Океан песчаных волн. Сирокко

Принц Ноту. Глава 1

Жара висела над Сирокко тяжёлым, раскалённым покрывалом, что окутывало судно «Скат». Оно замерло на месте, скованное песком, посреди бескрайнего простора. И это было неправильно. Песок должен был течь. Должен был шелестеть песчинками об бортовую обшивку, должен был плавно нести судно вперед.

Тишина обрушилась на корабль три часа назад. Сначала Альберт подумал, что оглох — так внезапно прекратился вечный, как собственное дыхание, шум: свист ветра в снастях, скрип мачт. Он приложил ладонь к палубным доскам. Дребезжания двигателя, работавшего на остатках жира, не было. Только глухая, вибрация остывающего металла.

Он вышел на палубу. Воздух не двигался обжигая легкие жаром даже сквозь смоченную повязку. Паруса безвольно обвисли, как саваны. Матросы не кричали, не перебрасывались привычными скверными шутками. Они стояли у бортов или сидели на корточках, замершие, будто под гипнозом, уставившись за борт. Их лица обожжённые вечным загаром были бледнее самой Нилу.

Альберт подошёл к левому борту и посмотрел вниз. Песок. Он вел себя очень странно. Он не был ни жидким, как это бывает когда Зири достигает своего пика, ни твёрдой коркой, какой должен был становиться к вечеру с приходом Нилу. Он был… живым. Поверхность, обычно рябившая от течений, теперь напоминала кожу гигантского животного. Она слегка, почти незаметно, пульсировала. Медленный, тяжёлый вздох. Выдох. В такт этой пульсации по палубе пробегала едва уловимая дрожь.

— Смотри, — хрипло прошептал у его плеча юнга Вилли, указывая дрожащим пальцем. Там, где струйки песка обычно лизали корму, образуя плавные ложбины, теперь виднелись странные узоры. Они напоминали то ли вены на мраморе, то ли сеть трещин. И они медленно расширялись.

— Резервуары пусты, Альберт, — сказал подошедший механик Гроф. Его лицо было испачкано сажей и чем-то сизым. — Двигатель заглох. А вода… Он не договорил, лишь махнул рукой в сторону люка, ведущего в трюм.

Запах ударил в ноздри, едва Альберт спустился. Не просто затхлости, а горькой меди, старой ржавчины и… чего-то гнилостного, как будто в бочках с аквилой растворили кусок тухлого мяса. Он черпнул из открытой бочки. Вода, выторгованная неделю назад в честной сделке у клана Дижа Ши, была мутно-жёлтой. Он коснулся её языком — и тут же выплюнул. Вяжущая, как незрелая хурма, горечь обожгла губы, за ней в нос.

— Как же так вышло Гроф? — Альберт положил черпак не сводя глаз с бочек.

— Да черт его знает. Буквально час назад она была еще кристально чистой и без запаха, а сейчас сам видишь.

— Нужно поговорить с капитаном на этот счет. Сказать что у нас больше нет питьевой воды. Проверьте оставшиеся бочки, возможно что-то да уцелело.

На капитанском мостике стрелка большого компаса бешено вращалась, выбивая быструю почти монотонную дробь о стекло. Тук-тук-тук-тук, как птица, бьющаяся о клетку. Альберт достал свой собственный, карманный, с потёршейся латунной крышкой. Его стрелка не вращалась. Она едва дрожала, а после замерла, и её тонкий конец был направлен строго вниз, в сторону трюма, где в соляном растворе лежали куски жира и органов молодого Сифунга.

Снаружи, сквозь толстое стекло иллюминатора, Альберт видел, как матрос Ларс, самый весёлый из браконьеров, тихо плакал, сидя на ящике. Его плечи мелко тряслись. Он не издавал ни звука.

Вдалеке, на горизонте, где садилось багровое первое солнце, начинала подниматься сизая мгла Нилу. И Альберту стало страшнее. Ночь придёт. И синие огни тоже придут. А если они увидят, что натворили люди «Ската», то заберут из их тел все тепло.

Он крепче сжал компас в ладони, чувствуя, как тот начинает впиваться в ладонь. Его собственное сердцебиение пытается выровняться, вернуться к обычному ритму, но лишь сливается с пульсом судна.

Когда в ночном небе взошла Нилу, обстановка на судне ухудшилась. Она стала гнетущей и выжидающей. Воздух, днём дрожащий от зноя, застыл ледяным стеклом. Песок вокруг «Ската» схватился твёрдой, зернистой коркой, как струп на ране. Каждый скрип доски под ногой, каждый сдавленный вздох отдавался в этой тишине неприличным эхом.

Альберт, закутавшийся в специальную одежду из китовой кожи, стоял и курил самокрутку из мха на корме, пытаясь дрожащими руками добыть хоть искорку тепла. Дым стелился низко, не желая рассеиваться. Он смотрел на тушу молодого сифунга, прикованную к палубе. Небрежно разорванную ради ценного жира и мяса, она холодила, сжимала сердце молодого человека. При свете фонарей она отбрасывала длинную, уродливо расползающуюся тень, которая, как ему казалось, на пару метров длиннее, чем должна была быть.

И тогда пришли огни.

Не вспыхнули — выплыли. Из глубины, из-под чёрной глади спящего песка, медленно всплыли синие капли. Их было с десяток. Они не источали свет, а на оборот впитывали его, вместе с остаточным теплом вокруг себя, оставляя в воздухе морозные мушки. Они собрались у самого борта, напротив того места, где лежала голова детёныша.

Альберт замер, чувствуя, как ледяная игла прошла по его позвоночнику. Огни задвигались. Нет, не хаотично. Они выстроились в знакомый, кошмарный контур: изогнутая спина, недоразвитый плавник, контур головы с дыхательными отверстиями вокруг рта. Силуэт детёныша, каким он был в последние секунды жизни.

Силуэт начал медленно, с неестественной плавностью, повторять движения того самого дня. Он плыл на месте, изгибался, пытался нырнуть. Движения были точной, издевательской копией, доведённой до абсурда медлительностью. Это был танец мертвеца.

— Святые пучины… — прошептал кто-то за спиной Альберта. Это был юнга Томас, его лицо в синем свете стало восковым, глаза — огромными. — Он… он же мёртвый. Он же у нас... Как…

— Молчи, — сипло бросил Альберт, но было поздно.

Синий силуэт у борта замер. А затем, плавно развернулся к палубе. К Томасу. Один из огней, тот, что изображал глаз, отделился и, пульсируя, поплыл сквозь борт, как сквозь воду. Холодный комок света завис в воздухе в метре от лица юнги.

Томас ахнул, отшатнулся. Его дыхание вырвалось клубами пара. Он зажмурился.

— Уйди… — простонал он.

В ответ «глаз» приблизился почти вплотную. Тепло уходило из кожи Томаса с физической болью. Альберт видел, как по щеке мальчишки ползёт белая полоса инея, повторяя движение слезы.

— Так красиво… — вдруг выдохнул Томас, и в его голосе не было страха. Было пустое, гипнотическое благоговение. Он открыл глаза. Зрачки расширились, поглощая радужку, отражая в себе мерцающую синеву. — Он зовёт меня играть… Смотри, там… песок как шёлк… и не холодно… тепло…

Он потянулся рукой к огню. Пальцы его побелели, а ногти стали крошиться и отваливаться.

— Томас, нет! — Альберт рванулся вперёд, сбивая мальчика с ног. Они грузно рухнули на палубу. «Глаз» отплыл назад, к своему призрачному телу у борта.

Но атака перешла в иную фазу. Синий силуэт вдруг сжался в яркий, ослепительный шар. И завибрировал. Гул был точной копией предсмертного крика детеныша. Вибрация входила прямо в тело, заставляла дрожать кости. Альберт вжался в палубу, чувствуя, как его зубы ноют ледяной болью.

На палубе поднялась паника. Кто-то закричал, закрыв уши. Кто-то молился. Капитан Брэгг стоял у входа на мостик, и на его лице не было ужаса. Было жадное, болезненное любопытство. Он смотрел на огни, как на диковину, которую нужно схватить.

Вибрация стихла так же внезапно, как началась. Синий силуэт распался на отдельные огоньки. Они ещё секунду поплавали у борта, а затем, один за другим, медленно ушли вниз, растворяясь в чёрной толще спящего песка. Последний огонёк, самый яркий, перед исчезновением мигнул — коротко, как насмешка.

Тишина вернулась. Но теперь она была пропитана страхом.

Томас лежал рядом, тихо всхлипывая. На его щеке, где прошёл иней, остался бледный, чёткий след, похожий на ожог. Он смотрел в темноту пустыми глазами. — Он в моей голове, — шептал он. — Он показал мне глубину. Там… там много таких огней. Они все смотрят. На нас.

Альберт поднял голову. Взгляд его упал на тушу сифунга. В свете фонаря ему показалось, что края огромной раны на её боку слегка дрогнули, как судорога.

Он встал, отряхивая с одежды иней. Угроза перестала быть внешней. Она проникла внутрь судна. В воду. В воздух. В голову людей.

Когда все собрались в столовой, Альберт сел рядом с капитаном. Он с ухмылкой на лице записывал что-то на куске кожи. Сам же парень зачерпнув ложкой пурпурную бурду прогонял в голове сцену охоты.

Жара, самый ее пик. Воздух над песчаными волнами плавился, дрожал маревами, и в этой дрожи плыл «Скат» — не судно, а голодный хищник, оставляющий за собой рваный след от двигателя.

Альберт стоял на носовой площадке, гарпунная пушка была тяжестью в его потных ладонях. Впереди, в десятке метров, из песка вынырнул молодой сифунг. Он был невелик, может, с две трети длины их судна. И он был прекрасен. Солнце Зири пропитало его кожу насквозь, выявляя под тончайшей перламутровой плёнкой целую вселенную: глубокие синие прожилки, как звездные реки, мерцали золотыми искорками. Его движение было песней: мощный взмах хвоста рождал на поверхности идеальный, расходящийся круг, а длинные плавники-крылья лишь слегка касались песка, направляя полёт. Это было невинное создание, ещё не познавшее страха.

— Видишь, Берти? Какой же он жирный! — рявкнул за его спиной капитан Брэгг. Его лицо, обветренное и толстое, было искажено ухмылкой. — Левый плавник! Целься в основание, чтобы не смог занырнуть! Мы с него получим не меньше пятнадцати бочек чистейшего жира!

Команда зашевелилась, как стая падальщиков. Заскрипели лебёдки, надувались пузыри-поплавки из кишок старых сифунгов — уродливые, жёлтые, похожие на гнойники.

Детеныш заметил их. Огромный, ещё ясный глаз повернулся к судну. В нём не было ненависти. Была вопросительная, детская растерянность. Кто вы? Зачем вы здесь?

Первый гарпун, выпущенный корабельным силачом Галлахом, вошёл в песок в метре от цели, но привязанный к нему пузырь всплыл, зашлёпал, привлекая внимание. Детёныш испугался, рванулся в сторону, но тут же получил второй удар в бок — глубокий, от гарпуна с тупым наконечником, предназначенного не для убийства, а чтобы выбить из сил. На его безупречной коже появилось грязное пятно.

