Однажды в студеную зимнюю пору.

Глава 1

Раннюю, но до чего же красивую зиму в этом году послали боги на грешную землю. Морозец привычно сковал ледяным хрусталем озера да реки и колко пощипывал щеки путникам на большаках и заснеженных гатях, но был скорее поводом раньше закончить работу, чем не высовывать на улицу нос из протопленных изб.

Большинство рабочего люда на зимнюю стужу не жаловались, а вечно шаловливая бойкая детвора и подавно радовалась возможности покатать снеговиков посреди выездок да побросать снежками в судачивших у колодца баб.

С утра и до вечера мужики занимались хозяйством, кто и чем в силу собственного ремесла. Кто-то возил полные сани сена, заготовленного в стогах на покосе, кто-то шкуры скоблил перед выделкой, кто шел рыбалить на реку, кто что. Дельному мужику бока на печи отлеживать некогда. Лодыря, шаромыгу да пьяницу беспробудного в любой деревне не жалуют. Такова жизнь крестьянская.

Особым уважением приветствуют кузнеца да подмастерьев его. Что-что, а всяк мужик в кузню идет: кому коня подковать, кому лемех поправить, кому топор наточить… в буднях крестьянских хватает забот.

Вот и к знахарке местной, кто всякую хворь травами да кореньями разными лечит, в любой день дорожка людская протоптана. А ныне так вообще зевак набежало. И как узнают люди о том, о чем по ветру не вещано?

– Шли бы отсюда, бабы-сороки! – старчески пробурчал дед Смолян, местный ведут. – Неужто девки не видели? Пущай не наша она, явно пришлая, так неужто с ней диво какое приспело? Чего носы суете да рты поразявили? Языки почесать не об чем?

Как бы сказал это кто другой, бабы ему бы ответили, есть среди них скорые на острый язык, вот только перечить деду Смоляну, пожалуй, никто из тех, кто в здравом уме, не отважится. Давно народ поговаривает, он хоть и божий, вроде бы, человек, а с Нечистой Силой тоже якшается. Оттого и жить в село не идет, на окраине леса в землянке жилище себе приспособил.

В гости к нему никто не захаживал, кроме Жиля, печником прозванного. Он ведуну печь и сложил, а в последствии кто бы его не расспрашивал, молчит Жиль рыбой безмолвной, ни слова из него не выудили.

Да вот несколько позже странное дело с Жилем случилось. Беда у него была житейская. Хорошую девку, вроде бы, в жены взял, путную, подарочками да бездельем отнюдь не испорченную, а принести ребеночка мужику она не могла. Гадали люди, что с ней не так? Все передумали, все кости языками промыли, а толку-то?

Месяц прошел с того дня, как Жиль деду Смоляну печку сложил, и понесла Ясна, да так расцвела, что диву бабы давались. А уж муж-то… что говорить? И родилась у них дочь распрекрасная. Здоровая, сильная девочка, Жданкой названная. Мать с отцом в ней души не чаяли, так и живут по сей день, уж скоро десять годков …

И снова болтали вокруг, будто бы дед Смолян Жиля отблагодарил за работу прилежную и за то, что тайну умеет хранить. Собирались шальные отроки в землянку к деду залезть, покуда хозяин в лес уходил за сбором лекарственным, да опомнились вовремя. Раз не хочет ведун, чтобы к нему народ хаживал, значит так тому и бывать. А кто особо любопытными был, тех историей Жиля-печника застращали. Дескать, не давали боги дитя молодцу, а дед попросил – и готово!

Так ведь Жиль старику доброе дело сварганил, а что сбудется с тем, кто без хозяйского ведома в чужое жилище полез? Чем любопытство его обернется?

Ведун открыл дверь и, перед тем как шагнуть внутрь сеней, сбил снег со старой кроличьей шапки, лишь потом скрылся внутри. Какое-то время бабы молчали, но нутро бабье не давало покоя. И тут им на язык подвернулась новая тема, да еще такая, что затмевала собой предыдущую.

По дороге от поворота к дому деревенского старосты на полном скаку приближались два всадника. Из-под копыт лошадей, крытых меховыми попонами, вылетали фонтанчики снега и создавали за всадниками густую снежную пелену.

В первом из них еще до того, как ездоки остановили коней, местные, кому довелось увидеть приезжих, узнали воителя Йохана, сурового капитана отряда наемников, посланных самим Князем отлавливать лихой люд на дорогах, с чем, к слову сказать, оный воин весьма прилежно справлялся.

