Одно предательство

Глава 1

На пороге залы Лодевейк на мгновение прикрывает глаза, словно свет, дробящийся в зеркалах и золоте лепнины, слепит его. Стягивает перчатки, расстегивает фибулу лазурного плаща, запылившегося с дороги. Небрежно роняет вещи в руки слуги, шагает в гул голосов, чуть вздернув подбородок. Напряженно сжатые еще мгновение назад губы складываются в вежливую улыбку.

Среди приглашенных он один из немногих молодых людей. Но если другие жмутся к стенам, почтительно опустив глаза, и ждут, когда им дозволят вступить в беседы старших, Лодевейк уверенно шагает на мозаичный паркет, безмятежно выдерживая обратившиеся к нему взгляды.

Склоняется в поклоне, прижав руку к сердцу.

— Прошу прощения, лорды и леди, за мое опоздание. Дороги с запада… — он улыбается иронично, — неспокойны.

— И как вы нашли провинцию в это время? — лорд Аластор, многоуважаемый секретарь Совета Десяти, выступает ему навстречу.

Улыбается почти отечески, обшаривая Лодевейка взглядом, словно ища изъян в предложенной ему художником картине.

— Весенние грозы ее не красят — одна грязь и головная боль, — вздыхает Лодевейк, одергивает кружевные манжеты. — Однако предсказания обнадеживают.

— Добрые вести, — лорд Джонатан, единственный из Совета, кто не выглядит стариком, останавливается рядом. У него насмешливые глаза и небрежная поза, и бокал в ладони определенно не первый за вечер. — Особенно для вашего Дома. Как он переживает непогоду?

Лодевейк сводит руки за спиной, все с той же улыбкой выдерживает взгляд Джонатана.

— Надеется на скорый приход весны, — чуть дергает головой, смотрит в морщинистое тонкое лицо Аластора, добавляет: — и на милость совета.

— Неужто больше не ищут благословения Одного? — сухо смеется тот, щурится холодно.

Его глаза останавливаются на кипельно белой фигуре первосвященника, стоящего неподалеку и словно бы не слушающего их беседу.

— Тем, кто посягает на незыблемые священные устои не следует ждать его благоволения, — спокойно отвечает Лодевейк. — Я донес эту мысль до отца.

— И это несомненная истина, — кивает степенно Аластор. — Вы согласны с нами, Ваше Святейшество?

Первосвященник чуть опускает голову, не глядя на них, накрывает ладонью дремлющую на груди пятиконечную звезду, заключенную в круг.

— Безусловно, — говорит негромко и твердо.

— Думаю, Один явил нам знамение своего недовольства, — вздыхает Джонатан, покачивая бокал. — Это весьма прискорбно и горько.

Лодевейк чуть вздергивает бровь, с вежливым недоумением смотрит на него.

— Ах, вы же не знаете, — Джонатан улыбается пренебрежительно, подносит бокал к губам.

— Пока вы были в отъезде, огонь уничтожил старейший храм Братства, — поясняет негромко первосвященник, искоса глядя на членов совета. — Трагическое событие. Но заслуженная кара для мятежного ордена.

Лодевейк опускает глаза, чуть хмурится, губы снова поджимаются в суровую линию.

— Да минет нас всех чаша сия, — подняв взгляд к потолку, почти нараспев говорит Аластор. — Впрочем, обсудить столичные новости мы еще успеем. Полагаю, нам всем интереснее услышать ваш рассказ, Лодевейк.

Он склоняется в глубоком поклоне, снова прижав ладонь к груди.

— Как вам будет угодно, мой лорд.

* * *

Дом детства встретил Лодевейка недоверчивым молчанием, будто не наследник главы семьи приехал, а чужой, опасный человек. Отмахнувшись от слуги, Лодевейк оправил на плечах плащ. Блеснули вышитые серебром на лазури корона с десятью зубцами и символ магии, пятиконечная звезда, над ней.

Камердинер отступил, почтительно склонившись, и только в спину посмел бросить неприязненный взгляд. Лодевейк не оборачивался, а потому не видел. И если другие подобные взгляды, которые на него бросали, пока он уверенно шагал по знакомым комнатам, и впивались ему в затылок, вида он не подавал.