— Держи его, держи! Альберт, твой черёд! Кончай его! — орал Брэгг.

Альберт прильнул к прицелу. В мир сузился в точку на перекрестии, до сине-золотого бока, поднимавшегося на гребне песчаной волны. Его пальцы знали это движение: вдох, легкая задержка, плавный спуск. В ушах стоял рёв собственной крови. Он не думал о красоте. Он думал о долге перед Брэггом, о деньгах, о том, чтобы расплатится и забыть. Он выбрал это.

Спусковой крючок отдался в пальце лёгким щелчком. Гарпун вырвался из ствола. Время замедлилось.

Он видел, как стальной наконечник, тусклый и острый, вонзается в перламутровую плоть чуть позади плавника. Не в жизненно важное место. В место, полное нервов. Рана была неглубокой, но ужасно болезненной.

Молодой сифунг вздрогнул всем телом. Не крик — звуков они никогда не издавали — а вибрация чистого, животного ужаса прошла от него через песок к корпусу «Ската». Палуба под ногами Альберта мелко задрожала.

И тогда все начало меняться.

Гул начался не снаружи, а изнутри. Он поднялся из самого нутра, из костей, из каждой песчинки в бескрайнем океане. Воздух загустел, став тяжёлым. Песок вокруг на сотни метров мгновенно успокоился, превратившись в идеально гладкое, зеркальное полотно, отражавшее искажённое, испуганное небо. Скрип снастей, ругательства команды, собственное дыхание — всё было поглощено этим нарастающим, низкочастотным ГУ-У-У-УМ, который вытеснял из мира всё лишнее.

Альберт, парализованный, не мог оторвать глаз от своей жертвы. Сифунг больше не бился. Он замер, и в его огромном глазу, в котором ещё секунду назад была лишь боль, произошла стремительная трансформация. Золотые искорки погасли. Синие глубины вен помутнели. А потом, из уголка глаза, по перламутровой щеке скатилась густая, переливающаяся всеми оттенками лазури и кобальта капля. Синяя амброзия. Не кровь, а Слеза Мира, как ее еще называли в народе.

Капля упала на зеркальную поверхность песка и тут же застыла.

Звук был невыносимо громким. В точке падения по идеально ровной поверхности расходились круги. И в эти доли секунды, Альберт увидел в нём отражение. Не своего лица. А лиц всей команды — но искажённых, вытянутых, с пустыми глазницами. Он увидел себя — с гарпуном в руках и пустотой в глазах.

И в самый пик Гула, когда казалось, что судно вот-вот разлетится на щепки от вибрации, прорвался другой звук. Тонкий, высокий, обрывающийся. Детский писк. Не ушами — он услышал его прямо в черепе. И этот писк навсегда вписался в его память.

Потом Гул пошёл на спад. Зеркальный песок снова стал жёлтым и подвижным. Мир вернулся, но он уже был другим. Искажённым.

Капитан Брэгг первым очнулся, тряхнув головой, как бык.

— Что за чертовщина?! Кончайте быстрее с ним! Команда, будто ничего не случилось, бросилась к лебёдкам. Гарпуны впивались в плоть, верёвки натягивались. Началась разделка. Запах свежего мяса и жира, перебивал запах страха. Альберт опустил пушку. Его пальцы разжимались с трудом. Он смотрел на свою работу, на грязную рану, на сине-золотую кожу, которую теперь покрывали бурые пятна человеческих рук, и чувствовал, как что-то внутри него — какая-то невидимая связь, о которой он не подозревал, — разорвалось с тем же тихим звуком, с каким падала та синяя слеза.

Вернулся он в настоящее с рывком, от которого ёкнуло сердце и выпала тарелка из рук. Грохот опрокидываемой бочки прокатился по палубе, заставив всех вздрогнуть. Это был Марло. Картограф. Тот самый, что двое суток не спал, твердя, что слышит в скрипе снастей музыку.

— Марло, чёрт тебя подери! — сипло крикнул кок. — опять этот болван полез наружу.

Марло стоял, прислонившись к грот-мачте, лицо его было обращено за борт, в сторону самого плотного скопления синих огней. Они сегодня плясали особенно соблазнительно, переливаясь, как лужицы жидкого лунного света на чёрной воде.

Команда поднялась на палубу, но выходить не спешили. Никто не хотел замерзнуть насмерть, а спецодежда была под рукой только у Альберта, что впопыхах натягивал ее.

— Смотрите… — прошептал Марло, и на его губах появилась странная, блаженная улыбка. — Он машет мне плавником… Маленький… Он не сердится.

Альберт почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он знал этот взгляд — стеклянный, отрешённый, устремлённый внутрь себя и одновременно куда-то вовне.

— Марло, это не он. Это огни. Они врут, — сказал Альберт, медленно поднимаясь. Его ноги были ватными.

— Врут? — Марло повернул к нему голову, и его улыбка стала жуткой, детской. — Нет. Они поют. Ты не слышишь? Тише… слушай…

Все замерли. И в этой давящей тишине Альберт услышал. Навязчивый шёпот песка, но теперь в нём был ритм — колыбельная, тягучая и сладкая, как патока. И слова: «И-ди… И-ди сю-да… Не боль-но…»

— Он зовёт играть, — заключил Марло, как будто приглашая присоединиться. — Там так красиво. Там… тихо.

Он оттолкнулся от мачты и, пошатываясь, как пьяница, направился к левому борту. Его движения были плавными, лишёнными всякой резкости.

— Стой на месте! — закричал Альберт, кидаясь вперёд.

Но было поздно. Марло перекинул ногу через фальшборт. Он не прыгал. Он сходил с корабля, как сходят с трапа на долгожданную сушу.

Его ботинок коснулся поверхности песка. И песок… не провалился. Он принял его. Не как трясина, а как пуховая перина. Мелкие песчинки обволокли подошву, заструились по щиколотке с ласковым шуршанием.

— Видишь? — обернулся Марло к остолбеневшему Альберту. Его лицо светилось от счастья. — Мягкий. Он ждал меня.

Он сделал второй шаг. Песок теперь поднимался уже до колен, обтекая ноги. В его движении была ужасающая нежность.

Альберт подбежал к борту, и сбросил веревку.

— Марло! Цепляйся! Давай! Марло посмотрел на болтающийся конец троса, потом на своё тело, медленно погружаемое в песчаные объятия. Он покачал головой.

— Не надо. Мне хорошо. Так… тепло.

Песок был уже у него на груди. Синие огни, словно придя в восторг, закружились вокруг него быстрее, осыпая его холодным, фосфоресцирующим сиянием. Оно ложилось на его кожу, и та покрывалась тонкой коркой льда, но Марло лишь закрыл глаза от наслаждения.

— Он обнимает… — шепотом произнес Марло, когда песок заполз в его горло.

Он обволок его щёки, как заботливая рука, стирая черты лица. Потом скрыл нос, глаза… В последнее мгновение Альберт увидел, как взгляд Марло, полный блаженства, угас, заменяясь пустотой, а затем и её поглотила жёлтая масса.

Песок сомкнулся над его головой, образовав идеально гладкую, чуть выпуклую поверхность. Ни воронки, ни пузыря воздуха. Будто здесь ничего и не происходило. Синие огни, достигнув пика яркости, разом погасли, оставив после себя тёмные пятна в глазах.

На палубе стояла абсолютная, оглушительная тишина. Только где-то далеко, в глубине, под кораблем, послышалось довольное, тяжёлое урчание, похожее на перекатывание гигантского валуна.

Кто-то из матросов упал на колени и начал тихо, истерично смеяться. Кок отвернулся и его вырвало на палубу жёлтой жижей. Альберт продолжал смотреть на то место, где исчез Марло. Его рука всё ещё сжимала толстую веревку.

Песок вернул себе прежнюю форму. Снова стал совершенно обычным спящим, освещаемый холодным светом Нилу.

Принц Ноту. Глава 2

Экипаж, собравшийся в тесном помещении. Пахло потом, рвотой и нестиранной одеждой. В углу, накрытая грубым брезентом, стоит маленькая бочка с оставшейся аквилой, что не подверглась заражению. Капитан Брэгг сидит в стороне, на ящике с инструментами, склонив голову и что-то чертя на пыльном полу обломком угля.

Тишину разорвал юнга Вилли. Его голос, ещё не сломанный, истерично звенел.

— Надо бросить её! Выбросить все бочки, пока не поздно! Это она нас тянет на дно, как якорь! Он тыкал пальцем в переборку, за которой в трюме лежали расфасованные и забитые доверху жиром бочки.

— Ты сдурел пацан?! — фыркнул кок, массивный мужчина по прозвищу Губо. Он сидел, обхватив голову руками, но теперь поднял багровое от бессонницы лицо. — Это не туша, сопляк. Это наше богатство. Пятнадцать, а то и двадцать бочек чистейшего товара! Если мы сейчас все это выбросим, то можно сразу и глотки друг другу перерезать, потому что Скадфальд с нас кожу живьем снимет вернись мы на Корону Великана с пустыми руками!

— А если все оставим как есть, то последуем за Марло! — взвизгнул Вилли. — Ты видел его лицо?! А как он себя вел?! Этот детеныш Сифунга проклят! Мы прокляты! Понимаешь?!

— Суеверия! — рявкнул Галлах, гарпунёр, руки которого вчера разделывали кита. — Животное есть животное. Умерло и умерло. А эти огни… Сколько раз наши деды рассказывали о том, что запрещено выходить наружу когда Нилу сменяет Зиру? Он сам виноват, что вышел. Нечего было маячить у них перед носом.

— Маячить? — Альберт, молчавший до сих пор, поднял голову. Его голос был тих. — Марло не маячил. Он говорил нам, о том, что не нужно выходить на охоту в этом месяце. Он предупреждал, что случиться беда. Но никто его не послушал. А потом он каждый день говорил что они его зовут, но вы все переводили в шутку. Он обвёл взглядом присутствующих. Некоторые отвели глаза. Старый матрос Олли, знавший все приметы, сложил руки в молитве, шепча что-то про «песчаных демонов».

— Вот именно! — подхватил Вилли. — Его позвали! А кого позовут следующим? Меня? Тебя, Галлаха? Может, того, кто гарпун выпустил? Взгляды, тяжёлые и колючие, впились в Альберта. Он почувствовал их как жжение на щеках.

— Я выполнял приказ, — глухо сказал он, глядя на свои руки. На них до сих пор, казалось, был липкий след.

Атмосфера накалилась.

В этот момент со своего ящика поднялся капитан Брэгг. Он не кричал. Он даже не смотрел на них. Его глаза были прикованы к нарисованному на полу углём странному символу — спирали, из центра которой тянулись волнистые линии, словно песчаные волны.

— Тише, — прошептал он. — Тише… Он говорит.

Все замолчали, застигнутые врасплох его тоном — не командирским, а каким-то детским, доверительным.

Брэгг приложил ухо к деревянной палубной доске.

— Слышите? Шуршит. Не просто так шуршит. Пытается говорить с нами. Песок шепчет… Он замолк, прислушиваясь, его лицо исказилось.

— Ро-лу… зир… Ро-лу-зир… Кан? Кандар? — Он повторял и повторял эти слова, пока резко не поднял взгляд.