Ходила молва, вроде как Йохану право дано вершить суд над рядовыми членами шаек, к кастеляну в посад всякий сброд не тянуть, доставлять в Тайный Приказ только главарей банд да вожаков бандитских ватаг. Так сие или нет, кому доподлинно ведомо? Вот только по обочинам большаков, где отряд Йохана облаву устраивал, оставались подвешенными на древесных суках многие из числа бывших любителей разбойничьих промыслов… но на какое-то время в тех местах путникам становилось спокойнее.

Вторым ездоком был ближайший подручный Йохана, некий пришелец из восточных земель, носивший странное имя в этих краях – Бату, в кругу друзей он называл себя потомком монголов. Кстати, самого Йохана поначалу людская молва тоже причисляла к племени инородцев, но крепко ошиблись на сей раз болтуны. Самых что ни на есть славянских корней Йохан, разве что с примесью.

Конечно, кому бы об этом знать, потому что появился сей молодец в землях Поречного княжества лет этак двадцать назад. Приехал издалека, а откуда именно… так поди, угадай? Лишь тем немногим, с кем Йохан сдружился, рассказал юноша о печальной судьбе своей.

Мать его была чистой славянкой из крепкого рода посадской стражи, а отцом оказался бывший варяг, за верную службу пожалованный земельными привилегиями самим Князем. Сына назвали варяжским именем по настоянию отца, которого мальчик ни разу и не увидел. Едва народился малец, ушел отец в очередной поход и не вернулся. Спасибо Князю, семье погибшего в кровавой сече десятника выдал он «погребальные» да «отступные», ну и у матери оставались кое-какие деньжата с приданого, на них она с маленьким сыном и прожила, пока не свалила ее болезнь рвотная.

Умерла женщина, когда стукнуло парню уже двенадцать. Деньги кончались, приходилось на всем экономить, а тут на клочок землицы, отцу пожалованной, стали разного рода люди заглядываться, уж больно земля их притягивала. Подумал малец, покумекал, да и продал землю по сходной цене. Крестьянствовать он не умеет, а сорняки растить – пускай ужо люди добрые земельке лучшее применение сыщут. Продал землю, пожитки собрал и с обозом торговцев уехал куда-то, куда именно... он и сам не знал, поскольку обоз в разные города да посады сворачивал.

Вот так Йохан до Поречного княжества и добрался. Остался в посаде, что Бобровой Запрудой зовется, остался, поскольку бесцельно ездить устал. Снял угол у горожанки одной, чьего мужа пару лет тому как война забрала, и начал занятие себе подбирать, чтобы душа к делу лежала. Увидел разок, как за плетенным забором мужик отроков хлыстом погонял, а те вроде и не замечали, знай себе пни выкорчеванные на хребте присестом таскали. Тяжко это, да еще хлыст над головой свистит.

И было то место плацом для обучения, и занималась на нем дворянская молодежь. Понаблюдал Йохан за ними и решил сам попробовать, да не пустили его за плетень, едва по спине не отхватил.

Но не зря отцом мальчика был крепкий воин, да и сам силушкой не обижен. Ухватил хлыст, да и рванул что было мочи. Не удержал кнута наставник юношей, выпустил, а Йохан на месте стоял и дядьке в глаза смотрел так бесстрашно, что приглянулся ему. Так и стал парень на занятия ходить и воинскому делу учиться…

Скрипнула петлями старая деревянная дверь, в светлицу вошли два здоровенных детины да без спросу шагнули прямиком к девице, лежавшей спиной на широкой скамье посреди комнаты.

Старуха-травница колдовала над раной девушки, а ведун принялся травы смешивать и отвар приготавливать. Едва заметил мужчин, развернулся лицом и строго прикрикнул:

– Куда претесь, окаянные? Девка нагая, неужто не понимаете? Как бы иначе Лукерья раны ее обработала?

– Не шуми, дед, – спокойно ответил Бату. – Хотели бы девку спаскудить делом срамным, сюда бы не повезли. Там, где мы ее подобрали, она еще в памяти находилась, там бы и обесчестили. Только ты нас, диду, путаешь с кем-то, не злыдни мы какие беспутные, да и титьками бабьими нас давно уж не удивить.

Сдается, ответ иноверца остудил пыл старика, но все едино не заставил смолчать.

– Тогда чего ж претесь гостями непрошенными, свет заслоняете?

И правда, в избе протоплено, может быть, даже с избытком, а света все-таки маловато. Скамья стояла посреди комнаты, и свет на нее попадал от окна, крепко затянутого бычьим пузырем с двух сторон. На столе лампа масляная, пара лучин догорают, а над скамьей лампада весит, вроде и все премудрости.