Без стука вошёл в пустой кабинет, скучающим взглядом окинул высокие полупустые полки и задернутые портьеры. Отодвинул тяжёлую вишнёвого цвета ткань, впуская в комнату серый весенний свет.

Скрипнула дверь, неприязненно хмыкнул хозяин кабинета.

— Что, нынче главе Дома можно не докладывать о своем прибытии? — проворчал недовольно сухопарый, не совсем ещё старый лорд Крон, проходя к своему столу.

Лодевейк проследил за ним краем глаза, обернулся, склонился в лёгком, почти пренебрежительном поклоне.

— Но ведь вам сообщили, что я желаю беседы с вами.

— Обычно место для нее выбирает хозяин, а не гость, — лорд поджал губы, не глядя на сына, постучал костяшками по столу, словно злую силу отгонял.

Лодевейк вздернул бровь, вежливо улыбнулся:

— А я в этом доме ныне не более, чем гость?

Лорд скривился, окинул его взглядом, прикипел глазами к лазури плаща.

— С кем я сейчас говорю, с посланником Совета или со своим сыном? — он надменно вздернул подбородок, прищурился пренебрежительно, но излом губ был почти болезненным.

Лодевейк чуть заметно вздрогнул, развернул плечи.

— Для вас есть слово и от одного, и от второго, — ответил холодно. — Кого вы пожелаете выслушать первым, милорд?

Лорд молчал, смотрел задумчиво, горько поджав губы. Скупо проронил:

— Ты так высоко поднялся для своего возраста.

Лодевейк польщенно склонил голову, улыбнулся, но взгляд остался холоден, как лезвие.

— Ты ведь всегда хотел, чтобы я проявил себя как подобает твоему наследнику.

Лорд Крон поморщился, качнул головой.

— Не так.

Лодевейк вздохнул наигранно, посмотрел в сторону со скукой.

— Что ж, мне жаль в очередной раз тебя разочаровывать.

Паркет скрипнул под тяжелыми шагами главы Дома, когда он подошел к креслу, тяжело опустился за стол. Снизу вверх посмотрел на своего бесстрастного наследника.

— Если уговоришь меня отступится от клятв, взлетишь еще выше, верно? — усмехнулся криво. — А нет, так разменяешь семью как пешек? И чем же ты лучше тех, против кого так активно выступает совет, если готов так же отречься от крови?

Лодевейк прищурился презрительно.

— Я отрекаюсь? — уточнил, будто не расслышал. — Ты не понимаешь, отец, это ты ведешь дом к расколу. И к краху.

Шагнул к столу, уперся в него кончиками пальцев, неотрывно глядя в лицо отца.

— Вам неоткуда ждать помощи, бунт уже обречён.

— Если Его Святейшество ответит на призыв его собора о помощи… — лорд по-бараньи склонил голову, но уже скорее защищался, чем готовился напасть.

Лодевейк вскинул бровь скептически, уложил ладони на столешницу:

— И как давно было отправлено прошение? И получили ли жрецы ответ?

Лорд Крон отвел глаза, сцепил руки в замок. Лодевейк чуть наклонился вперёд.

— Если ты выступишь на стороне бунтовщиков, станешь предателем для страны, а все, кто пойдет за тобой — изгоями. Преступниками перед короной.

Лорд Крон упрямо вздернул подбородок, посмотрел на сына с презрением.

— Но не ты?

— Я помню свой долг, — Лодевейк выпрямился, вернул ему взгляд.

На мгновение они стали похожи, как отражения в волшебном зеркале, но потом лорд Крон опустил лицо, улыбнулся горько.

— Что ж, — вздохнул, — у дома будет достойный глава.

— Я бы пока хотел избежать этой роли, — мягко сказал Лодевейк, внимательно глядя на отца сверху вниз. — Я все ещё слишком молод.

— Ты предлагаешь мне предать тех, кто мне доверился, — горько скривился лорд. — Без этой поддержки у них не будет шансов.

Лодевейк медленно обошел стол, скользя ладонью по темному дереву. Уложил руку на спинку кресла. Отрешённо посмотрел в окно, сказал проникновенно:

— Я хочу спасти тебя, отец. Одно твое решение подарит долгий мир нашей стране — и светлое будущее дому.