— Ролу-зир-кан. — звуки были гортанными, чуждыми человеческой речи.

— Капитан? — осторожно позвал Галлах. — Вы о чём?

— Он учит! — воскликнул Брэгг, наконец подняв поднявшись на ноги. — Песок! Он учит меня языку! Языку Сирокко! Я слышу… Слышу имена. Имя того, кого мы взяли. Имя его матери. Имя того, кто сейчас под нами… и он очень зол. Он говорил с таким убеждением, с такой оторванной от реальности страстью, что по спине у каждого пробежал холодок. Безумие начало исходить от их капитана.

— Мы все слышим шёпот, капитан, — тихо сказал Альберт, пытаясь вернуть его в реальность. — Это от… от того, что мы слишком долго искали добычу, и из-за смерти Марло. Нам нужно подумать, как выбраться отсюда.

— Нет! — Брэгг рассмеялся, коротко и сухо. — Думать будет Он. Мы только слушаем и исполняем— Он резко встал, его тень, удлинённая тусклым светом, метнулась по стене, приняв уродливые очертания. — Надо дать Ему то, что Он просит! Он просит жертву! Хочет вкусить ее боль! Надо… надо отдать Ему того, кто её причинил! Чтобы Он нас простил!

В кают-компании воцарилась мёртвая тишина. Капитан смотрел прямо на Альберта.

В этот самый миг, когда напряжение достигло точки, готовой вот-вот лопнуть, раздался лёгкий, сухой щелчок. Что-то маленькое и тёмное ударилось о заиндевевшее стекло иллюминатора, отскочило и упало на стол, прямо перед Альбертом.

Все вздрогнули. Это был вихревой жук. Но не живой. Высушенный, почти окаменевший. Его хитиновый панцирь был покрыт странным сизым налётом, а длинные лапки скрючены в предсмертной судороге. И он был холодным. Настолько, что вокруг него на столе сразу выступили тонкие полосы инея.

Олли, старый моряк, ахнул и отпрянул. — Мёртвый жук с глубины… — прошептал он. — Это знак. Предостережение. Он нам говорит: что будет еще одна смерть.

Взгляд Брэгга на мгновение прояснился, в нём мелькнул проблеск старой жестокости. Он перевёл его с жука на Альберта. — Возможно, старик прав, — сказал он уже более твёрдым, капитанским голосом.

— Если смерти не избежать, то воспользуемся жизнью по максимуму. Гарпунёр Альберт… через несколько дней ты выдвинешься на шлюпке в сторону той пещеры, возле которой мы прошли день назад. Возьмешь с собой две пустые бочки и наполнишь их водой. Олли видел возле входа скопление водного лишайника.

— Вы сошли с ума капитан?!

— Мои приказы не обсуждаются Альберт!

Ночь после слов капитана была долгой и мучительной. Альберт не спал, прислушиваясь к шёпоту песка, который теперь звучал в его собственных висках. Команда разделилась: одни смотрели на него с жалостью, другие — с надеждой, что после его гибли пески их выпустят. Капитан Брэгг заперся в своей каюте, откуда доносилось бормотание и скрип угля по дереву. Ларс, тот самый весельчак, что вырезал у детёныша сердце и бахвалился этим, теперь был тих, зажат и вздрагивал от каждого звука. Его веселье испарилась, сменившись страхом. Он то и дело поглядывал на свою правую руку — ту самую, что держала окровавленный нож, — и сжимал её в кулак, будто пытаясь стереть с кожи невидимые пятна крови.

Рассвет в Сирокко никогда не приходил мягко. Багровые лучи Зири на востоке вступали в схватку с бледной вуалью, отступающей Нилу. И это время перехода всегда было опаснее всего.

Воздух над «Скатом» заискрился. Мириады синих, статических червячков света заплясали между песчинок, поднятых первым дыханием тепловых потоков. Они щёлкали, потрескивали, наполняя пространство звуком, похожим на лопанье пузырей.

— Аномалия! — закричал сверху старый Олли. — Все с палубы! В укрытие!

Но было поздно. Песок вокруг корабля вздыбился. Он вскипел, как вода в котле, поднявшись в воздух миллиардами отдельных, заряженных частиц.

Удар пришелся с неба. Сверкнула ослепительная голубая молния. Беззвучная. Она не ударила в корабль. Она ударила в воздух вокруг него. Жёлтый песок почернел. Синее небо вспыхнуло жёлтым. Затем — хлопок. Давление упало, заложив уши.

На палубе началась паника. Матросы бросились к люкам, спотыкаясь, крича. Песчаная пыль, теперь заряженная до предела, начала оседать на всём, к чему прикасалась. Она покрывала дерево, железо, кожу тонким, искрящимся слоем, который тут же спекался.

Ларс стоял посередине этого хаоса. Он не бежал. Он смотрел на свои руки, покрывающиеся блестящей, стеклянной коркой. Его лицо, обычно такое живое, было застывшей маской недоумения. Потом его взгляд упал на бочку с амброзией — может, хотел спрятать ее пока Альберта отправляют на верную смерть.

— Нет! — закричал он. — Моё! Это всё моё! Вы не отнимете!

Он сделал шаг к бочке. И в этот момент облако песчаной пыли принялось облеплять все его тело чтобы в конце яркая вспышка ударила по нему.

Альберт, прижавшийся к основанию мачты, видел это.

Кожа Ларса сначала стала прозрачной, как слюда, обнажив тёмные прожилки сосудов. Потом сосуды сами начали сереть, твердеть, превращаясь в причудливый узор внутри набухающей массы. Его одежда сгорела в вспышке пламени, оставив после себя лишь пепельный налёт. Спустя мгновение Ларс превратился в стеклянную статую в которой виднелась каждая вена.

Но пугало другое.

Это была не мгновенная смерть. Ларс не мог кричать — его лёгкие были уже полны стеклянной пыли. Но его глаза… его глаза оставались живыми до последнего. Его взгляд безумно метался. Он смотрел на Альберта, на бегающих матросов. Альберт прочел в его глазах немой вопрос: «Почему я?»

Через десять секунд всё было кончено. На месте Ларса стояла мертвая статуя. В глубине стеклянной массы, угадывались тёмные сгустки — последние следы органики, вечные пленники этого саркофага. Рука была всё так же протянута, пальцы согнуты, хватающие пустоту. На лице сохранилась последняя гримаса агонии, увековеченная в стекле.

Гул внезапно прекратился. Словно насытившись, аномалия рассеялась.

Альберт медленно поднялся, отряхивая с себя песок, который больше не искрился. Он подошёл к стеклянной фигуре. Вокруг неё на палубе лежали обугленные остатки. И у её основания, там, где секунду назад были ботинки Ларса, лежал предмет.

Чёрный, камень в виде глаза. Небольшой, размером с кулак. Он не был похож ни на один минерал, который Альберт видел. Его поверхность была абсолютно гладкой, без трещин и сколов, и в его центре, пульсировал тусклый лазурный свет. Тот самый оттенок, что был в синих огнях и в слезе детёныша.

Альберт наклонился и поднял его. Камень был… тёплым.

Тук-тук. Тук-тук.

Альберт одернул руку и камень выпал. Он почувствовал как камень пульсировал. Как второе сердце.

Собравшись с духом парень снова подобрал находку. В ладони камень казался невесомым. Он прижал его к груди, и в ту же секунду его сознание пронзила вспышка.

Глубина. Давление в миллионы тонн. И где-то вдалеке, в непроглядной тьме — слабые, тёплые точки. Так много точек. Они зовут. Зовут домой.

Вспышка длилась миг. Альберт пошатнулся, оперся о стеклянную ногу статуи Ларса. Холод впился в ладонь, вернув его в реальность.

Он посмотрел на камень, потом на безжизненное, прозрачное лицо бывшего товарища и сунул тёплый камень во внутренний карман куртки, прямо у сердца.

Альберт обернулся. На палубе, из люков и укрытий, вылезали остальные матросы. Их лица были бледны. Они смотрели на стеклянную статую, на Альберта, стоящего рядом с ней.

Принц Ноту. Глава 3

После смерти Ларса прошло несколько часов. На корабле кое-как промелькнуло подобие спокойствия. Экипаж перемещался по палубе крадучись, стараясь не смотреть на прозрачную статую у грот-мачты. Капитан Брэгг, напротив, казалось, обрёл второе дыхание. Его апатия сменилась лихорадочной, целеустремлённой энергией. В его глазах горел огонь, но не разума, а фанатичного безумия.

Гулкий удар топора о палубные доски заставил Альберта вздрогнуть. Он вылез из-под брезента, где пытался хоть как-то починить прохудившийся кожух насоса, и увидел картину, от которой кровь застыла в жилах.

Капитан Брэгг стоял посреди палубы, широко расставив ноги. В руках он держал окровавленный топор, а перед ним лежала отрубленная голова молодого сифунга. Её отрезали от туши и волокли к носу судна четверо матросов — Галлах, Гроф и ещё двое, браконьеров.

— Нет! — вырвалось у Альберта, и он шагнул вперёд. — Что вы делаете?! Брэгг медленно повернул к нему голову и ткнул в грудь лезвием топора.

— Успокойся, сынок. Я наконец-то понял. Песок меня учит. Он показал мне, как исправить этот грех.

Он ткнул топором в отрубленную голову. Мёртвый глаз детёныша, тусклый и затянутый плёнкой, смотрел на небо.

— Мы забрали жизнь. Но мы не отдали должного. Нужно сделать так, чтобы его дух видел, куда мы идём. Чувствовал ветер. Слышал песню парусов. Тогда он успокоится и покажет нам путь.

— Это бред! — крикнул Альберт, но его голос потерялся в новом звуке — низком, настойчивом жужжании. С бортов, из щелей и трещин судна, стали подниматься вихревые жуки. Десятки, сотни. Их хитиновые панцири отливали жирным сизым блеском. Они не нападали. Они кружили в воздухе, образуя над Скатом медленно вращающуюся воронку, притягиваемые запахом, который теперь исходил от разрезанной туши с новой силой.

— Видишь? — Брэгг улыбнулся, широко и неестественно. — Они пришли на зов. Они — часть цикла.

Матросы, кряхтя, привязали тяжёлую голову. Она повисла с мерзким чавкающим звуком и стала походить на уродливую гальюнную фигуру. Жир, просочившийся сквозь шкуру, капал жёлтыми каплями, смешиваясь с песком. Каждая капля падала с тихим, влажным шлепком.

— А теперь, — Брэгг поднял вырезанные глаза животного. — Глаза, чтобы видеть.

Он подошёл к большому компасу и принялся вырубать проемы. Стружки летели во все стороны.

— Помоги мне, Гроф! — бросил он через плечо.

Механик, не глядя на Альберта, подошёл и тоже стал выдалбливать отверстие. Вскоре рядом с компасом зияли две чёрные дыры. Брэгг, тяжело дыша, вставил в них китовые глаза. Они плохо подошли, выпирали, как гнилые плоды, но держались. Мёртвый, тусклый взгляд теперь смотрел прямо на капитана.

— Отлично, — прошептал капитан, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Теперь он видит. Теперь он с нами.