К тому времени Йохан шагнул к сброшенным на пол вещам девушки. Поднял акетон стеганый, старый, испачканный кровью от плеча до середины спины. Бросил его и взял сермягу крестьянскую. Порты заплатанные, портянки и онучи отшвырнул в сторону и потянул мягкую дорогую рубаху нательную, никак не к ряду с остальным босяцким шмотьем.

– Гляди! – обратился Йохан к товарищу. – Прав был Ерема, рубаха-то барская. И разглядел же, плут, посреди боя! Как рукав да ворот увидел? Даром что следопыт.

Бату взялся за ткань, покивал головой и ответил:

– Спору нет, капитан, она это – дочка боярская беглая… Сколько батька деньжат за нее обещал? Вот покутим-то!!!

Собеседник шагнул ближе к скамье, где все еще нагишом лежала раненая девица. С минуту смотрел, не обращая ни на кого внимания, потом вдруг взял рубаху и кинул ее прямиком в печь.

– Ты чего это, паря!? – попытался возмутиться Бату.

– А то, что решил он схоронить девку, – вместо Йохана ответил ведун. – Не спроста она из отчего дома убегла, ой не спроста. И не зря боярин за ее поимку такую высокую цену назначил.

Первый раз голос подала травница. Продолжая накладывать какую-то мазь прямиком в рану девушки, женщина заговорила:

– Знать, капитан твой посмекалистей будет, рубака. Девка явно не по детскому озорству из родительского гнезда совалась без оглядки. Видать, горит огнем для нее путь-дорожка назад …

Договорить травница не успела. С последними ее словами вдруг раздался громкий болезненный стон, и девушка на скамье пришла в себя. Быстро смекнула, что лежит она без одежды, вспыхнула бардовым окрасом и подскочила так, словно и не была ранена. Ухватила со стола широкое полотенце и сжалась возле стены, пытаясь прикрыться от срама.

– Вот тебе и немощная! – продолжала Лукерья. – Еще раз так вот дернешься, всю мою работу на пол стряхнешь… Сядь ужо, неколь стыдиться. Прелести твои девичьи давно разглядели, так уж случилось. Сядь, сказала, и дай мне дело закончить, а к тому времени и Смолян отвар приготовит, а как приготовит, выпьешь его обязательно. Горько будет, зато встанешь на ноги через два-три дня. Рана твоя длинная, да неглубокая и более не опасная. Была опаска одна. По следам на рубахе и по ране самой поняла я, что топором тебя оходили. Вот только за топором тем ухода не было. Крохи ржавчины, нитки холщовые, кровь чья-то старая, давно высохшая… От такой начинки, попади она тебе в кровь, могла запросто гнилая болезнь завестись. А тогда все, никакой отвар не поможет. К счастью, молодцы тебя вовремя ко мне доставили, да ведун помог. Так что ты хищным соколом не взирай, праведные это парни. Не бойся их.

– И все ж мы, пожалуй, пойдем пока, тетка Лукерья, – сказал Бату и дернул товарища за рукав. – Тут не поспоришь, Смолян прав много раз. Одно дело, когда молодка без памяти находилась, а совсем другой разговор, когда она в полном сознании. Не гоже ей при чужих мужиках заголяться.

– А пока вы вдвоем до конца свое дело справляете, мы своими делами займемся, – добавил Йохан и глянул на девушку. – Тех татей проклятых, кто напали на ваш обоз, хлопцы мои порубали. Поквитались за вас, стало быть. А двоих живьем взяли. С ними мне бы очень хотелось поговорить. Да прибраться на большаке надобно, схоронить тела бедолаг, кого разбойники порешили… Вернемся к вечеру. С тобой, красавица, нам бы тоже обмолвиться парой словечек.

Ответа воитель не ждал, отворил дверь, впустив в светлицу свежего воздуха, и уверенным шагом направился вон. На крыльце огляделся вокруг и заговорил с деревенскими бабами, чего никогда раньше не делал.

– Нечего стоймя чудо выстаивать. Жаль, помрет девка. А вы, бабы, шли бы пока по домам да с мужьями поговорили. Скоро суд вершить будем.

Вот так новость-известие! И когда-сь таковое водилось, чтобы крестьянскую бедноту о подобных вещах спрашивали? Разинули рты селянки, а вымолвить ни слова не могут.