И, когда лорд Крон отрывисто вздохнул и потребовал:

— Мне нужны гарантии неприкосновенности от Совета, — Лодевейк улыбнулся, удовлетворенно и холодно.

* * *

Когда Лодевейк заканчивает доклад, лорд Джонатан пренебрежительно кривится, взмахивает рукой:

— Пфф, не многого ли хочет этот…

— И мы, безусловно, дадим ему это, — осаживает его лорд Аластор. Ласково улыбается Лодевейку. — Совет милостив, и ценит раскаяние.

Лодевейк склоняет голову в безмолвной благодарности, и Аластор, выдержав паузу, добавляет:

— Но боюсь, после пережитых потрясений лорд Крон захочет остаться в своем провинциальном имении, отдохнуть и привести в порядок мысли. Ему будет затруднительно выполнять обязанности главы Дома.

Губы Лодевейка на мгновение вздрагивают, но когда он выпрямляется, на них снова вежливая и холодная улыбка.

— Я думаю, вы правы, как и всегда, — отвечает спокойно и чуть отстраненно.

Замерший у окна первосвященник чуть оборачивается, бросает пристальный взгляд на его лицо, тут же опускает голову. Лорд Джонатан смотрит на Лодевейка, как змея на особо храбрую мышь, поднимает бокал, салютуя.

— Прекрасная работа, — роняет небрежно. — Чего и следовало ожидать от одного из лучших наших дипломатов. Каковы же ваши прогнозы?

Лодевейк улыбается уголками губ, чуть склоняет голову.

— Победа в этой войне ожидает нас в самом скором времени.

Джонатан неодобрительно поджимает губы, Аластор фыркает пренебрежительно.

— Война — слишком громкое слово для этого жалкого бунта, — замечает, внимательно глядя на Лодевейка.

Тот безмятежно улыбается.

— Вы правы, масштаб и впрямь невелик, — признает легко. — Но действовать предстоит так же решительно и бескомпромиссно, как и на войне. До полной победы.

— Им не хватает ни силы, ни опыта, чтобы считаться хоть сколько-то серьезными противниками Совету, — тихо замечает первосвященник.

— Они похожи на горных лисиц, вознамерившихся съесть луну, — тонко улыбается Аластор. — Все мы помним, чем это намерение закончилось для лисиц.

Все присутствующие понимающе улыбаются, первосвященник оборачивается к окну, глядя на низко висящий над крышами столицы ломоть месяца. Лодевейк на мгновение задерживает взгляд на его белой фигуре, опускает глаза.

— Один завещал нам хранить традиции, ибо на них зиждется покой этого бренного мира, — нараспев говорит Джонатан, покачивая бокал. — И пока он не покинет нас, сила в наших руках будет служить этой цели.

Первосвященник прикрывает глаза.

— Может ли быть как-то иначе? — соглашается негромко.

* * *

Когда храмовый гонг пробил шесть раз, Его Святейшество еще сидел за письменным столом. Потер лоб, тяжело посмотрел на чернильное пятно под большим пальцем правой руки. Перевел взгляд на кремовый конверт на краю стола. Низко опустил голову, замер, дышит так легко и неслышно, что огонек свечи, стоящей рядом с подносом для бумаг, не трепетал.

Медленно встал, прошуршала белая мантия, когда он отошел к окну, окинул взглядом залитый лучами заходящего солнца храмовый двор. Накрыл ладонью символ своей веры на груди, прикрыл глаза, словно прося о чем-то смиренно.

— Ваше Святейшество, — младший служка робко заглянул в приоткрытую дверь. — К вам пришли…

Не успел закончить, ровно как и Его Святейшество не успел обернуться, наградить его благостной улыбкой, как дверь широко распахнулась. Лорд Аластор решительно переступил порог, улыбнулся как старому другу, небрежно, по-хозяйски бросил плащ на подлокотник кресла.

Склонился глубоко, прижав обе ладони к сердцу.

— Прошу простить меня за вторжение, но я с дурными новостями, — голос вопреки словам был лишен всякого беспокойства.

Его Святейшество слегка склонил голову, смотрел выжидательно, не торопясь отвечать на приветствие.

— Не далее, чем час назад старейший храм ордена Братства охватил огонь, — скорбно поджал губы Аластор.