Жужжание жуков стало громче. Они начали садиться на голову, покрывая её шевелящимся, сизым ковром. Некоторые забирались в пасть. Звук от их лапок по пергаментной коже напоминал тихий, непрекращающийся скрежет.

Альберт почувствовал, как его тошнит. Он осознал то безумие, что управляло капитаном. Брэгг сошёл с ума и экипаж, ведомый страхом и авторитетом, подчинялся.

— Капитан, — тихо, но чётко сказал Альберт. — Это не поможет. Мы должны избавиться от туши. Всего, что с ней связано. Мы должны… попытаться вернуть то, что взяли.

Он неосознанно прижал руку к груди, где под курткой лежал тёплый чёрный камень.

Брэгг резко обернулся. Его спокойствие испарилось. Глаза загорелись гневом.

— Вернуть? — он зашипел, как песчаная змея. — Ты хочешь отдать наше богатство? Нет, мальчик. Мы ничего не отдаём. Мы познаем язык глубин, и мы будем брать вдесятеро больше! Мы станем царями Сирокко!

Он подошёл к Альберту вплотную. От него смердело потом и безумием.

— Ты думаешь, я не слышал? — прошептал он так, чтобы слышал только Альберт. — Ты носишь в кармане кусочек дна. Он греется у твоего сердца. Я чувствую его пульс. Он должен быть моим. Он будет моим. Когда ты умрёшь в той пещере, я возьму его. И тогда я заговорю с Ним на равных.

Альберт отшатнулся, будто от удара. Капитан как-то узнал про камень.

— Ты сумасшедший, — выдохнул Альберт.

— Нет, — покачал головой Брэгг, снова отступая и расправляя плечи. — Я первый, кто прозрел. И ты, Альберт, будешь нашим подношением. Твоя жертва в пещере успокоит пески на время, пока мы учимся у него. — Он громко прокричал. — Галлах! Приготовить шлюпку и две бочки для нашего гонца! Пусть отправляется с завтрашним рассветом!

Он разразился хриплым, неуместным смехом. За ним неуверенно, как эхо, засмеялись Галлах и Митч. Другие матросы молчали, опустив головы.

Альберт стоял, сжав кулаки. Камень у его груди пульсировал тёплым, тревожным ритмом. Он смотрел на «тотем» — на разлагающееся тело, на жуков, на мёртвые глаза. Это был кошмар, ставший реальностью. Корабль превращался в плавучую гробницу, ведомую безумцем.

Он повернулся и пошёл к люку, чувствуя на спине тяжелый, голодный взгляд капитана.

Шорох заставил Альберта вздрогнуть и инстинктивно сжать рукоять ножа за поясом. Из тени между бочками выплыла сначала одна фигура, затем вторая, и, немного погодя, третья.

Первым показался Старый Олли. Его лицо в тусклом свете единственного фонаря казалось ещё более измождённым, морщины — стали еще глубже, словно вырезанные ножом. За ним, нервно покусывая губу, стоял юнга Вилли. Его глаза были огромны от страха. Третьим был матрос по кличке Тихий — молчаливый драйвер, который управлял Скатом. Он просто стоял, огромный и неподвижный, скрестив руки на груди.

— Альберт, — прошептал Олли, оглядываясь на скрипящую. дверь. Его голос был сухим. — Надо поговорить. Пока они там… — он кивнул в сторону капитанской каюты.

— Говорить о чём? — глухо отозвался Альберт.

— О твоем убийстве! — выдохнул Вилли, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Он хочет, чтобы ты умер! Чтобы мы все умерли! Он… он разговаривает с мёртвой головой! Вставляет глаза в корпус судна! Ты видели жуков? Они теперь всю тушу облепили… она шевелится под ними, будто… будто ещё живая!

Тихий лишь мрачно кивнул, его челюсти напряглись.

— Мальчик прав, Тихий, — сказал Олли, садясь на ящик напротив Альберта с тихим стоном. — Я ходил по этим пескам, когда твой отец ещё под стол бегал. Видел многое. Аномалии, огни… Но такого… — он покачал седой головой. — Такого не было. Это самая настоящая месть.

Он посмотрел прямо на Альберта

— Тот камень, что ты подобрал. Он был у Ларса? Альберт невольно прикрыл рукой карман.

— Как вы узнали?

— Не бойся, мы не заберем, — успокоил его Олли. — Я только почувствовал. Когда Ларс… превратился… и когда ты поднял эту штуку, гул на секунду стих. Не полностью, но… будто что-то на мгновение перевело дух.

— Капитан хочет его, — сказал Альберт. — Он сказал, что возьмёт, когда я умру.

— Он и возьмёт, — хрипло вставил Тихий. Его голос был неожиданно низким. — И станет ещё сильнее. Или окончательно сойдёт с ума и потянет всех за собой. Мы не можем этого допустить.

Вилли присел на корточки, его лицо оказалось на одном уровне с Альбертом.

—Я сначала думал, что ты подчиняешься капитану, так как он лично взял тебя на борт. Но теперь… после Марло, после Томаса… я понял. Ты точно не с этим безумцем. Старик говорит, что этот камень особенный. Это правда?

— Да, — прошептал он. — Я чувствую это, но к сожалению не могу объяснить словами. Могу только сказать, что возвращение в ту пещеру ничего хорошего не принесет.

— Значит, есть третий путь, — твёрдо сказал Олли. — Не подчиняться. Не жертвовать собой ради безумия. Попытаться найти способ исправить наше положение.

— И как вы собираетесь это сделать? — с горечью спросил Альберт. — Я ничего не знаю! Только чувствую! — он махнул рукой в сторону переборки, будто указывая направление сквозь корпус судна.

Тихий неожиданно сбросил с плеча увесистую котомку. В ней лежали два запылённых, но целых устройства по конденсации влаги. — У меня есть ещё два, — сказал он. — С прошлого рейса. Капитан не знает. И… — он снова оглянулся, — я знаю, где спрятаны четыре бочки с чистой аквилой. На случай если бы произошла утечка. Старая привычка. Гроф про них тоже не знает. Они спрятаны в моей каюте.

Альберт уставился на него поражённый.

— Ты… давно готовился к этому?

— Я готовлюсь ко всему, — просто ответил драйвер. — Так дольше протянешь. И сейчас я вижу, что капитан ведёт нас к краю. А ты… ты, может, ведёшь к спасению. Рискованному. Но хоть какому-то.

— Камень, — вдруг сказал Вилли. — Он же тебя ведёт, да? Ты сказал, что чувствуешь. Может, он и покажет путь? Как стрелка? Ты пробовал?

Альберт задумался. Он вынул его, положил на ладонь. Лазурная пульсация в его глубине была ровной. Но стоило ему мысленно представить то тянущее ощущение, как пульсация участилась, а сам камень словно бы стал чуть теплее, когда Альберт поворачивал руку в сторону носа судна — на юго-восток.

— Он… реагирует, — с изумлением прошептал Альберт. — Там, на юго-востоке. Там что-то есть. Что-то важное.

— Это хорошо — заключил Олли. — Тогда мы отправимся с тобой.

— «Мы»? — переспросил Альберт.

— Ты думаешь, мы позволим тебе плыть одному? — фыркнул Вилли, и в его голосе впервые зазвучала почти прежняя, озорная нотка. — Мы не собираемся оставаться с этими безумцами на одном судне.

— Это опасно, — предупредил Альберт. — Если капитан поймает…

— Он уже приговорил нас всех, — перебил Олли. — Просто не объявлял вслух. Здесь оставаться опаснее. Решай, Альберт. Рассвет через несколько часов.

Альберт глубоко вдохнул. Запах гнили, исходящий от туши, казалось, стал ещё сильнее.

— Хорошо.

Парень стоял у шлюпки, которую Тихий и Вилли потихоньку готовили к спуску. В ней уже лежали припасы: четыре бочки, мешки с сушёным мхом и солониной. Всё это было накрыто брезентом, но его выпуклые формы выдавали подготовку к долгому пути.

Камень в его кармане пульсировал тёплым, тревожным ритмом. Он тянул на юго-восток, куда даже Клан Дижа Ши не прокладывал маршрутов.

— Эй! Что это?! — резкий голос разрезал утреннюю мглу.

Из тени надстройки вышел Галлах. Его глаза, красные от недосыпа, сузились, увидели объём под брезентом. Он шагнул вперёд, грубо отстранил Вилли и дёрнул брезент на себя.

— А ну-ка… — Он обернулся к Альберту, и на его лице появилось понимание, смешанное с яростью. — Решили сбежать?!

— Галлах, — начал Альберт, но тот уже повернулся и закричал через всю палубу:

— Капитан! К бортy! Они готовят побег! Предатели!

На палубе мгновенно воцарилась напряжённая тишина. Из капитанской рубки медленно, как призрак, вышел Брэгг. Он был бледен, но его глаза горели неестественным синим огнём. Он уже и так все знал.

— Так-так, — протянул он, подходя. Его взгляд скользнул по шлюпке, по Альберту, по испуганному лицу Вилли и Тихого, который встал рядом с юнгой. — Не по нраву тебе мой приказ, Альберт? Решил, что умнее капитана?

— Он ведёт нас всех к гибели, капитан, — сказал Альберт, и его голос, к его собственному удивлению, не дрогнул. — Твои ритуалы — это кощунство. Ты разговариваешь с разлагающемся трупом. Ты разозлил Сирокко ещё сильнее.

— Кощунство? — Брэгг усмехнулся, но смех его был сухим.. — Ты, мальчик, понятия не имеешь, что такое кощунство. Кощунство — это бояться силы, когда она сама протягивает тебе руку! — Он ткнул пальцем в сторону головы-тотема. — Он говорит со мной! Он учит! А ты… ты просто крадешься, как крыса, унося с собой то, что должно быть моим!

Он сделал резкий шаг вперёд, его рука потянулась к Альберту — к карману на груди.

— Камень. Отдай его. Он для тебя слишком тяжёлый.

Альберт отпрыгнул назад. Рука инстинктивно легла на куртку, прикрывая карман.

— Нет.

Лицо Брэгга исказилось. Всё притворное спокойствие испарились, обнажив ярость и безумие. — ВЗЯТЬ ЕГО! — заорал он, срываясь на крик. — ВЗЯТЬ КАМЕНЬ! А ЭТИХ ПРЕДАТЕЛЕЙ — подвесить на собственных кишках!

Галлах и ещё двое матросов, оставшихся верными капитану, бросились вперёд. Тихий метнулся им навстречу, сшибая первого с ног мощным ударом плеча. Вилли с криком замахнулся обломком доски.

Брэгг не смотрел на них. Его взгляд был прикован к Альберту. В руке капитана блеснул нож.

— Я вырежу его вместе с твоим сердцем, — прошипел он. — И буду слушать, как он бьётся в моей руке.

Он ринулся в атаку. Альберт, не имея оружия, отпрянул к мачте. Нож просвистел в сантиметрах от его лица. Брэгг, разъярённый промахом, ударил снова. Альберт увернулся, и лезвие вонзилось в дерево мачты. На мгновение капитан замедлился, пытаясь вытащить клинок. И в этот миг Альберт увидел свою единственную возможность.

На палубе, у ног борющихся людей, валялся абордажный гарпун — короткий, с толстым древком и уродливым железным наконечником. Альберт рванулся к гарпуну.