– Отловили мы двух лиходеев на тракте, – пояснил им Бату. – По всему видно здешние они или из вашей округи. В лесной чаще ноне больно холодно и тревожно. Охотой особо не разживешься, хищник бродит голодный, да и крови нальешь, следами натопчешь, а разбойничкам следы оставлять не с руки… Грибы давно отошли, орехи тоже давно посбирали. Чем питаться поганцам? На реку за рыбой идти? Так увидят же! Ваши-то мужики постоянно рыбачат.

Сообщение наемника молнией секануло кое-кого из притихших баб, а Йохан продолжил слова подручного.

– Выходит, что? Выходит, снедь окаянные грабежом добывают или как еще? Молчите? А молчите вы потому… потому что хорошо знаете, месяца полтора в этих местах грабежей и налетов на обозы не значилось. Так откуда еда у разбойничков? На ярмарке покупают?

Молчали селянки, смотрели стеклянными взглядами и молчали. Сразу ясно, к чему подводит наемничий капитан. Если охотой добыть еду, не оставив следов на снегу, невозможно, если иным способом прокормиться тоже проблемно, выходит, кто-то из селян передает пищу злодеям. Вот только кто?

– Вы, бабы, ступайте пока, – сознательно с натягом подытожил Йохан. – По домам ступайте да вспоминайте: чей мужик в лес ушел, к примеру, на ту же охоту. Кто день на дню на реке сидит, да без рыбы приходит. Кто уже несколько ден на базар посадский подался, да еще не вернулся… Вы потолкуйте. А мы тоже потом потолкуем, кто из баб или отроков с коробами уходит да пустым возвращается. Где мясо у тех, кто кабана бил? Так что идите, бабы, идите.

Вот уж наделал переполоха Йохан пугающим упреждением. После подобных слов и невиновный виноватым себя почувствует. А репутация у Йохана стойкая, не ведает жалости к тому, кого на разбое поймали. И отряд у него из таких же бессердечных вояк. Много разных сплетен о них по округе ходило, правдивых и пустых россказней. Но… стоило уехать наемникам, разбежались селянки как есть по домам.

Выехав за деревню, всадники придержали ход лошадей. Спешить некуда, зачем попусту гнать? Бату наклонился к холке пятнистого скакуна и ласково потрепал ее. Поправил седельную сумку и колчан, притороченный там же. Всё только лишь потому что не решался задать вопрос капитану, вопрос, который напрашивался сам собой еще в избе травницы.

– Говори, чего жмешься? – с усмешкой начал сам капитан. – Хочешь о девке спросить?

Такой человек Йохан, ничего от него не утаишь. Но коли спросил, так почему же ему не ответить? И Бату поравнялся с приятелем.

– Хочу спросить! – сказал он. – Неужто взаправду решил отпустить? Ты помнишь, какая награда за ее поимку обещана? Это же двадцать золотых гульденов! Целых две тыщи форинтов, а медью сколько, я такого счета не знаю. Это же всем отрядом можно пару лет жить припеваючи…

– А потом? – оборвал Йохан. – Что потом будешь делать, когда деньги поганые кончаться?

Бату пришпорил коня и заехал вперед, развернулся и встал лицом к предводителю.

– А с чего это серебро боярское вдруг поганым-то стало? Мы его чай не украли, он сам награду назначил.

– Все это так, – согласился Йохан. – А теперь пораскинь мозгами-то, друже. Разве такие огромные деньги платят каким-то наемникам за плевое дело? Хорошо, пусть не плевое, все едино? Видно, очень нужна ему девка… живой нужна! Так зачем? Того боярин никогда нам не скажет, а вот шкурный удар нанести запросто может, ну, к примеру, чтобы от лишних свидетелей избавиться. Пошлет за нами клеврета какого, тот дождется, пока мы где-нибудь в кабаке куш обмывать не присядем, да и подкупит хозяина, чтобы нам в пищу или в вино гадости какой сыпанул. Вот и все! Нет нас больше… и заметь, сразу всего отряда.

После подобных слов по лицу Бату пробежала мрачная тень. Казалось, озвученного варианта монгол не рассматривал.

– А есть еще одно обстоятельство, – продолжал капитан. – Сам-то ты как спать будешь, когда молодуху боярскую за горсть монет папеньке сдашь? Не думал о словах ведуна и Лукерьи? Не спроста же красивая девка, молодая, пригожая, на мёде и молоке вскормленная да бабками горничными обласканная, не спроста она бросила достаток батюшкин и положение, да подалась в бега незнамо куда.

