто знает, что это?

Неуверенное молчание накрыло кострище. Тихо шипел розжиг-пакет.

— Чипировали тебя чтоль, Окорок? — озадачился квадратноголовый.

— Мать твою чипировали. Это лирвак. С Кои-Тридцать в Лире.

Толпа неодобрительно зашумела. Пара браконьеров сплюнула через плечо. Кто-то осенил себя знаком веры.

— Так-то, молокососы. Единственный раз, когда я по правде просрал. Стремно было. Эта гадина очень на человека похожа, но во всем чуть-чуть другая, не знаю, как объяснить. Бегают голые по высоким полям. Рта нет у них. Жопы, сисек-писек, тоже нет ничего. Глаза уебищные, жуть. Говорят, они разумные. Может и так, только в глазах этих хер че увидишь, кроме смерти своей. У них коробочка кожаная на груди болтается. И оттуда, значит, лезут черные жгуты в тебя прям. Фу, бля. — старик ненадолго замолчал. — Меня военная полиция спасла.

— И что, ты типа зараженный? — задал вопрос тельняшка.

— Ну меня долго обследовали. Врачи сказали здоров. Может, поэтому так долго и живу.

— Да ты на имперском портвейне долго живешь, проспиртовался давно, — снова раздался голос с галерки.

— Цыц! — Окорок добродушно погрозил кулаком. — Ладно, вот, напоследок.

Старик, кряхтя, отсоединил протез со стального штифта, уходящего в локоть — стальная рука заботливо показала всем сидящим неприличный жест.

— Видите?

Обрубок руки был, на удивление, "чист". Пара царапин и родинок, ничего больше.

— Дык нет ничего... —протянул бритый.

— Правильно, руку-то мою сожрали, — старик захрипел от хохота, который сразу подхватила вся компания. — Погружался под воду на планете у К2-18, океан сплошной, нуль интересного, зато есть такие редкие ледяные акулы. Их почти не видать, даже с визорами. В общем, неудачно сплавал.

— К2-18 — это ж совсем жопа мира. Где ты только не был, Окорок, — одобрительное удивление потянулось по сидящим.

— Где был, везде отметился, — криво ухмыльнулся дед, — ну либо меня отметили, — протез с щелчком встал на место. — Ладно, давайте сюда еще портвейна, у меня горло аж пересохло!

Браконьеры в который раз дружно захохотали, и смех, вместе с искорками костра, улетел в зелено-фиолетовую ночную густоту.

Золотой

Визжащая от радости толпа почтительно расступалась по мере того, как золотое сияние двигалось по широкой мостовой улице. Женщины срывали голоса, мужчины рвали на себе туники, дети валились на мраморную кладку и начинали биться в блаженной истерике. Афинагор без стеснения локтями распихивал своих товарищей и сам получал локтями соседей, но все-таки понемногу вырывался вперед. Конечно, необязательно было видеть Золотого Мальчика лично, благодать доставалась всем, находившимся рядом и даже немного распространялась по ближайшим кварталам. Но очень уж хотелось увидеть воочию живого бога. За последний год вечно-золотой не баловал народ своим присутствием.

Афинагор чувствовал себя словно на поле брани. За шумом толпы едва можно разобрать собственные мысли, в нос бьют резкие запахи, а сандалии хлюпают уже не по роскошной мостовой — по месиву из тряпья, остатков еды и лучше не думать, чего еще. Чем меньше оставалось до цели, тем сильнее волновались людские тела. Организм сборища дышал, пульсировал и пытался отторгнуть любого, кто рвался приблизиться к божественному. Афинагора ожесточило это неприятие. "Почему они меня отвергают?", — с этой мыслью мужчина схватил за лицо какую-то старуху и, отбросив ту назад, наконец, оказался в публичном авангарде.

От одного его вида хотелось сейчас же опуститься на землю и расплакаться в эмоциональном экстазе. Кудрявый нагой мальчик в диадеме и с длинным жезлом был полностью золотым. Он медленно парил над мостовой, источая прекрасное теплое золотое свечение. Все движения его были легкими, плавными, медовыми, будто он находился в патоке. Губы украшал тончайший намек на улыбку. Казалось, кожа вечно-золотого вся была покрыта специальными маслами, под которыми струилось, текло расплавленное золото.