— НЕТ! — закричал Брэгг, но было поздно.

Альберт поднял гарпун и навел его на грудь капитана.

Брэгг, вместо атаки, сделал нечто неожиданное. Он бросился к одной из бочек с топливом, стоявших у входа в трюм.

— Я заберу всех вас на тот свет предатели!

Он ударил ножом по бочке. Густая, переливающаяся золотом и синевой жидкость хлынула на палубу, растекаясь быстрой, вязкой лужей. Запах — сладкий, удушающий — ударил в нос, вызвав тошноту даже у дерущихся.

— Бежим! — закричал где-то Тихий, но было уже поздно.

Брэгг, с диким воплем, несколько раз ударил по ободу бочки высекая сноп искр.

«Скат» вспыхнул.

Ослепительно-белое пламя вырвалось из лужи и поглотило пространство вокруг. Оно лизало ноги Брэгга. Он не закричал. Он засмеялся. Высоко, истерично, глядя на белое сияние, пожирающее его сапоги. — Видишь?! — кричал он Альберту сквозь беззвучный вой пламени. — Видишь, какая СИЛА! Она моя! Моя! Нилу-зир-кан!

Ослепленный Альберт видел только контур капитана, чёрный на фоне белого ада. Видел, как тот тянется к нему, к камню у его груди, даже когда плоть на его руках начинает чернеть и отслаиваться, не сгорая, а испаряясь.

В этот миг Альберт нажал на спусковой крючок. С треском разжимающейся пружины снаряд быстро вылетел. Он вошёл с глухим, влажным звуком, ударил Брэгга в грудь, чуть левее центра, и прошёл насквозь, выйдя с другой стороны, нанизав тело капитана на веревку.

Брэгг пошатнулся. Его горящие глаза встретились с взглядом Альберта. Он открыл рот и из него вырвался лишь сдавленный выдох, клубок дыма. Капитан рухнул на колени.

Все замерли, глядя на почерневшее тело капитана, пронзённое гарпуном. Дымка поднималась от его одежды. Белое пламя исчезло, оставив после себя лишь чёрный нагар.

Альберт стоял, дрожа. Его руки были пусты.

Тихий первым нарушил молчание. Он подошёл, посмотрел на тело, потом на Альберта.

— Все кончено?

— Кончено, — просто сказал он.

Вилли, весь в синяках, подполз к борту и его вырвало.

Альберт медленно опустился на колени,

не в силах оторвать взгляд от того, что он сделал. Он ожидал триумфа, облегчения, но чувствовал только пустоту и странное, чуждое спокойствие.

— Он… — начал Вилли, но голос сорвался. Он сидел, прислонившись к ящику, и смотрел на свои руки, испачканные сажей и чужой кровью. — Он действительно мёртв?

Тихий, опираясь на борт и тяжело дыша, кивнул. У него на боку зияла глубокая царапина от ножа Галлаха.

— Да, — хрипло произнёс он.

Взгляд Альберта скользнул по палубе. Несколько оставшихся матросов — те, кто решил тихо отсидеться — смотрели на него. Они видели не освободителя, а на убийцу. Убийцу капитана.

— Нужно убираться с этого судна, — сказал Олли, поднимаясь с тихим стоном. Старик, кажется, постарел на десять лет. — Пока не началась новая аномалия. Он указал кивком за борт.

Воздух действительно менялся. Тихое гудение, исходившее откуда-то снизу, нарастало, переходя в низкочастотный вой. Песок вздымался небольшими буграми, которые тут же опадали, как будто под поверхностью кто-то ворочался. Синие огни, обычно появляющиеся только ночью, уже начинали проступать в толще песка днём — тусклые, едва заметные пятна.

Гроф, механик, молчавший всё это время, вдруг заговорил. Он стоял, отвернувшись от тела капитана, и смотрел на двигатель. — Он намертво заклинил, — произнёс он. — Без капитального ремонта в доках Короны… мы и на сантиметр не сдвинемся.

Альберт поднялся на дрожащих коленях. Он почувствовал лёгкое, настойчивое тепло в груди — пульсацию чёрного камня. Она была сильнее, чем когда-либо, и тянула его не на юго-восток, как раньше, а прямо вниз, сквозь палубу, в самое нутро корабля, где лежали останки детёныша.

«Нельзя оставлять это здесь», — пронеслось в его голове, и он не был уверен, его ли это мысль. Оно должно вернуться. Туда, откуда пришло изначально.

— Сирокко нас не отпустит… — сказал Альберт, и его собственный голос показался ему чужим. — Он хочет получить свое назад.

Он махнул рукой в сторону трюма, а затем к голове-тотему на носу.

— Альберт… — Вилли испуганно покосился на гарпунера, медленно протягивая руку к доске.

— Подожди Вилли. — он резко повернулся к юнге, видя ужас в его глазах. Я не обезумил… Просто чувствую что нельзя оставлять сифунга.

Все посмотрели на него, не понимая.

— Тушу. Голову. Всё, что от него осталось, — Альберт говорил, прислушиваясь к тихому гулу в своей груди. — Мы взяли не просто мясо и жир. Мы взяли что-то… что было частью чего-то большого. Украденное нужно отдать обратно.

— Как? — спросил Тихий. — И главное кому мы должны все это вернуть?

Альберт закрыл глаза, положив ладонь на карман с камнем.

— Там, — он указал рукой за горизонт. — День, может два, на шлюпке. Есть течение…

— Ты хочешь уйти с маршрута? — переспросил Олли. — Карты Дижа Ши заканчиваются возле Черного утеса… Дальше мы просто потеряемся.

Альберт кивнул. Он не знал что их ждет, но что-то рисовало в его голове четкий маршрут к искомому.

— Безумие, — прошептал один из матросов. — Плыть в неизвестность.

— Остаться здесь — большее безумие, — парировал Тихий. Он уже накладывал себе на рану импровизированную повязку из порванной рубахи. — Вы видели, что творится с песком? Следующая ночь не пощадит никого.

Его слова подействовали.

— Хорошо, — сказал Альберт, чувствуя, как ответственность тяжёлым плащом ложится на его плечи. Камень под ладонью издал едва уловимый, одобрительный импульс. — Работаем быстро. Тихий, Вилли — готовьте шлюпку к спуску. Берите всё, что может пригодиться: еду, воду, инструменты, тёплую одежду. Олли, Гроф — помогите мне.

— Что будем делать? — спросил Гроф, наконец оторвав взгляд от двигателя.

— Мы похороним капитана как положено. Хватит с нас проклятий. — сказал Альберт. — И заберём с собой то, ради чего всё это началось.

Они обмотали тело Брэгга пропитанным жиром брезентом, и, прочитав короткую молитву, сбросили его за борт. Тело не утонуло сразу. Оно несколько секунд лежало на поверхности песка, чёрным пятном на жёлтом фоне, а потом медленно, будто нехотя, начало погружаться. Песок принял его беззвучно, без пузырей, без воронки.

Потом пришла очередь «тотема». Альберт сам взобрался на носовое украшение. Вблизи голова детёныша была ещё страшнее. Изо рта сочилась бурая жижа, привлекающая тучи вихревых жуков. Он сгреб их скопление широким движением руки — насекомые разлетелись с недовольным жужжанием, но не улетели, а закружили неподалёку.

С помощью Грофа и Олли они с трудом отвязали тяжёлую голову и затащили на палубу. Потом, обвязав верёвками, они протащили её через всю палубу к шлюпкам, оставляя за собой липкую, вонючую полосу.

— Теперь бочки и тушу, — сказал он, спускаясь в зловонный трюм.

Там, в полумраке, под слоем соли, лежало то, что осталось от синего-золотого чуда. Драгоценная амброзия, жир, — всё ещё хранились в бочках, стоящих рядами. Альберт приказал выкатить их на палубу.

— Мы берём только одну бочку, — сказал он, видя вопрос в глазах мотросов. — Остальное… остальное сбросьте за борт .

— И с чем мы останемся после этого? — не выдержал один из матросов, тот, что молчал до сих пор.

— Со своими жизнями. — холодно парировал Альберт. — Или ты хочешь сгинуть вместе с капитаном?

Он не стал объяснять дальше. Камень в его кармане пульсировал одобрительно.

Работа заняла несколько часов. К моменту, когда солнце Зири начало касаться горизонта, окрашивая мир в кроваво-красные тона, шлюпка была готова. Свёрток с останками детёныша, завёрнутый в самый чистый парус, какой нашёлся.

Самым сложным была голова. Её пришлось привязать к корме шлюпки снаружи, и она болталась там, уродливая и безжизненная, как дурное предзнаменование.

Перед отплытием Альберт в последний раз поднялся на капитанский мостик «Ската». Стрелка большого компаса всё ещё бешено вращалась. Рядом зияли пустые гнёзда, где были глаза. Он выдернул их и швырнул за борт. Потом достал свой маленький компас. Стрелка по-прежнему указывала вниз, в трюм, но когда он развернулся к шлюпке, она дрогнула и медленно повернулась, указывая на юго-восток, в направлении неотмеченных на картах местах.

Альберт спустился на палубу. Команда — восемь человек, включая его, — уже сидела в двух шлюпках. Только Гроф стоял на палубе «Ската».

— Гроф? — позвал Альберт.

Механик обернулся. Его лицо было печальным, но спокойным. — Я остаюсь, — сказал он просто. — Все что у меня есть, это этот малый. Я прошел с ним пятьдесят лет и он вся моя жизнь.

Альберт хотел возразить, но взгляд Гофа был остановил его.

— Возьми это, — сказал Гроф, протягивая ему небольшой, замасленный свёрток. — Не знаю пригодится он тебе или нет, но пусть это принесет тебе удачу.

Альберт принял свёрток, кивнул ещё раз, не в силах выговорить слова, и спустился в шлюпку.

Тихий, сидящий у носа, оттолкнулся от борта «Ската». Шлюпка со скрипом заскользила по спящему песку, который уже начинал покрываться тонкой, зыбкой рябью — признак скорого пробуждения.

Они отплыли на сотню метров и обернулись.

«Скат» стоял посреди бескрайнего жёлтого моря, одинокий и величественный в лучах Зири. Он был похож на огромное мёртвое животное, плывущее в своё последнее плавание.

И тогда Альберт увидел их.

Синие огни. Не десяток, не сотня. Тысячи. Они выплыли из-под песка со всех сторон, медленно, торжественно, как факельщики на древних похоронах. Они окружили «Скат» плотным, мерцающим кольцом. Огни начали медленно сближаться с кораблём. Касались бортов, скользили по палубе, проникали в трюм.

— Смотри, — прошептал Олли, крепко сжимая амулет на груди. — Они пришли.

«Скат» в синем сиянии начал медленно, почти незаметно, погружаться. Не проваливаясь, а как бы растворяясь. Песок под ним не бурлил, а мягко расступался, принимая его. Мачты, паруса, корпус — всё уходило вглубь плавно, беззвучно, как корабль-призрак.

Через несколько минут от «Ската» остался лишь небольшой холмик на поверхности песка. Синие огни сгустились над этим местом, образовав яркую, пульсирующую сферу. Потом и она погасла, ушла вглубь.

