Одуванчики

Глава 1

Дорога от королевского замка до ворот загородной резиденции, Фонтенбло, занимала около двух часов медленной езды. Последние три мили экипажи шли по узкой, вымощенной крупным булыжником аллее, обсаженной старыми липами. Липы уже распустили клейкую молодую листву, и сквозь неё пробивались косые лучи послеполуденного солнца. Воздух здесь пах иначе, чем в столице: не было дыма пекарен, запаха конского навоза от тысяч экипажей, не было вечной сырости каменных стен. Пахло нагретой хвоей, молодым папоротником и, чуть сладко и горько одновременно, — цветущими одуванчиками, которые сплошным ковром покрывали луговины по обе стороны дороги. Кареты остановились перед главными воротами — чугунными, коваными, с королевским вензелем в центре. Ворота были распахнуты настежь, и за ними открывался внутренний двор, вымощенный крупным белым камнем. По периметру двора, вдоль фасада замка, были высажены кусты сирени — сейчас они стояли в цвету, тяжёлые лиловые и белые гроздья клонились к земле. Фонтан с фигурой Фавном работал: струя била ровно изо рта изваяния, без перебоев, и вода собиралась в чаше, успевшей нагреться за день.

Первым из кареты вышел король. Его имя — Король Солнце было известно каждому человеку в королевстве и безусловно любимо также каждым. Когда его высокая фигура в тёмно—синем сюртуке при параде появилась из полумрака экипажа на яркий свет, казалось, что день стал ещё светлее. Он был широк в плечах, чуть выше среднего роста. Его волосы — русые, с ранней пробивающейся сединой на висках — были зачёсаны назад и открывали высокий, чистый лоб. Он спустился на землю без помощи слуги, сам отряхнул полы сюртука от дорожной пыли и оглядел двор. Он не улыбался — не потому, что был недоволен, а потому, что имел привычку прежде оценивать обстановку. Двор был пуст, если не считать трёх слуг, вышедших из боковой двери кухни и замерших в низком поклоне. Никто из посторонних не знал точного дня приезда — так было заведено. Король одобрительно кивнул: тишина, отсутствие суеты, только ветер шуршит в кронах деревьев. Он повернулся к карете и подал руку супруге.

Королева Луна выходила из экипажа медленно, с той особой плавностью, которая была ей присуща. Она была стройна, чуть выше плеча мужа, с очень светлыми, цвета свежевыпавшего снега волосами, уложенными в дорожную причёску — низкий пучок, из которого выбилось несколько вьющихся прядей. Её платье из тонкого шёлка небесного цвета было простым по меркам двора, но очень дорогим по исполнению: ни одной лишней ленты, только мелкая вышивка по вороту. Она взяла мужа под руку и сказала тихо, так, чтобы слышал только он:

— Здесь хорошо. Это место хранит столько тёплых воспоминаний.

Король сжал её пальцы в ответ. Это был их старый, молчаливый жест.

Из второй кареты — более лёгкой, без гербов, предназначенной для молодых принцев — выскочил старший сын, Черноус. Высокий, по-мальчишески угловатый, с острыми чертами лица,тёмными, почти чёрными волосами, которые были взъерошены и торчали непослушным ёжиком в разные стороны. Глаза у принца были жёлтые, хищные, с вертикальными змеиными зрачками. Если бы драконий возраст можно было измерить в человеческих цифрах, то принцу было бы лет 17-18. Юноша спрыгнул на землю, даже не глядя на подножку, и тут же отошёл в сторону, чтобы размять ноги. В правой руке он сжимал эфес шпаги — своей личной, не тренировочной, а боевой, с тёмной рукоятью. Он осмотрел фасад замка прищуренным взглядом.

— Мало башен, — сказал он без выражения, ни к кому не обращаясь. — Отсюда отстреливаться будет неудобно, если резиденцию решат осаждать.

Король бросил на него быстрый взгляд. К едким замечаниям сына он привык, но крайне не одобрял этой нескончаемой желчи. Черноус встретил его взгляд без вызова, но и без смирения. Просто смотрел прямо, как смотрят волчата на вожака, проверяя, не дрогнет ли тот. Король не дрогнул. Он только сказал:

— В этом нет нужды. Здесь у королевской семьи нет врагов.

—У королевской семьи везде есть враги, — ответил Черноус, и это прозвучало не как дерзость, а как констатация факта.

Он отошёл к фонтану, наклонился, зачерпнул горсть воды ладонями, выпил и вытер рот тыльной стороной ладони.

Чуть позже из кареты показался младший принц Драгги, которого слуга поставил на землю, потому что сам он, занятый чтением, не заметил, что экипаж уже остановился. По человеческим меркам Драгги сейчас было бы лет десять, он был полной противоположностью брату: невысокий, с мягкими, пушистыми светлыми волосами, которые вились на концах, голубоглазый, со щеками, ещё не потерявшими детской припухлости. Он держал в руке книгу в кожаном переплёте — сказки северных народов, с картинками, — и его палец закладывал страницу, на которой он остановился.

— Мы приехали? — спросил он, оглядываясь, и тут же увидел одуванчики. Его лицо осветилось той искренней радостью, которая бывает только у детей. Он побежал к ближайшей лужайке, наклонился и сорвал один цветок, поднёс к носу.

— Они пахнут мёдом, — сказал он матери, которая уже подошла ближе.

— Мёдом и солнцем, — согласилась она мягко и погладила его по макушке.

Тем временем управляющий резиденцией — старый дворянин в поношенном, но чистом сюртуке, с седыми бакенбардами — вышел на крыльцо и сделал три шага вперёд, после чего замер, ожидая, пока король обратит на него внимание. Король заметил его сразу, но не подошёл, а кивком подозвал к себе. Управляющий приблизился, поклонился, доложил:

— Ваше Величество, в замке всё готово. Спальни проветрены, бельё сменено, кухня ждёт вашего приказа. Охотничьи ружья смазаны и развешены в оружейной. Конюшни осмотрены — ваша лошадь, Тень, здорова и бодра.

— Дрова? — спросил король коротко.

— В каждой спальне заготовлены дрова на три вечера, хотя дни стоят тёплые.

— Вода в купальне?

— Нагрета, Ваше Величество. И в пруду вода чистая, мы спустили старую и напустили новую из родника.

Король кивнул и жестом отпустил управляющего. Затем он повернулся к семье, и они все вместе прошли в дом.

Внутри, в вестибюле, было прохладно и темновато после яркого солнца. Мраморный пол, натёртый до состояния зеркала, отражал скудный свет из высоких окон. Пахло воском, старым деревом и чуть-чуть — дымом из камина, который растопили с утра, чтобы выгнать сырость, и теперь он догорал, оставляя после себя только угли и тепло, разлившееся по нижней части стен.

Королева остановилась посередине вестибюля, подняла голову к потолку — там была лепнина в виде дубовых листьев и желудей, работа столетней давности — и улыбнулась той тихой, кроткой улыбкой, которую понимал только её муж.

— Я скучала, — сказала она вслух.

— Я тоже, — подтвердил король, и в его голосе впервые за день послышалась та расслабленность, которую он позволял себе только здесь, в уединении.

Черноус, не дожидаясь указаний, понёс саквояжи вверх по лестнице — он знал замок с детства и помнил, где, чья комната. Его шаги гулко отдавались на дубовых ступенях. Драгги остался внизу и теперь стоял у окна, глядя, как ветер колышет одуванчики за стеклом.

— Мама, здесь есть совы? — спросил он.

— В лесу есть всё, — ответила Луна.

Король подошёл к ней, встал рядом, положил руку ей на поясницу. Она откинула голову ему на плечо, на мгновение — короткий жест, который никто не видел, потому что слуги ещё не вошли, а дети уже убежали.

— Три дня, — сказал он тихо. — Только три дня тишины.

— Этого достаточно, — ответила она.

На улице фонтан продолжал ровно бить своей струёй, солнце опускалось к гребню горной гряды, и одуванчики начинали потихоньку закрывать свои головки, предчувствуя вечер.

***

Первый день в резиденции прошёл для Черноуса хуже, чем он ожидал.

Он проснулся рано — ещё затемно, по привычке, выработанной годами тренировок. Кровать в его спальне была широкой, с резными столбиками по углам и тяжёлым балдахином из тёмно—зелёного бархата. Окно выходило на восток, и первые лучи солнца уже золотили часть комнаты. Он полежал с минуту, глядя в потолок, где лепнина изображала сцену охоты на вепря — античные охотники с копьями, собаки, терзающие зверя. Потом сел, спустил босые ноги на холодный пол и остался так, сидеть, не шевелясь. В замке было тихо. Слишком тихо.

В столице к этому часу уже гремели колёса по булыжнику, кричали торговки рыбой, трубили в рожки почтальоны. Здесь — только птицы. Какая-то пичуга за окном выдавала длинную, затейливую трель, и это раздражало Черноуса больше, чем любой городской шум.

Он оделся сам — отказался от помощи слуг, которых король настоял взять с собой. Чёрные бриджи, высокие сапоги с отворотами, простая белая рубашка без кружев, поверх — стёганый жилет тёмно-синего сукна. Шпагу он пристегнул к поясу прежде, чем застегнуть жилет. Так было правильнее.

Внизу, в столовой, уже накрывали завтрак. Король и королева сидели за дальним концом длинного дубового стола — в утренних халатах, что было знаком полной непринуждённости, позволительной только здесь. Драгги уже управился с кашей и теперь тыкал вилкой в засахаренную сливу, не столько ел, сколько размазывал её по тарелке в задумчивом рисунке.

— Доброе утро, сын, — сказал король, не поднимая головы от газеты — столичные ведомости доставили с утренним обозом.

— Утро, — коротко бросил Черноус, садясь на своё место.

Ему положили яйцо всмятку, поджаренный хлеб с маслом и чашку горячего шоколада — густого, горьковатого, как он любил.

Он съел всё молча, без видимого аппетита. Королева смотрела на него иногда, но не заговаривала: она знала, что сын в такие утра неразговорчив.

После завтрака Черноус вышел во двор. Солнце уже поднялось выше крыши, но ещё не припекло. С камней сошла роса, и мостовая блестела влажно. Он обошёл фонтан, заглянул в конюшню — его лошадь, вороная кобыла по кличке Мгла, фыркнула и ткнулась мордой ему в плечо. Он потрепал её по холке, провёл рукой по гладкой, нагретой солнцем шее.

— Погуляем вечером, — сказал он ей. — Не сейчас. Не хочется.

Мгла моргнула длинными ресницами и отвернулась.

Он вернулся в замок, поднялся в библиотеку. Это было единственное место, где он мог провести время без дела, не чувствуя себя праздным. Книги здесь стояли от пола до потолка — в кожаных переплётах, с золотым тиснением, с потёртыми корешками. Он вытащил наугад один том — «О военном искусстве», переплёл, зевнул, положил обратно. Другой — «История походов Карла XII», пробежал глазами страницу, закрыл. Третий — атлас звёздного неба, с гравюрами созвездий. Здесь он задержался дольше, водя пальцем по линиям, соединяющим точки. Но и это быстро наскучило.

Он вышел из библиотеки и пошёл по анфиладе. Пустые комнаты сменяли одна другую: гостиная в серых тонах, малая столовая, бильярдная (стол был накрыт сукном, кии стояли в углу, но играть в одиночку не имело смысла), зала для приёмов с портретами предков на стенах. Черноус остановился перед портретом деда — короля, правившего в кровавый, давно канувший в лету век. Дед был изображён в доспехах, с мечом в руке, на фоне горящего города. Черноус долго смотрел на этот меч.

— Ты убивал, — сказал он портрету. — И тебя за это не ругали.

Портрет промолчал.

К полудню скука стала физической. Она ощущалась как тяжесть в груди, как зуд под кожей. Черноус попытался фехтовать с тенью в большом зале — сделал несколько выпадов, связку ударов, закончил уколом в воображаемого противника. Но без партнёра это было пресным. Он швырнул шпагу в ближайшее кресло — она вонзилась в обивку и осталась торчать, вибрируя.

— Я здесь сойду с ума, — сказал он вслух пустой комнате.

Он вышел на заднее крыльцо, которое выходило в небольшой внутренний садик, обнесённый каменной стеной. Здесь росли старые яблони, ещё не распустившие цвет полностью, только розовые бутоны на кончиках ветвей. Он сел на каменную скамью, упёр локти в колени, опустил голову.

Солнце припекало макушку. Где-то за стеной жужжал шмель. Одуванчики — их запах проникал отовсюду — казались ему насмешкой. Эти жёлтые, наглые сорняки, которые лезут повсюду без спроса. Он сорвал один, покрутил в пальцах, раздавил. Пальцы стали липкими от млечного сока.

— Тебе не идёт быть грустным, — раздался голос за его спиной.

Черноус не вздрогнул. Он узнал этот голос раньше, чем понял, откуда он идёт. Медленно повернул голову.

Рей стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к яблоневому стволу. Как он здесь оказался — Черноус не знал. Должно быть, приехал с утренним обозом, но не доложился, а по своей привычке прошмыгнул через кухонный вход. Он всегда так делал.

Рею было семнадцать, но выглядел он моложе — из-за худобы и этих длинных, ниже плеч, золотистых волос, которые он не завязывал, а носил распущенными, отчего они постоянно лезли в глаза. Он был одет в модный фиолетовый сюртучок безупречной кройки, который идеально облегал его субтильную фигуру, тёмные кюлоты и налакированные туфли. Его лицо — узкое, с острым подбородком — освещала улыбка, которую Черноус знал с детства. Эта улыбка означала: «Я что—то придумал, и тебе это понравится». Рей удивительным образом сочетал в себе как юношеские, так и почти женственные черты. Парень был хрупким, с кожей белой, как лист бумаги, очень правильными точёными чертами лица.

Глаза у Рея были голубые — очень светлые, почти прозрачные, как вода в горном ручье. В них всегда плясали искорки, даже когда он делал серьёзное лицо. Сейчас искорки плясали вовсю. Идеальность образа Рея портили шрамы. Уродливые рубцы пересекали лицо юноши сразу в нескольких местах — то были следы жуткой болезни, которая некогда чуть не утянула Рея в объятия смерти.

— Ты как сюда пробрался? — спросил Черноус, не вставая со скамьи.

— Я же теперь при дворе что-то типа твоего личного слуги, — пожал плечами Рей. — У слуг есть свои ходы. Твоя мать сказала, что я могу приехать, потому что ты без меня скиснешь. Её слова.

— Мама так не говорит.

— Она сказала мягче. Но смысл был тот же. — Рей отлепился от яблони, подошёл ближе, сел на корточки перед Черноусом, заглядывая ему в лицо снизу вверх. — Ты правда киснешь. Я по твоей шее вижу. Когда ты злой, у тебя венка вот тут дёргается.

Он ткнул пальцем в шею принца, чуть ниже уха. Черноус перехватил его руку на полпути, сжал запястье — не больно, но ощутимо.

— Не тыкай в меня.

— А я и не тыкаю. Я показываю. — Рей не пытался вырваться, только улыбнулся шире. — Ты чего? Скучно?

Черноус отпустил его руку, откинулся на спинку скамьи.

— Скучно, — признал он. — Здесь нет ничего. Лес. Цветы. Птицы. И всё.

— И одуванчики, — добавил Рей.

— И одуванчики.

Рей встал, отряхнул колени. Посмотрел на небо — чистое, яркое, ни облачка. Потом перевёл взгляд на стену, за которой начинался луг, сплошь покрытый жёлтыми головами.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда?

— Туда. — Рей кивнул на луг. — Я покажу тебе кое—что.

— Что именно? — спросил Черноус, уже вставая.

Рей сделал шаг назад, к калитке в стене, и обернулся. Его длинные волосы взметнулись и упали на плечи. Солнце светило сквозь них, превращая каждый волос в тонкую золотую нить.

— Если скажу — не будет сюрприза. — Он взялся за щеколду калитки, толкнул её. Та со скрипом отворилась, и в садик хлынул запах луга — тёплый, сладковато-горький, с ноткой дикого тимьяна. — Идёшь?

