Охота на троллей

Охота на троллей

В лесу было очень тихо. Мертвенно тихо. С бледного-серого неба беззвучно падал снег. Его хлопья, пушистые и невесомые, мягко кружились, подхваченные ледяным ветром. Деревья в густых снежных шапках стояли неподвижно. Лишь высокие сосны качали в вышине своими зелёными верхушками. В полной тишине дикой чащи время от времени раздавался протяжный гнетущий скрип вековых стволов.

«Сосны поют…» - Думал Торбен. Прямиком из детства, эти слова вызывали у него нечёткие смешанные воспоминания о какой-то далёкой жизни: о ярком солнечном свете, о бьющем в нос запахе парного молока прямо из-под коровы, об испещренных бесчисленным множеством морщин руках его бабки, до сумасшествия старой карги, но всё ещё крепкой и работящей. Тогда, в походе ли за грибами, во время сбора ягод или рыбной ловли где-нибудь на песчаном берегу лесной речушки, казалось, этот скрип сопровождал его везде и всюду.

Торбен с шумным шмыгом втянул воздух, и с кончика его покрасневшего носа в снег под ногами упала большая прозрачная капля. В жопу воспоминания. Нельзя отвлекаться. Слишком опасно. Он, широко ступая и разведя в сторону руки, неровными медленными шагами двигался дальше. Шлем то и дело сползал чуть вперёд, и, когда стальной наносник случайно касался кожи лица, её обжигало тысячей ледяных игл. Морозный воздух раздирал лёгкие, пальцы на руках давно онемели от холода, но из-под шлема на лицо обильным потоком стекали капли солёного пота, замерзая где-то на бороде, тело под кольчугой взопрело, а плечи уже невыносимо ломило от тяжести щита и меча: руки пришлось отставить чуть в стороны, чтобы держать равновесие и не делать много шума. Торбен выпустил изо рта густое облако пара и ещё раз шмыгнул носом. Всё тело ныло, всё болело и зудело. Но если бы дело было только в сильной усталости… Где-то в глубине души копался мерзкий червячок страха. Они были уже близко. Ещё десять минут. Может пятнадцать. И всё. Он посмотрел по сторонам. Мерно падающий снег сильно мешал видеть сколько-нибудь далеко. Шагах в тридцати слева Торбен ещё мог различить силуэт Рихарда, который, как и он, медленно шёл на манер цапли, осторожно ставя ноги и разведя руки. Справа в стольких же шагах двигался Астольф. Дальше были ещё люди. Всего около десятка бойцов растянулись сейчас по чаще. Но их уже было не видно. Больше ничего нельзя было разглядеть из-за пелены снега. Силуэты деревьев нечёткими чёрными столбами зловеще маячили вдали. Вдруг откуда-то спереди донёсся непонятный шум. Торбен вперил взгляд в снежную пелену впереди. Ничего. Глухой гул. Треск, хруст. Сердце забилось быстрее. Левая рука, итак уже онемевшая и гудящая от холода и тяжести щита, начала дрожать… В голове опять зазвучал гундосый голосок старого охотника из Малых Бздунов, монотонно жалующегося на очередную кару небесную. Проплыли картинками видения вчерашнего дня: следы босых ног нечеловеческих размеров, оставленные в свежей грязи, развороченная как после урагана изба, кровавая мазня повсюду и плохо обглоданные кости. Мало костей. Их явно не хватало. Крови было слишком много.