Улыбнулся уголками губ, когда Его Святейшество отвел глаза, опустил ладонь на спинку своего кресла.

— Как это могло произойти?

— Говорят, по время службы разбился центральный светильник.

— Невозможно, — Его Святейшество вскинул голову, нахмурился. — Мой орден преподнес его, над зачарованием работали лучшие жрецы.

Аластор развел руками, скорбно поджал губы.

— Поэтому я и поторопился сообщить вам о этом неприятном событии.

Уголок губ Его Святейшества недовольно дернулся, он поспешно отвел лицо.

— Вам должно быть известно, что несколько дней назад ваш ученик, придворный жрец при свидетелях обвинил главу Братства в поддержке юных дебоширов на Западе, — Аластор опустился в кресло, сплел пальцы на коленях, внимательно следя за лицом первосвященника.

Его Святейшество скользнул кончиками пальцев по острым лучам звезды на своей груди.

— Люди говорят о знамении, — мягко сказал Аластор, прищурился хищно. — О том, что Один отвернулся от ордена, поддержавшего преступивших законы мира и страны. Я склонен с ними согласится — что еще могло повредить чары ваших жрецов, кроме как Его воля?

Прошуршала белая мантия, когда Его Святейшество обернулся к лорду, кивнул степенно.

— Полагаю, мне следует упомянуть это событие в праздничной проповеди, — проронил задумчиво. — Истолковать его, призвать людей к спокойствию и единению.

Аластор склонил голову.

— Полагаю, в сложившейся ситуации это будет более чем кстати. Людям понадобится и утешение, и наставление.

Его Святейшество привычным жестом сложил руки у груди, посмотрел в сторону, словно бы уже речь для проповеди готовил. Аластор наблюдал за ним мгновение, довольно щурясь. Откинулся на спинку кресла, побарабанил пальцами по колену, обежал глазами комнату.

— Это письмо, — его взгляд на мгновение опустился на забытый на столе конверт. Он чуть скривился, брезгливо, будто увидел мертвого таракана. — Из Кентерского храма, верно?

Глаза Его Святейшества вздрогнули на миг, словно он удерживал себя от того, чтобы посмотреть на бумагу. Медленно кивнул.

— Уже читали? — Аластор улыбнулся холодно, от уголков губ разбежались глубокие морщинки, следы привычки.

— Не думал и распечатывать, — равнодушно проронил Его Святейшество.

— Помилуйте, вероятно, епископ просит вашего благословения, — голос Аластора чуть дрожал, но прищур остался насмешливым.

Его Святейшество вскинул бровь, задумчиво посмотрел на письмо.

— Вот как? — спросил рассеянно. Поднял конверт со стола, взвесил в ладони. — Тогда тем более нет смысла отвечать.

И поднес его к огню свечи.

Аластор внимательно наблюдал, как Его Святейшество блосил объятую пламенем бумагу на поднос. Плавно встал.

— Надеюсь, сомнения оставят ваших братьев по ордену, — сказал, сочувственно словно бы глядя на легкий бумажный пепел. — Ровно как и Братство одумается и вернется под руку Одного.

— Я буду молится об этом, — спокойно отозвался первосвященник, встретился глазами с Аластором. — И о том, чтобы смута этих дней не омрачила наше будущее.

Лорд прижал ладонь к сердцу, поклонился на прощание. Деликатно бухнула закрывшаяся дверь

Его Святейшество мгновение смотрел на нее, недвижимый, подобно статуе. Потом медленно опустился в кресло, облокотился на стол. Сцепил пальцы домиком, долго смотрел на свои руки. Со вздохом закрыл глаза, низко склонил голову.

* * *

Лорд Джонатан отставляет наполовину опустевший бокал, поднимается, небрежно оправляет камзол.

— Что ж, раз уж мы покончили с делами, я вернусь к гостям. Леди Лоретта наверняка заскучала без новостей.

Аластор небрежно ему кивает, ещё мгновение задумчиво изучает Лодевейка.

— Совет признателен вам, юный лорд Крон, — говорит сладко. — Вам стоит отдохнуть с дороги. И наверняка ваш отец будет счастлив узнать, что вы хорошо добрались.

Лодевейк склоняет голову, признавая его правоту, и Аластор встаёт, чуть морщась. Оборачивается к первосвященнику.