Но краше всего сияли глаза. Мудрый, заботливый и глубокий взгляд был вместе с тем и по заговорщицки насмешливым, словно вот-вот поделиться с тобой каким-то забавным, но важным жизненным секретом. Этот взгляд заменял любые слова. Афинагор не заметил, как Золотой Мальчик оказался совсем рядом. Приятное тепло разлилось по всему телу, закралось в самый центр сердца, запустило щупальца в мозг. Рядом кто-то громко охнул.

Может быть, он выберет меня? Боги, как я хочу прикоснуться к тебе, окунуться в благое золото. Он тянет руку! Не может быть, правдой. Тянет! Не ко мне... К девушке по соседству. Счастливица... Не могу оторвать взгляд от его глаз. Она сейчас коснется его руки. Как хорошо, сейчас упаду. Что у нее с лицом, неужели ей не нравится? Мерзкая еретичка. Как глубоко запали ее глаза. Кажется, я слышу звуки арфы. Я и не заметил, какая у нее огромная рука. Брызнула, брызнула! Теплое, красное. Вот бы коснуться его медовой кожи хоть на мгновение. Какая она страшная, на человека не похожа вовсе.

Да что там с этой девушкой, какая разница, только бы еще посмотреть в эти застывшие золотые глаза, любимые золотые глаза, вечные золотые глаза.

Жаба

Альберт поправил свой бейдж и сильнее надвинул на глаза кепку. Его напарник, Ятаро, был не в пример спокойнее и даже, противореча дотошной должностной инструкции, не до конца застегнул рабочий комбинезон. С другой стороны, он работал у Настеньки уже несколько лет, с ее рождения, хорошо знал повадки руководства и привык к работе.

Лифт остановился, и мужчины вышли в большое темное помещение с влажным воздухом. Помещение представляло из себя крытую куполом арену, которую обрамляла узкая трибуна, в некоторых местах прерываемая спусками вниз. На арене, напловину врытая в моркую землю, отдыхала Настенька. Она оттянула глазную мембрану и взглядом зафиксировала маленьких вошедших человечков. Настенька была одной из первых коммуникационных сверхжаб. И даже лучше — жабой спецсвязи.

Ятаро вразвалочку шёл по трибуне, специально шаркая по каменной поверхности и носком ботинка проверяя состояние пола. Альберт, тащивший за собой тележку с моющим инвентарем, знал, что после такой процедуры напарник обязательно сделает вывод о необходимом количестве уборки. Но невозмутимо не отвлекаться на Настеньку по его примеру парень до сих пор не научился. Здоровая, как кит, она в полутьме переливалась грязным оранжево-зелёным цветом, и, самое главное, не была отделена от людей никаким барьером. Настенька всегда разделяла человеческий интерес. Вот и в этот раз жаба, глядя на уборщика, двинула лапой и утробно ворчнула. Альберт тут же отвел глаза и решил тоже сконцентрироваться на поле. В последний раз, когда Настенька квакала в полный голос, он оглох на пару часов.

— Сегодня налёта немного, друг, видно связи мало было, — наконец заговорил Ятаро. — Можем пройтись один раз, и хватит. Потом проверим Насутеньку (Ятаро всегда говорил, вытягивая промежуток между «с» и «н», кажется, ему так нравилось).

Альберт кивнул. Они, технически, были не просто уборщиками, а «операторами состояния сверхжабы №4 "Настенька"». И в обязанности входила не только уборка технического помещения, но и уход за Настенькой, головастиками, проверка проводящих свойств итд. Они даже проходили специальный инструктаж, Альберт подписывал бумажки о неразглашении. Жабья связь и сама по себе считалась крайне надежной, а уж спец-головастики гарантировали защиту от перехвата и прослушивания. Существовало мнение, что одной из фич сверхжаб стала относительная разумность. Альберт даже гордился тем, что это была отечественная генетическая разработка. Работало с виду все очень просто: передача информации шла через портативных жабок — для них у руководителей были специальные прудики на столах, а сверхжаба служила своеобразным коммутатором. Как там происходило на самом деле, знали только биотехники, и то не все. Хотя, парень не раз замечал, что Ятаро неплохо осведомлён о тонкостях работы жабы. Например, именно напарник рассказал, насколько важны в процессе коммуникации «бородавки».