Глухой гортанный рёв заставил всех замереть на месте. Началось. Пути назад больше нет. Теперь уже точно. Торбен, не шевелясь, лихорадочно искал их взглядом. Они уже здесь, в этом нет никаких сомнений. Деревья. Сосны, ели, осины. Пара завалившихся стволов, чьи одряхлевшие от старости корни не выдержали веса, полулежали-полувисели на стоящих рядом деревьях. Чёрт, да где же… И тут он увидел. Если бы кто-то наблюдал за Торбеном в этот момент, он бы отметил, как расширились его зрачки. Кажется, он даже перестал дышать. Едва ли в сотне шагов впереди из однотонно-серой пелены снега выделилось большое тёмное пятно. Качнувшись в сторону, оно медленно поплыло чуть в бок, левее. Оно неспешно приближалось. Торбен уже отчётливо различал самых простых, самых грубых очертаний человеческий силуэт. Это было оно, чудовище. Ростом с двух-трёх деревенских мужиков, широкий как телега, тролль, неуклюжими большими шагами шёл навстречу, чуть смещаясь влево. Как описать это зрелище? Было что-то завораживающее и ужасное в том, как он двигался, как, почти по-человечески, размахивал при ходьбе своими толстыми, словно стволы деревьев, руками, в том, как неуклюже, будто малое дитё, ставил он свои слоновьи ноги. Много от человека было в нём… Хоть на самом деле и не было ничего человеческого. Страх смешивался с какой-то отвратительно-притягательной мерзостью. Вид чудовища завораживал, просто не было сил отвести от него взгляд. «Как кролик перед удавом» - пронеслась в голове у Торбена старая поговорка.

Когда между людьми и чудовищем оставалось едва ли пятьдесят шагов, тролль остановился. Он уже давно почуял запах человечины, долго шёл через чащу по этому еле уловимому следу, но только теперь увидел желаемое напрямую. Люди ждали сигнала. За эти секунды, тянувшиеся мучительно долго, Торбен хорошо разглядел тварь. Северный тролль. Матёрый. Взрослый. Весь покрытый белой шерстью, запорошенный снегом, он стоял, уперев одну руку в бок, другой почёсывая живот, толстый, со складками жёсткой бледно-синеватой кожи, покрытой наростами и бородавками. Глаза у него были большие и мутные, глупые, как у рыбы, но в то же время по-бычьи налитые злобой. Нос-рыльце – огромный сопливый баклажан – шумно тянул воздух. Тролль жадно принюхивался. Из открытой пасти вырывались клубы белого пара, и было видно несколько огромных кривых клыков, длинных и крепких, и как по ним стекает ему на грудь потоками густая зловонная слюна. Все взгляды были прикованы к чудовищу, поэтому, когда из-за его спины появился ещё один такой, у многих непроизвольно вырвались сдавленные ругательства. Второй тролль толкнул плечом первого и, неуклюже покачиваясь, пошёл прямо на людей.

Тишину чащи прорезал звук трубы. Шедший чуть позади остальных бойцов знаменосец краснел и изо всех сил надувал щёки, прикладываясь к боевому рогу, а сержант Экберт, на ходу выкрикивая команды, бегом мчался через сугробы ко второй линии бойцов.

– Плотнее, плотнее! Замыкай! Пики, подтянуться! – на бегу поправляя сержантскую перевязь и обнажая меч, командир отряда выглядел взбудораженным и собранным одновременно.

Торбен принял боевую стойку. Выставив перед собой щит и слегка присев, чуть поигрывал рукоятью меча. Другие бойцы начали сходиться к центру, образуя полукруг. Оба тролля уверенно приближались к ним.

***

На Васильковый Дол уже опустились сумерки, когда в открытые деревянные ворота въехали трое всадников. Нисколько не сбавляя хода, они помчались по главной улице, разгоняя криками крестьян со своего пути и направляясь к центральному перекрёстку села. Взгляды людей провожали гостей на протяжении всего их пути, который, к немалому удовольствию последних, наконец был завершён. Остановившись перед большим, в несколько этажей, деревянным теремом, всадники спешились. Как оказалось, их уже ждали. И много же народу высыпало перед крыльцом – и мужчины, и женщины, а уж детей была тьма-тьмущая – все ждали… Чего-то. Откуда и зачем приехали эти гости простой люд не знал, однако было это неспроста, раз встречать их вышел сам староста. Вот он, в шубе нараспашку, снял приветственно свою бобровую шапку и улыбается во все зубы. Между тем гости уже оказались на земле и каждый держал в поводу своего коня. Люди их мельком оглядели и для себя кое-чего смекнули. Двое всадников налицо были люди служивые: сапоги, латы, шишаки стальные, при себе мечи держат. Смотрят орлами, но не скрыть, утомились с дороги. Третий же иначе. Кафтан на нём красный, шапка меховая, с выделкой, оружия не видно, зато на поясе сумка знатная, кожаная, с металлическими застёжками. То ли торба, то ли калита. По всему видно – не простой человек. Ему-то и кланялся в пояс староста, а за нам все прочие.