Черноус поправил шпагу на поясе, одёрнул жилет.

— Иду. Но если это опять будут лягушки...

— Лягушки были один раз, — перебил Рей, переступая порог. — И ты сам сказал, что было смешно.

— Я сказал, что было глупо.

— Ты сказал «смешно», я помню.

Он вышел на луг и, не оборачиваясь, пошёл вперёд — прямо по траве, не разбирая дороги, раздвигая высокие стебли одуванчиков. Черноус постоял секунду, глядя ему в спину, потом усмехнулся — коротко, почти беззвучно — и шагнул следом.

Солнце пекло. Трава доходила почти до колен. Одуванчики были везде: в цвету и уже отцветшие, превратившиеся в пушистые белые шары, которые рассыпались от малейшего прикосновения. Рей шёл быстро, ловко, как лис — ни один стебель не цеплялся за его одежду. Черноус за ним поспевал, но с большим трудом: его высокие сапоги вязли в мягкой земле.

— Далеко? — крикнул он.

— Почти! — ответил Рей, не оборачиваясь.

Они пересекли луг, спустились в пологую ложбину, где одуванчиков стало меньше, зато появились кусты низкорослого можжевельника. Рей нырнул между ними, Черноус за ним — ветки хлестали по лицу, пахло смолой. Потом тропа вывела их на небольшую круглую поляну, совершенно ровную, как стол. Посередине поляны стоял старый дуб — огромный, раскидистый, с дуплом в стволе шириной в человеческий рост.

Рей остановился под дубом, повернулся к Черноусу. На его лице сияла та самая улыбка, которая означала: «Я же говорил».

— Здесь, — сказал он.

— Здесь что? — Черноус огляделся.

Ничего особенного: дуб, трава, солнце сквозь листву.

Рей залез рукой в дупло и вытащил оттуда верёвочную лестницу — свёрнутую, лёгкую, явно припрятанную заранее.

— Ты приготовил это до моего приезда? — спросил Черноус с подозрением.

— Я приехал на два часа раньше, — признался Рей, расправляя лестницу. — Управляющий дал ключ от кузницы, я сделал крюк, на который можно повесить. На самом верху. — Он кивнул на крону дуба. — Там сук — как сиденье. Во весь дуб только один. Вид оттуда — на всю долину. И на горы. И на замок сверху.

Черноус подошёл к дубу, задрал голову. Крона была густой, но сквозь листву действительно угадывался толстый горизонтальный сук на высоте примерно трёх человеческих ростов.

— И ты хочешь, чтобы я полез? — спросил он.

— Я хочу, чтобы ты перестал скучать, — ответил Рей, уже набрасывая лестницу на нижний сук и проверяя узлы. — А перестать скучать можно только двумя способами: либо драться на шпагах, либо смотреть на мир с высоты. Драться здесь не с кем, кроме меня, а я быстрее и уклонюсь.

— Ты не быстрее.

— Спорим?

Черноус посмотрел на друга. Потом на дуб. Потом на лестницу. Внутри него что-то шевельнулось — то самое чувство, которое он испытывал перед началом хорошей драки или опасной охоты.

Азарт.

— Лезу первый, — сказал он и ухватился за первую перекладину.

Рей улыбнулся ему вслед — той самой обворожительной улыбкой, от которой родители Черноуса считали его ангелом.

— Я знал, что ты согласишься, — сказал он тихо, так, чтобы принц не услышал: — Ты всегда соглашаешься.

И полез следом, ловко, как белка, почти без помощи лестницы — цепляясь за кору и сучки. Его золотые волосы мелькали в зелени, и снизу казалось, что по дубу взбирается кусочек солнца.

Они просидели на дубу около часа.

Сиденье — тот самый толстый сук, о котором говорил Рей, — оказалось удобнее, чем можно было ожидать. Кора была шершавой, но не скользкой; сук расходился в стороны широкой рогулиной, образуя нечто вроде естественного кресла с подлокотниками. Черноус устроился в развилке, прислонившись спиной к стволу, и смотрел вниз. Рей сидел чуть выше, на более тонком суку, свесив ноги и обхватив руками ветку над головой — поза неудобная, но он держался в ней с лёгкостью, как кошка.

Вид открывался и впрямь хороший. Замок был виден целиком — с высоты он казался игрушечным, аккуратно сложенным из каменных кубиков. Двор, конюшни, фонтан — всё уменьшалось, становилось плоским, как на чертеже. Дальше тянулся луг, за ним — лес, тёмной щетиной, уходящий вверх по склону. Горы на горизонте были синими, с белыми прожилками снега в расщелинах. Солнце стояло уже высоко и пекло нещадно, но под листвой было прохладно.

— Хорошо, — сказал Черноус. Это было высшей похвалой с его стороны.

Рей просиял. Он всегда ждал этого слова — одного короткого «хорошо», которое означало, что он справился, что угодил, что его присутствие имеет значение. Он не ответил ничего — только улыбнулся и посмотрел туда же, куда смотрел принц, делая вид, что наслаждается видом. На самом деле он смотрел на профиль Черноуса: чёткую линию подбородка, прямой нос, тёмную прядь, упавшую на лоб. Но это длилось только мгновение. Рей быстро отвёл глаза.

— А давай… — начал он, но не закончил.

Снизу послышался треск.

Кто-то продирался сквозь можжевеловые кусты — неумело, громко, не прячась. Ветки ломались, раздавалось сопение, потом шорох осыпающейся земли. Рей насторожился, вытянул шею, пытаясь разглядеть, кто идёт. Черноус тоже посмотрел вниз, но без тревоги — он уже догадался.

Из кустов вывалился Драгги.

Младший принц был в том же утреннем платье — светло-голубом, с кружевным воротником, которое мать выбрала для загородного отдыха. Но теперь на кружевах висели репейники, штаны были мокры до колен, а на щеке краснела длинная царапина — видимо, от ветки. В одной руке он сжимал свою книгу, в другой — большой одуванчик, уже наполовину облетевший. Он тяжело дышал, оглядывался по сторонам, и его круглое лицо выражало смесь надежды, усталости и обиды.

— Я знал, что вы здесь! — крикнул он вверх, заметив ноги, свисающие с веток. — Я вас по следам нашёл!

Рей скривился так, словно съел что-то кислое. Он не сказал ни слова, но всё его тело выразило крайнюю степень неудовольствия: плечи поджались, ноги перестали болтаться, пальцы вцепились в ветку побелевшими костяшками.

— Лягушонок, — сказал он и голос его прозвучал холодно, совсем не так, как минуту назад, когда он говорил с Черноусом. — Приполз. Как ты нас нашёл?

— Я же сказал — по следам! — Драгги не обратил внимания на тон. Он всегда не обращал внимания на тон Рея — либо по наивности, либо потому, что умел прощать обиды, которые другой не простил бы и за десять лет. — Вы топтали траву, и одуванчики сломаны. И потом, я знал, что вы пойдёте туда, где интересно. Мне тоже интересно. Возьмите меня с собой!

Последнюю фразу он выкрикнул такой искренней надеждой, что даже Черноус, видавший всякое, на секунду замялся.

Рей посмотрел на принца. В его голубых глазах плясали искорки — но теперь это были не весёлые искорки, а злые, как у кошки перед прыжком.

— Нет, — сказал он коротко. — Мы заняты.

— Чем?

— Взрослыми делами.

— Тебе семнадцать, — возразил Драгги, который, несмотря на свои восемь лет, умел быть на удивление логичным, когда хотел. — Ты не взрослый. И Черноус тоже. Вы просто сидите на дереве.

Рей не нашёлся с ответом. Это его разозлило ещё больше. Он спустился на один сук ниже, чтобы быть ближе к земле, и теперь нависал над Драгги, как хищная птица.

— Слушай, лягушонок, — сказал он, и каждое слово было отточено, как лезвие. — Ты липучий, как репей. Ты везде лезешь. Ты маленький, ты ноешь, ты вечно с этой своей дурацкой книжкой… И вообще, ты…

— Рей, — перебил Черноус.

Голос его был спокоен, но в нём появилась та нотка, которая не терпела возражений, не громко, не строго, но так, что любой умный человек сразу замолкал.

Рей замолчал. Он не закончил фразу, но договорил её про себя — и по его лицу было видно, что там, в этой невысказанной части, не было ничего хорошего.

Драгги стоял внизу, задрав голову. Его голубые глаза — светлее, чем у Рея, почти прозрачные — смотрели на брата с тем выражением, которое бывает только у младших детей, обожающих старших. Он не плакал. Он вообще редко плакал, хотя многие думали, что такой мягкий мальчик должен быть очень раним.

— Черноус, — позвал он тихо. — Можно я к вам? Я не буду мешать. Я просто посижу внизу. Я даже на дерево не полезу, если вы не хотите. Я почитаю.

Черноус молчал несколько секунд. Он смотрел на брата — на его испорченное кружево, на царапину на щеке, на этот жалкий одуванчик в руке, который рассыпался от любого дуновения. И что—то внутри него — то, что он сам называл слабостью и прятал глубоко — шевельнулось.

Он вздохнул. Потом перевёл взгляд на Рея.

— Спускаемся, — сказал он.

— Что? — Рей не поверил своим ушам. — Зачем?

— Спускаемся, — повторил Черноус и начал осторожно спускаться по верёвочной лестнице, не глядя на друга.

Рей остался на суку, глядя ему в спину. Его красивое лицо исказилось на мгновение — гримаса боли, обиды, ревности, всего сразу. Потом он взял себя в руки, и лицо снова стало безмятежным, как у ангела с церковной фрески. Он спустился следом — легко, почти бесшумно, и приземлился на траву рядом с Черноусом, отряхнул руки.

Драгги стоял в трёх шагах, переминаясь с ноги на ногу. Он не знал, разрешено ли ему подойти ближе.

Черноус подошёл к нему сам. Посмотрел на царапину, потом на книгу, потом на одуванчик.

— Больно? — спросил он, кивнув на щёку.

— Немного, — честно ответил Драгги.

— Потерпишь?

— Да.

Черноус взял у него из рук облезлый одуванчик, повертел в пальцах, бросил на землю. Потом положил руку брату на плечо — жест, который он позволял себе редко, и только когда рядом не было чужих глаз. Но Рей был здесь, и он всё видел. Черноус знал это, но не убрал руку.

— Идём с нами, — сказал он. — Покажешь, что там в твоей книжке.

Лицо Драгги осветилось такой радостью, что его можно было бы назвать солнечным, если бы король уже не носил это прозвище. Он подпрыгнул на месте, потом спохватился, одёрнул курточку и сделал серьёзное лицо.

— Там картинки, — сказал он. — Драконы. И феи. И один рыцарь, который победил змея.

— Змея? — переспросил Рей, не скрывая насмешки. — Не дракона, а змея?

— Змея, — подтвердил Драгги, глядя на него без тени смущения. — Огромного. С крыльями. Но это называется «змей», потому что он ползает, а не летает. У него крылья для того, чтобы быстрее ползать.

Рей открыл рот, чтобы сказать что-то язвительное, но Черноус метнул в него взгляд — короткий, острый, как удар кинжала — и Рей закрыл рот. Его улыбка стала ещё шире, ещё более ангельской и неестественной, в уголках губ появилось то едва заметное напряжение, которое выдавало усилие.

— Хорошо, — сказал Рей, наклоняя голову и заставляя свои золотые волосы упасть на плечо. — Покажешь нам своего змея. Я очень хочу посмотреть на этого… змея.

— Огромного, — поправил Драгги. — С крыльями.

— Да—да. С крыльями.

Черноус повернулся и пошёл обратно к замку — не той тропой, которой они пришли, а прямо через луг, по самой высокой траве. Он шёл широко, быстро, почти бегом, так что Драгги пришлось бежать за ним вприпрыжку, то и дело, спотыкаясь о кочки.

Рей замыкал шествие. Он смотрел на затылок Черноуса — широкие плечи, ровная осанка, тёмные волосы на вороте — и его лицо было непроницаемым. Потом он перевёл взгляд на Драгги — на его короткие ножки, мелькающие в траве, на его разлохмаченную книгу, которую он прижимал к груди — и в этом взгляде не было ничего доброго.

— Мерзкий лягушонок, — прошептал он одними губами, не издавая ни звука.

И пошёл дальше, улыбаясь.

Они вышли на луг, где одуванчики уже начали закрываться к полуденной жаре. Драгги бежал впереди, показывая дорогу к замку, хотя дороги здесь не было — он просто бежал туда, где виднелись крыши, и кричал что-то про рыцаря, который сражался три дня и три ночи.

Черноус слушал вполуха, но иногда задавал вопросы — короткие, деловитые: «А меч у него был какой?», «А змей дышал огнём?». Драгги отвечал с жаром, размахивая руками, и даже не заметил, как Рей приблизился к нему со спины и резким движением сорвал с его головы пушинку одуванчика, запутавшуюся в волосах.

— Не трогай его, — сказал Черноус, не оборачиваясь.

— Я хотел помочь, — ответил Рей, и в голосе его звучала такая невинность, что любой посторонний поверил бы.

Но Черноус не был посторонним.

— Я знаю, что ты хотел, — сказал он. — Не надо. Убери от него руки.

Рей промолчал. Но на остатке пути он держался чуть поодаль и больше не приближался к младшему принцу.

Когда они вошли в ворота замка, королева стояла на крыльце — высокая, светлая, в простом белом платье. Увидев всю троицу, она улыбнулась.

— А вот и все мои мальчики, — сказала она. — Драгги, у тебя царапина. Иди, я обработаю.

— Мама, мы с Черноусом и Реем гуляли! — выпалил Драгги, подбегая к ней. — Они меня взяли с собой! Рей сначала не хотел, но Черноус сказал, и он согласился!

Королева посмотрела на Рея. Рей поклонился — изящно, с достоинством, как учили при дворе.

— Ваше Величество, — сказал он. — Драгги очень смелый. Он один прошёл через весь лес.

— Правда? — Королева погладила сына по голове. — Ты у меня храбрый мальчик.

— Я не храбрый, — сказал Драгги, прижимаясь к материнской юбке. — Просто я хотел к брату.

Черноус стоял в стороне, скрестив руки на груди. Он смотрел на эту сцену — мать, младший брат, Рей с его ангельским поклоном — и на его лице не было никакого выражения. Только жилка на шее, чуть ниже уха, чуть заметно пульсировала.

Он ничего не сказал. Повернулся и ушёл в замок, в свою комнату, оставив дверь открытой — на случай, если Драгги захочет зайти и показать книжку про змея.

Рей посмотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на Драгги, который что-то шептал матери про драконов и рыцарей.

— Лягушонок, — прошептал он снова, на этот раз чуть громче, но так, чтобы никто не услышал.

И пошёл догонять Черноуса, бесшумно ступая по каменным плитам.

***

Это случилось на второй день пребывания в Фонтенбло.

Черноус сидел в малой гостиной на первом этаже — комнате, которую королева велела обставить для детей, чтобы они не мешали взрослым читать и пить чай на веранде. (Король с королевой впервые за очень долгое время могли спокойно насладиться обществом друг друга). Здесь было проще: грубоватая дубовая мебель, потёртый ковёр на полу, на стенах — гравюры с охотничьими сценами. В углу стоял бильярдный стол, но шаров не хватало, и Черноус использовал его вместо стола для карт, разложив на зелёном сукне принесённую из дома колоду.

Рей сидел на подлокотнике его кресла — ближе, чем позволял этикет, но кто здесь мог его осудить? — и наблюдал, как принц перебирает карты.

— Скучно, — сказал Рей. В третий раз за последние полчаса.

— Я услышал ещё с первого раза.

— Может, пойдём к пруду? Там лягушки. А ещё можно кидать камни и считать, чей сделает больше кругов.

— Не хочу ни лягушек, ни камней.

— А на конюшню? Твоя кобыла стоит без дела.

— А куда тут ехать? Везде одно и то же.