Поверхность песка сгладилась. Стала ровной и безмятежной. Будто никакого корабля, никакой охоты, никакой смерти здесь никогда и не было.

В шлюпках все молчали, поражённые увиденным. Только прерывистое дыхание Вилли нарушало тишину.

Альберт положил руку на грудь. Камень пульсировал размеренно, как большое сердце. Путь лежал вперёд.

— Увеличь давление в двигателях, — сказал он Тихому.

Принц Ноту. Глава 4

Очертания Черного Утёса показались к концу следующего дня. Металлические плавники шлюпок тихо входили в песок оставляя за собой быстро зарастающие борозды.

— Никогда не видел, чтобы русло было таким… прямым, — прошептал Олли, его старческие глаза всматривались в темноту за бортом. — Обычно они петляют, как змеи. А это… как стрела.

— Он ведёт, — просто сказал Альберт. Камень пульсировал ровно, уверенно, направляя его руку на румпеле. Он не знал, куда они плывут, но чувствовал правильность пути.

Вилли, сидевший на вёслах рядом с Тихим, вдруг замер и прислушался.

— Слышите?

Все напряглись. Сначала ничего не было. Потом послышалось тихое состоящее из множества голосков пение. Оно доносилось снизу, из толщи песка под их килем.

— Песчаные рыбы, — ахнул Олли, и в его голосе впервые за много дней прозвучало любопытство. — Ниппу. Целая стая. Они… поют на переходах. Предупреждают друг друга.

Пение нарастало. Теперь его было слышно отчётливо. Тысячи тонких, стеклянных голосов сливались в прекрасную мелодию.

Справа и слева от их узкого русла поверхность песка начала слегка колыхаться. Не буграми, а плавными волнами, как будто под тонкой коркой проплывало что-то огромное и бесшумное.

— Смотрите, — Альберт не мог оторвать глаз. В синем свете их проводников он видел, как песчаная корка на мгновение стала полупрозрачной. И там, в метре-двух под поверхностью, проплыла волна. Огромная растянувшаяся на добрых тридцать метров. Её очертания были знакомы до боли: изогнутая спина, мощный хвост, длинные плавники-крылья.

Это был не детёныш. Это был взрослый Сифунг. За ним — ещё одна тень. И ещё. Они плыли параллельно их руслу, чуть отставая, словно сопровождая. Их движения были неторопливыми, величавыми.

— Родители, — сдавленно выдохнул Вилли. Слёзы, застывшие на его щеках, блестели в синем свете. — Они идут за ним. За своим…

Он не договорил, кивнув на безобразный свёрток у кормы.

Альберт почувствовал, как камень у его груди на мгновение вспыхнул жаром, а затем излучил волну такой глубокой, вселенской скорби, что у него перехватило дыхание. Это была не его эмоция. Это был отголосок чувства, идущего от тех, кто плыл под песком.

— Они… не нападают, — заметил один из матросов.

— Зачем нападать? — прошептал Олли. — Они уже вынесли приговор «Скату». А мы… мы везём тело. Мы выполняем свою часть.

Пение ниппу вдруг сменилось. Стало резким, тревожным. Тени под песком замедлились, а затем начали медленно погружаться, растворяясь в темноте. Синие огни-проводники впереди вспыхнули ярче и сместились чуть вправо.

— Что-то не так, — насторожился Тихий, перестав подавать давление в двигателе. Его опытный взгляд скользил по твёрдой поверхности вокруг.

Альберт закрыл глаза, полностью доверившись камню. Тот пульсировал тревожным, учащённым ритмом, тянул вправо, прочь от прямого пути. Под ладонью, лежащей на румпеле, он почувствовал едва заметную вибрацию — песок на их основном курсе начинал пробуждаться, терять плотность.

— Двигатели на полную мощность! — скомандовал он, ещё не открывая глаз. — Вправо! Быстро! Здесь русло заканчивается!

Вилли рванул на себя рычаг. Шлюпка, скрипя, развернулась, едва не зацепившись бортом за соседнюю. В тот момент, когда они сошли с прежней траектории, синие огни впереди погасли на секунду, а там, где они только что были, поверхность песка дрогнула и осела, превратившись в рыхлую, ненадёжную зыбь. Если бы они продолжили путь, их бы засосало за считанные секунды.

— Чёртовы пески, — выругался Тихий, вытирая пот со лба, который тут же покрылся инеем. — Они меняют правила игры.

— Не они, — поправил его Олли, указывая на удаляющиеся в глубину тени сифунгов. — Они. Великие Скитальцы. Они и ткут эти русла.

Новое русло оказалось уже и извилистее. Они плыли ещё около часа, петляя между невидимыми скалами, чувствуя, как огромные тени иногда касаются их киля снизу. Пение ниппу то стихало, то возникало вновь, предупреждая о поворотах и скрытых промоинах.

И вот, впереди, в кромешной тьме, появился силуэт освещаемый огнями. Скала.

Не просто утёс, а целая гряда тёмного, пористого камня, вздымающаяся из песка, как клык древнего чудовища. Она была невысокой, но широкой, и в её основании зияло несколько чёрных провалов — входы в пещеры. На её склонах, в синем свете угадывались причудливые наросты — стеклянные шпили.

Синие огни, доведя их почти до самого подножия скалы, вдруг погасли.

— Оазис, — прошептал Вилли, и в его голосе была такая надежда, что она сама по себе казалась чудом.

Альберт, всё ещё чувствуя направляющий импульс камня, направил шлюпку к самому большому провалу у основания скалы. Под самым носом лодки твёрдое русло внезапно оборвалось, уступив место небольшой лагуне.

— Стоп, — приказал Альберт Тихому. Тот кивнул и отключив двигатели закрепил импровизированный якорь-кошку за выступ скалы.

Они выбрались на узкую полоску твёрдого грунта у входа в пещеру. Ноги подкашивались после часов сидения в напряжении. Воздух здесь пах иначе: влагой, камнем, чем-то горьковатым и пряным — соляным мхом.

Альберт последним ступил на берег. Он обернулся, чтобы взглянуть на шлюпку, на тёмный свёрток у кормы и что-то увидел.

На краю лагуны, там, где песчаное «море» встречалось со скалой, стоял человек. Или то, что когда-то им было. Высокий, иссохший, закутанный в лохмотья из обработанной китовой кожи. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но оттуда, из темноты, на Альберта смотрели два пристальных, не моргающих глаза.

Старик молча поднял руку — длинную, костлявую, с пальцами, похожими на корни.

— Вы принесли Ноту, — произнёс отшельник.

Он медленно, беззвучно ступил вперёд. Его босые ноги, тёмные и потрескавшиеся, как глиняные черепки, коснулись самого края песка у лагуны. Он не смотрел на Альберта. Он смотрел на свёрток в шлюпке, на уродливый контур головы детёныша.

Отшельник опустился на корточки и погрузил длинные пальцы в холодный песок и тот под его прикосновением… зашевелился. Не агрессивно, а мягко, как бы приветствуя. Он обволок его пальцы на мгновение, а затем отступил, оставив после себя на поверхности мимолётный узор — спираль, от которой расходились волнистые линии.

— Он скорбит, — сказал отшельник, поднимая глаза на Альберта. Теперь человек видел их полностью. Они были цвета старого янтаря, а зрачки были сдвоенные без четкого контура. — Весь Океан. Вы убили юного принца и тем самым навлекли на себя злость Сирокко.

Он встал и сделал жест, будто проводил рукой по невидимой ткани. — Сифунги — не скот. Они были до нас и будут после. Их песни, их древние, глубинные голоса, которые вы слышите как Гул… они ткут русла по которым вы можете путешествовать. Они направляют течения. Они рисуют карты на костях мира.

Альберт почувствовал, как камень у его груди стал раскаляться. Он не выдержал и вынул его, протянув вперёд на раскрытой ладони. Чёрный «глаз» пульсировал в такт его словам.

Отшельник взглянул на камень, и в его глазах мелькнуло что-то вроде печального признания.

— Сердце Ноту. Осколок памяти. Он привязан к тебе. Чувствуешь? Он бьётся как второе сердце.

— Он показывает мне путь, — хрипло сказал Альберт. — И… чувства. Чужие.

— Потому что в тебе поселилась часть души Ноту. Он выбрал тебя, позволив слышать их песни.

Отшельник повернулся и медленно пошёл к входу в пещеру, делая знак следовать за ним.

— Иди. Ты и твои… что остались. Здесь, на краю, ночь скоро станет активной. А ваше присутствие — как гноящаяся рана.

Пещера внутри оказалась не просто тёмным провалом. Это было жилище. Небольшой грот, освещаемый тусклым, масляным светильником, сделанным из скорлупы гигантского яйца неизвестной твари. Стены были покрыты выцарапанными изображениями. Спирали, концентрические круги, силуэты сифунгов, плывущих в странных, сложных узорах.

В углу лежала груда высохшего соляного мха. Воздух пропах им. Отшельник сел на каменный выступ, похожий на трон, и жестом указал на плоский камень перед ним.

— Вы внесли диссонанс в цикл. Боль, страх, насилие — тоже энергия. Но энергия чужая, ядовитая для Сирокко. Вы думаете, он мстит? Нет. Он пытается поглотить то, что вы в него вбросили. Как тело пытается обезвредить яд. Песок сжимает ваш корабль, огни высасывают тепло, аномалии дробят плоть в стекло… это не месть. Это… защитная реакция организма.

Вилли, стоявший сзади, сдавленно всхлипнул.

— Так что же нам делать? Умирать?

Отшельник посмотрел на него.

— Смерть — лишь один из исходов. И он ничего не изменит. Боль уже причинена. Её нужно не уничтожить, а… трансформировать. Внести в цикл обратное действие. Искупление.

— Ритуал? — спросил Альберт, сжимая камень в ладони.

— Не ритуал в вашем понимании. Не магия слов и жестов.— отшельник сложил руки перед собой. — Вы забрали жизнь, полную будущего, нерастраченной песни. Вы обязаны вернуть в цикл что-то равноценное. Но не вещь. Чувство. Память. Острое, яркое, настоящее.

Он устремил свой янтарный взгляд прямо в Альберта.

— Ты носишь в себе и боль детёныша, и свою вину. Они сплелись. Ты должен найти место, где эта боль сконцентрирована — где «плачет» песок, где сходятся блуждающие души. И там… отдать её. Выпустить в Океан всю горечь своего раскаяния, весь ужас того момента, когда ты совершил ошибку.

— И что тогда? Он простит нас? — с надеждой спросил Олли.

Отшельник покачал головой.

— Сирокко не прощает. Он принимает. Баланс сместится. Яд будет нейтрализован новой субстанцией — твоим осознанием. Твоя боль станет частью его памяти. И тогда… возможно, он перестанет видеть в вас инородное тело. Возможно, он даже покажет вам путь. Не к спасению в вашем старом мире, который уже рушится. А к чему-то новому. К месту в новом цикле.

Альберт почувствовал, как камень у его груди вздрогнул, а в ушах на миг пронеслось эхо множества голосов.

— Ута-Ши уже идёт, — прошептал отшельник, глядя куда-то сквозь стены пещеры, в невидимую даль. — Великие Скитальцы меняют песни. Старые русла исчезают. Венец Грешника начинает замедлять свой ход и вскоре он сам поднимет голову.