– Доброго вечера, гости дорогие! – Староста то ли разглаживал свою густую каштановую бороду, то ли отряхивал шубу, но делал это со всем уважением. – Мелитон Петин, глава славного места Васильковый Дол, а также и всех деревень, хуторов и местечек, к нему приданных.

– Янус Ческий, казённый приказчик. – Не выражая лицом ничего особого сказал тот, что в кафтане.

Тут же, будто всё было обговорено заранее, хотя, конечно же, ничего заранее обговорено не было, торжественность ситуации, случайно сложившаяся по приезде гостей, как-то сразу перестала быть торжественной. Селяне расходились куда кому надо, двое всадников в латах вели троих своих коней в конюшни, а помогал им мужик из людей старосты, крепкий, с плоским широким лицом и густой смоляной бородой, с топориком на поясе. И только Мелитон и Янус, впервые в жизни увидевшись, никуда не торопились и продолжали разговор так, будто были хорошо знакомы.

– А мы вас ещё к обеду ждали. Что же вас задержало? – Указующим жестом староста приглашал гостя пройти в терем.

– Служба, – улыбнулся Янус. – Покуда всё объедешь, где-нибудь да задержишься. Вон в Цимляках батраков прибыло из соседних деревень. Мне приказные грамоты сверять, а у тамошнего старосты бумаги все кучей: кто, куда, откуда – чёрт его знает. Не гоже так хозяйство вести. А в Сыпучем другое горе – разбойники увели стадо коров, до двенадцати штук скота, ещё и крестьян местных поубивали для порядка, семь мертвых. Ну да грамоты я в крепость послал, латная десятка в три дня прибудет, и пусть там разбираются.

Остановившись перед входной дверью на высоком крыльце, староста предложил закурить. Две деревянных трубочки, для себя и для гостя, видно, что подготовился, набили табачком, раскурились, облокотившись на резные деревянные перильца. На улице быстро темнело, крестьяне загоняли кур и овец по сараям, а с полей и лугов домой возвращались босоногие мальчишки и девчонки, кто при стаде, со хворостиной, а кто рыбу домой тащит. В кустах застрекотали первые ночные кузнечики.

– Хороший табак, добрый. – После некоторого молчания сказал Янус. – Да, добрый.

– А! Ещё бы не хороший, – Улыбнулся староста. – С самой Шёлковой Заводи везён.

– Богато видать живёте, батюшка Мелитон.

– Божией милостию, не жалуемся.

– Ну а с хозяйством у вас как? Вы ведь знаете, зачем я здесь. Всё у вас гладко?

Староста улыбнулся как бы сочувственно, повёл бровями.

– Гладко, друг мой Янус, только на ладошке бывает. Край наш родной, сами знаете, дикий, лихой, всегда что-нибудь да случится. Но, будьте покойны, не сильно-то всё и плохо, скорее даже наоборот.

Староста облокотился на перилла, повернувшись спиной ко двору и обернул лицо к собеседнику.

– Но это всё после. Скажите лучше, друг Янус, вы ведь давно в дороге?

– Да уж девятый день пошёл. Как отбыли из Пегого Города, всё и мотаемся… по весям. А как же? Служба есть служба.