Рей вздохнул театрально, откинул со лба длинную золотую прядь. Он был одет сегодня лучше, чем вчера — в чистую белую рубашку и повязал на шею шейный платок, хотя платок был завязан небрежно, по-мальчишески. Свои сапоги он начистил сажей — блестели теперь, как зеркало.

— Ты сегодня невозможен, — сказал он.

— Я всегда невозможен, — ответил Черноус, не поднимая глаз от карт.

В этот момент снаружи, со стороны двора, послышались голоса. Не слуг — слуги разговаривали тихо, почти шёпотом, когда королевская семья была в резиденции. Эти голоса были громкими, звонкими, молодыми и совершенно не боящимися никого и ничего. Черноус поднял голову. Карты выпали из его пальцев веером. Он узнал эти голоса раньше, чем увидел говоривших. Рей тоже узнал их — не по голосам, которых не помнил, а по перемене в лице принца. Лицо Черноуса, обычно мрачное или равнодушное, вдруг чуть смягчилось. Не улыбка — нет, улыбаться он умел редко и неохотно, — но какая-то тень тепла пробежала по его чертам.

— Кто это? — спросил Рей с внезапной настороженностью.

Черноус не ответил. Он встал, одёрнул жилет и пошёл к двери — не торопясь, но с той решительностью, которая означала, что сейчас произойдёт что-то, чего Рей не сможет контролировать.

Рей скользнул за ним, как тень. На крыльце, внизу, уже стояли двое.

Паренёк — высокий, поджарый, жилистый, с острыми, как ножи, скулами и длинными пепельными волосами, стянутыми в низкий хвост на затылке. Уши его были чуть длиннее человеческих — не эльфийская лопасть в пол-ладони, но заметный, изящный заострённый край, выдававший кровь лесного народца. Одет он был просто: грубая кожаная куртка, зелёная охотничья рубашка, штаны, заправленные в высокие сапоги. На поясе — нож в простых ножнах. Он улыбался — широко, открыто, по—свойски.

Девушка — чуть ниже брата, с такими же пепельными волосами, но распущенными, падающими на плечи мягкими волнами. Уши тоже заострённые, но скрытые прядями. Лицо её нельзя было назвать красивым в том смысле, какой ценили при дворе: слишком живые черты, слишком быстрый взгляд, веснушки, рассыпанные по переносице. Но в ней была та особая, дикая прелесть, которая бывает у людей, выросших в лесу и чувствующих природу так тонко, как не дано никому другому. Она носила коротенькое зелёное платье, перехваченное простым кожаным поясом, и такие же сапоги, как у брата — только поменьше размером. На плече у неё висела небольшая сумка из оленьей кожи.

— Черноус! — крикнул парень, увидев принца на верхней ступени лестницы. — А мы думали, ты в этом году не приедешь! Отец сказал, что королевский двор уехал в южные провинции.

— Передумали, — коротко ответил Черноус, спускаясь вниз. — Здравствуй, Элай. Здравствуй, Лея.

Он подал Элаю руку — по-мужски, крепким пожатием. Элай пожал в ответ с такой силой, что костяшки принца хрустнули. Потом Черноус повернулся к Лее. Та не стала подавать руку — вместо этого шагнула вперёд и слегка толкнула принца кулаком в плечо.

— Ты вырос, — сказала она. — И всё такой же мрачный.

— Ты не выросла, — ответил Черноус, и в его голосе прозвучала та странная нотка, которую Рей слышал только в разговорах принца с младшим братом. — Всё такая же мелкая и наглая.

Лея рассмеялась — звонко, беззаботно, как смеются только те, кто никогда не учился придворным лживым улыбкам:

— Наглая? Я? Это ты о моём брате, наверное.

— Я вообще ничего не делаю, — поднял руки Элай. — Я просто пришёл поздороваться. Отец велел передать: если вам нужна будет свежая дичь, он заколол кабана вчера. Шкуру уже снял, мясо висит в коптильне.

— Передай отцу спасибо, — сказал Черноус. — Король будет им доволен.

Только теперь Элай заметил Рея, стоявшего на верхней ступени с руками, скрещёнными на груди. Заметил и прищурился — не враждебно, но оценивающе, как охотник, разглядывающий незнакомого зверя.

— А это кто с тобой? — спросил он.

Черноус обернулся. Рей стоял неподвижно, и на его лице цвела та самая лучезарная улыбка, которая так легко обманывала родителей принца. Но Черноус видел, что эта улыбка не доходила до глаз. Глаза Рея были холодными, прозрачными и внимательными.

— Рей, — сказал Черноус. — Мой… — он замялся на секунду, — слуга. Да, именно так. Слуга и оруженосец.

— Оруженосец? — переспросила Лея, поднимаясь на две ступени, чтобы лучше разглядеть. — А оружие у тебя где?

— Шпага при мне, — ответил Рей, легко поклонившись. Его золотые волосы упали вперёд, закрывая половину лица. Он откинул их изящным движением, сверкнув глазами. — А вы, как я понимаю, те самые полукровки, про которых Черноус рассказывал. Дети охотника из леса.

«Полукровки» прозвучало не как нейтральное слово. Это прозвучало как пощёчина — лёгкая, почти невесомая, но рассчитанная точно.

— Мы — полуэльфы, — спокойно поправил Элай. — Если уж называть вещи своими именами. А ты — человек, насколько я вижу. Самый обычный.

— Самый обычный, — согласился Рей, и улыбка его стала шире. — Но при оружии.

«Отвратительные отродья, — размышлял Рей. — Радуются тому, что их мамаша эльфийка загуляла с человеком, и получились они — недоразумения природы».

Лея вдруг расхохоталась. Не обиженно, не зло — по-настоящему весело.

— Элай, не трогай его, — сказала она брату. — Он забавный. Как тот барсук, которого мы поймали в прошлом году. Маленький, злой и очень кусачий.

Рей побледнел — едва заметно, но Черноус заметил. Он всегда замечал всё, что касалось его друга.

— Хватит, — сказал принц, спускаясь на землю и становясь между ними. — Вы пришли в гости или ссориться?

— В гости, — ответил Элай. — Отец велел проведать вас и спросить, не хотите ли вы завтра утром пойти на охоту. В верховьях ручья видели старого лося. С огромными рогами. Отец сказал, что такой трофей достоин короля.

— Король не охотится в эти дни, — ответил Черноус. — Он отдыхает. Но я могу пойти, если вы покажете место.

— Покажем, — кивнула Лея. — Мы и сегодня можем показать. Лес недалеко. До ручья — полчаса ходьбы, если идти быстро.

Черноус задумался на секунду. Потом кивнул.

— Идёмте. Только предупрежу родителей.

Он повернулся и ушёл в дом, оставив троих на крыльце. Наступила тишина. Элай рассматривал Рея спокойно, без напряжения, как рассматривают предмет, который не представляет ни интереса, ни угрозы. Лея смотрела на свои ногти — коротко остриженные, с землёй под ногтями. Рей смотрел на них обоих и думал, как сильно он ненавидит тех, кто смеет завладевать вниманием старшего принца.

— Вы часто здесь бываете? — спросил он, делая голос нейтральным.

— Когда принц приезжает, — ответил Элай. — Мы росли вместе. Ну, почти. Он приезжал сюда каждое лето, пока не начал учиться в столице.

— И вы с ним… играли?

— Бегали по лесу. Лазали по скалам. Учились стрелять из лука. — Элай говорил без хвастовства, просто перечисляя факты. — Лея однажды сломала руку, когда упала с дерева. Черноус нёс её на себе три мили до нашего дома.

— Я несла его, — возразила Лея, отрывая взгляд от ногтей и краснея. — Он меня только морально поддерживал.

— Он нёс, — твёрдо сказал Элай.

Рей слушал, и внутри него что—то сворачивалось в тугой, холодный узел. «Росли вместе». «Бегали по лесу». «Нёс на себе». Эти двое знали о Черноусе то, чего не знал он. У них были общие воспоминания, которых у него не было. И это было невыносимо.

Он улыбнулся.

— Как мило, — сказал он. — Друзья детства. Значит, вы знаете здесь каждый куст?

— Каждый, — подтвердила Лея.

— И каждую тропинку?

— Даже те, которых нет на картах.

Рей наклонил голову, и его золотые волосы упали на плечо. В его голубых глазах зажглись искорки — не те, что были, когда он звал Черноуса на дуб. Другие. Опасные.

— А старый волчий овраг знаете? — спросил он вкрадчиво. — Тот, что за северным склоном, где земля осыпается, и водятся змеи?

Элай нахмурился.

— Знаем. Но туда никто не ходит. Тропы там нет, только осыпь. И внизу — болото. Змеи там водятся, это правда.

— А я слышал, — продолжал Рей, не сводя с него глаз, — что там, на дне оврага, есть пещера. И в пещере — старый алтарь. Ещё до королевства там поклонялись каким-то тёмным богам.

Лея переглянулась с братом.

— Это сказки, — сказала она. — Отец говорил, что там ничего нет. Только гнилые деревья и тина.

— А может, отец просто не хотел, чтобы вы туда ходили, — мягко сказал Рей. — Родители часто преувеличивают опасность того или иного места, чтобы дети не лезли.

— Твои делали так? — спросила Лея.

Рей замер. С минуту он смотрел невидящим взглядом перед собой, потом помотал головой и выдавил из себя с большим усилием:

— У меня нет родителей.

В этот момент из дома вышел Черноус — в лёгкой куртке, с перевязью через плечо и тёмным эфесом шпаги, видневшимся из-за спины, где был закреплён.

— Я готов, — сказал он. — Куда идём?

— К ручью, — быстро сказал Элай. — Покажем место, где видели лося.

— А может, — перебил Рей, выступая вперёд, — сначала зайдём в волчий овраг? Это по пути. Я слышал, там есть пещера со старым алтарём. Мы никогда там не были. А наши гости говорят, что знают все тропы.

Он посмотрел на Элая. Элай посмотрел на него. Между ними проскочила искра — не дружеская.

— Мы знаем все тропы, — сказал Элай медленно. — И мы знаем, что волчий овраг — опасное место. Осыпи. Змеи. Если идти туда, нужно быть осторожными.

— Мы будем осторожны, — пообещал Рей с лицом херувима. — Правда, мой принц?

Черноус посмотрел на друга. Что-то в тоне Рея ему не понравилось — слишком сладко, слишком приторно. Но он не мог понять, что именно. И отказываться идти туда, куда зовут старые друзья и новый, но такой близкий друг, было не в его характере.

— Идём, — сказал он. — Но если будет слишком опасно — поворачиваем обратно.

— Конечно—конечно, — кивнул Рей.

И они пошли: Элай впереди — он знал дорогу лучше всех; за ним Лея, которая шла легко, почти не касаясь земли; потом Черноус, прямой и сосредоточенный; и последним — Рей.

Рей шёл и улыбался в спины полуэльфам. Он уже придумал, как сделает так, чтобы эти двое пожалели, что пришли сегодня. Не сейчас. Не сразу. Но к вечеру они будут бежать отсюда, забыв дорогу, и больше никогда не посмеют являться в резиденцию, когда здесь находится его принц.

«Лес большой, — думал он, переступая через корень старой сосны. — В лесу можно заблудиться. В лесу можно упасть. В лесу может случиться всё что угодно». Он поправил на поясе кинжал — маленький, острый, незаметный — и ускорил шаг, чтобы не отставать.

***

Это случилось за два года до того, как Черноуса отправили в столицу для продолжения образования. Ему было пятнадцать, Лее — четырнадцать.

Королевская семья пробыла в Фонтенбло в тот год дольше обычного — почти месяц. Король ждал приезда иностранного посла, и встреча была назначена в резиденции, чтобы избежать церемоний столичного двора. У королевы Луны разболелась голова от духоты, и она почти не выходила из спальни. Черноус, предоставленный сам себе, проводил дни в лесу с детьми охотника, как и в прежние годы. Элай ушёл в деревню за пять миль от резиденции — отец послал его за солью и специями. Лея осталась одна. Черноус, блуждая по лесу без цели, вышел к их домику — небольшой избе из грубого тёсаного камня. Дым из трубы почти не шёл. Отец Леи был в лесу, проверял силки.

Лея сидела на крыльце, чистила ножом молодую морковку, срезая кожуру тонкой непрерывной лентой. На ней было простое льняное платье серого цвета, подпоясанное верёвкой, волосы распущены и ещё влажные — видимо, она только что мыла их в ручье. Босая. Пальцы ног — грязные, с присохшей землёй между ними. Черноус остановился в двадцати шагах, за кустом орешника, и несколько секунд смотрел на неё, прежде чем она его заметила. Он не прятался — просто замер и молчаливо наблюдал за спокойными движениями девочки. Сколько бы Черноус не всматривался, он едва ли мог увидеть в Лее то, что общепринято считать красивым. Но линия тонкой шеи, переходящей в плечо, изгиб спины, когда она наклонялась над морковкой и то, как влажные волосы прилипали к щеке, а она не убирала их, потому что руки были заняты — чудным образом приковывало взгляд.

— Ты будешь стоять там или подойдёшь? — спросила она, не поднимая головы.

Черноус вышел из-за куста. Он был одет по—походному, шпаги с ним не было — он оставил её в замке, потому что в лесу она только мешала.

— Элай в деревне, — сказала Лея, когда он подошёл ближе. — Вернётся завтра к полудню.

— Я не к Элаю.

Она подняла голову. Посмотрела на него. В её серых глазах не было удивления — только вопрос, который она не задала вслух.

— Тогда к кому?

Черноус сел на ступеньку рядом с ней. Не слишком близко — на расстоянии вытянутой руки. Взял из миски морковку, которую она уже очистила, и откусил кончик. Хрустнуло громко в вечерней тишине.

— Ни к кому. Проходил мимо.

— Весёленькие у тебя прогулки, — сказала Лея с привычной насмешкой. — Каждый день бесцельно нашагиваешь по три мили по лесу?

Он не ответил. Жевал морковку и смотрел на дым, который тонкой струйкой поднимался из трубы коптильни. Вечер был тёплым, почти душным. Где-то в траве стрекотал кузнечик, и этот звук был единственным, кроме их дыхания.

Лея закончила чистить морковку, вытерла нож о подол платья и положила его на ступеньку рядом с собой. Потом откинулась назад, опираясь на локти, и посмотрела на небо — ещё светлое, но уже наливающееся той синевой, которая бывает перед закатом.

— Хочешь, я покажу тебе одно место? — спросила она.

— Какое?

— Там, где цветут ночные фиалки. Сейчас как раз их время. К закату они пахнут сильнее всего. Элай говорит, что это ерунда, цветы как цветы. Но я думаю, тебе понравится.

Черноус доел морковку, бросил огрызок в кусты.

— Показывай.

Она встала первой. Босиком, не обуваясь, пошла в обход дома, в ту сторону, где начиналась тропа, уходящая вглубь леса. Черноус пошёл следом, сбивая носками сапог мелкие камешки.

Место, о котором говорила Лея, находилось в четверти мили от дома — небольшая поляна, со всех сторон окружённая старыми берёзами. Посередине поляны бил родник — маленький, не больше ведра, но с чистейшей водой, которая собиралась в естественную каменную чашу и переливалась через край, стекая в ручей. Вокруг родника, прямо на мху, росли цветы — мелкие, тёмно-фиолетовые, почти чёрные в сумерках, с узкими лепестками и длинными тонкими стеблями.

Лея опустилась на колени у самого родника, зачерпнула ладонью воду, отпила. Потом протянула ладонь Черноусу.

— Попей. Здесь вода сладкая.

Он опустился рядом с ней на одно колено. Зачерпнул воду. Она и вправду была сладковатой — от минералов, которые растворялись в ней, проходя сквозь слой древнего мела.

Фиалки пахли. Не так, как пахнут цветы в оранжереях королевского замка — приторно, тяжело, навязчиво. Этот запах был тонким, едва уловимым, но как только Черноус его почувствовал, он понял, что будет помнить его всегда.

— Ты здесь часто бываешь? — спросил он.