Среди выживших стали проскальзывать шепотки не понимания. О каком венце идет речь, что за грешник и почему они вообще слушают этого безумца.

— Место… где плачет песок. Оно далеко?.

Отшельник медленно кивнул.

— Оно там, куда ведёт тебя камень. На стыке старых течений, там, где старый мир протягивает руку новому. Путь будет опасен. Нилу будет вашим проводником. Песок под ногами будет помнить каждый ваш шаг. А они… — он махнул рукой в сторону входа, будто указывая на невидимых сифунгов под песком, — они будут наблюдать.

Отшельник снова опустил голову, его фигура слилась с тенью.

— Идите. И помните: отдавая память, вы отдаёте часть себя. Вы никогда не будете прежним. Кем вы станете к концу пути — покажет только время.

Он больше не смотрел на них.

Альберт, Олли, Тихий и Вилли молча вышли из пещеры в холодное сияние Нилу.

Тихий первым нарушил молчание. Он сидел на корточках, чистя лезвие своего драйверского ножа о камень. Звук был резким, сводящим скулы. — Так, — сказал он, не поднимая головы. — Он говорит, надо отдать «боль». А как, интересно, это сделать? Пролить собственную кровь? Выкрикивать в ночь скорбящие мольбы?

В его голосе сквозило скептическое напряжение, маскирующее тот же страх, что был у всех.

— Не издевайся, — тихо сказал Олли. Старик сидел на краю и забивал трубку. Его взгляд был устремлён в темноту лагуны, где синие огни медленно плыли над песчаной гладью. — Ты сам видел, что творится. Это не привычные шторма и дикие звери. Это… система. Как детали в одном большом и сложном механизме. А мы дружно в нем застряли.

— Именно! — воскликнул Вилли. Он нервно теребил края своего потрёпанного жилета. — Мы застряли! И он говорит, что можем выйти! Только нужно… — он замолчал, не находя слов.

— Искупить, — закончил за него Альберт. Все взгляды обратились к нему. — Не откупиться. Не сбежать. Искупить. Принять вину и превратить её во что-то.

— И что, мы все теперь должны каяться? — спросил Тихий, наконец поднимая глаза. — Я не гарпунил того детёныша. Я просто вёл судно.

— А я просто готовил еду! — вставил Вилли, но тут же смолк под взглядом Олли.

— Мы все были на том судне, — сказал старик. Его голос звучал устало. — Мы все знали, на что идём. Мы все радовались, когда Брэгг сказал, что детёныш принесет нам годы безбедного существования. Мы все молчали, когда капитан начал сходить с ума, потому что боялись. Соучастие — тоже грех.

— Он сказал, что камень выбрал меня, — начал Альберт, кладя ладонь на грудь. — Что я чувствую их… их песню. Или её обрывок. Я не знаю, как это работает. Но я знаю, что нельзя оставить это так. Мы не можем просто уплыть. Если даже мы и доползём до Короны… что дальше? — Он посмотрел на каждого. — Эта боль, этот гул… он пойдёт с нами. В нас. Я это чувствую его внутри.

Вилли сглотнул. — Ты чувствуешь его прямо сейчас? Альберт кивнул. — Как тихий шепот. Как эхо. И камень… он откликается. Он знает дорогу к тому месту.

— А что там будет? — спросил Тихий, убирая нож в ножны. Его практичный ум искал конкретики. — Мы привезём тело. И что? Бросим его в дыру и начнем кричать о своём раскаянии?

— Не знаю, — честно признался Альберт.

Олли медленно покачал головой.

— Я видел, как погибают корабли. От бурь, от пиратов, от жадности капитанов. Но чтобы мир сам поднялся против нас… — он вздохнул. — Это за гранью. И если есть шанс, даже безумный, то его надо использовать. Потому что другого нет.

— А если это ловушка? — выдохнул Вилли. — Что если эти синие огни и тот старик… они просто заманивают нас в одно место, чтобы всех разом прикончить? Как со «Скатом»?

Тихий хмыкнул.

— Зачем им это? Они могли сделать это ещё на Скате. Или сейчас, пока мы тут сидим. — Он махнул рукой в сторону спокойной лагуны. — Нет, тут что-то другое.

— Страх — плохой советчик, — сказал Олли. — Особенно в океане. Здесь нужно слушать другие вещи.

— Камень? — уточнил Вилли.

— Интуицию, — поправил старик. — И знаки. А знак у нас один — нас привело сюда, к человеку. Он не стал убивать. Не прогнал. Объяснил. Разве это не странно?

Альберт оттолкнулся от стены.

— Я пойду, — сказал он тихо. — С телом. С камнем. Я должен это сделать. Не только ради нас. Ради…

— Один? — поднял бровь Тихий.

— Да. Это мой долг.

— Чушь, — отрезал драйвер, поднимаясь. — Ты думаешь, ты один всё утащишь? Ты с ума сошёл. Мы все в этой истории. И если уж искупать, то всем скопом. А то получится, что ты один герой, а мы как будто и не при чём.

— Он прав, — кивнул Олли. — Мы пойдём с тобой. Поможем нести. И… быть может, нам тоже есть что отдать. Не такую острую боль, как у тебя, но… что-то своё.

Вилли, видя, что старшие решились, выпрямился и попытался придать своему голосу твёрдость:

— Я тоже. Я… я смеялся, когда Ларс вырезал то сердце. Я думал, это круто. Теперь мне стыдно. Может, и моё стыд что-то да значит.

Альберт посмотрел на них — на старого моряка, на угрюмого драйвера, на испуганного юнгу. Он хотел возразить, уберечь их, но слова застряли в горле. Они были правы. Это была их общая ноша.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Тогда готовимся. Тихий, проверь двигатели шлюпок, сколько у нас осталось топлива. Вилли, Олли — пересмотрите припасы, возьмите самое необходимое. Мы не знаем, как далеко идти.

— А остальные? — кивнул Тихий в сторону пятерых матросов у лагуны.

— Спросим их, — сказал Альберт. — Кто захочет — пойдёт с нами. Кто нет… может, отшельник позволит им остаться здесь, переждать. Если мы… если у нас получится, может, и они смогут уйти.

Решение было принято, но не принесло облегчения. Страх остался, но к нему добавилась странная, щемящая решимость.

Принц Ноту. Глава 5

Альберт снова переступил порог пещеры. Он увидел в наскальных рисунках не хаотичные узоры как раньше, а цельные карты клана Дижа Ши. Вот сифунг, плывущий по сложной траектории, от которой расходились линии. Вот спираль, пересекающаяся с другой. И везде — точки. Множество точек, собранных в стаи или рассыпанных в одиночестве.

Отшельник сидел на том же каменном выступе. Он не спал. Казалось, он ждал.

— Ты вернулся за картой, — сказал он, и это не было вопросом.

— Да, — ответил Альберт. — Мы идём.

Старик кивнул и жестом подозвал его ближе. Он провел рукой над плоским камнем, на котором лежала горсть мелкого, тёмного песка.

— Карты Клана Дижа Ши рисуют на пергаменте. Они фиксируют то, что видят: скалы, течения, русла. Мои карты… — он дунул на песок, и частицы сложились в подвижный, постоянно меняющийся узор, — рисует сам Сирокко.

Он посмотрел на Альберт.

— Дай мне камень.

Альберт, после секундного колебания, вынул чёрный «глаз» и положил его в протянутую ладонь. Отшельник вздрогнул, как от слабого удара тока. Он закрыл глаза, а его свободная рука повисла в воздухе. Затем положил камень обратно в песок. Тот лег и замер, и от него по рыхлой поверхности пошли медленные, уверенные круги. Песчинки сами собой стали выстраиваться в линии, расходиться, сходиться, образуя схему.

— Вот ваше русло, — сказал отшельник, указывая на прямую линию, ведущую от камня. — Оно проложено на три перехода вперёд. Держитесь его. Не сходите. — Он тронул несколько точек по краям линии, и они тут же провалились, образовав воронки в миниатюре.

— А здесь, — его палец остановился на месте, где линия обрывалась перед большим кругом, — Откуда тянется прошлое. Туда ушла его душа. Туда нужно вернуть тело.

— Как мы узнаем это место?

— Узнаете… Когда придёте, не спешите. Слушайте. Камень подскажет момент.

— А что делать? — Альберт чувствовал, как от подробностей его решимость не крепнет, а наоборот, становится хрупкой. — Как… отдавать боль?

Отшельник откинулся назад, и его лицо в тени капюшона стало нечитаемым.

— Ты помнишь момент выстрела?

Альберт кивнул, сжав челюсти.

— Вспомни его. Не то что запомнили глаза, а то что ощутил нутром. Запах пота и масла, тяжесть гарпуна в руках, звук выдоха капитана за спиной, отблеск солнца на шкуре детёныша, вкус страха у себя во рту. Вспомни всё. А потом… отпусти. Не гони память прочь. Отпусти её в мир. Как ты выпускаешь воздух из лёгких. Он возьмёт её. Песок впитает, как воду.

— А если… если не получится? Если я не смогу?

— Тогда ты останешься там, — просто сказал отшельник. — И твоя боль присоединится к его. И цикл не замкнётся. И, возможно, Океан решит, что вы неисправимы. И ваше путешествие закончится.

— А после? Если… если получится?

На губах отшельника, впервые, дрогнуло подобие улыбки. Горькой, древней.

— После? Ты спрашиваешь о награде? Её не будет. Будет… изменение. Камень, возможно, перестанет быть камнем. Ты перестанешь быть просто человеком. Ты будешь чувствовать песок иначе. Слышать его шепот. Видеть течения, которые не видят другие. Это не дар, Альберт. Это проклятие. Это значит, что мир признал тебя частью себя. Страшной, болезненной частью, но частью. И ты никогда не сможешь избавиться от этого.

Альберт молчал, переваривая это. Он думал, что хочет избавиться от гула, от кошмаров. А ему предлагали не избавление, а слияние с источником кошмара.

— А другие?

— Их путь будет зависеть от твоего. Если ты совершишь переход, связь, что держит их здесь, ослабнет. Они смогут уплыть. Но карты, что они знают, будут лгать.

Отшельник взял камень с песка и протянул его обратно Альберту.

— Теперь иди. Ваше русло начнёт меняться с рассветом. Время Нилу — ваш союзник. Песок спит, но память его бодрствует. И помни: вы везёте не груз. Относитесь к нему с уважением.

Альберт поблагодарил отшельника и повернулся к выходу.

— Альберт, — окликнул его старик. Тот обернулся. — Он не ненавидит тебя. Детёныш. Он не понимает, что произошло. Его чувство — чистая, неосознанная тоска. Как у ребёнка, который потерялся.

Альберт вышел из пещеры, и его встретили взгляды товарищей. Они уже собрали вещи. Олли объяснил остальным матросам ситуацию. Все кроме Олли, Тихого и Вилли отправляются с Альбертом, остальные решили что с них хватит.

Четверо человек, шлюпка, бочка с водой, свёрток с останками и чёрный камень, ведущий в неизвестность.

Они шли уже больше часа, и спина Альберта горела от непривычной нагрузки. Шлюпка застряла в нескольких километрах от цели из-за чего им пришлось аккуратно ступать по пластам затвердевшего песка.