Бывший азарт предвкушения крупного приза напрочь потух в глазах всадника. Пусть не было у него семьи… была, конечно, когда-то, только не помнил он никого… так вот, на самом деле холодным убийцей Бату все-таки не был, впрочем, сердобольным его тоже никак не назвать. Именно потому он сначала и не пытался вникать в мотивы бегства девицы.

– А тебе что до нее за дело? – все же спросил Бату. – Глянулась что ли? Да не смеши! Столько девок вокруг, и одна другой краше!.. Или еще чего?

Йохан остановился, спрыгнул с коня и отошел к ближайшему дереву, встал так, чтобы ветер не мешал опорожниться. Когда снова запрыгнул в седло, соизволил ответить соратнику.

– А по мне, друже, все, что доставляет Вышате несчастия да беды, любую кручину, то для меня сладким медом в душу течет… И еще, я только теперь подумал об этом.

– Об чем?

– Да о том, что говорил тебе ранее… Что, ежели права Лукерья? И ведун прав? Что, ежели девка сбежала из отчего дома, прихватив с собой какую-то тайну особо секретную? Тогда понятна щедрость отца, желающего вернуть дочь вдвойне. И тогда же становится более вероятным желание папеньки избавиться от свидетелей, потому как он никогда не сможет заречься, будто дочка его распрекрасная в попытках разжалобить нас не сболтнула чего-нибудь лишнего.

Почесав лысый затылок и поправив мохнатую шапку, Бату согласился.

– Это да! Тогда любой захочет подстраховаться.

– Вот и я об том же. Поэтому мы сделаем так…

Глава 2

Как и обещали селянам, ближе к вечеру, но пока еще ранние зимние сумерки не сгустились, дюжина конных наемников въехала на деревенскую площадь. Замыкали сию кавалькаду обычные обозные сани, в которых связанными лежали два человека с мешками на головах.

К тому времени вокруг площади собралась почти вся деревня, даже поросль, кто годами постарше, и не хватало только деревенского старосты, но пока распрягали сани и вытаскивали на жидкий помост пленников, появился и он.

Негромкий гвалт стоял вокруг. Большинство людей старались угадать, чьи головы скрываются за дерюгой мешков? После отъезда наемников днем, каждая хозяйка принесла в дом тревожную весть, каждая по-своему ее передала, а потом всей семьей деревенские думали-вспоминали, не попадет ли кто из них под горячую руку «нормана» (кличка, все же данная Йохану за глаза, ибо назвать его таковым вслух, естественно, никто не решится).

Первым на ноги поставили рослого детину, одетого в рваный камзол, под которым оказались еще две одежки. Мешок с головы сняли, и сразу же из толпы раздался громкий голос:

– Гляньте-ка, люди! Это ж Зырян.

Йохан шагнул к кромке помоста и наклонился в направлении мужика.

– Знаешь его?

– Как не знать, сударь? Посадский он, из Бобровой Запруды. Прилавок держит на местном базаре. Разным скарбом торгует, правда не новым, подержанным, зато цену всегда сторговать можно… Так вот откудова вещи ему берутся? Знал бы, ни в жизнь не купил. Тьфу! Душегубец проклятый! И ведь четверых деток имеет, жинка пригожая у пекаря в помощниках ходит.

Волна общего недовольства росла и грозила перерасти в сплошной балаган. Бату поднял руку и слегка повысил голос.

– Тихо, сказал! Чего разорались? Поди не глухие мы, и на глотку нас не возьмешь.

Стоило чуть притихнуть толпе, снова заговорил Йохан.

– Жена и детей четверо, говоришь? А подумал ты, человече, скольких баб они с дружками вдовами сделали? Думал ли? И что ж получается, чтобы своего мальца кормить досыта, он чужое чадо на сиротство обрек?.. Понятно с ним все! Гнесь, давай следующего!

Второго пленника поставили на ноги и сняли мешок с головы. Этого мужика не узнал никто, надо думать, все же нездешний, а может быть, из другого села, с жителями которого местные редко встречаются, разве что на базаре, и то друг друга не привечают.

– Ну а ты каких будешь, голова – два уха?

Пленный молчал, лишь поглядывал вниз, предвкушая незавидную участь.

– Думает отмолчаться? – со смехом сказал Гнесь. Парень крепкий, высокий, скорый на любую расправу. – В моих руках кто только не побывал. Никто долго не запирался, поверь. Лучше ответь по-хорошему, так хоть кости свои сбережешь и боли не испытаешь. Повесить тебя, мы все едино повесим, а вот как!? Это ты сам решай.

Внезапно тот, кого звали Зыряном, бухнулся на колени и запричитал заплетавшимся языком что-то о детях малых, о жене, о непомерных налогах, о господских несправедливостях и подобном тому.