– Пегий Город! Да! А вот был я в вашем возрасте, даже ещё чуть младше, так тоже служил там в крепости, писчим при Работном Приказе. Давно уж там не был, да. И как сейчас город? Что насчёт… «грязи»?

– Где «грязно», там чистим, можете не сомневаться. – С нажимом в голосе ответил Янус. – Благо наш брат своё дело знает, да столица нас не забывает. Обе столицы.

– А ну и хорошо. – Примирительно развёл руками староста. Улыбнулся лукаво. – А насчёт прокорма, всё как в мою бытность молодым, только сухари в дорогу заворачивают?

Янус невесело усмехнулся, цыкнул зубом и посмотрел во двор. Хотел что-то ответить, но, видно, передумал.

Староста понимающе и как бы с сочувствием покачал головой. У него и вправду было всё схвачено. Сначала гостя сводили в баню, где основательно пропарили с дороги, а после, уже под покровом глубокой ночи, пригласили в терем отужинать и переночевать под крышей у старосты. Что уж говорить, стол у главы деревни был подобающим положению хозяина. Богато убранный, он ломился ото всякой привлекательно благоухающей снеди. Гостя усадили напротив хозяина. Резного дерева стул, справленный, судя по всему, настоящим мастером плотницкого дела, с мягкой сидушкой и обтянутой кожей спинкой, казался настоящим троном после стольких дней, проведённых верхом, в походном седле. Перед изголодавшимся путником, услаждая взгляд, стояла глубокая глиняная миска, до краёв полная больших ароматных вареников. Они были мягкими и разваренными, над ними еле заметным веянием поднимался белёсый парок, а рядом, будто только и дожидаясь своего часа, стояла плашечка жирной густой сметаны. Примостившийся в углу на длинной скамье, специально приглашённый по такому случаю старик-сказитель, прикрыв глаза, мягко тронул струны какого-то неизвестного гостю музыкального инструмента навроде лютни, и тихо запел. При столе служили две девушки в длинных белых рубахах до самого пола. Одна из них подносила гостю всяческие закуски. Здесь были и молоденькие цыплята, приготовленные в жаровне на углях, приправленные горошком чёрного южного перца, и солёные маслянистые грузди, блестящие в свете жарко растопленного камина, и жареные окуньки размером с ладонь, бронзовые, в сопровождении тушёных морковки и лука, и свиные уши, прямо из коптильни, к которым подавалась кашица ядрёного хрена. Особенно же гостю пришлись по душе румяные крутобокие пирожки со щукой, которых за вечер было съедено чуть ли не полтора десятка. Другая же девушка подносила питьё. Следом за кружкой доброго хмельного пива («А это же, друг Янус, наши мужики и варят. Да, всё своё, родное. Есть чем гордиться, хе-хе, да. Из Дубовщины воз пришёл. Пару дней верхом по дороге на север…ну, и чуть-чуть, в право…да. Дубовщина и будет») гостю поднесли чарку каззарского вина. Боже мой, какое это было вино! Сладкое и пряное, оно будто впитало в себя солнце далёкого высокогорья и аромат сказочно вкусных южных плодов. Под самое завершение ужина, вместе с чесночными гренками чёрного хлеба, девушка подала три «напёрстка» горькой настойки. Ух и крепкая была эта настойка, скажу я вам. Приготовленная из сбора чуть ли не сорока местных северных трав, и скольких-то видов ягод, она была в почёте всех у местных охотников и трудяг-землепашцев. Вкус её ни с чем нельзя было сравнить, а всего один глоток уже перехватывал дыхание.