— Когда никто не видит, — ответила Лея. — Это моё место. Элай не любит сюда ходить, говорит, что здесь сыро и комары. А я люблю. Странная, да?

Она сидела на мху, поджав под себя босые ноги, и гладила пальцами лепестки ближайшего цветка — не срывая, просто касаясь. Черноус не ответил на её вопрос. Он смотрел на руки девочки. Пальцы были длинными, с обломанными ногтями, с заусенцами, с тонкими царапинами на тыльной стороне ладони — руки девочки, которая привыкла трудиться с детства.

— У тебя кожа грубая, — сказал он.

— Знаю.

— Не стыдишься этого?

— А ты я смотрю прям джентльмен. Сказал очевидную вещь и ждёшь, что я на неё обижусь? — фыркнула Лея и отвернулась:

— Я не барышня из дворца и не фрейлина при дворе твоей матушки. У каждого своё дело. Твоя родители правят. Мой отец охотится, а мать работает по дому. Я — помогаю им и руки у меня ровно такие, какие нужны для этого.

Она замолчала. Солнце село за деревья, и поляна погрузилась в мягкие синие сумерки. Фиалки запахли сильнее — теперь их аромат заполнял всё пространство, не оставляя места ни для чего другого. Черноус всё ещё стоял на одном колене. Он не двигался. Он смотрел на профиль Леи — линию подбородка, изгиб шеи, прядь волос, упавшую на ухо. То самое ухо — с едва заметным заострённым краем, которое выдавало в ней эльфийскую кровь.

— Лея, — сказал он.

Она повернулась к нему.

— Лея, прости меня. Я не хотел тебя обижать.

Он наклонился и поцеловал её. Не в губы — в уголок губ, чуть выше, куда смещаются поцелуи, когда не хватает смелости сделать это прямо. Его губы коснулись её кожи на секунду, не больше. И он сразу отодвинулся.

Лея не отшатнулась. Не улыбнулась. Не сказала ни слова. Она смотрела на него, и её глаза в сумерках казались чёрными, хотя были серыми.

— Зачем ты это сделал? — спросила она тихо.

— Не знаю, — ответил он. И это была правда.

Она протянула руку, коснулась его щеки — пальцами. Провела по скуле, по подбородку, остановилась на губах. Погладила их, точно изучая текстуру, и спешно убрала ладонь.

— Пора идти, — сказала она. — Стемнеет совсем, и ты не найдёшь дорогу назад.

— Я найду. Вечно ты во мне сомневаешься.

— Может быть, и найдешь, но потеряешь много времени. А твои родители будут волноваться, куда пропал их любимый наследник.

— Ха, если бы любимый. Разве ты не знаешь, что младшие дети всегда более обожаемы родителями? Драгги у них явный фаворит.

— Не знаю. Нас с братом мама с папой одинаково любят, — пожала плечами Лея.

Она пошла обратно к дому, не оглядываясь, босиком по мокрой траве. Черноус поднялся на ноги, постоял с минуту, глядя на фиалки, которые в сумерках казались просто чёрными пятнами на тёмно—зелёном мху. Потом пошёл за ней.

У крыльца они расстались. Лея сказала:

— Завтра Элай вернётся к обеду. Если хочешь пойти с нами в лес за грибами — приходи утром.

— Приду, — сказал Черноус.

Она вошла в дом, притворив за собой дверь. Он постоял ещё несколько секунд, глядя на закрытую дверь, потом повернулся и пошёл по тропе к замку.

Той ночью он долго не спал. Лежал на спине, глядя в потолок своей спальни, и думал о том, почему поцеловал её. Не потому, что хотел. Не потому, что было удобно. А потому, что не мог не поцеловать. Это было, как чихнуть или кашлянуть — рефлекс, который невозможно сдержать.

Наутро он пришёл к домику лесника к завтраку. Лея встретила его, как ни в чём не бывало — подала миску с кашей, налила кислого молока, спросила, выспался ли он. Ни слова о вчерашнем. Ни взгляда, который выдал бы, что она помнит.

Но когда они шли в лес — втроём, потому что Элай действительно вернулся к полудню, — Черноус заметил, что Лея держится к нему чуть ближе, чем раньше. Когда тропа сужалась, она шла не за братом, как обычно, а за Черноусом. И когда он оглядывался, чтобы проверить, не отстала ли она, она смотрела ему прямо в глаза — не отводя взгляда, как раньше.

Больше он её не целовал. Не видел ни причин, ни повода. Через месяц старшего принца отправили в столицу. Он не писал ей. Она не ждала его.

И сейчас, когда они встретились, оба проглотили подступившую неловкость и сделали вид, что ничего не было.

***

Волчий овраг находился в полутора милях к северу от замка, за вторым сосновым перелеском и суходольным лугом, который местные называли Лисьим полем. Овраг не был отмечен ни на одной из карт, хранившихся в библиотеке королевской резиденции, — усадьбы, доставшейся нынешнему королю по наследству от прадеда, который считал эту часть леса недостойной внимания. Отсутствие официального названия в земельных реестрах не означало, однако, что овраг не существовал: он существовал, как существует всё, чему люди предпочитают не придавать значения до тех пор, пока оно не начинает им угрожать.

Земля здесь была иной, чем в остальной части королевского леса. Если внизу, у замка, почва состояла из плотного суглинка, щедро перемешанного с перегноем, то по мере приближения к оврагу суглинок сменялся мелом — мягкой, осыпающейся породой белесого оттенка, которая крошилась под ногами и оставляла на подошвах сапог липкую, точно сырой гипс, пыль. Мел этот был когда—то морским дном; геологи, если бы таковые нашлись среди придворных, определили бы его возраст в несколько десятков тысяч лет и отметили бы в своих записных книжках как свидетельство древнего отступления океана. Но при дворе не интересовались геологией, а местные крестьяне, которым случалось забредать в эти края за дровами, называли эту породу просто «белой гнилью» и обходили овраг стороной.

Сам овраг представлял собой глубокую, вытянутую с севера на юг трещину в земной коре длиною шагов в триста и шириною в самом узком месте не более двадцати. Склон, обращённый к востоку, был пологим — по нему ещё можно было спуститься, цепляясь за корни низкорослых сосен, которые держались здесь на честном слове и полуметре выветренной породы. Западный же склон обрывался почти отвесно, нависая над дном оврага карнизом из того самого мела. В дождливые годы — а предыдущая весна выдалась на редкость мокрой — карниз этот осыпался целыми пластами, заваливая дно грудами белых, похожих на размокшие кости обломков.

На дне оврага царил полумрак. Солнце сюда почти не попадало — только в полуденные часы, когда оно стояло в зените, несколько косых лучей пробивались сквозь кроны редких берёз, растущих наверху, и ложились на землю бледными, дрожащими пятнами. В остальное время здесь было сыро, холодно и пахло чем-то кислым — то ли разлагающейся листвой, которую ветер загонял в овраг и которая гнила здесь годами, то ли родниковой водой, сочившейся из-под меловых пластов и собиравшейся в небольшие, покрытые зелёной ряской лужи. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный, насыщенный мельчайшими частицами меловой пыли, которая оседала на одежде, на волосах, на коже и въедалась в пот, вызывая зуд.

Растительность здесь тоже отличалась от той, что росла наверху. Не было ни папоротника, ни цветущих кустов. Вместо них — низкорослый, колючий кустарник, который местные называли «волчьими ягодами», хотя ягод на этих кустах никогда не бывало, только мелкие, похожие на чешую листья. Между кустами вилась высохшая трава, жёсткая, как проволока, и острая — она резала руки, если провести по ней ладонью. Одни одуванчики казалось, не боялись ни мрачности, ни холодности этого места и их жёлтые головки маленькими солнышками пробивались то там, то тут. И всюду, на каждом камне, на каждом обнажённом корне, белели пятна птичьего помёта — здесь любили сидеть хищные птицы, высматривая добычу внизу.

О пещере, о которой говорил Рей, никто из местных не упоминал всерьёз. Старый охотник, отец Элая и Леи, человек, приземлённый и не склонный к фантазиям, рассказывал, что в молодости он спускался в овраг дважды: первый раз — за сломанным ножом, который выронил его приятель, второй — за телёнком, который сорвался со склона и сломал ногу. Никакой пещеры он не видел. Были небольшие углубления в меловом карнизе — не глубже вытянутой руки, — куда ветер загонял сухие листья и где зимовали летучие мыши.

Юноши оставили Лею на краю оврага. Склон был крут, осыпь — ненадёжна, а платье Леи, хотя и короткое по меркам придворных модниц, всё же стесняло движения достаточно, чтобы спуск стал рискованным. Черноус распорядился коротко:

— Жди здесь. Если через час не вернёмся, иди в замок и скажи моему отцу.

Лея по обыкновению попыталась возразить — она никогда не умела принимать приказы молча, тем более от подобных стервецов:

— Считаешь меня обузой? Да я втрое тебя быстрей и смелее в десять раз! Ах ты наглый кусок беличьего...

Но брат положил руку ей на плечо и сказал:

— Сестрёнка, пожалуйста. Ради меня. Мне будет спокойней, если я буду знать, что ты в безопасности. Будь разумней, чем мы.

Девушка сдалась. Она села на большой плоский камень, нагретый солнцем, положила сумку на колени и осталась ждать. Ветер трепал её пепельные волосы. Она смотрела, как трое мужчин — мальчиков, по правде говоря, но в этом возрасте разница между мальчиком и мужчиной определяется не годами, а способностью принимать решения и нести за них ответственность, — как эти трое начали спуск.

Элай шёл первым, выбирая путь. Он делал это сосредоточенно, ставил ноги боком, прижимая всю подошву к склону, и руками хватался за корни можжевельника, прежде чем перенести вес тела на следующую точку опоры. Каждые несколько шагов он останавливался, оглядывался назад и подавал знак тем, кто шёл за ним. Знаки были безмолвными — поднятая рука означала «стой», опущенная — «иди», круговое движение рукой — «обойди слева, там осыпь». Черноус шёл вторым, повторяя траекторию Элая с той точностью, которая выдавала в нём человека, привыкшего к дисциплине. Он не смотрел под ноги — он смотрел на затылок Элая, и этого было достаточно. Его шпага, закреплённая за спиной, била его по лопаткам при каждом резком движении, но он не обращал на это внимания.

Рей шёл последним. Казалось бы, болезненный и хрупкий, он вот-вот зацепиться за корягу, полетит и рассыплется, как ваза из фарфора, но не тут то было. Рей двигался с ловкостью, граничащей с бесстыдством. Он не пользовался корнями, как другие, — он перепрыгивал с одного выступа на другой, балансировал на осыпающихся камнях и, казалось, испытывал удовольствие от того, что каждое его движение было на грани падения. Он улыбался.

Они достигли дна через четверть часа. Элай первым ступил на влажную, чавкающую почву, огляделся и подал знак «всё чисто». Черноус спрыгнул следом, по колено, увязнув в чём-то мягком и липком — смеси гнилой листвы, меловой крошки и дождевой воды, не успевшей просохнуть за редкие солнечные дни. Рей приземлился рядом с ним, не увязнув ни на дюйм — он каким—то образом выбрал единственный твёрдый участок в радиусе десяти шагов.

Снизу овраг выглядел иначе, чем сверху. Стены его, казавшиеся с края просто крутыми, здесь, с высоты человеческого роста, превращались в настоящие утёсы — неровные, слоистые, с глубокими трещинами, в которых могла спрятаться рука по локоть. Дно было узким — не более пятнадцати шагов в ширину, — и всё оно было завалено обломками мела, кусками глины и сухими ветками, которые наносило сверху. Воздух стоял затхлый, с привкусом плесени и чего-то металлического — возможно, от ручья, который просачивался из-под западного склона и тонкой, почти невидимой струйкой стекал в самую низкую точку оврага, где собиралась чёрная, неподвижная лужа.

— Где пещера? — спросил Черноус, оглядываясь.

Рей пожал плечами — тем самым изящным, театральным жестом, который он, казалось, репетировал перед зеркалом всякий раз, когда оставался один.

— Где—то здесь. Мне говорили, вход с северной стороны.

— Кто говорил? — спросил Элай, не оборачиваясь. Он уже пошёл вдоль западной стены, внимательно осматривая каждый выступ, каждую трещинку.

— Люди, — ответил Рей уклончиво. — Не все же сидят в замке и бесцельно раскладывают карты, как некоторые.

Черноус бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. Попускать друга при всех показалось ему оскорбительным.

Они прошли вдоль западной стены шагов пятьдесят. Потом вернулись и прошли вдоль восточной. Потом Элай полез наверх, к карнизу, чтобы осмотреть углубления, которые были видны снизу как чёрные пятна на белом мелу. Черноус остался внизу, задрав голову, приставив ладонь козырьком к глазам, чтобы солнце не слепило. Рей стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, и не глядя теребил поясной кинжал — вынимал его на полпальца из ножен и задвигал обратно, вынимал и задвигал, издавая тихий щелчок.

— Ничего нет, — сказал Элай, спускаясь. Его лицо, обычно спокойное, было теперь нахмурено — не от досады, а от недоумения. — Там щели. Но не глубже аршина.

— Она должна быть там, — сказал Рей. — За тем выступом. Вход не видно отсюда, надо подойти вплотную.

Элай уже двинулся в ту сторону, ступая осторожно, обходя лужи и груды осыпавшегося мела. Он шёл беззвучно — навык, который его отец вбивал в него с семи лет: охотник не должен издавать шума, даже когда идёт по гнилой листве и мокрым камням. Черноус пошёл за ним, не пытаясь подражать бесшумности — его сапоги чавкали и хрустели, и он не обращал на это внимания. Рей замыкал шествие, держась на три шага позади. Его глаза нервно бегали.

То, что Рей назвал выступом, оказалось не естественным изгибом стены, а массивным обломком породы, отколовшимся от карниза несколько десятилетий или веков назад и застрявшим в наклонном положении, прислонившись к основной стене. Обломок был высотой в два человеческих роста и такой ширины, что трое мужчин могли бы спрятаться за ним, встав плечом к плечу. С левой стороны между обломком и стеной оставался проход — узкий, не более трёх футов шириной, заросший колючим кустарником, который здесь, внизу, почему-то не засох, а тянулся кверху бледными, больными побегами.

Элай раздвинул ветки рукой, чертыхнулся, уколовшись, наклонился и шагнул в проход. Черноус за ним. Рей — последним. Не меняя своей очерёдности.

Проход вёл не прямо, а изгибался, повторяя форму обломка, и на секунду, когда стены сжались особенно сильно, Черноусу показалось, что они застрянут. Но через три шага проход расширился, кустарник кончился, и они вышли на

небольшую круглую площадку — естественную нишу, вымытую в меловом карнизе древней водой.

Пещера была.

Она походила на те величественные подземные залы, о которых пишут в романах, парни и не знали, что такие взаправду существуют. Стены пещеры были неровными, слоистыми, покрытыми налётом выцветшей соли и чёрными пятнами плесени. Пахло здесь сыростью, гнилым деревом и болотом. Пол был каменистым, но не ровным: в нескольких местах из земли торчали острые обломки мела, о которые можно было поранить ногу даже сквозь подошву сапога.

В дальнем конце пещеры, у самой стены, стояло нечто, что нельзя было назвать иначе, чем алтарём.

Это был каменный блок — серый, грубо обработанный, отличающийся по составу от окружающего мела. Порода была плотнее, тяжелее, с вкраплениями тёмных минералов, которые слабо блестели в скудном свете, проникавшем через проход. Блок был примерно три фута высотой, четыре в длину и два в ширину. Верхняя его поверхность была плоской, но не гладкой — на ней виднелись углубления, выдолбленные явно человеческой рукой: круглая выемка в центре, две поменьше по краям и тонкая борозда, соединявшая их все вместе, как русло пересохшего ручья.