Большинству деревенских до его слов уже не было дела, но несколько сердобольных душ все-таки отыскались. Выслушав всех, Йохан поднял руку и шум прекратился.

– Жалость проснулась, дурьи головы! – заговорил он. – А давайте я сейчас у него спрошу кое-что, а вы послушайте и подумайте, стоит ли он вашего сострадания.

Медленными шагами Йохан прошелся по краю помоста, остановился как раз напротив деревенского старосты.

– А скажи мне, Зырян! Вот ты жалуешься на жадность купцов. Так это их ты собирался ограбить? Чего же не грабил? Вижу я, шмотки на тебе драные, сплошь заплатанные, из оружия у вас топоры для хозяйственных нужд, ножи мясницкие, вилы да рогатины, косы и тяпки у некоторых, да и бою никто не обучен, а всяк купец перед выездом для охраны обоза наемников набирает. Обычно пять-шесть бойцов, кто-то и больше. Чуешь, к чему веду? Снаряжение у наемников получше вашего будет, и умением ратным они явно повыше. Оборванцам таким с ними и вдвоем на одного не управиться, а то и втроем, на кого попадешь… Может быть, ты боярина собирался ограбить? Пана какого? Так охрана господская почище обозной купеческой. С одним ратником вам и десятку не совладать. А в эскорте у пана ратники по одному-то не ходят. Так кого вы могли ограбить, сучьи вы дети? Молчишь?

Йохан развернулся лицом в притихшей толпе.

– Слушайте и запоминайте всё, что тут слышите… Эти дохлые оборванцы пошли на большак грабить таких же, как сами! Вас грабить! На большее у них сил не хватит. Отобрать последнее у ваших детей, украсть то немногое, что смог наскрести, допустим, он или он, не спавши ночами, а корпев над деревяшкой, стругая новую ложку, или над глиной, изготавливая на продажу миску или ендову… На рынок поехал в надежде пару грошиков семье привезти, а тут его бац… И что? Все еще жалость играет?.. Ну-ка в петлю его и пасть заткните, чтобы не верещал!

Гнесь с помощью еще одного наемника быстро управился с делом, к которому за прошедшее время давно попривык. Как только второй пленник оказался повешенным на перекладине невысокого помоста, Йохан вновь обратился к толпе.

– Думаете, я не знаю, как вы меня за спиной величаете? Плевать я хотел на слова и на мнение тех, у кого разум куриный, не понимают простейших вещей. А теперь знайте заранее: если кто-то из вас окажется причастным к разбою, пощады не ждите, не будет ее! Можете расходиться, я все сказал.

Недолго понадобилось ждать, чтобы деревенская площадь вновь опустела. Подростки и бабы ушли сразу, им смотреть на казнь как-то совсем не с руки, а мужики слегка задержались у дальнего выезда, что-то решали со старостой. Потом и они разошлись.

– Бату, парням скажи, пусть в корчму идут. Денег за сегодняшний день дай. Пускай ужинают и ночлег себе подбирают. Ночевать тут останемся. Как управишься, приходи к травнице, я там буду.

Монгол ничего не сказал, спрыгнул наземь и направился к воинам, стоявшим группой около лошадей. Йохан к тому времени вошел в сени избы травницы.

После морозца в протопленной горнице Йохану стало жарко, поэтому, войдя внутрь, воин первым делом ослабил кожаный пояс и снял теплый овчинный тулуп, но не такой длинный, какие носят пешие ходоки.

Под тулупом оказалась льняная рубаха, не зашнурованная у горла, но чистая, по всему недавно надетая. Охватив ее тем же поясом, на котором, помимо кавалерийского палаша, висели ножны с кинжалом, воитель шагнул прямиком к столу и уселся на лавку.

Девушку к тому времени подлечили не только отваром Смоляна, открытую рану тетка Лукерья промыла, окончательно обработала мазью и в ряде мест стянула кожу аккуратными швами. Кровь, конечно же, смыли, а девчине дали льняные порты и чистую длиннополую рубаху. Так что к приходу Йохана дева сидела за тем же столом, явно похорошев и очухавшись после ранения.

– Лукерья, неси на стол что имеешь. Не скупись, будь хозяйкой, я заплачу звонкой монетой. Есть очень хочется. Со вчера во рту крошки не было. А найдешь что покрепче, давай тоже сюда. С мороза для согрева пойдет.

Дед Смолян, сыграв отведенную роль, предпочел проститься и вернулся в землянку. Приглашение к столу, любезно переданное Йоханом, на ведуна не подействовало, зато аккурат к моменту ухода старика в избе появился Бату.