Вскоре казённый приказчик, приехавший в Васильковый Дол по важному делу, сидел, откормленный будто по случаю большого праздника, откинувшись на спинку стула, а его подёрнутые поволокой глаза никак не смотрели куда было нужно, и то собирались в кучу, то смежались сами собой. Откуда-то издалека до его слуха доносились пение струн и мягкий, но звучный голос старого сказителя, который порождал образы густых хвойных лесов и долгих снегопадов, рассказывал о свирепых кровожадных псоглавах, страшных северных троллях и жадных до золота наёмниках, которые уходят в ночь, гремя железом, чтобы своей кровью и кровью чудищ окупить звонкую монету. Вся зала была окутана клубами дыма крепкого и дурманящего акарского табака, и в этом дыму неспешно и тихо проплывали туманные силуэты убиравших со стола девушек. Приказчик глядел на языки пламени, танцующие на поленцах в камине, и ни о чём не думал, ибо, кажется, и вовсе не мог уже ни о чём думать, в голове его гулял табачный дым и шумела северная настойка. Вдруг чья-то широкая ладонь опустилась на его плечо. Янус посмотрел сначала на эту руку, грубую и жилистую, потом поднял взгляд выше, дабы узреть владельца этой руки. В полумраке он различил большие глаза под густыми чёрными бровями, плотно сомкнутые губы на длинном и плоском лице и густую чёрную бороду.

«Ха! Это же тот мужик, что пристроил в конюшню наших лошадей!» - подумал Янус. «И даже топор его при нём!».

– Пойдёмте, мил государь, хозяин к себе зовёт. – И, не дожидаясь ответа, мужик то ли помог встать, то ли сам поднял на ноги гостя, и, придерживая под руку, повёл куда-то. А Януса же лишь забавлял тот факт, как это он не заметил пропажу главы терема посреди ужина. Эх, добрая настойка!

Тяжёлая резная дверь глухо закрылась за спиной, и приказчик, щурясь в полутьме небольшой комнатки, неровным шагом пошёл на огоньки свечей, расположившихся на столе. За этим столом, на широком роскошном стуле сидел староста.

– Присядьте, друг Янус. Как отужинали?

– Б…Благодар-рю покорно. Очень…хорошо отужинал.

Староста улыбнулся тепло, по-отечески.

– Ну вот и славно. Сейчас уладим одно дело и спать-почивать.

– Дело... – Янус поднял на собеседника рассеянный взгляд. – Какое дело?

– Да то самое, милый друг, за которым вы к нам и приехали. Княжеский откуп.

Приказчик, как бы соглашаясь, уронил голову на грудь.

– Вы приехали убедиться, что десять телег пушнины «…лисы, зайца, норки и соболя…» готовы к отправке в Пегий Город на будущей неделе.

– Приехали…

– Хорошо. Видите ли, друг Янус, – Староста сложил руки на столе одна на другую и печально вздохнул. Казалось, он был абсолютно трезв. – Нас постигло несчастие. Одно из наших охотничьих угодий – деревеньку Малые Бздуны – разрушили тролли. Два людоеда пришли из северо-восточных пустошей, разрушили несколько изб и поубивали народу. О, там был ужас, столько крови, столько мертвецов, обглоданных, разорванных. До охоты ли им теперь, когда столько народу полегло и своё хозяйство погибло. Я прошу вас, друг Янус, передайте бургомистру Пегого Города мой земной поклон и сердечные извинения, что в этот раз вместо десяти телег пушного зверя мы пришлём девять.

– А…К-как девять… – Кажется, приказчик даже немного протрезвел. – Ведь целая телега пушнины… Это же очень много денег. Я ни… Я не могу… Что я скажу бургомистру!

– Спо-кой-но. – Староста поднял руку ладонью вперёд, как бы сразу пресекая любые возражения собеседника. – Такие несчастия происходят всегда и всюду, Вы это хорошо знаете. Так вот Вам же, дорогой друг, и следует донести до бургомистра ту простую истину, что из-за приключившейся беды ему стоит простить нашим несчастным крестьянам этот долг. Сразу и безвозвратно.

Янус весь вспыхнул и, вцепившись руками в подлокотники стула, дёрнулся вперёд, уже намереваясь яростно протестовать против таких слов старосты, но тот снова поднял руку, да ещё и с таким видом, что любому сделалось бы ясно – возражать не стоит.