Когда трибуна была чиста, наступил черёд спускаться на арену. Ятаро, как всегда невозмутимый, шёл первый. «Настоящий самурай духа», — думал Альберт. Снизу Настенька казалась ещё больше, несмотря на то, что частично скрывалась под разрытой землей. На правах старшего, Ятаро всегда сам подходил к жабе — нужно было проверить состояние кожи и замерить фоновое излучение. В конце процедуры мужчина всегда касался Настеньки рукой. Альберт, смотря на товарища, каждый раз обещал себе, что сделает тоже самое, и каждый раз трусил.

Ятаро остановился.

— Альби, иди сюда, давай. Ты мне обещал, что сегодня сам сделаешь.

Альберт похолодел. Ятаро вопросительно смотрел на парня. Над его головой висел гигантский фиолетовый настенькин глаз, он тоже внимательно следил именно за Альбертом. «Ладно, не так уж и страшно верно? Кажется, я даже ни разу не слышал, чтобы они ели людей». Отмеряя каждый шаг, уборщик сдвинулся с места. Ятаро одобрительно кивнул.

Оказавшись совсем близко, Альберт оцепенел. Он слышал настоящее дыхание монстра, от которого дрожит земля. Машинально парень включил диктофон и осипшим голосом записан: «Визуальный осмотр проблем не выявил, активность умеренная, дата, имя». Затем, естественно, весь обляпавшись, манипулятором взял пробу слизи. Выдохнув, уборщик начал разворачиваться. Ятаро наблюдал. Настенька тоже.

— Давай, Альберт, не трясись! Ощущения непередаваемые. Очень интересно.

Настенька покорно ждала, пока человек что-то решит сам с собой. Внутри Альберта перекатывался огромный комок нервов, и парень едва унимал дрожь целюстей. Он еще раз посмотрел в фиолетовую радужку своего страха. И протянул руку.

Отскакивать (издевательское)

— Прыг-прыг-прыг.

— Ты зачем озвучиваешь то, как прыгаешь?

— Мне кажется, так атмосфернее, правильнее, не знаю.

— Ты дурак что ли? У тебя шар резиновый, куда уж правильнее. Он прыгает?

— Да.

— То есть, как бы отскакивает от земли?

— Ну да...

— Ну вот и все, по всем критериям проходишь, значит.

— А...

— Ой, вот только давай без вопросов про беляши. Все отскакивай отсюда.

Пряность

Афтаб протянул руки к волнующемуся огню, сжал кулаки, пытаясь схватить кусок тепла, быстро растер ладони и укутался обратно в плащ. Ночь, спустившаяся на пустыню, быстро отняла у песка жар, и теперь человеку приходилось сражаться уже против холода. С другой стороны костра тихо фыркнула во сне Леонида. Сегодня они проскакали больше обычного и ей явно требовался хороший сон, а вот Афтабу следовало бодрствовать.

Конечно, путь шел по большому крюку, подальше от караванов, а, значит, и от бандитов. Но отвлекаться не следовало: Афтаб вез очень важный груз. Мужчина полез под плащ и достал оттуда суму, из которой пальцами выцепил оранжевую ромбовидную штучку с засечкой по центру — "коробочку" мустангового перца. Пряность, конечно, добавляли в пищу, но ценился он как сильное магическое средство. За перцем охотились жрецы, волхвы и колдуны. Ассасинские старцы гор тоже уважали мустанговый перец. И, конечно, пользовались им наемники-пилигримы. Засушенный перец толокли и нюхали, а иногда добавляли в благовония. Афтаб кинул "коробочку" в огонь — тот сверкнул синим, и по ночному лагерю пошел душный пряный аромат. Леонида во сне брыкнула передним копытом.