На стене за алтарём была вырезана фигура. Время стёрло её почти до неузнаваемости: можно было разобрать только общие очертания — нечто вроде человеческого тела, но с непропорционально длинными руками, распятыми в стороны, и головой, которая не имела чётких черт, а скорее напоминала круглый камень с двумя глубокими впадинами там, где должны были быть глаза. Под фигурой шла надпись — на языке, которого не знал ни Черноус, ни Элай. Буквы были угловатыми, рублеными, выбитыми грубым инструментом, и время сделало их почти нечитаемыми.

Элай перекрестился широким, размашистым движением.

— Не нравится мне это место, — сказал он тихо. — Отец говорил, что такие места часто обладают плохой энергией и надо держаться от них подальше.

— Твой отец — суеверный старик. А ты, судя по всему, трус, — ответил Рей. Он говорил спокойно, но не подошёл к алтарю ближе, чем на три шага, и держал руку на поясе, там, где висел кинжал.

Черноус не сказал ничего. Он подошёл к алтарю вплотную, наклонился и провёл пальцем по борозде, соединяющей углубления. Пальцы стали влажными. Не от воды — вода здесь была бы холодной, а эта влага была чуть тёплой и маслянистой на ощупь. Он вытер палец о штанину и выпрямился.

— Кровь, — сказал он. — Здесь приносили жертвы. Давно. Но приносили.

Он сказал это так же спокойно, как мог бы сказать «здесь был камин» или «здесь стоял стол». Ни страха, ни отвращения в его голосе не было.

Рей, наконец, подошёл ближе. Его лицо в полумраке пещеры выглядело бледнее обычного. Он смотрел на алтарь долго, прищурившись, как смотрят на загадку, которую нужно разгадать.

— Говорят, — сказал он, — тёмным богам здесь приносили в жертву детей. Или девственниц. Или и тех, и других.

— Говорят, что в замке королевской семьи живут привидения, — ответил Элай резче, чем обычно. — Но Черноус там живёт и никогда не говорил, что видел нечто подобное. Люди говорят много чего.

— Представь, как чудесно? Я бы хотел быть таким богом. Тебя боятся, тебе поклоняются, тебя обожают, тебе строят храмы и капища, приносят жертвы.

— У тебя с головой не в порядке, — покрутил пальцем у виска Элай.

Черноус не участвовал в перепалке. Он отошёл от алтаря, прошёлся вдоль стены, осматривая трещины. В одной из них, на уровне его плеча, он заметил кусок обгоревшей ткани — ветхий, рассыпающийся в пальцах, но всё ещё узнаваемый: шерсть, тёмно-синяя, когда-то дорогая. Он не стал его трогать. Просто отметил про себя, что люди бывали здесь не только в древности, но и совсем недавно — может быть, несколько лет или даже месяцев назад.

— Мы нашли то, за чем пришли, — сказал он, поворачиваясь к остальным. — Теперь уходим.

— Так быстро? — удивился Рей. — Мы только пришли. А ты не хочешь посмотреть, что там дальше? — Рей кивнул на лаз, который уводил куда—то вглубь пещеры.

— Нет. Рей, вечно тебя тянет на сомнительные авантюры! Здесь кровь, это настоящий существующий алтарь. Хуже будет, если мы встретим здесь тех, кто ему поклоняется!

— Ты... повышаешь на меня голос? Но... но... я ведь старался для тебя. Я всего лишь хотел, чтобы нам было весело. Я хотел, чтоб ты улыбнулся. Я...прости. — Губы мальчишки задрожали, глаза заблестели.

Он вмиг сжался в маленький комочек, вжал голову в острые плечики. Всё его существо выражало полную тоску, раскаяние и отчаяние.

Черноусу волей неволей стало стыдно. Рей, казалось, сейчас разревётся на всю пещеру, позоря и себя и его, размазывая слёзы и сопли по бледным щекам.

— Рей, не надо. Ну. Мне понравилось, правда. Если хочешь, то давай пойдём внутрь, — он положил ладонь ему на плечо, пытаясь подбодрить.

Элай, вскинув бровь, наблюдал, как мгновенно просиял недавно чуть ли не погибающий служка. Как он часто—часто закивал: «хочу, хочу, хочу!»

***

Проход был узким — пришлось протискиваться боком, плечом скребя по холодному, влажному камню. Черноус прошёл первым; за ним — Элай, который вытащил из—за пояса свой охотничий нож; Рей замыкал шествие. В его руке тоже блеснуло лезвие — маленькое, узкое, как жало — но он спрятал его так быстро, что никто не заметил.

Свет снаружи быстро угасал. Шагов через десять они оказались в полной темноте, и только где—то впереди, далеко-далеко, мерцал слабый зеленоватый отсвет — то ли гнилушки на стенах, то ли вода, сочившаяся сквозь камни.

— Надо бы огонь, — сказал Элай шёпотом. Гулкое эхо подхватило его голос, размножило и раскидало по стенам.

— У меня есть огниво, — ответил Черноус. Он полез за пазуху, нащупал кожаный мешочек, вытащил кресало и трут.

— А у меня свеча есть, — сказал Рей. Он вытащил свечу, завернутую в тряпицу, и протянул Черноусу.

Принц высек искру с первой попытки. Трут затлел, и слабый красноватый огонёк перекинулся на свечу. Фитиль занялся, и в пещере стало светлее — не намного, но достаточно, чтобы различать стены и пол.

Они стояли в просторном, неправильной формы зале. Стены были покрыты чем—то блестящим — то ли слюдой, то ли замшелым камнем. С потолка свисали сталактиты, толстые и короткие. Пол был неровным, в выбоинах и трещинах.

— Ничего интересного я не вижу, — сказал Элай, оглядываясь. — Только камни.

— Дальше есть ход, — заметил Черноус, указывая на тёмный провал в дальней стене. — Идём?

Элай замер. Его уши чуть двигались, улавливая звуки, не слышимые человеку.

— Здесь недавно были люди, — сказал он тихо. — Я чую дым от костра.

— Может, они ушли, — ответил Рей, выступая вперёд. — Или их здесь нет и у тебя обонятельные галлюцинации. Не запугивай нас.

Он взял свечу и шагнул в тёмный проход.

Черноус последовал за ним. Элаю пришлось пойти с ними. Пещера петляла. Коридор был узким, низким, с неровным полом, то поднимавшимся, то опускавшимся. Местами приходилось нагибаться, местами — перешагивать через камни. Воздух стал тяжелее, пахло сыростью, старой золой и ещё чем-то — сырым, холодным, как из погреба.

— Вода, — сказал Рей, останавливаясь: — Слышите?

Теперь и остальные услышали. Где—то впереди плескалось — не ручей, не капель, а именно плеск, как от тихих волн, бьющихся о берег. Звук нарастал с каждым шагом.

Коридор расширился, и они вышли в большой грот.

Пол здесь исчезал. Вместо него была вода — чёрная, неподвижная, гладкая, как зеркало. Она заполняла всё пространство грота, уходя в темноту, теряясь где-то далеко, за пределами света. Берег, на котором они стояли, был узким — шагов пять в ширину, не больше — и заканчивался резким обрывом в воду. Камни здесь были скользкими, покрытыми слизью, и пахло от воды тяжело, застоявшись, как в старом колодце.

— Озеро, — сказал Черноус. — Подземное. Знаешь, Рей, ты не зря нас сюда притащил. Это становится увлекательным.

— Да, красиво, — прошептал Элай, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. Он шагнул вперёд, к самому краю, чтобы лучше разглядеть воду, которая так и манила к себе чёрной гладью. — Я никогда не видел такого.…В лесу озёра совсем другие.

— Осторожно, — сказал Рей.

И протянул руку якобы для того, чтобы поддержать, удержать от падения. Но Элай не собирался оступаться. Он стоял на краю, уверенно, полуэльфийское равновесие не подвело бы его даже на скользких камнях. Он не нуждался в помощи.

Рей знал это.

Поэтому он не стал ждать, пока Элай поскользнётся сам. Где-то в пещере что-то упало — может быть, камень от осыпи или сталактит. Когда Черноус отвернулся на шум — Рей сделал короткое, быстрое движение — почти незаметное в полутьме. Пальцами правой руки он зацепил край куртки Элая, чуть выше пояса, и дёрнул. Не сильно — достаточно, чтобы сбить равновесие. И в тот же момент его левая нога скользнула вперёд, подставляя подножку.

Всё заняло меньше секунды.

Элай не вскрикнул. У него не было времени. Он только дёрнулся, взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух — и исчез.

Вода сомкнулась над ним с глухим, тяжёлым звуком. Плеск. Темнота.

— Элай! — закричал Черноус, бросаясь к воде.

Вода была чёрной, и в ней ничего не было видно. Свеча освещала только поверхность — гладкую, неподвижную, уже сомкнувшуюся, как будто ничего не случилось.

Черноус опустился на колени на скользкие камни, протянул руку в воду, зачерпнул, пытаясь нащупать хоть что-то. Пусто. Холодная, тяжёлая вода, и ничего больше.

— Элай! — крикнул он снова. — Не смешно! Выныривай!

Тишина.

— Он же не умеет плавать, — сказал Рей.

Голос его был тихим, испуганным — идеально испуганным. Он отступил на шаг от воды и смотрел на чёрную гладь широко раскрытыми глазами, и в них был ужас. Настоящий, искусный ужас.

— Что? — Черноус обернулся к нему. — Что ты сказал?

— Элай не умеет плавать, — повторил Рей, и его голос дрожал. — Он говорил мне. Когда мы шли. Сказал, что боится воды. Что отец учил его плавать в детстве, но он так и не научился.

Черноус смотрел на чёрную гладь. Секунды шли. Десять. Двадцать. Тридцать.

Под водой не могло быть течения — вода стоячая, холодная, как в могиле. Если Элай не умел плавать, если он ушёл под воду и не вынырнул сразу, значит...

— Надо нырять, — сказал Черноус, срывая с плеча перевязь, отбрасывая шпагу в сторону. — Я нырну.

— Нельзя, — быстро сказал Рей. — Ты не знаешь какая там глубина, есть ли коряги и силу течения. Ты тоже утонешь. А потом кто скажет твоим родителям? Кто скажет Лее? Я? Да я сил в себе столько душевных не найду.

Черноус замер на краю. Он сжал руки в кулаки так, что костяшки побелели.

— Мы должны что—то сделать, — сказал он глухо.

— Мы позовём на помощь, — сказал Рей. — Побежим в замок. Там взрослые люди, лекари, слуги. Они придут с верёвками, с факелами. Может быть, ещё не поздно.

Может быть, ещё не поздно.

Они оба знали, что поздно. В этой ледяной, чёрной воде человек без умения плавать не держится и минуты. Но Черноус не мог этого принять. Не сейчас.

Он встал, подобрал шпагу, кинул последний взгляд на озеро — гладкое, равнодушное, не выдающее своих тайн.

— Бежим, — сказал он.

И они побежали.

Обратный путь занял меньше времени, потому что они не шли, а бежали — натыкаясь на стены, сдирая руки о камни, задыхаясь от быстрого дыхания в спёртом воздухе пещеры. Они выскочили из пещеры, как пробки из бутылки. Снаружи было светло — слишком светло после подземной тьмы, и Черноус зажмурился на секунду, ослеплённый солнцем. Рей приложил руку к глазам козырьком, чтобы рассмотреть хоть что-то.

Лея стояла на краю обрыва, где они её оставили. Увидев их двоих, без Элая, она не закричала. Она замерла, и лицо её стало белым, как мел. Она сразу почувствовала неладное.

— Где Элай? — спросила она.

Черноус не мог говорить. Он стоял, уперев руки в колени, тяжело дыша, и его тёмные волосы слиплись от пота.

— Он… — начал Рей и запнулся, сделав лицо растерянным, испуганным, почти детским. — Он упал в воду. В пещере. Мы не смогли его достать.

— Какую воду? — Лея шагнула к нему, схватила за плечи. — Где? Покажи! Пойдём скорее!

— Там озеро, — выдохнул Черноус, выпрямляясь. — Подземное. Он упал с берега. Я хотел нырнуть, но Рей сказал… Рей сказал, что я могу утонуть и я подумал, что он прав. Мы лучше сходим за помощью.

— Вы побежали за помощью? — Голос Леи был тихим, очень тихим. — Вы оставили его там? В воде? Одного?

— Мы вернёмся, — сказал Рей, и его голос звучал мягко, успокаивающе. — С верёвками. С людьми. Мы найдём его. Может быть, он выбрался на другой берег.

Ложь была сладкой, как мёд. Лея хотела в неё поверить. Она посмотрела на Черноуса — на его бледное, мрачное лицо, на его руки, дрожащие от напряжения — и что-то в ней надломилось.

— Бежим в замок, — сказала она. — Быстро.

Они побежали втроём. Лея неслась впереди, и её не могло задержать ни одно препятствие на пути. Точно лань она перескакивала через обломанные ветки и камни, легко огибала кусты. В голове на повторе горела одна мысль: только бы успеть помочь брату.

Они вбежали во двор, когда солнце уже клонилось к закату. Все трое были мокрыми от пота, исцарапанными ветками, перепачканными глиной. Лея бежала прямо к главному входу, но у крыльца её остановил Черноус — схватил за руку, резко, почти грубо.

— Не надо, — сказал он.

— Что? — Лея обернулась. Её глаза были красными, но она не плакала. Ещё нет. Ей было некогда.

— Не надо взрослым, — повторил Черноус. — Пока. Дай мне подумать.

— Там мой брат! — закричала она, вырываясь. — Он в воде! Он, может быть, ещё жив! Мы не можем ждать! Ты с ума сошёл?

— Если он жив — мы сами его найдём, — сказал Черноус, и в его голосе была та жёсткость, которая не терпела возражений. — Если мы скажем королю, он поднимет тревогу. Будут спрашивать. Будут допрашивать. Зачем мы пошли в пещеру? Кто предложил? Начнут искать виноватых. А времени не будет.

— Какое это имеет значение? — Лея смотрела на него, не понимая. Нижняя губа девчонки предательски дрожала. Она начала осознавать, что парни вовсе не хотели звать взрослых на помощь.

— Всё имеет значение, — ответил Черноус. — Ты знаешь моего отца. Если он узнает, что я повёл Элая в опасное место, он запрёт меня в столице и никогда больше не выпустит. И тогда я больше никогда не смогу приехать сюда и... увидеться с тобой.

— И что? Какая разница? Черноус, ты разве не понимаешь, его надо спасти. Это мой брат. У тебя же есть брат. Представь, что на месте Элая мог быть он. Я умоляю тебя, — по щеке Леи скатилась первая слеза. Затем вторая. Голос её дрожал.

— Мы вернёмся на рассвете, — сказал Рей тихо. — Возьмём верёвки, фонари. Обойдём всё озеро по берегу. Может быть, он выбрался. Мы поищем сами.

— А если нет? — спросила Лея.

Рей поднял на неё свои голубые глаза — печальные, полные сочувствия.

— Тогда мы найдём его тело, — сказал он. — И похороним по—человечески. А не оставим там, в воде.

Лея сломалась. Не закричала, не заплакала — просто осела на крыльцо, обхватив колени руками, и замерла, глядя в одну точку. Её пепельные волосы рассыпались по плечам, и она казалась маленькой, совсем маленькой, хотя была всего на год младше Черноуса:

— Вы чудовища... Вы чудовища. Вы чудовища! Будьте прокляты, — бормотала она, раскачиваясь в такт своим словам.

— Никому не говори, — сказал Черноус, садясь рядом с ней. — До утра. Мы сами всё сделаем.

Лея не ответила. Было такое ощущения, что она была не здесь, а утонула где—то на дне чёрного озера и сейчас лежала рядом с братом. Рей с Черноусом переглянулись. Принц первым скрылся внутри замка, а Рей собирался пойти за ним, но задержался на ступенях.

— Слышала Черноуса? Лучше молчи, маленькая дрянь. Я знал много глупых болтливых девочек, которые плохо кончили, — прошипел он, даже не оборачиваясь. Принца рядом не было, не было королевской четы, которым нужно было понравиться, а значит, в маске милого мальчика не было нужды.