– Дабы смягчить пасмурность и неясность сложившегося дела, а ещё более для того, чтобы убедить Вас, что ни в коем случае я не хотел обидеть ни Вашу честь, ни честь почётного и глубокоуважаемого лично мною бургомистра Пегого Города, – Мелитон Петин так же, не опуская руки, щёлкнул пальцами. – Я прошу Вас, дорогой друг, принять от меня этот скромный подарок.

Рядом с Янусом уже стоял тот самый бородатый мужик, с топором на поясе, но теперь в крепких и жилистых руках его, подобно младенцу в колыбели, покоился искусно сколоченный, хотя и без особых излишеств, деревянный ларь. Откинув крышку, приказчик узрел множество мешочков прочной тёмной материи, наполненных чем-то тяжёлым и неизменно отвечающих знакомым звоном, если их покой тревожило прикосновение.

– Здесь – тысяча золотых фениксов княжеской казны, десять мешочков, по сотне в каждом. – Староста повёл рукой в сторону сундучка, и, не давая приказчику опомниться, продолжал. – Как вы с ними поступите, это ваше дело. Можете выкупить у ростовщика весь шкаф фамильного серебра Вашей покойной матушки, можете заиметь себе породистого каззарского жеребца или порадовать душу, пополнив на полгода вперёд свои личные запасы отборным табаком, вином и яствами, которые подают только на княжеский стол. Как я уже сказал, с этого момента только Вы вольны распоряжаться этим золотом так, как Вам заблагорассудится.

Староста с шумом отодвинул стул и поднялся на ноги, за ним, будто заворожённый, последовал и приказчик. Крышка ларца, громко хлопнув, закрылась, и бородатый нетерпеливо сунул его в руки всё ещё не могущему прийти в себя Янусу.

Уже у двери, отправляя гостя в его опочивальню, староста остановился.

– Дорогой Янус, я понимаю. Понимаю, что убедить бургомистра будет непросто… И всё же, поверьте моему личному опыту, нет ничего невозможного для человека благородного, убедительного и честного. А ведь Вы именно такой человек, Янус Ческий. Не правда ли?

И рука старосты, по-отечески тронувшая плечо молодого приказчика, почему-то показалась тому тяжёлой, словно палица площадного палача, которую занесли для удара.

***

«А говорили, люди не умеют летать…» - эта одна-единственная мысль, порождённая злобой на весь мир, чрезмерной усталостью, нестерпимой болью и столь же нестерпимым желанием блеснуть могильным юмором, бесконечно вертелась в голове у Торбена, который сейчас стоял неровно, покачиваясь, по колено в снегу перед телом Астольфа. Как он пролетел. Сотню шагов летел, не меньше. Все деревья по пути зацепил. Когда эта здоровая мохнатая дура наконец обратила свой бешеный взор на чернявого копейщика, на этого надоедливого комара, причинявшего своей «зубочисткой» столько боли – как же он полетел. Сразу было понятно, что всё. Но этот взгляд, когда его схватила поперёк туловища огромная уродливая рука, этот последний взгляд – в нём не было страха, только животная злоба и желание добить уже эту ненавистную тварь, богопротивное порождение тёмных духов леса. Да, хороший был воин. И погиб, как подобает мужчине, в бою, без страха. Настоящий сын Межевого края, что тут ещё скажешь.

И ведь ни одной капли крови вокруг, ни одной капли его крови. Но уже весь землистый, весь неживой, глаза смотрят – но не видят. Изнутри он. Как-то нехорошо выпячивается из-под доспеха то тут, то там. Ещё немного и совсем раздует, как околевшую лошадь. Сука.