Пряность скоро дала эффект: звезды стали теплее, голова тяжелее, а ночь начала отливать фиолетовым, зеленым, оранжевым. Афтаб стал считать созвездия. На запад на своей Леониде скакал Копьеносец, в центре небосвода растянулся Буйвол. Куда-то плыли Дельфины, ехал Торговец, плескалось вино в Амфоре.

— А вон и Золотой Мальчик выглянул...

Афтаб подпрыгнул, лязгнула сабля, освободившаяся из ножен. Перед мужчиной сидел незнакомец. Афтаб в боевой стойке начал медленно двигаться, так, чтобы огонь оказался за спиной и слепил пришельца.

— Ты кто и как подкрался ко мне?

— Так теперь встречают скромных путников в пустыне? Ну-ну... — незнакомец грустно улыбался. Это был седой старик, укутанный в лохмотья. На болтовню Афтаб не повелся. Острие сабли все еще было направлено на незнакомца. Вряд ли тот представлял угрозу, но потерять бдительность значило умереть.

— Твои друзья где-то рядом? Подкрадываются, пока заговариваешь мне зубы?

— У меня вообще никаких друзей нет, а это разве не твои?

Афтаб бросил взгляд по направлению, куда указала морщинистая рука и оцепенел. Полукругом в ста шагах от лагеря стояла, не шевелясь, цепочка воинов в полном облачении с щитами и копьями. Сердце Афтаба застучало, и он проснулся. Мужчина рывком поднялся на ноги. Незнакомца не было, воинов тоже. Пару мгновений он пристально вглядывался в кромку соседнего бархана, а затем спешно песком загасил дотлевающий костер и разбудил Леониду, которая недовольно фыркала. На душе было неспокойно, но Афтаб, оседлав кобылу, все равно поблагодарил видение. Возможно, сегодня оно спасло ему жизнь.

Замок и мороз

Тени в синем от сумерек каменном зале начинались у широкого камина и устремлялись ввысь, теряясь в высоких потолках. Где-то там же исчезал и редкий треск сгорающего дерева. Перед огнем, зачарованный танцем пламени, в массивном вытянутом кресле сидел Винсен дэ Круа. Обернутый в медвежью шкуру грузный баронет все равно коченел — противостоять пронизывающему холоду не помогал даже растопленный на всю мощь камин. Теперь же в нем заканчивали свое существование какие-то три полена. Баронет опустил взгляд на сапоги и попробовал пошевелить пальцами левой ноги. Тщетно. Кажется, еще вчера мужчина чувствовал их. Винсен тяжело вздохнул.

Над камином, покрытая изморозью, висела извилистая варварская корона — символ успеха дэ Круа. Теперь же от успеха не осталось и следа: ни перспектив, ни возможностей, да и жизнь, кажется, скоро закончится. И корона начнет символизировать что-то совсем другое. Момент, когда баронет снимал головной убор с "императора варваров", в воспоминаниях грел мужчину лучше тысячи костров. Он помнил, какая вызывающая злость бесновалась в глазах поверженного противника. "Я проклинаю тебя", — плюнул проигравший воин. Что ж, может, смертельный холод, спустившийся на земли королевства — сбывшееся варварское проклятие.

Винсену не успели пожаловать титул за героическую победу. Резкие заморозки ударили не только по жизни высокого двора, но и по зазевавшимся крестьянским деревням. Поэтому тревожное отсутствие торжественных приемов быстро переросло в напряженное ожидание народных бунтов. Ожидание пустое. Заморозки скоро отошли, уступив место цепкой хватке лютых морозов. Урожай сгублен, скот пал, а люди начали коченеть прямо во сне и некому было даже оплакать умерших. Мороз оказался хуже варваров, потому что не щадил никого. Все оказалось разрушено, только замок дэ Круа до сих пор стоял, и, казалось, стал только неприступнее, промерзнув до основания.

Баронет посмотрел наверх. Из сумеречного свода ему казалось, будто мороз сам нашептывает едва слышным вкрадчивым голосом о том, что тяжелый покров льда и снега накроет эти земли, и они, вместе со всеми своими обитателями, со всей жизнью, заснут самым прекрасным из снов, чтобы больше никогда не проснуться. Вчера баронет ел своих любимых гончих. Грустно. Но грусть была такой же окоченевшей как и пальцы на ногах. Что предстояло съесть баронету сегодя? Лучше бы об этом не думать. Запасы иссякли, а пополнить их не откуда.