После ядовитого замечания Рей скрылся за дверьми.

Внутри было тепло, пахло жареным мясом и свежим хлебом. Король и королева ужинали на веранде — их смех доносился до двора, когда слуги открывали дверь. Драгги сидел рядом с матерью, что-то рассказывал, размахивая руками. Они не знали. Никто не знал.

Черноус поднялся в свою комнату, не заходя к родителям. Он снял куртку, повесил на спинку стула, сел на кровать и уставился в стену. Его лицо было пустым, как доска.

Рей вошёл без стука. Закрыл за собой дверь.

— Ты молодец, — сказал он тихо, садясь на подоконник. — Что не дал ей побежать к королю.

— Заткнись, — бросил Черноус.

— Я серьёзно. Если бы она рассказала, началась бы суматоха. Они бы обыскали пещеру, нашли бы тело… — Рей пожал плечами. — А так — у нас есть время.

— Время на что?

— На то, чтобы придумать историю. Что Элай отстал. Что мы его потеряли в лесу. Что он, может быть, ушёл к отцу другой дорогой. А через несколько дней мы «найдём» его тело в овраге. Скажем, сорвался со скалы.

Черноус медленно повернул голову и посмотрел на друга. В его тёмных глазах не было гнева. Не было благодарности. Было нечто тяжёлое, тёмное, что Рей не мог разобрать.

— Ты это уже придумал, — сказал Черноус. — Пока мы бежали из пещеры. Ты уже всё придумал.

Рей опустил глаза — смиренно, почти виновато.

— Я просто думаю о том, как нам всем не попасть в беду, — сказал он. — Ты — принц. Твоя репутация важнее всего.

Черноус молчал долго. Потом лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза.

— Уходи, — сказал он:

— Уходи, Рей, я не хочу тебя видеть. Это ты виноват. Ты позвал нас туда, и я почти уверен, что ты его толкнул!

Рей встал с подоконника, бесшумно, как кошка. Подошёл к кровати, посмотрел на лежащего принца — на его тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, на его сжатые челюсти, на жилку, пульсирующую на шее.

— Ты не прав. И... Спокойной ночи, — прошептал он.

И вышел, закрыв за собой дверь.

***

Лея не спала.

Она сидела на кухне — слуги пустили её, потому что знали дочь старого охотника. Она пила тёплое молоко, которое поставил перед ней повар, и смотрела на огонь в очаге. Её лицо было пустым, пальцы, обхватившие кружку, дрожали. Она не рассказала. Была слишком шокирована предательством Черноуса, была слишком глубоко погружена в боль и страх. Но внутри неё росла тяжёлая, липкая уверенность: Элай уже мёртв. И если она не скажет сейчас, никто не сможет ему помочь. Потому что помогать итак было некому. Она встала, поставила кружку на стол и вышла во двор. Луна стояла высоко, освещая фонтан с Фавном и мостовую, белую от лунного света. Лея постояла минуту, глядя на небо, потом повернулась и пошла к крыльцу, где спал старый лакей, приставленный к ночным дверям.

— Простите за беспокойство, сэр. Не могли бы вы разбудить короля? — попросила она. — Скажите ему, пожалуйста, что дочь охотника просит аудиенции. Это очень важно.

Лакей замялся, но посмотрел на её лицо — белое, с красными опухшими глазами — и пошёл.

Через десять минут король Солнце, накинув халат поверх ночной рубашки, принимал её в малой гостиной. Королева тоже пришла — она всегда была рядом с супругом. Сейчас Луна стояла позади мужа, сидевшего в кресле, положив руку на его плечо.

Лея рассказала всё. Про пещеру. Про озеро. Про то, как Элай упал в воду. Как Черноус и Рей выбежали без него. Как они уговаривали её молчать.

Король слушал, не перебивая. Его лицо было каменным. Только пальцы, сжимавшие подлокотник кресла, побелели.

— Почему ты не сказала сразу? — спросила королева тихо.

— Черноус сказал, что если я скажу, его накажут, — ответила Лея, и голос её дрогнул. — И я испугалась. А потом я подумала, что уже поздно и бесмыссленно...

Король встал. Быстрым шагом он вышел в коридор, где кликнул слуг:

— Факелы. Верёвки. Людей. Подключите жителей из ближайшего посёлка. Мы отправимся в пещеру, к подземному озеру. Живо!

Слуги забегали, застучали сапогами. Лошади заржали в конюшне. Замок, спавший до этой минуты, проснулся в тревоге.

Королева подошла к Лее, обняла её за плечи.

— Ты правильно сделала, что рассказала, — прошептала она. — Девочка моя, сколько же выпало на твою долю. Мы сделаем всё возможное, чтобы тебе помочь.

А в комнате на втором этаже Черноус сидел на кровати, слушая шум внизу, и его лицо было белым, как простыня. Он не пошёл к отцу. Не смог.

Король поднял весь замок за четверть часа.

Факелы зажглись во дворе, конюхи выводили лошадей, слуги сбивались в кучу у крыльца, не понимая, что происходит. Старый егерь, который жил при резиденции круглый год, уже надевал охотничьи сапоги, застёгивал кафтан. Лекарь, толстый, вечно сонный мужчина с мешками под глазами, торопливо складывал в сумку бинты и мази — на случай, если найдут живого. Никто не верил, что найдут живого. Но об этом не говорили вслух.

Король Солнце сам повёл отряд. Он был в своём охотничьем костюме — тёмно-зелёная куртка, высокие сапоги, на поясе кинжал, который он не надевал уже много лет. Королева хотела пойти с ним, но он велел ей остаться — присматривать за детьми и за Леей, которую трясло мелкой дрожью, хоть она и держалась удивительно стойко.

— Я найду его, — сказал король, уже сидя на коне. — Живым или мёртвым, но найду обязательно.

Отряд выехал за ворота. Факелы пылали в ночи, отбрасывая длинные, дикие тени на деревья и лесную тропу. Лес встретил их тишиной — ни птиц, ни ветра, только мерный топот копыт и дыхание людей.

Лея сидела в седле перед старым егерем, показывая дорогу. Она не плакала. Ей было нельзя. Тонким пальцем она указывала дорогу и направляла всех: «Налево здесь», «Прямо через ручей», «Теперь вверх по склону».

Они добрались до входа в пещеру через час. Луна уже зашла за горы, и без факелов было бы совсем темно. Король спешился, приказал четверым людям ждать снаружи с верёвками и факелами, а сам вошёл внутрь с егерем и двумя крепкими слугами.

В пещере было холодно, сыро и темно. Факелы дымили, освещая стены, покрытые блестящим налётом. Они обогнули алтарь, прошли коридор — тот самый, узкий и низкий, — и вышли к подземному озеру.

Чёрная вода была неподвижна. Она лежала перед ними, как огромное зеркало, отражающее колеблющийся свет факелов. Никаких следов. Никаких признаков того, что здесь кто-то был. Только камни, вода и тишина.

— Элай! — крикнул король. Голос его гулко ударился о стены, разлетелся эхом и утонул в темноте: — Элай!

Никто не ответил. Только эхо заунывно подхватило и издевательски разнесло по углам: «Лай—лай—лай...» С каждым повторяющимся «лай» звук становился тише и вскоре затерялся где-то в невидимом конце грота.

Король стоял на краю, сжимая факел так, что трещала рукоять. Егерь опустился на колени, осмотрел камни, нашёл несколько смазанных следов — там, где подошвы скользили по мокрому известняку.

— Здесь он упал, — сказал егерь тихо. — Или его столкнули. Следы двоих. Троих. Много следов.

— Ищите тело, — сказал король. — Обойдите озеро. Может быть, его вынесло на другой берег.

Они обошли. Озеро было большим, берег — узким, местами исчезающим под водой. Они прошли почти полкруга, освещая каждый камень, каждую трещину. Ничего. Только вода, гладкая и равнодушная, как чёрный шёлк.

— Оно глубокое, — сказал егерь, когда они вернулись к месту, где начали. — Я знаю такие озёра. Дно илистое, вязкое. Если он упал и не умел плавать… он утонул сразу. Тело могло уйти в ил.

— Или всплывёт через несколько дней, — мрачно добавил один из слуг.

Король молчал. Он стоял на краю, глядя в чёрную воду, и думал о том, что скажет охотнику, когда тот узнает, что его сын ушёл в лес и не вернулся. Что скажет Лее. Что скажет своему сыну, Черноусу, который был там и не смог помочь. Не смог ли? Не захотел — эта фраза определённо подходила уместней.

— Оставьте людей здесь, — сказал он. — Пусть прочёсывают берег каждые два часа. Если тело всплывёт — вытащить и доставить в замок. Я хочу похоронить его со всеми почестями. Элай был славным парнишкой.

Он повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь.

Обратная дорога была молчаливой. Лея ехала в седле перед егерем, и только когда они въехали во двор замка, она вдруг заплакала — тихо, беззвучно, закрыв лицо руками. Королева, вышедшая на крыльцо, чтобы встретить мужа и узнать новости о поисках, обняла её и увела в дом.

Король остался во дворе. Он стоял у фонтана, глядя на воду, которая текла ровно и беззаботно, и кулаки его сжимались и разжимались.

— Позовите ко мне принца Черноуса, — сказал он слуге. — И Рея тоже не забудьте.

***

Черноус спустился вниз через пять минут. Он был одет — не ложился сегодня, сидел на кровати, глядя в стену. Рей пришёл почти сразу за ним, волосы его были аккуратно причёсаны, лицо — бледное и испуганное. Идеальное лицо для того, кого будут допрашивать. Король принял их в малой гостиной — той самой, где час назад с ним говорила Лея. Луны в комнате не было; она осталась с девочкой наверху. Только король, двое слуг у дверей и двое мальчишек, стоящих перед ним, как перед судьёй.

— Рассказывайте, — сказал король. Коротко. Без предисловий. Он не считал нужным объяснять причину вызова юношей, потому что понимал, что тебе и сами всё прекрасно знали.

— Пап, я... — начал Черноус и запнулся. Ему казалось, что он забыл, как произносятся слова, как провернуть собственный язык:

— Папочка, честное слово, я... Я не думал. Я отвернулся всего на минуту, и он уже упал. Он стоял на краю и смотрел на воду. Пап, ну он же дурак. Мы не просили его лезть к озеру! Я сразу предлагал этим двоим уйти! Элай он... Он поскользнулся, я не успел его схватить. Он ушёл под воду и не вынырнул.

— Ваше Величество, он не умел плавать, — вставил Рей тихим голосом. — Он говорил мне об этом, когда мы шли. Я ещё подумал: какой глупый. Не умеет плавать, а лезет к самой кромке воды. Я пытался предупредить его, но не успел. Его Высочество Черноус тут совсем не виноват! Он хотел нырнуть вслед за Элаем, но я отговорил его, потому что испугался за жизнь вашего сына. Если уж кого и винить, то только меня.

Король перевёл взгляд на Рея. Тяжёлый, изучающий взгляд человека, который привык отличать правду ото лжи.

— Не спеши посыпать голову пеплом, Рей. Мне интересно лишь одно, — задумчиво протянул он. — Почему вы не сказали мне сразу?

Черноус молчал. Он стоял, опустив голову, и на лице его смешались стыд и страх, боль, и гнев на себя.

— Я боялся, — сказал, наконец, Черноус.

Король вопросительно поднял бровь.

— Мой бесстрашный сын испугался? Чего же?

Черноус поднял голову. Его глаза встретились с отцовскими — и не дрогнули, но в них не было вызова. Была только правда, которую он, казалось, выдавливал из себя по капле.

— Что вы с мамой подумаете, что это я виноват. Что вы решите, будто я специально… — он запнулся, сглотнул. — Что вы перестанете во мне видеть сына. Я не оправдываю ваших ожиданий, я знаю. Драгги — ребёнок, о котором вы мечтали, а я чёрное пятно на репутации семьи. Вы бы не поверили, возненавидели бы меня.

Король молчал. Долго. Так долго, что Рей начал переминаться с ноги на ногу, а слуги у дверей замерли, боясь дышать. В комнате было слышно только, как потрескивают свечи в канделябрах.

— Не говори глупостей. Ты мой сын, — сказал, наконец, король. Голос его был ровным, почти сухим. — Это не зависит от того, виноват ты или нет. Ты всегда будешь моим первым наследником и после моей смерти ты по закону взойдёшь на престол.

Черноус вздрогнул. Это было похоже на благословение — и на проклятие одновременно.

Рей сделал шаг вперёд — маленький, почти незаметный, но уверенный. Он опустился на одно колено, опустив голову так низко, что его волосы коснулись каменного пола.

— Ваше Величество, — сказал он, и голос его дрожал: — Это я уговорил его Высочество не говорить Вам. Я сказал, что мы сами справимся. Что не нужно тревожить Вас по пустякам. Я не думал, что тело… что Элай… — он запнулся, всхлипнул, — я надеялся, что он выплывет сам. Что мы найдём его живым на другом берегу. Я боялся, что если мы скажем, а он потом объявится живой и невредимый, то Вы сочтёте нас пустомелями и лжецами. Я… я ошибся. Я готов понести любое наказание. Мне безумно жаль.

Король смотрел на склонённую золотую голову. Смотрел долго, не мигая.

— Встань, — сказал он.

Рей поднялся. На его глазах блестели слёзы — настоящие или искусственные, разобрать было невозможно.

— Ты ошибся, — повторил король, и в голосе его прозвучало что—то, отчего Рей побледнел ещё сильнее. — Ты ошибся дважды. Первый раз — когда повёл их в волчий овраг. Второй — когда скрыл правду. Я знаю, что это ты предложил идти туда. Черноус не стал бы искать пещеру со старым алтарём — ему это неинтересно.

Рей открыл рот, чтобы возразить, но король поднял руку — и парень замолчал.

— Не перебивай, — сказал король. — Я не обвиняю тебя в смерти Элая. Это был несчастный случай — так вы оба говорите, и у меня нет оснований вам не верить. Но я обвиняю тебя в глупости. В опасной, мальчишеской глупости, которая стоила человеку жизни. Ты не подумал о последствиях. Ты не подумал о том, что будет с его сестрой, с его отцом, с теми, кто его любил. Ты думал только о том, чтобы развлечь себя и моего сына.

Король шагнул к Рею. Теперь они стояли лицом к лицу — король, высокий, широкий в плечах, и Рей, худой, как тростинка, с дрожащими ресницами и мечущимися беспокойно глазами.

— Я не выгоню тебя, — сказал король. — Моя жена считает, что ты благотворно влияешь на Черноуса. И, возможно, она права. Но запомни: если я узнаю, что ты ещё раз подвергал моего сына опасности — или уговаривал его скрывать от меня правду, — ты уйдёшь из этого замка пешком, без копейки, и нога твоя больше не ступит на землю, которая принадлежит моей короне. Я ясно выражаюсь?

— Более чем ясно, Ваше Величество, — прошептал Рей.

— А теперь иди. Время не детское. Тебе стоит лечь спать. Черноус, ты останься.

Рей поклонился — низко, почти до земли — и вышел.

Дверь закрылась.

Король Солнце подошёл к сыну, положил руку ему на плечо — тяжелую, широкую ладонь, от которой Черноусу стало одновременно тепло и невыносимо душно.

— Ты не нырнул, — сказал король.

Черноус не ответил. Только сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном.

— Я не осуждаю тебя, — продолжал его отец. — Ты принц. Твоя жизнь дороже жизни десяти охотничьих сыновей. Ты не должен рисковать собой ради тех, кто стоит ниже. Это не жестокость. Это государственная необходимость. Запомни это раз и навсегда.

Черноус поднял голову. В его жёлтых глазах что—то полыхнуло — то ли гнев, то ли боль, то ли тоска по чему—то, чего он сам не мог назвать.

— Знаешь, отец, Лея задала мне сегодня правильный вопрос. А если бы на месте Элая был Драгги? — спросил он. Голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал как грозовой раскат.

Король замер. Рука его, лежавшая на плече сына, дрогнула — всего на секунду, но Черноус почувствовал эту дрожь.