— Спасибо, что составили нам компанию, Ваше Святейшество, — он почтительно и небрежно кланяется. — Я с нетерпением жду завтрашней проповеди.

Тот кротко улыбается, чертит в в воздухе благословляющий символ. Провожает Аластора взглядом, внимательно смотрит на Лодевейка

— Ваше путешествие выдалось нелегким, — говорит мягко. — Надеюсь, ваше сердце теперь спокойно.

Лодевейк вежливо улыбается. Медленно подходит к соседнему окну, смотрит в темный дворцовый сад.

— Насколько оно может быть спокойно в это смутное время, — чуть вздыхает. Касается кончиками пальцев груди, краем глаза следя за Его Святейшеством. — Но я выполняю свой долг, и в этом — мое счастье.

Первосвященник прикрывает глаза.

— Вы говорите как солдат, что готов выйти на поле боя.

— Дипломаты Совета — те же солдаты, — мягко объясняет Лодевейк. — Разве что оружие и магию нам заменяют слова.

— Это должно быть очень нелегко, держать бой против собственной семьи, — сочувственно вздыхает первосвященник.

— Но необходимо, — отзывается Лодевейк, плавно поворачиваясь на каблуках, бедром небрежно опирается на подоконник. — Потребовалось бы, я не отступил бы в этом противостоянии, если такова цена за мир.

— И она не показалась бы вам чрезмерной? — словно бы удивляется его Светлость.

Лодевейк плавно взмахивает рукой.

— Узы семьи священны, но я уплатил бы и им.

— Будем честны, юный лорд Крон, — его Святейшество холодно улыбнулся, — для дипломатов нет ничего священного. Ровно как и для правителей.

— А для вас? — спрашивает Лодевейк, глядя в стену за его плечом. Сжимает за спиной руки в замок.

Его Святейшество улыбается уголками губ, словно бы безмятежно, поднимает глаза к золотым светильникам, пытающимся подражать солнцу.

— Стоит признать, я не слишком отличаюсь от вас, — говорит спокойно, — как вы следуете воле Совета, так я подчиняюсь воле Одного.

— В отличие от людей, Он не всегда говорит ясно, — замечает Лодевейк, косится на первосвященника.

Улыбка того чуть вздрагивает, не то собираясь стать шире, не то — угаснуть.

— Знамения последних дней вполне очевидны, не находите?

— Воля Его в этот раз выражена весьма… по-людски, — соглашается Лодевейк после секундной паузы.

Его Святейшество оборачивается на него с легким интересом во взгляде, но Лодевейк словно бы этого не замечает, прикипев взглядом к завитушкам лепнины.

К тонким трещинам, почти незаметным на позолоте.

* * *

Лодевейк входит в спальню, небрежным взмахом отсылает слугу, перестилавшего постель. Замирает у камина, глядит в огонь, сложив пальцы домиком перед грудью. Дожидается, пока закроется дверь, только потом позволяет себе вздохнуть тяжело, склонить голову. Вздрагивают и опускаются плечи, Лодевейк накрывает ладонью лицо, словно собираясь снять маску. Дергает фибулу, плащ падает на пол бесполезной тряпкой.

Когда он снова поднимает глаза на огонь, губы болезненно изогнуты, между бровями залегла морщина.

— И что мы будем делать? — спрашивает пламя, зачесывает пятерней волосы.

Оглядывается на письменный стол, лицо на мгновение искажается отвращением, почти ненавистью. Встряхивает головой решительно, опускается на стул с безукоризненно прямой спиной. Берет в руки перо, осторожно, как ядовитую змею.

Поднимает рассеянные глаза на окно, в которое заглядывает месяц. Чуть хмурится, взгляд фокусируется на куполах центрального храма, возвышающегося над городом, за тенью которого теряется дворец совета Десяти. На маленькой звездочке, поблескивающей на шпиле в лунном свете.

— Завтрашняя проповедь, да? — бормочет Лодевейк.

Косой кончик писчего пера скользит по губам. Лодевейк склоняет голову, щурится задумчиво. Опускает глаза на чистый лист бумаги, ждущий чернил.

Лодевейк усмехается.

— Что ж, и кого вы хотите предать, будущий глава дома Крон?