Винсен дэ Круа снова уставился в камин. Сумерки сгустились, и баронета не покидало ощущение, что еще чуть-чуть, и в мире останутся только это пламя, замок, холод, и его глаза, наблюдающие за медленной агонией мира.

Цепи

В прицеле пистолета он видел, кажется, женщину. Прикованная к толстому столбу, с завязанными глазами, она уже не сопротивлялась, только тяжело дышала. Это дыхание передалось и ему, в полной тишине слышались только стук своего сердца и долгие обреченные выдохи, лишенные жизни. В кругу света были только они вдвоем: парень с пистолетом и женщина с завязанными глазами.

За пределами световой "арены" из тени за ними следили десятки глаз. Наблюдатели не только безмолвствовали, они даже не шевелились. Только глазами цеплялись за парня. Женщина, видимо, их не интересовала вовсе.

Все силы парня шли на то, чтобы унять дрожь в теле. Он жадно всматривался в каждую деталь приговоренной. Ее светлые волосы, тонкие губы, красивые руки. Она была невысокой. Есть ли у нее дети? О чем она думает? Почему он должен ее убить? Чем она занималась на работе?

Надо было нажимать на курок. Но он никак не мог решиться. Зачем отнимать чужую жизнь, боже, зачем он вообще в это ввязался? Как страшно, не отмыться потом. Парень взглянул в тени, и его мгновенно пробил холодный пот. Он последний раз взглянул в прицел, зажмурился и выстрелил. Чужие глаза не оставляли выбора: либо она, либо он. Без жертвы наблюдатели отсюда не уйдут.

Пуля попала в шею. Женщина вскрикнула, дернулась и захрипела, пока на почти-белый песок била струя горячей крови. Наконец, она безвольно обвисла на столбе, а воздух стал пахнуть железом. Все было кончено. Тени задвигались. Из темноты один за другим начали выходить фигуры в простых черных масках. Каждая из них подходила к парню и клала руку на плечо, либо легко хлопала по спине, после этого уходя и растворяясь в темноте. Он вздрагивал от каждого прикосновения, бездумно рассматривая окровавленный песок. С каждым из них теперь парень был связан до смерти.

Зверь

— Что заставляет человека шевелиться?

— Ходить? Прыгать?

— Нет, шевелиться, что-то делать, что-то из себя изображать. Хотя и бегать-прыгать тоже, да.

— Ясно как день — внутренние пороки. Кто-то жаден, кто-то похотлив, кто-то прожорлив, кто-то уныл. Все это толкает людишек на обслуживание своих прихотей и комфорта. Дурной избалованности, которая заменяет мозги.

— Неправильно. Это все следствие, а не причина.

— И что же? — тени зашевелились в пустоте.

— Страх смерти. Осознание приближающегося конца, подаренное каждому с рождения. А пороки — это так, припарки. Суетливые попытки заткнуть внутреннюю дыру.

— Странно.

— Что странно?

— Разве они не должны все свои усилия тогда только на этом концентрировать? Достигнуть бессмертия, все дела. Ну хотя бы консолидироваться под знаменами какой-то одной религии?

— Ты думаешь, они себе отдают в этом отчет? Вот, допустим, человек путешествует, и весь этот процесс непонятно отчего романтизирует. От недостатка ума, конечно. Или, допустим, пишет какую-нибудь псево-умную чепуху графоманскую. Или покупает только брендовые вещи, или добуквенно соблюдает религиозные заветы, или что-то о себе воображает в принципе. Это все попытки сказать себе "я, на самом деле, живой, так и будет" или, в случае с религией, да, себя обессмертить, застолбить, так сказать, теплое местечко. Не будет так, конечно. Не растрачивались бы на ерунду, может, поняли уже что-нибудь.

— Например, что умрут они безвозвратно?

— Например.

— А потом мы их сожрем?