— Драгги — твой брат, — строго сказал король после долгой паузы. — Это совсем другое. Не смей даже в мыслях рисовать подобный исход. Разве тебе неизвестно, что все человеческие помыслы имеют свойство осуществляться? Не навлекай на брата беды.

— Другое... — повторил Черноус, и в этом повторении прозвучало столько горечи, сколько не вместил бы ни один кубок. — Для тебя — другое. А для меня? Для меня Элай был… он был…

Он не закончил. Не мог. Слова застревали в горле, как рыбьи кости, и он не мог исторгнуть их из себя, собрать в цельные предложения.

Король Солнце устало вздохнул. Боль и сомнения сына были ему понятны. За долгие тысячелетия жизни Великий дракон терял не одного друга.

— Иди, — сказал он. — Спи. Утро всё расставит по местам. Мы обсудим всё это ещё раз позже, когда оба успокоимся и переживём все те эмоции, что клокочут внутри нас. Запомни на будущее, сын, ясный ум не должен оставлять правителя даже в самых сложных и страшных ситуациях.

Черноус кивнул. Повернулся и пошёл к двери, не оглядываясь. На душе ему было погано.

***

Ночь в загородной резиденции опустилась плотная, тёплая. Луна — не королева, конечно, а небесное светило — стояла высоко, и её бледный свет проникал сквозь неплотно задёрнутые шторы в спальню Черноуса, ложась на каменный пол узорчатыми полосами.

Принц не спал. Он смотрел в потолок невидящим взглядом, погружённый в мрачные мысли. Периодически он начинал проваливаться в лёгкую полудрёму, но сам себя приводил в чувства, мотая головой.

В коридоре послышались шаги.

Кто—то шёл медленно, крадучись, но без особого искусства — то и дело задевая спотыкаясь, нащупывая дорогу в темноте. Потом раздался тихий скрип двери. Черноус сразу узнал своего ночного визитёра.

— Черноус, — прошептал голос. Тонкий, испуганный, детский. — Ты спишь?

Старший принц не ответил. Он лежал неподвижно, надеясь, что брат уйдёт сам.

Драгги постоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу. На нём была длинная ночная рубашка из тонкого полотна, светлая, с кружевным воротником, — мать всегда выбирала для младшего сына светлые вещи, от которых старший отказывался в пользу чёрных одеяний. Босые ступни мальчика, казалось, посинели от холодного камня. В руке он держал книгу — на этот раз другую, что-то о дворцовом этикете, прижимая её к груди как щит.

— Черноус, — позвал он снова, чуть громче. — Я знаю, что ты не спишь. Почему ты не хочешь со мной говорить?

Молчание.

— Пожалуйста, — добавил Драгги, и в голосе его прозвучала та особенная нотка, которую старший брат слышал всего несколько раз в жизни — в те моменты, когда младший действительно боялся, а не капризничал.

Черноус повернул голову к двери, и лунный свет упал на его лицо — жёсткое, с острыми скулами, с хищным разрезом глаз, которые сейчас, со сна, казались почти человеческими.

— Мелкий? Что случилось? — спросил он хриплым голосом, без всякого участия.

Драгги шагнул в комнату, но не посмел подойти ближе, остановился у кровати брата на расстоянии вытянутой руки. Его губы дрожали — он изо всех сил старался этого не показывать, но у него плохо получалось.

— Там… — начал он и запнулся. — У меня в комнате. У меня под кроватью поселился монстр.

Черноус приподнялся на локте. В его глазах мелькнуло нечто, похожее на раздражение, но он сдержался. Сделал вдох, медленный и глубокий, чтобы не зарычать на брата.

— Монстр? — спросил он тоном, не оставляющим сомнений, что он думает об этой истории.

— Да. — Драгги кивнул с такой серьёзностью, что она могла бы показаться смешной, если бы не дрожь в пальцах, которыми он сжимал книгу. — Он там дышит. Я слышал.

— Дышит?

— Шуршится и дышит. — Мальчик почесал одну босую ногу о другую. — Я не выдумываю. Я хотел посмотреть, но побоялся наклоняться. Вдруг он схватит меня и утащит в подземное монстриное царство.

Черноус откинулся на подушку и уставился в потолок. Он лежал так с минуту, и Драгги стоял, не смея нарушить молчание, только слышно было, как он шмыгает носом — то ли от холода, то ли от подступающих слёз.

— Послушай, — сказал, наконец, Черноус. — Тебе сто сорок пять лет. Ты серебряный дракон — гроза всего живого. Если у тебя под кроватью и сидел какой—то захудалый монстр, он выглянул, увидел тебя, пришёл в ужас, заплакал горькими слезами, забился под пол и заколотился досками для надёжности.

Драгги молчал. Он смотрел на брата, и его светлые, почти прозрачные глаза в темноте казались двумя лунными бликами. Аргументы брата не казались ему убедительными.

— Возвращайся в свою комнату, — продолжил Черноус, садясь на кровати. Его тёмная фигура выпрямилась, и даже в ночной рубашке он выглядел внушительно. — Ложись спать и не выдумывай. Понял?

— Понял, — тихо сказал Драгги.

Но не двинулся с места.

— Тогда иди, — сказал Черноус.

Драгги опустил голову. Его светлые, пушистые волосы упали на лицо, скрывая выражение. Он повернулся к двери, сделал два шага, потом остановился. Обернулся. И посмотрел на братабез злобы, без обиды, но с тихим, глубоким разочарованием.

— Ты изменился, — сказал он. — Ты всегда говорил, что если мне страшно, я могу прийти к тебе. Я пришёл, а ты меня гонишь.

Черноус замер.

Это было нечестно — напоминать о тех временах, когда Черноус сам был маленьким, когда они жили ещё в старом замке, где по ночам выли ветры в каминных трубах и скрипели половицы. Тогда Черноус действительно говорил такие слова. Тогда Драгги часто спал с ним в одной постели и Черноус мысленно радовался, что ему не приходится оставаться одному в тёмной пустой комнате. Но это было давно. Он вырос. Он стал другим. В его обязанности вовсе не входит няньчить младшего брата.

— Чёрт возьми, малой, — выдохнул Черноус сквозь зубы. Он провёл рукой по лицу — ото лба к подбородку, как будто пытался стереть с себя усталость и раздражение. — Ладно. Убедил.

Он откинул одеяло. Спустил босые ноги на пол — камень был холодным, но он не обратил на это внимания. Его ночная рубашка была тёмно-серой, грубой, без всяких украшений, и доходила только до колен. Он не стал надевать халат — только сунул ноги в туфли, стоящие у кровати, и встал.

— Идём, — сказал он. — Посмотрим на твоего монстра. Если он пугает моего брата, я с ним серьёзно побеседую.

— Спасибо, — благодарно сказал Драгги, и в его голосе уже не было страха.

Черноус ничего не ответил. Он взял со стула шпагу — по привычке, которую не мог побороть даже среди ночи, — и вышел в коридор, ступая осторожно, выбирая половицы, которые не прогнили. Драгги пошлёпал следом.

— Тише, — бросил Черноус через плечо. — Разбудишь родителей — я тебя убью.

— Не убьёшь, — ответил Драгги спокойно. — Ты слишком добрый.

От слов брата Черноусу захотелось горько расхохотаться. Добрый? Он? Тот, кто убил своего лучшего друга? Тот, кто пригрел на груди златовласого коварного змея? Какая жестокая ирония.

Комната Драгги находилась в конце коридора, тремя дверями дальше от спальни Черноуса. Это была небольшая, но светлая комната, с окном, выходящим на восток, — та самая, в которой король с королевой когда—то жили сами, встречая медовый месяц. Стены здесь были обиты светлым шёлком с выцветшим растительным узором, мебель — из белого дуба, простая и прочная. Кровать Драгги стояла у дальней стены — низкая, широкая, с балдахином из песочного муслина, который сейчас был задёрнут.

— Вон там, — сказал Драгги, останавливаясь у порога и указывая пальцем на кровать. — Под ней.

Черноус вошёл в комнату. Огляделся. Луна здесь светила ярче — окно было не зашторено, и белый свет заливал пол, делая его похожим на застывшее озеро. В углу стоял маленький столик, на котором в ряд сидели куклы и плюшевые игрушки. У изголовья на полу валялась игрушечная деревянная лошадка, раскрашенная когда—то ярко, но теперь краска облупилась.

Черноус подошёл к кровати. Остановился. Прислушался.

Тишина.

Только сверчок где—то за окном вёл свою бесконечную серенаду, да ветер чуть слышно шевелил ветви лип. Ни шороха, ни дыхания.

— Ничего нет, — сказал он.

— Есть, — прошептал Драгги из-за его спины, не решаясь переступить порог. — Он затаился, потому что ты пришёл. Он же умный.

Черноус вздохнул. Потом, не говоря ни слова, опустился на колени. Пол был холодным, и он пожалел, что не надел штаны — но отступать было поздно. Он наклонился, заглянул под кровать.

Там было темно. Пыльно. Пахло старым деревом и чем—то сладковатым — должно быть, Драгги уронил под кровать конфету несколько дней назад, и она там лежала, медленно тая и привлекая муравьёв. Черноус прищурился, пытаясь разглядеть что-нибудь в этой темноте.

— Там ничего нет, — повторил он, выпрямляясь и отряхивая колени. — Пусто. Пыль, юла и целая рота солдатиков. Тебе стоит перестать забрасывать свои вещи куда непоподя.

— Я не забрасываю, — возмутился Драгги. — Это монстр.

Черноус повернулся к брату. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из камня — резкие черты, сжатые губы, горящие зловещим огнём глаза.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём чувствовалась та опасная вибрация, которая появлялась перед тем, как он начинал кричать. — Я встал в пятом часу утра. У меня был ужасный день. Я хочу спать почти также сильно, как хочу умереть. Ты пришёл ко мне, разбудил меня, заставил идти через холодный коридор, стоять на коленях на полу и смотреть на пыль под твоей кроватью. Монстра нет, не было и не будет. А теперь — убирайся в свою постель и дай мне уснуть. Уяснил?

Он выпрямился во весь рост, и в тесной комнате его фигура казалась огромной, почти угрожающей. Драгги отступил на шаг, но не заплакал. Он только прижал книгу к груди ещё крепче и поднял на брата свои светлые глаза.

— Да, — сказал он. — Но ты обещал, что посмотришь по—настоящему. А ты только заглянул и сразу ушёл.

— Я не собираюсь лезть под кровать в ночной рубашке!

— А я и не прошу. Я просто хочу, чтобы ты полежал со мной. Пока я не усну. Тогда мне будет не страшно. И монстр не придёт. — законючил мальчик.

Черноус уставился на него. Несколько секунд он молчал, потом закрыл глаза, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул через нос.

— Хочешь спать с кем-то, иди к родителям, — сказал он:

— Они заводили второго ребёнка для себя, я их не просил. Я нянькой не буду.

— Папа злой сегодня, а маму я не хочу будить. Она недавно легла, — упёрся Драгги, скрестив руки на груди и даже ногой от возмущения притопнул.

— Маленький бесёнок, — возмутился Черноус скорее для того, чтобы выразить своё недовольство данной ситуацией, чем обвиняя на самом деле.

— Неправда, мама сказала, что я золотой ребёнок, — возразил Драгги.

Черноус посмотрел на узкую детскую кровать, на сбитое одеяло, на подушку, на которой ещё сохранилась вмятина от головы брата. Потом перевёл взгляд на настенные часы — огромные, с витиеватыми узорами по боковинам и мерно болтающимся маятником. Стрелки показывали без четверти пять.

— Пять минут, — сказал он. — Ровно пять минут. Потом я ухожу. Понял?

Драгги кивнул так быстро, что его светлые волосы взметнулись и упали на лоб.

— Пять минут, — повторил он послушно.

Черноус вздохнул ещё раз — тяжело, протяжно. Юноша уже смирился с неизбежностью. Он подошёл к кровати, сел на край.

— Ложись, — приказал он.

Драгги не заставил себя просить. Он забрался на кровать, ловко перекатился через брата — Черноус едва успел отодвинуться, чтобы не получить коленом в бок — и устроился у стены, лицом к старшему. Книгу он положил под подушку, на самое привычное место. Свернулся калачиком, подтянул колени к животу, и в лунном свете, падающем из окна, он казался совсем маленьким — не на свои десять глупых человеческих лет, а на пять или шесть, когда ещё верил, что отец может победить любое зло в мире, а брат — защитить от любого страха.

Черноус лежал рядом, на спине, устремив взгляд в складки балдахина. Его тело занимало больше половины кровати, и Драгги чуть ли не мурлыкал от радости, потому что в случае чего монстр первым делом бы утащил старшего брата, лежащего на краю. Черноус положил руку на одеяло, туда, где лежала ладошка брата — не накрывая её, не сжимая, просто рядом.

— Черноус, — прошептал Драгги через минуту.

— Что ещё?

— А если он всё-таки придёт? Монстр.

— Не придёт.

— Откуда ты знаешь?

В комнате было тихо — так тихо, что слышно было, как потрескивают старые дубовые балки в потолке, остывая после дневного тепла.

— Потому что я здесь, — сказал он. — Нет ничего в мире опаснее дракона, охраняющего своё сокровище.

Драгги улыбнулся — Черноус не видел этого, но почувствовал, как расслабилось маленькое тело рядом, как исчезла та жёсткая напряжённая линия, которая держала брата в страхе.

— Значит я твоё сокровище? — сонно пробормотал Драгги.

— Спи уже.

— Черни, — вновь позвал мальчик.

— М-м? — невразумительно промычал Черноус.

— А куда папа уезжал? Был такой страшный шум, все вскочили. Я думал мне тоже надо куда-то ехать, но мама сказала, чтоб я шёл спать. Потом пришёл монстр и я не смог уснуть.

— У папы важные государственные дела. Ты ещё малой, чтоб в таком понимать.

— А ты объясни! Может я пойму.

Черноус покачал головой. Его терпение было на пределе, но срываться на ребёнке казалось ему последним делом.

— Драгги, правда, очень срочные, но очень скучные дела. Отдыхай лучше. Хочешь я расскажу тебе сказку?

Брат восторженно закивал. Черноус устроился поудобней и начал говорить о богах и героях, о звоне клинков и о славных битвах, об опасных приключениях, прекрасных девах, неизведанных землях, жутких монстрах и великих подвигах.

Драгги засыпал — дыхание его стало ровным и глубоким, ресницы опустились на щёки, и во сне он улыбался. Черноус полежал ещё минуту, прислушиваясь к этому ровному дыханию. Потом осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, приподнялся на локте и заглянул под кровать — в последний раз, уже без раздражения, а так, из чистого любопытства.

Луна сместилась, и свет теперь падал иначе, освещая дальний угол под кроватью. И там, в этом углу, Черноус увидел что-то, чего не заметил в первый раз. Какую—то тень — неясную, расплывчатую, но определённо не похожую ни на пыль, ни на старый башмак. Тень шевелилась — медленно, почти незаметно, но шевелилась.

Черноус замер. В тени почему-то отчётливо угадывались черты утопленника. Юноша, похожий на Элая, сверкнул на принца озлобленным взглядом и с кривоватой жуткой ухмылкой протянул к нему руку.

Черноус медленно сполз с кровати на пол, лёг на живот — его ночная рубашка задралась, но он не обратил на это внимания. Он заглянул под кровать и прищурился, пытаясь разглядеть.

Тени под кроватью не было.

Только пыль. Только разноцветная юла. Только рассыпанные деревянные солдатики. Только забытая конфета в золотой обёртке, лежащая у самой стены.

Черноус выдохнул и прошептал одними губами: «Конечно, тебя здесь нет. Откуда тебе тут взяться? Ты мёртв» Потом поднялся, отряхнул колени, поправил рубашку.

Драгги спал, свернувшись клубком, и во сне прижимал к себе край одеяла, как будто это был кто—то живой и тёплый.