– Все сделал, капитан. Будь спокоен.

Сказав, монгол приземлился рядом с товарищем, а на столе появилось блюдо с вареными яйцами, с козьим сыром, несколько порезанных головок лука и чеснока, а в центре встало широкое блюдо с крупными ломтями пахучего свежего хлеба.

Но тетка Лукерья действительно не скупилась, добавила глубокие деревянные миски, сама доверху налила в них еще горячий куриный бульон из чугунного горшка на печи и в каждую положила по куску курицы. Затем сходила в холодную и принесла солидный шмат соленого сала. А завершением натюрморта стала высокая бутыль медовухи. Бутыль стеклянная, стало быть, дорогая, купленная у стеклодувов в посаде.

– Не пяльтесь такими глазами, будто леший привиделся, – сказала травница. – Грех большой голодному человеку в еде отказать, тем более для меня. Народ идет днем и ночью. Никогда ведь не знаешь, когда подкрадется беда. Деньги у крестьян редко водятся, если только продадут что-нибудь на базаре, вот и несут сердешные кто сыра, кто сала кусок… Мне одной столько не съесть, не плесневеть же продуктам… Так что кушайте, люди, во здравие чтоб.

Не открыла глубокой тайны Лукерья, понятно без слов. И все едино, радушие той, кого многие считали затворницей, весьма удивляло. Впрочем, какая же она затворница? Люди к ней очередью выстраиваются, и каждому помочь надобно… и почему так прозвали?

Голод – не тетка! Так говорят. Поблагодарив рачительную хозяйку, Йохан положил на стол серебряную монету, что было значительно больше стоимости всего ужина, и лишь потом взялся на кусок хлеба…

– Ого! – воскликнул он, глядя на скромно сидевшую девушку. – Ты ртом воздух-то не хлебай, девица! Бульон понаваристей воздуха будет, не жди покуда остынет.

– Да-да, поддакнул Бату, – Ты же не в боярских хоромах, нет батьки рядом, по лбу ложкой никто не ударит.

Ох, нужно было бы видеть, как побледнело и причудливо вытянулось молодое лицо девушки. Рука ее опустилась на стол, а взгляд еще ниже.

– Вы знаете? Как? Кто сболтнул?

На вопрос ответила травница, забрав со стола монету:

– Они знали все о тебе еще тогда-сь, когда бойцы Йохана занесли тебя в мою избу. Сам норман… не смотри на меня, будто убить собираешься, не боюсь я тебя… так вот, едва зашел, начал тряпки твои ворошить. А как рубаху нательную отыскал, так с татарином и закивали, мол она это, дочь боярская.

– Тетка Лукерья, – покраснел Бату. – Я не татарин, я монгол, а это народы разные.

– Ай, – отмахнулась Лукерья, – Один бес, все басурмане.

Что оставалось двум опытным воинам? Смолчали они, переглянулись и засмеялись. А вот молодухе было совсем не до смеха.

– Значит, я зря старалась? Не помог крестьянский наряд, – еле выдавила она. – Что теперь? К отцу повезете?

– Не повезут… ешь давай, и не пужайся, – снова вставила травница. – Йохан рубаху сжег, ничто тебя более не выдаст, коли сама не сглупишь.

– Это точно, деваха, – подтвердил Йохан. – Ешь спокойно, но слушай что говорить станем и на вопросы нам отвечай, только без фальши.

Похоже на то, взбудораженная душа девицы чуточку успокоилась. Однако беседовать начистоту она была еще не готова. Капитан это видел, налегать с расспросами не торопился. Пусть покушает девка, медовухи глотнет. Глядишь, язычок и развяжется. Силком слова из нее тянуть как-то не хочется, к тому же через силу правда тяжко выходит. Заключив именно так, Йохан с аппетитом приступил к трапезе. Так же поступил и его товарищ. Да и девушка, взглянув очередной раз через стол, с охоткой взялась за ложку.

Стоило мискам с куриным варевом опустеть, у едоков появились первые признаки сытости.

– Ты куда? – спросил Йохан, позволив приятелю беспрепятственно перешагнуть скамью.

– Да с мороза в тепле что-то приспичило, – ответил Бату. – Тетка Лукерья, отхожее место у тебя где? Или идти на дальняк?

Вдруг сильная рука Йохана ухватила Бату за шкибок и пригнула к столу.

– Медовуха в крови заиграла? Кто за столом о таком говорит, да еще и при бабах? Включи мозги… татарин!