— А потом мы их сожрем.

Огромная тень довольно облизнулась и растворилась в пустоте.

Затмение

Священная площадь ожила — тысячи глаз возделись к мрачнеющему небу. Площадь шевелилась, дышала, она алкала катарсиса. Потусторонний ветер ворошил траву человеческих рук на гигантской поляне из плоти. С высоты птичьего полета было видно, как нескладные фигурки дергались в экстатических порывах, раскачивались из стороны в сторону в такт гимновым песнопениям и валились на гладкий камень от изнеможения. Над густым живым морем возвышались редкие "тростинки" — неестественно-высокие служители культа в изуверских масках и волочащихся халатах. Те делали пассы долговязыми руками и воскуривали запретные для обычных граждан благовония. В редеющем свете они направляли потоки молитвенных энергий к северному краю площади. Там, на лобном месте, выстроенном полумесяцем, уже ждал митрополит. Престарелый, наполовину окаменевший, он даже не открыл глаз, сомкнутых на лице, казалось, тоже вырезанном из камню. Прелата вынесли на каменном же троне, так что отделить старейшую фигуру от горной породы было невозможно человеческому глазу. За плечами жреца перетекали из одной позы в другую две высокие жерди — два иеромонаха. Один огромной когтистой рукой загребал к лобному месту пропитанный энергией воздух. Второй растирал по основанию трона дымные эликсиры неизвестного назначения.

Спорадические конвульсии толпы постепенно упорядочивались по мере того, как солнце, висящее надо городом, все больше и больше сдавалось под натиском затмения. Тысячи рук пытались сломить солярное сопротивление, закрывая диск светила луной. Исчезающее солнце сопротивлялось, но с каждой секундой слабело под жадным натиском человеческих ожиданий. Наконец, культисты и иеромонахи протянули длинные руки к небу, обратив маски к солнцу, а паства в едином порыве начала кричать. В этот момент митрополит медленно поднял веки. Из глубины его черных глаз выбивался красный огонь. В этот момент площадь накрыла тьма, а кромка черной звезды загорелась тонким нимбом.

Весна

— Она, что, мертва?

— Ну-у... — Молодой рыцарь в легком доспехе проткнул иссушенное тело там, где раньше билось сердце. Труп не отреагировал. — Как видишь, — сказал он, оборачиваясь к вошедшему вслед грузному бойцу с алебардой. Из открытого забрала последнего наружу лезла пышная пшеничная борода, путающаяся в заиндевевших латах, перепачканных кровью.

За маленькими окнами затихали звуки прошедшей битвы. Разгоряченные в пылу сражения, оба воина, тем не менее, успели почти что окоченеть в этом тронном зале, отделанным огромными отпролированными блоками причудливой расцветки гранита. На скрупулезно вырезанном из дубового массива троне сидела посиневшая женская мумия в роскошных одеждах. Она рука ее откинулась, словно рассыпая неведомые дары на землю, а другая властно вцепилась в темное дерево.

— Долга была дорога страданий. Сколько потерь, сколько горя, сколько длинных, мрачных, нескончаемых ночей. Половина из нас отправились к отцам. Другая половиня тяжело покалечена. И часто позорно: отмороженные, пальцы, ноги. — Тяжелый латник исступленно разглядывал гранит, скорчив неопределенную гримасу. — И что теперь?

Молодой рыцарь скинул шлем, из под которого освободилась копна блестящих рыжих волос и снова направил свой меч на женскую мумию. Теперь от него исходило оранжевое теплое свечение. Латник ахнул.

— Теперь, — глаза молодого рыцаря тоже загорелись, а волосы начали развеваться, словно на ветру, — теперь править будем мы.

Гречка

Винсен дэ Круа махнул широкой рукой, и копна его рыжих волос заволновалась в такт этому барскому взмаху. В зал тут же внесли любимое блюдо барона — бретонские блинчики из "черного зерна" или, по-простому, из гречишной муки.

— Все вас, дражайший барон, тянет на крестьянскую еду, — ехидно заметил субтильный собеседник Винсена, сидевший по правую руку. Еще один гость, сидящий слева, ничего не сказал, только тихо хмыкнул.