Черноус постоял над ним с минуту, глядя на его светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на его безмятежное лицо. Потом наклонился, подтянул одеяло выше — до самого подбородка — и поправил подушку.

— Спи, братишка. Я посторожу, — пообещал он, вновь укладываясь рядом.

Точно почувствовав приближение тепла, Драгги подался вперёд и уткнулся носом брату в рубаху, чуть ли не под рёбра. Черноус сомневался пару секунд, прежде чем запустить руку в мягкие кудряшки брата и начать медленно, благоговейно поглаживать их.

***

Тело Элая нашли через два дня.

Оно всплыло на поверхность подземного озера — раздутое, синее, неузнаваемое. Лицо было страшным, и старый егерь, который вытаскивал его на берег, перекрестился и отвернулся. Только король смотрел на него без страха и без брезгливости — смотрел так, как смотрят на без вины ушедшего ребёнка.

— Отвезите его отцу, — сказал он. — Передайте, что король скорбит вместе с ним. И что виновные будут наказаны, если они есть.

Старый охотник, отец Элая, принял тело. Он долго смотрел на лицо сына, потом накрыл его простынёй и пошёл в лес — один, без ружья, без собаки. Вернулся только к вечеру, седой как лунь, и ни слова не сказал, ни королю, ни Лее, никому.

Лея осталась в замке на три дня. Она почти не разговаривала, ела через силу, спала урывками. Королева не отходила от неё, читала ей вслух, поила травяным чаем, гладила по голове. Но Лея смотрела в одну точку, и в её глазах было что-то, что королева не могла вылечить никакими травами.

Черноус не подходил к ней. Не мог. Каждый раз, когда он видел её пепельные волосы или зелёное платьице, он вспоминал, как стоял на берегу чёрного озера и не нырнул. Он ненавидел себя за это — и ненавидел Рея за то, что тот отговорил его. Но больше всего он ненавидел то, что не мог понять: была ли в словах Рея правда?

Рей держался рядом — тихий, услужливый, заботливый. Он приносил Черноусу еду, когда тот не спускался к столу. Он сидел рядом, когда принц смотрел в окно, не видя ничего. Он не говорил лишних слов — только изредка ронял короткие фразы: «Ты не виноват», «Ты не мог знать», «Он сам подошёл слишком близко к краю».

И Черноус слушал эти слова, и они просачивались в его сознание, как вода в трещины. Медленно. Неотвратимо.

В последний день, перед отъездом Леи, Черноус всё—таки подошёл к ней. Она сидела на скамье в саду, среди благоухающих яблонь, и крутила в пальцах одуванчик. Он был белым, совсем седым с торчащими пушинками. Девушка смотрела на него незаинтересованным взглядом, иногда подносила к губам и дула, но ни одна пушинка не оторвалась и не улетела.

— Лея, — позвал Черноус.

Она подняла голову. Её лицо было бледным, под глазами — тени. Во взгляде её появились льдинки.

— Я не нырнул, — сказал Черноус. — Я стоял и смотрел. Я хочу, чтобы ты знала.

Девочка долго смотрела на него. Потом кивнула.

— Я знаю, — едко сказала она. — Ты принц. Вы, особы голубой крови, не ныряете за простолюдинами. Своя шкура ближе к телу.

— Это не… — начал Черноус, но она перебила.

— Я думала ты другой. Верила, что ты светлее, чище, добрее. Я всегда видела в тебе благородного рыцаря. — Сказала Лея. Она встала со скамьи и начала наступать на Черноуса. Тот неосознанно делал шаги назад, пока Лея гневно тыкала его пальцем в грудь. — Но ты поджал хвост. «Меня поругает папочка, я никогда не смогу усадить свой зад на трон»... Какая трагедия! Знаешь, о чём я жалею, Черноус? О своих неоправданных ожиданиях на твой счёт, да. Но ещё о том, что я как дура стояла там и ждала. Я должна была пойти с вами. Я бы смогла ему помочь. Я бы нырнула следом. Я бы вытащила Элая.

— Ты бы утонула вместе с ним. Лея, пойми, я сожалею. Но я не могу тебе его вернуть, — попытался возразить принц, чем вызвал ещё большую ярость девчонки.

— Закрой рот! Не говори этого! Тебе не жаль. Ты эгоистичная продуманная тварь. Упырь в человеческом обличии. Я бы помогла ему в отличие от тебя, слышишь? Слышишь?!

Глаза Леи горели, как у дикой кошки. Ещё мгновение и она бы вцепилась в лицо Черноуса и выцарапала ему глаза. Растерянный принц, неспособный дать отпор девочке мог только смотреть на неё огромными глазами и продолжать пятится. Лея вовремя остановилась. Замерла, прожигая Черноуса немигающим взглядом.

— Твой друг, Рей… — сказала она. — Сначала я хотела тебя предупредить, чтоб ты сторонился его, потому что он опасен и явно не тот, кем кажется. Но чем больше я смотрю на вас, тем яснее осознаю, что вы одинаковые. Ты знаешь его чудовищную натуру, и она полностью подходит твоей. Жестокой, эгоистичной и трусливой. Мне так жаль, что я была слепа. Черноус, я... никогда. Я прошу тебя, никогда больше не приезжай в наши края. Я не хочу ничего о тебе знать.

Не дожидаясь ответа, Лея спешно ушла.

Черноус остался стоять под яблоней, глядя ей вслед. Ветер шевелил его тёмные волосы, и где-то за стеной жужжал шмель, такой же беззаботный, как несколько дней назад. Он посмотрел на окна замка. В одном из них, на втором этаже, мелькнула золотая голова — Рей смотрел на него сверху, светло улыбался и махал рукой.

Черноус не махнул в ответ.

Весна заканчивалась. И что—то ещё заканчивалось в нём самом — что—то, что он не мог назвать словами.

А Рей смотрел ему вслед из окна и улыбался. Потому что его принц был жив, здоров и рядом. А всё остальное — просто трава, которая вырастет снова.

Одуванчики отцветут. Но они расцветут опять. И Рей будет ждать.

***

Звонили колокола.

Маленькая деревенская церковь на краю охотничьих угодий — старая, каменная, с покосившейся колокольней — вместила не больше сорока человек. В ней собрались полуэльфы из ближних лесных деревень, охотники, знавшие отца Элая, слуги из резиденции, несколько гвардейцев. Король и королева приехали в чёрном экипаже, без свиты, без флагов.

Драгги на похороны не взяли – слишком травмирующее мероприятие для ребёнка, и оставили в резиденции под присмотром гувернёра. Черноус сидел на деревянной скамье в первом ряду, рядом с матерью. На нём был строгий тёмный сюртук, который ему сшили к прошлому дню рождения, и который теперь висел мешковато — он потерял вес за последнее время. Под глазами залегли тени, губы были сжаты в тонкую линию. Он не плакал. Он вообще не проронил ни слезинки с той минуты, как Элай перестал дышать.

Рей сидел на скамье позади, среди слуг. Он тоже был в чёрном. Его золотые волосы были туго стянуты в узел на затылке, открывая бледное, красивое лицо с большими голубыми глазами. Он смотрел на затылок Черноуса — широкие плечи под чёрным сукном, прямой затылок, тёмные волосы, падающие на воротник — и его губы чуть заметно двигались.

Он молился. Не за душу Элая — ему было всё равно, где теперь душа дряного полукровки. Он молился о том, чтобы Черноус не сломался. Чтобы принц не начал задавать лишних вопросов. Чтобы всё осталось как есть.

Гроб был простым — сосновым, без украшений, как заведено у лесных народцев. Тело Элая уже не могли показать — слишком страшное было зрелище. Гроб несли трое: отец Элая, и двое его братьев — взрослые мужчины, похожие на Элая, как старшие копии.

Лея шла за гробом. Она была в чёрном платье, слишком длинном для неё — чужом, взятом у кого—то из служанок. Её пепельные волосы были распущены и пряди падали на лицо, скрывая его часть. Лицо девушки было опухшим и обезображенным от слёз.

Священник — молодой, с жидкой бородкой — читал молитву запинающимся голосом. Земля была сырой, пахло перегноем и весенними цветами. Где-то за оградой церкви всё так же цвели одуванчики — яркие, наглые, безукоризненно живые.

Король подошёл к отцу Элая после церемонии. Он говорил тихо, положив руку на плечо охотника. Что именно он сказал — никто не слышал. Но отец Элая кивнул, пожал королевскую руку и отвернулся, чтобы не показывать выражения своего лица.

Королева подошла к Лее. Обняла её — молча, крепко, как обнимают собственных детей. Лея не отстранилась, но и не ответила на объятие. Стояла, как каменная статуя, глядя в одну точку.

Черноус не подошёл ни к кому. Он стоял в стороне, у старой берёзы, и смотрел на могилу, которую уже засыпали землёй. На свежий холмик, на венок из сосновых веток, на маленький деревянный крест, который сколотили на скорую руку.

— Ты замёрз, — раздался голос за спиной.

Черноус не обернулся. Рей подошёл и встал рядом, плечом к плечу. Он был ниже на полголовы, и ему приходилось смотреть на принца снизу вверх.

— Не холодно, — ответил Черноус.

— Ты дрожишь.

— Это не от мороза.

Рей помолчал. Потом осторожно, как будто боялся спугнуть дикую птицу, взял Черноуса за руку — выше локтя, где рукав сюртука был толще, а прикосновение не казалось слишком интимным.

— Пойдём отсюда, — сказал он. — Мы ничего не сможем изменить.

— Я знаю.

— Тогда зачем стоять?

Черноус не ответил. Он смотрел на могилу, снедаемый болью и виной. Но Рей чувствовал, как под его пальцами дрожит рука принца — мелкой, сухой дрожью, которую нельзя было унять.

— Пойдём, — повторил Рей мягче. — Пожалуйста. Черни, я тебя прошу.

Черноус медленно кивнул и позволил увести себя.

Они пошли не к экипажам — туда, за церковную ограду, где начиналось поле, усеянное одуванчиками. Солнце уже поднялось высоко, и было тепло, почти жарко. В воздухе стоял тот самый сладковато—горький запах, который Черноус теперь возненавидел навсегда. Они сели на траву, под старой раскидистой ивой, которая росла у самого забора. Отсюда могилы было не видно — только кресты и верхушки деревьев.

Черноус опустил голову, обхватил колени руками и замер. Рей сидел рядом, подобрав под себя ноги, и смотрел на него — ждал.

— Я убил его, — сказал Черноус наконец. Голос его был глухим, как из бочки.

— Нет, — твёрдо ответил Рей. — Ты не убивал.

— Если бы я не согласился идти в ту пещеру…

— Ты не знал, что там произойдёт. Никто не знал.

— Если бы я нырнул за ним…

— Ты же знаешь, что все эти «если бы» сейчас бессмысленны. Ты сделал всё, что мог.

Черноус поднял голову. Его глаза были сухими, но красными — от бессонницы, от напряжения, от той внутренней борьбы, которую он вёл сам с собой.

— Элай мёртв, — сказал он. — А я жив. Это несправедливо.

— Справедливость не в этом, — ответил Рей, и его голос стал тихим, вкрадчивым, почти ласковым. — Справедливость в том, что ты не сделал ничего дурного. Ты не хотел ему зла. Ты хороший человек, Черноус. Ты лучший из всех, кого я знаю.

Черноус посмотрел на него — долго, пристально, как смотрел тогда в пещере, когда подозревал неладное. Но сейчас в его взгляде не было подозрения. Была усталость. Была потребность поверить.

— Ты правда так думаешь? — спросил он.

— Я знаю это, — сказал Рей.

Он положил руку на плечо принца — уверенно, по—дружески.

— Послушай меня, — сказал юноша. — То, что случилось — это несчастный случай. Такие вещи происходят. Ты не виноват, что он поскользнулся. Ты не виноват, что Элай не умел плавать. Это судьба. Рок. Всё, что угодно, но не твоя вина.

— Но я старший…

— Ты старший сын короля, а не нянька для полуэльфов. Ты не обязан был предвидеть опасность в лесу, где сотни раз гулял без всяких происшествий. Ты имел право пойти туда. Ты имел право на приключение. Ты мальчишка. Всего-навсего, каким был он и каким являюсь я.

Слова падали одно за другим — мягкие, убаюкивающие, такие нужные. Черноус слушал, и его плечи постепенно опускались, дыхание становилось ровнее. Он не верил Рею до конца — где-то глубоко, в самом дальнем уголке души, жил холодный голос, который шептал: «Ты мог предотвратить это. Ты должен был. Ты виноват». Но Рей говорил так уверенно, так убеждённо, что этот голос становился всё тише.

— А что скажет отец? — спросил Черноус. — Он же знает. Он всё знает.

— Твой отец сказал, что удвоит охрану. Он не сказал, что ты виноват. Он не наказал тебя. Он не отчитал тебя при всех. Значит, он не считает тебя виновным. А если король, самый справедливый человек в королевстве, не считает тебя виноватым — значит, твоей вины тут и правда нет.

Это был сильный аргумент. Черноус задумался. Рей видел, что принц колеблется, и решил добить.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Я был там. Я видел всё. И я говорю тебе: ты не сделал ничего плохого. Ничего. Ты герой, потому что хотел его спасти. И ты хороший сын, потому что ты хотел оправдать ожидания своих родителей.

Черноус молчал. Ветер шевелил его тёмные волосы, и одуванчики на поле качались, как маленькие жёлтые солнца.

— Ты, правда, так считаешь? — спросил он снова, и в его голосе уже не было сомнения. Только потребность в подтверждении.

— Я клянусь, — сказал Рей. Он поднял руку, как делают в суде. — Клянусь всем, что для меня свято. Ты не виноват.

Он не уточнил, что для него свято. Потому что для него не было ничего святого.

Принц медленно кивнул. Его лицо разгладилось — не стало весёлым, но перестало быть маской страдания. Он посмотрел на поле, на одуванчики, на небо — голубое, чистое, без единого облачка.

— Пойдём обратно, — сказал он. — Мама, наверное, волнуется.

— Пойдём, — согласился Рей.

Он поднялся первым, подал Черноусу руку и помог встать. Принц был тяжелее, и Рей на секунду напрягся, но удержал. Они пошли к экипажам, и Рей шёл чуть позади — так, чтобы видеть спину Черноуса, его прямую осанку, его уверенную походку.

Внутри у Рея всё пело. Он сделал это. Он убедил его. Черноус больше не будет корить себя. Он будет спать спокойнее. Он перестанет задавать вопросы. А если когда-нибудь и начнёт — Рей будет рядом, чтобы снова убедить, снова успокоить, снова завернуть правду в красивую, мягкую, безопасную ложь.

Они сели в экипаж. Черноус закрыл глаза и, кажется, впервые за три дня задремал — тяжело, беспокойно, но без той мёртвой бессонницы, которая мучила его последние ночи. Рей сидел напротив и смотрел на него. На тёмные круги под глазами, на сжатые губы, на руку, лежащую на эфесе шпаги — даже во сне.

— Спи, — прошептал Рей. — Я здесь. Я всегда рядом. Твой единственный лучший друг.

Экипаж тронулся, и одуванчики за окном поплыли назад — жёлтые, зелёные, белые от пуха. Могила Элая осталась далеко позади, и никто из них больше никогда к ней не вернётся.

Черноус — потому что пожелает стереть эту историю из памяти, чтобы не терзать себя виной.

Рей — потому что ему незачем.

А Лея — придёт. Она будет приходить каждую весну, когда зацветут одуванчики, и будет сидеть у могилы, пока солнце не сядет. Она будет искать ответы на вопросы, которые никто не сможет ей дать. Она будет помнить. Будет шептать брату нежные слова и только им понятные глупости. Будет говорить о том, что научилась стрелять из лука, чтобы он гордился ей, наблюдая с небес.

Но это уже другая история.

А эта закончилась здесь — на пыльной дороге, в качающемся экипаже, под мерный стук копыт. Закончилась тем, что Рей улыбнулся — своей коронной обворожительной улыбкой— и прикрыл глаза, притворяясь, что дремлет.

Спектакль удался.

Занавес.