Синие огни появились не сразу.

Сначала это были одинокие искорки, вспыхивающие вдалеке, как потерянные звёзды. Потом их стало больше. Они выплывали из темноты хаотично. Несколько огоньков зависли впереди, на расстоянии броска, мерцая ровным, холодным светом.

— Смотрите, — прошептал Вилли, идущий сзади, помогая нести носилки. — Они… ждут.

Альберт кивнул. Камень у его груди отозвался одобрительным импульсом. Он сделал шаг вперёд, и передние огни мягко отплыли назад, сохраняя дистанцию. Другие начали выстраиваться по бокам от них, образуя неровную линию.

— Они ведут нас, — сказал Олли.

Синие огни плыли впереди, обозначая безопасную траекторию по твёрдому руслу. Иногда один из огней отплывал в сторону, и там, куда он указывал, поверхность песка выглядела иначе — темнее, покрытой мелкой рябью, будто готовая вот-вот превратиться в зыбучую ловушку. Они обходили эти места.

— Чёрт возьми… — выдохнул Тихий, шагавший слева. Он остановился на мгновение, прислушиваясь. — Это… он поёт?

Альберт кивнул, не в силах говорить. Песня была печальной, протяжной, полной тоски. Она рассказывала о бескрайних просторах, о холодных глубинах, о древних путях.

Именно в этот момент, под аккомпанемент этой песни, с Альбертом случилось первое яркое видение.

Он не потерял сознание. Мир вокруг не исчез. Он просто наложился поверх реальности, как второй слой. Он увидел не песок под ногами, а бездонную, тёплую темноту. Давление, обволакивающее со всех сторон, уютное и могучее. И впереди — слабые, пульсирующие огни. Много огней. Они звали. Звали домой.

Альберт пошатнулся. Носилки дрогнули.

— Альберт? — тревожно окликнул Вилли.

— Всё… всё в порядке, — прошептал он.

Они шли дальше. Пение нарастало, становясь сложнее, многоголосым. Теперь в нём угадывались отдельные «голоса»: более высокие вибрации, похожие на щебет, — возможно, песчаные рыбы-ниппу; глухое, размеренное поскрипывание — движение пластов породы где-то внизу.

И вот, Олли, идущий впереди, вдруг замер.

— Олли? — обеспокоенно спросил Альберт.

Старик стоял неподвижно, его глаза были закрыты. По его обветренным щекам катились слёзы, которые тут же замерзали, оставляя серебристые дорожки.

— Я… я вижу, — прошептал он, и его голос дрожал. — Огни… в гавани Короны. Такие тёплые… И запах жареного хлеба из пекарни на Спиральном причале… Моя жена… она машет с пристани… — Он открыл глаза, и в них виделась боль. — Это было сорок лет назад. В день, когда я в последний раз уходил в рейс, а она… она так и не дождалась.

Альберт понял. Песок, пение, близость останков сифунга. Сирокко вытаскивал из глубин памяти самое острое, самое вытесненное чувство — не обязательно связанное с китом. Чувство потери, тоски, раскаяния.

Потом пришла очередь Тихого. Драйвер шёл молча, но вдруг он резко остановился, схватился за голову. — Обломки «Старой Гретты»… все эти лица в иллюминаторах… — Он сжал кулаки так, что кости затрещали. — Я мог свернуть. Всего на пять градусов левее… мог всех спасти…, но я испугался…

Наконец, дрогнул Вилли. Юнга сначала просто тяжело дышал, а потом начал всхлипывать. — Я обманул её, — рыдал он, почти не сознавая, что говорит вслух. — Сказал, что вернусь богатым… продал медный крест, её единственную память об отце… на выпивку и карты… А она поверила… ждала…

Синие огни, сопровождавшие их, тоже изменили поведение. Они не просто вели. Они реагировали. Когда Олли вспоминал жену, несколько огней мягко коснулись его плеча, не обжигая холодом, а словно разделяя тяжесть. Когда Тихий говорил о взрыве, огни впереди на мгновение сгустились в яркую сферу, а затем рассеялись, как вздох.

Песня под их ногами тоже эволюционировала. Теперь в её басовитый гул вплетались отзвуки их собственных воспоминаний: далёкий звон колоколов гавани, грохот взрыва, тихий плач женщины. Океан не просто вёл их. Он слушал и запоминал.

Путь, отмеченный огнями, вёл их вверх по пологому склону гигантской песчаной дюны. Дышать становилось тяжелее. Камень на груди Альберта пульсировал всё чаще, почти непрерывно, согревая его сквозь одежду.

И когда они достигли гребня, мир открылся перед ними.

Внизу, в огромной, идеально круглой чаше диаметром в несколько сотен шагов, бушевало море синего света.

Это не были отдельные огни. Это была сплошная, сияющая масса, похожая на жидкий лазурит. Она струилась, переливалась, пульсировала изнутри медленными, мощными толчками. Свет был настолько ярким, что отбрасывал на стены чаши и на их лица резкие, дрожащие тени, но при этом не слепил.

Огни-проводники, доведя их до самого края, мягко растворились в этом сияющем озере, став его частью.

Здесь не нужно было никому ничего объяснять. Они стояли на краю, и каждый понимал: это и есть то самое место. Место, где плачет песок.

Тишина, повисшая между ними. Страх окончательно уступил место благоговейному трепету. Они принесли свою ношу к самой грани. Теперь всё зависело от того, что произойдёт дальше.

Альберт медленно, почти ритуально, опустил свой конец носилок на землю. Остальные последовали его примеру. Он положил руку на свёрток, чувствуя под грубой тканью холодную, твёрдую форму.

— Мы здесь.

Они стояли на краю сияющей бездны. Глубокий гул, исходивший из самого сердца лазуритового озера, наполнял мир. Этот звук был древнее человека, древнее песка — сердцебиение самого Сирокко.

Альберт опустился на колени у самого края. Мелкие песчинки подрагивали в такт пульсации света, будто миллиарды живых существ замерли в ожидании.

Тихий, Вилли и Олли стояли чуть позади. Их лица в синем свете были бледны, глаза расширены. Они смотрели не на Альберта, а на свёрток у его ног. На то, что внутри.

Альберт развязал верёвки дрожащими пальцами. Брезент отпал с тихим шуршанием. И там, в холодном сиянии, лежало то, что они принесли: груда плоти, костей и застывшего жира, некогда бывшая юным принцем пустыни.

- Время...

Альберт встал, взял свёрток за угол и, не сгибаясь, толкнул его вперёд.

Останки не упали. Они медленно соскользнули с края и поплыли вниз. Не в свободном падении, а как по невидимой наклонной плоскости. Синий свет обволок их, принял в себя.

Мясо, кости, шкура стали растворяться, как комок соли в воде. Плоть распадалась на миллионы мельчайших частиц, каждая из которых начинала светиться изнутри тем же лазурным светом. Это было одновременно прекрасно и невыносимо — видеть, как физическая форма, украденная ими, возвращалась в состояние чистой энергии.

Альберт закрыл глаза. Он больше не видел кратера. Он видел палубу «Ската». Чувствовал липкую рукоятку гарпунной пушки. Слышал хриплый голос Брэгга: «Кончай его!»

Он не оттолкнул память. Он вошёл в неё. Позволил ей накрыть себя с головой.

Он позволил всплыть тому мерзкому, грязному восторгу, что бушевал в нём тогда. Адреналин, пахнущий потом и маслом. Чувство власти. Точность прицела, выверенная годами. Уверенность в своей правоте. Он был богом в этой пустыне, вершителем судеб. Это было сладко. Это было отвратительно. Он не смягчил это чувство. Он вытащил его на свет, яркое и уродливое, и выпустил в сияющую бездну.

Синий свет в кратере дрогнул. Лазурная гладь покрылась рябью, как от брошенного камня. Гул на секунду исказился, в него вплелась нота резкого, металлического звона — отзвук того выстрела.

За восторгом пришло другое. Мгновенное, леденящее осознание. Он видел, как сталь входит в перламутр. Не как охотник — как жертва. Он чувствовал вибрацию чистого животного ужаса, прошедшую сквозь песок, через металл палубы, прямо в его кости. Этот ужас существа, которое не понимает, почему ему больно, почему мир, в котором оно только что парило в грации, внезапно стал враждебным и жестоким. Альберт впустил в себя этот ужас. Он снова услышал тот тонкий, обрывающийся писк прямо в черепе. И на этот раз он не зажмурился.

В кратере синий свет забился, как раненое существо. Он потемнел на мгновение, стал индиговым, почти чёрным. По его поверхности пробежали судорожные всплески. Гул превратился в стон. Глубокий, протяжный, полный недоумения и боли.

За спиной Альберта кто-то всхлипнул. Возможно, Вилли. Возможно, Олли. Но он не мог обернуться.

Теперь он смешал своё с чужим. Свою тоску по дому, которая вдруг показалась ему мелкой, эгоистичной, ничтожной по сравнению с тоской целой стаи, лишившейся своего сородича. Свой страх за будущее — с холодной, вечной пустотой, в которую он вгляделся в глазах детёныша.

— Забирай, — прошептал он, и его голос был тише шороха песка, но он знал, что его услышат. — Это всё, что у меня есть.

Синий свет в кратере ослепительно вспыхнул. затем гул стих. Наступила абсолютная тишина, а потом его сознание прорвало. Это не были образы. Это был поток. Не чувств — знаний.

Вкус глубинных течений — солёный, металлический, с примесью древней пыли. Давление на спину в километрах под песком — уютное, объединяющее, как объятия гиганта. Теплота стаи за горизонтом — невидимая сеть из тысяч пульсирующих огней, каждый со своим уникальным резонансом, вместе складывающимся в великую Песню. Ритм дыхания спящих на дне древних — медленный, как движение тектонических плит, фундаментальный бас мироздания. И карта…

Она вспыхнула у него в мозгу не линиями на пергаменте, а сияющими золотыми нитями на тёмном фоне. Тепловые потоки Зири. Синие холодные вены спящих русл Нилу. Глубинные коридоры, проложенные в толще песка миграциями сифунгов. И точки. Мириады точек: оазисы-скалы, блуждающие, как корабль; мощные, едва уловимые сигнатуры самих Хранителей; и далеко-далеко, на северо-западе, тяжёлый, сбитый ритм — болезненная, неуклюжая пульсация Короны Великана.

Альберт упал на колени, от слабости. Он дышал, и каждое дыхание отдавалось медленными вздохами песка вокруг кратера. Он чувствовал сердцебиение Тихого, Олли, Вилли — они бились в унисон, подчиняясь новому, заданному извне ритму. Они были частью. Все они.

Синий свет в кратере начал угасать. Медленно, как угли в костре. Он становился глубже, темнее, успокаивающим. Затем гул вернулся, но это был уже не гневный рёв. Он был спокойным почти гипнотическим.

Альберт обернулся к своим людям. Их лица были мокрыми от слёз.

Он посмотрел на горизонт, где начинал брезжить рассвет. Внутренним зрением он видел золотую реку течения, ведущую на юг.

Он сжал тёплый камень в ладони и сделал первый шаг в сторону шлюпки. В сторону нового дня.