Огненный змей

Глава 1

Людское море на торжище волнуется, колышется, словно настоящее, соленое, за бортом боевой ладьи, расступаясь перед конем молодого — по крайней мере, они так думают — княжьего воеводы. Скучно. Ни узорные ткани, ни скатные жемчуга, ни ножны да седла взора не радуют — хочется снова отправиться в поход. Услышать свист вражеского клинка перед своим лицом. Увернуться, увидеть ужас в чужих глазах и почувствовать вкус свежей крови на клыках.

Люди смотрят на него, склоняя головы и срывая шапки с кудрей, и тут же возвращаются к прерванным разговорам, кроме мальчишек, принимающихся восторженно обсуждать, как их скоро обязательно возьмут в дружину. В дружину их, конечно, никто не возьмет, окромя, может, самых везучих, да когда мечтать-то, как не в детстве. Правда, сам он в их возрасте не хотел убивать людей и считал самойпочетной долей быть ремесленником, как отец. Да боги судили иначе, счет погибшим от его рук и клыков он давно потерял. Какие-то девки тоже кидаются его обсуждать, он мельком слышит, как одна произносит со смущенным хихиканием его имя, «Никита», а другая начинает ее распекать, бросая на него испуганные взгляды. По правде, вторая умнее, и выглядит хорошенькой… Да другой случайный разговор привлекает больше внимания, заставляя навострить уши, забыв о девках.

— Может, змей огненный к Любавушке повадился, — старуха сокрушенно качает головой. — Высохла вся. Как муж ее с похода не вернулся…

«То не я!»

— Здрав буде, господине, — старуха замечает внимание Никиты. — Подарок, чай, присматриваешь? Крестнику, аль, может, байстрюку?

Никита только сейчас обращает внимание, чем она, собственно, торгует. Ребячьи игрушки да пояски ему без надобности: как и все упыри, он бесплоден. Напоминание, что у него могли бы быть свои дети, каждый раз тянет болью где-то под сердцем. Зато упыри не стареют: Никита уже проворачивал нехитрый обман, чтобы скрыть свою суть: выдавал себя за собственного сына, воспитывавшегося где-то в глухом скиту да подделывал смерть прошлой личности. Всех удивляло сходство, обыкновенно сыновья не столь сильно похожи на отцов. Зато никто не придерется, что самозванец.

— У сына побратима именины давеча были, — небрежно бросает Никита, соскакивая с коня. Он совершенно не помнит, правда то аль нет, да мало ли у него побратимов! — Так что ты там говорила про Любаву? Я, может, того… — он чешет в затылке, чуть задумавшись. — Посвататься к ней хочу!

— Да зачем тебе та Любава, господине! — заламывает руки старуха. — Кожа да кости, хворая! Подержаться не за что! Вот хочешь внучку старшую позову — кровь с молоком, откормленная, как поросеночек, уже пятнадцать весен исполнилось!

— Я ж жену не на жаркое ищу… — Никита несколько теряется от ее напора. Знала бы она, что пред ней упырь, по-другому бы заговорила! Наверное. Некоторым и упырь сойдет, если богат да в почете у князя. На самом деле, он не собирается свататься к Любаве, и даже не помнит, как она выглядит. Да и в жены бы лучше присматривал вдову, чем девку: не оберешься плача, поездок по богомольям да походов к бабкам-ведуньям, когда поймет, что детей не будет. А ведуньи ведь могут и правду сказать. Пусть лучше выйдет за кого-нибудь, от кого сможет родить, так честнее. — Ты мне лучше про Любаву скажи! Чем болеет-то?

Никита чувствует вкус охоты, чуть не дрожит от возбуждения, словно гончий пес с княжьей псарни, почуявший зверя. Огненными змеями народ зовет самых могущественных упырей, таких, как он сам. Они получаются из поднятых трупов, призванных князьями-колдунами из правящего дома себе на служение. После того, как Русь покрестилась в Царьградскую веру, таких нет больше. Другой упырь — вот стоящий противник, славная будет битва! Обычные люди слишком слабы, чтобы противостоять Никите в поединке. Да может врет старуха, а та Любава просто застудилась, да и все.

— Как муж ее не вернулся, сохнуть стала, да счастливая ходит, улыбается все время, как дура последняя, — старуха осуждающе качает головой. — И на шее следы, как ветром убрус сбило, люди видали…

Замужние женщины и вдовы носят под шапкой длинные полотнища ткани, называемые убрусами аль полотенцами, оборачивая ими голову да шею в несколько рядов, и увидеть следы зубов под такими уборами нелегко. Но то, что старуха рассказывает, правда похоже на то, что вдова стала жертвой упыря: сильнейшим из них хватает одного прикосновения, чтобы заморочить жертве голову, наслать вожделение, а то и притворится тем, кого она любит и ждет. Никита, правду сказать, не пробовал: он предпочитает кровь врагов.

— Сказки то все! — Никита уверенно улыбается. Нечего привлекать внимание простых смертных к существовании подобной нежити! — Просто тоскует вдовушка, аль застудилась. Напомни-ка мне, лучше, где ее дом!

Он покупает пару деревянных лошадок — найдет, кому подарить, и покидает торжище. У него появились дела поувлекательнее!

***

Любава действительно ходит, улыбаясь как дурочка, и даже не замечает, что княжеский воевода вдруг начал за ней следить. Взаправду замороченная! Никита однажды потерял не худших воинов, когда их решила съесть упырица, дочка союзного князя. Девчонка умерла от болезни, а отец так скорбел, что сам поднял труп. С такими же остекленевшими глазами ходили, как теперь Любава. Упырицу он тогда убил, хоть и девка, силой она не уступала нескольким воинам-мужчинам, кому другому было бы не по силам. Ее отец перестал быть союзным, но его дружину Никита разбил в бою. Никто не смеет посягать ни на его побратимов, ни на подданных его князя, таких, как Любава, даже сородичи! Князь-колдун его затем и поднял!

А может, Никита просто истосковался по стоящему поединщику…

Любавин «огненный змей», в отличии от нее самой, замечает преследователя. Нападает подленько, со спины, обычный человек ничего не успел бы сделать, упал бы с ножом в спине. Никита же уворачивается и смеется упырю в лицо, выхватывая меч. Кладенец с зеленым камнем в «яблоке» он получил в Немецкой земле, говорят, на мече чары, способные убить любую нежить. И все же сила не в клинке, а в руке, что его держит. Он даже дает противнику долю мгновения, чтобы тот успел увернуться. Не хочется заканчивать бой, не начав.

— Ты — Никитка, княжеский пес, — выплевывает чужой упырь с презрением. Он выглядит совсем молодым парнем, да глаза старые и блеклые. По выговору не местный, откуда-то с северных княжеств. — Зачем тебе обычные людишки? Их жалкие жизни должны питать нас, как богов!

Многие упыри так считают. Княжеская дочка, помнится, тоже мнила себя богиней, и еще один, убитый Никитой до нее… тот каждый год требовал себе девок в жертву, с особыми почестями и дарами.

— Мы не боги, мы просто поднятые трупы! — Никита легко уворачивается от когтей, тяжелый клинок отработанным движением обрушивается на шею противника, отделяя голову от тела. Упырь падает, мутная чужая кровь, пенясь, растекается по камням. Теперь надо сжечь труп… этот больше никому не навредит.

Никита чувствует себя разочарованным: упырь оказался слабым, привык убивать беззащитных девок! Даже достойного поединка не вышло!