Торбена снова дрожь взяла с ног до головы. Он согнулся и его вырвало, нехорошо, с кровью. Уже четвёртый раз. Крепко ему досталось. Как он встал после того удара – одному Богу известно. И сколько в сугробе пролежал. А всё равно, как сознание пришло, уже на ногах, тварь кружится, топочет, машет вокруг своими руками-стволами да воет так, что в ушах звенит, а он знай себе рубит сволочь мечом из последних сил. По ногам, по животу, куда придётся, куда достанет. Да, он тоже достоин. Усмехнулся бы – да даже на гримасу уже сил не хватает.

Погано. Левая рука совсем отнялась. Сломана, даже к бабке не ходи. Голова кружится, тошнит, всё нутро болит. Выворачивает постоянно, с кровью и какими-то ошмётками. Как знать, может он протянет не дольше Астольфа…

Два грозных северных тролля, две мохнатые кучи, изрубленные, в потёках запёкшейся кровищи, в лужах красного снега, лежат в десятке шагов друг от друга – кто где свалился, где каждую тварь наконец смерть настигла и покинуло последнее дыхание жизни. Теперь их нужно освежевать и расчленить. Клыки, когти, шкура – за всё это хорошо платят на рынке. Очень хорошо. По две сотни золотых фениксов с каждой твари можно выручить. А отрубленная троллья башка или рука – верное доказательство того, что заказ выполнен, без этого староста-наниматель не даст ни гроша.

Пятеро бойцов стоят линией. Перед ними ещё пятеро – лежат в снегу. И лишь один на еловых волокушах. Это сержант Экберт, и он единственный из них ещё жив. Знаменосец, он же трубач, он же интендант, он же походный врач, ныне принявший командование тем, что осталось от отряда наёмников на себя, сказал, что сержант ещё будет жить. Вроде бы. Голова у него повёрнута набок, а всё лицо налилось синюшной кровью, шея кривая, и даже мужицкому глазу видно, что позвонки сломаны. Но сержант дышит. Весь поломан, лежит исчерна-красный, распух как гниющий помидор, но жизнь ещё теплится в нём, может для него ещё не всё кончено. В отличие от тех, что лежат рядом, разорванных, светящих на чисто-белом снегу грязно-белыми головками плечевых и локтевых костей, рёбер, выпроставшихся из тюрьмы почерневшей уже плоти. И под ними снег бурый. Только Астольф словно уснул после тяжкого дня, невредимый внешне, и будто там, во сне, кто-то неустанно кормит его со стола победной трапезы, из-за чего брюхо и грудина его раздуваются с каждой минутой шире и шире.

И снег валит хлопьями, как и полчаса, как и час назад, и всё равно ему, нет и не было для него ни людей, ни троллей, ни короткой и яростной стычки этой между зверем и человеком. Ему всё равно. Он метёт. Он валит хлопьями, большими и пушистыми. И снова стоит в лесу мёртвая тишина.

***

Староста Василькового Дола Мелитон Петин наблюдал сельскую площадь через слюду окна своей уютной светлицы, расположенной на втором этаже роскошного терема, и, поскольку комната была угловой, ему открывался вид не только на площадь, но и на самую широкую улицу вверенного в его управление села. Зима приближалась неумолимо, мчались по небу, откуда-то с северо-восточных пустошей, тяжёлые чёрные облака, и несли с собой метели, вьюги и снег, столько снега, что, если бы он разом растаял, столько воды не вместило бы в себя ни одно море. Скоро. Уже скоро зима станет полноправной владычицей и здесь, пару дней подождать только. Последние приготовления давно закончены, хлеба убраны и закрыты по амбарам, сараям да подполам, скот греется в стойлах и хлевах. Метёт, метёт белёсой крупой позёмка, застилая этим небесным сахаром мёрзлую потемневшую землю. Всё идёт своим чередом, и староста был доволен.