— Но-но, — живо отреагировал барон, — сама герцогиня Анна ела, и мы не стесняемся. И более: черное пшено — не только полезно, но и весьма выгодно.

— Да-да, про ваши поля только ленивый не слышал.

Трапезничающие принялись за еду. Винсен глазами показал слугам, что неплохо бы обновить господам вина. Когда с блинчиками было покончено, оба гостя удовлетворенно откинулись в креслах. Гость справа шмыгнул круглым носом и на радостях вытер руки о свой богато украшенный сюртук. Голос подал сидевший слева маленький толстяк.

— Славная у тебя кухарка, Винсен. Каждый раз наслаждение. Пускай и крестьянское. — мужчина укоризненно посмотрел на собеседника напротив.

Перед бароном дэ Круа сидели двое людей, занимающих не последнее положение в королевстве, пускай титулы их были и не герцогские.

Справа крутил выскочившую из костюма нитку виконт Виомарт де Пороэт. Немного нескладное его лицо и отталкивающая субтильность с лихвой искупала острая харизма, от которой трудно было защититься. Де Пороэту посчастливилось родиться наследником "медного хозяина", и сегодня он владел россыпью богатых медных шахт.

Слева приглаживал недлинную бороду Ги де Туар, маркиз, который в народе за свой небольшой рост и коренастый вид имел прозвище "гриб". Люди так и звали его: Ги де Шампиньон. Ничем особо примечательным Ги не был известен, кроме сущей мелочи — умения делать деньги из всего, чего касалась рука маркиза. Вследствие этого он стал до ужаса (всех остальных) богат. Именно с легкой руки Ги де Туара Винсен разбил на своих землях гречишные поля.

Барон махнул слугам выйти из залы.

— Тянуть более нет смысла, друзья, — де Круа сложил руки на своем животе. Его зеленые глаза внимательно смотрели то на одного гостя, то на другого. — Все мы понимаем, какую важную роль отвел нам король.

— Роль жервенного ягненочка, — протянул Виомарт. — Мы должны якобы сдерживать князя Жуи Беззубого.

— Якобы, — повторил за виконтом Шампиньон.

— Да, якобы. Потому что даже втроем не справимся с княжеским войском. Пока королевские вассалы беспечно прогуляются до берега Жейвальского моря, мы будем в самоубийственном усердии сжигать своих солдат. Чтобы что? Чтобы в итоге, стать откупом этому самому князю и уйти в небытие? Ах, как хорошо будет королю прибрать к рукам мои медные шахты и ваше, дорогой Ги, состояние.

— Часть его, впрочем, хранится у монахов, — недовольно поерзал на стуле де Туар, намекая на то, что служители культа вряд ли просто так расстанутся со своим интересом.

— Князь уже выступил против короля? — поинтересовался Винсен.

— Еще нет, но обязательно сделает это, едва начнется королевский военный поход, — заверил виконт.

Заговорщики помолчали.

— А знаете, я слышал интересную сплетню, — Винсен пригладил рыжий ус. — Дескать, князь Жуи — троюродный брат короля.

— А я даже знал человека, которые видел документы, подтверждающие этот факт, — спохватился Виомарт.

— А я даже знаю, где мы можем, кхм-кхм, достать такие документы, — уточнил Ги.

Дворянство снова умолкло. За окном шелестел начинающийся летний вечер. Винсен де Круа положил руки на стол, вытянув длинные пальцы, словно пытался что-то схватить.

— Выходит, королевская армия не так уж и сильна? — начал он.

— Нельзя недооценивать это войско. Королевская кавалерия и гвардия имеет безупречную репутацию, однако... — маркиз выпустил из рук бороду — однако после сражения армия будет измотана. Если она не успеет дойти до побережья, то еще, вероятно, и голодна.

— Уля-ля, — виконт аж подпрыгнул на своем кресле. — Голодный и раненый солдат — это находка для противника.

Винсен улыбнулся, показав желтые зубы.

— Тогда решено?

Все трое переглянулись, и барон громко застучал кулаком, требуя вынести еще вина.