Йохан вдруг рассмеялся, а товарищ его не обиделся, зато огрызнуться не преминул.

– У татар мозги работают почище норманов. Отпусти, ворот порвешь.

Нет, на Йохана словесный выпад товарища не подействовал. Руку он действительно отпустил, а напоследок все же сказал:

– Работали бы мозги, глупости бы не спрашивал. Какой тебе нужник в крестьянской избе? Ладно зима сейчас, а лето настанет? Мухи и вонь такая по дому пойдет… говорить не хочу! Иди ужо.

Стоило Бату выйти из горницы, Йохан словно преобразился, понизил голос и быстро заговорил:

– Слушай сюда, молодуха! До поры тайны свои прибереги, даже мне не рассказывай, придумай что-нибудь поправдивее, чтобы не слишком враньем пахло. Бату – приятель мой, это верно, но за тебя такая награда обещана, что кому хочешь голову вскружить может. Пока я знак не подам, языком не трещи. Тетки Лукерьи не бойся, она без того знает, кто ты такая, а лишнего спрашивать сама не захочет.

Вернулся Бату, перешагнул скамью и уселся за стол. Как только это случилось, Йохан снова заговорил, обращаясь уже к травнице:

– Тетка Лукерья, придумали мы с сотоварищем, как вашу гостью укрыть. Для того даже в отряде моем поверить должны, яко вот-вот помрет девка. Говорил ужо, награда за нее больно лакомая… Для такого дела нам твоя помощь понадобится.

Удивленные глаза женщины уставились на капитана.

– И в чем же? Ты говори, не тяни. Привыкшая я, ко мне за помощью уйма народа приходит.

Воители переглянулись, и Йохан снова заговорил:

– Надобно сделать так, чтобы в округе поверили, будто совсем плоха девка. Я сказал уже бабам, неровен час помрет. Слабая очень. Скажу и в отряде, будто гнилая болезнь ее поразила. Сделай так, чтобы выглядело похожим, а ты, гостья нежданная, будешь на печи под шкурой лежать и охать да ахать время от времени, как бы худо тебе. К травнице народ нескончаемо ходит, будут видеть тебя или слышать, так что лукавство наше по деревне вмиг разлетится.

Глаза тетки Лукерьи неожиданно заискрились, она внимательно осмотрела девицу, словно до того ее и не видела, и согласно кивнула.

– Дам я тебе, красавица, настойку корня лягушачьей капусты и цвет сладкой крапивы на водке. От них тело потом покроется и гореть будет так, словно истинный жар у тебя. Вот только время угадать надобно. Сейчас травы дам, к полудню краснота и потливость уйдут.

– А нам этого хватит, хозяйка, – заключил Йохан. – Мы поутру покинем деревню, дел у нас много, но к середине недели вернемся. Не оплошайте… И пока, молодуха, из избы ни ногой, это же ясно? По нужде ходить… думаю, тетка Лукерья поможет и с этим вопросом…

Приблизительно так и прошло вечернее время. Пред прощанием на ночь Йохан вдруг развернулся у самой двери.

– Который час просидели, а имени твоего мы так и не знаем.

Хорошая медовуха действительно раззадорила норов Бату, слегка затуманила его взгляд, но и он рассмеялся запоздалой догадке приятеля.

– А ведь точно, краля! Хоть имя свое назови, чтобы мы знали, кого у разбойников отбивали.

Девушка скромно опустила глаза.

– Меня Милославой зовут, люди добрые, – прозвучали слова.

Мужчины озадаченно переглянулись, что заставило деву смутиться.

– Ты, Милослава, на них не серчай и не пужайся, просто имя твое больно знатное, не подходит оно простой девушке, – неожиданно поддержала тетка Лукерья и пояснила. – Ежели опосля в деревне покажешься, люди тоже не должны знать, кто есть ты на самом деле. Слухи о беглой боярской дочери давно поползли… и о награде, конечно. А любому босяку такие деньжища… Говорить еще надо? Сейчас народ судачит вовсю, будто раненую чужачку наемники привезли, у воров отбили. А кто ты, что и откуда ехала, то никому не ведомо. Думают, что родитель твой в разграбленном обозе был, да пал от злодейской руки. Так пущай и останется. Приспеет нужда, сама назовешься.

– Верно, – кивнули мужчины, и Йохан добавил. – Как покороче-то, Мила или Слава?

Девушка улыбнулась.

– Так и так можете, я в обиде не буду и на оба зова откликнусь.

Через мгновение сенная дверь плотно закрылась за вышедшими гостями…