Приказчик из Пегого Города, дорогой и долгожданный гость Янус Ческий отбыл в обратный путь на следующее же утро после памятного разговора. Он был спокоен и сдержан, лишь парой как бы случайных слов дал понять, что уговор их со старостой в силе, и что всё, что было решено, будет исполнено. И староста очень надеялся на это и был доволен. Третьего дня возвратился отряд наёмников, снаряжённый ранее на убийство троллей. Вернулось шестеро из десяти, все вида плачевного, один на носилках. Но старосту это мало тревожило – такова жизнь боевого брата, это их работа, и он её оплатил, как было обещано. Голову тролля наёмники обменяли на восемь сотен золотых фениксов, себе, конечно же, оставили трофеи, и, не задерживаясь больше ни на секунду, исчезли из села. Теперь же староста ждал последних гостей, которых, надо сказать, в Васильковом Долу за минувшую неделю итак побывало слишком много. Но всё это было рассчитано, всё шло, как ожидалось, и староста был доволен.

Мерный топот шагов на лестнице не заставил его вздрогнуть от неожиданности. В дверь постучали, и, после разрешения войти, на пороге светлицы хозяина терема возник мужик с холодными глазами, плотно сжатыми губами и чёрной бородой на плоском лице. С топором у пояса.

– Батюшка Мелитон, купцы приехали. Стоят за версту перед селом, на лесной опушке, там, где Вы сказывали.

– Хорошо. Пошли сейчас до них и скажи, чтобы старший ко мне явился. С деньгами и при полной готовности. А ты молодец. Вы с ребятушками хорошо сослужили мне. В очередной раз. И я это ценю. – Отойдя от окна, староста достал из большого сундука увесистый холщовый мешок и протянул его бородатому. – Шестьсот монет золотом. Заслужил.

Довольный, спрятав мешок за спину и собравшись уже было уйти, мужик остановился вполоборота в дверях и обернул суровое лицо своё к старосте.

– А всё же, батюшка Мелитон…

– Ну что ещё?

– А может… того? Проще как-то можно было? Уж мы пока этих троллей искали, пока из берлоги их выкуривали, огнём и собаками травили… По сугробам да буеракам. Насилу ушли невредимые. Ух и злющие они же были со спячки.

– А и хорошо, что злые. Вон как всё получилось – лучше не придумаешь. Выгнали их на деревню, они там побалагурили. Дело сделано, комар носа не подточит.

– А может того… Разбойников бы нанять бы. Оно и проще, и понятнее… И дешевле б.

– Так ведь в том и дело, дорогой, что и проще, и понятнее. Мы бы за ними тоже отряд снарядили. А разбойников ведь никогда всех до единого не убивают. Начали бы пытать, дознаваться что да как, кто такие, откуда. Тут бы они и сдали и всех и всё. А вот эти – Староста махнул на полку, где лежала закоченевшая голова тролля. – Что живые, что мёртвые, и хотели бы – да всё равно б ничего не рассказали, ха-ха-х. Ну полноте. Иди, зови купца старшого. Говорить будем.

Дверь захлопнулась, и Мелитон Петин, довольный собой безо всякой меры, бухнулся в кресло за резным письменным столом. Итак, убытки: Тысяча приказчику из Пегого Города, восемь сотен наёмному отряду за работу, шесть сотен ребятушкам за службу. Всего две тысячи четыреста золотых. Не кисло. Прочее: Разрушенные после троллей избы в деревне восстановит бургомистр за счёт княжеской казны, он же пришлёт новых батраков в счёт убитым. Это ясно. А что по прибыткам? Надёжно спрятанная в проверенном лесном схроне телега пушнины, «потерянная из-за нашествия троллей», как указано в отчёте бургомистру – пятнадцать тысяч золотом, по уговору с купцами, главный из которых уже идёт к нему с деньгами. Итого чистого, только его, старосты Василькового Дола, прибытка – двенадцать тысяч шестьсот золотых – неплохой подарочек к новому году. Староста довольно улыбнулся, откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову. Второй терем, что ли, отстроить? Или повременить пока? Распределить на иные нужды? Какая разница! Эхх, жизнь хороша, жизнь воистину прекрасна! И староста был доволен.