Одиставр

Глава 1

Вот так и ты поступил с той чашей в Суассоне!

Франкский историк Григорий Турский.

– Покой – вот чего я жажду! Блаженный покой…

Обезумевшие от игр богов комары, носились над пересохшим морем. Интересно, боялась ли Ио утонуть, когда очередная волна разевала харибдовый зёв? Как бы то ни было, сейчас оно было способно напугать лишь колдобинами дна. Зато теперь, когда иссиня-солёные кудри Океана не скрывали более морщины Геи, сразу становилось ясно, почему Троя всё-таки пала: «Дурной из Колебателя земли строитель – построй кто мне, басилею, такую дорогу на Итаке…».

Повозку подкинуло на очередном сухом камне. Или обломке остова корабля. Или на чём-то подобном. Конец мысленной речи сбежал из памяти возлежавшего на повозке и смотревшего в небо рыжего оборванца. Яркие бисеринки сорвались с нити и сгинули среди чего-то тёмного и вонючего. И хвала богам за это! Не хватало ещё раз собираться в путь, не позавтракав; с больной головой тащиться под стены далёкого города… От одной мысли ноги свело – от колен до самых мизинчиков.

Повозку вновь тряхнуло.

– Осторожнее там!

Голос хорошего хозяина басилей Итаки отрабатывал с детских лет. Знали бы вы, простые смертные, сколь много сил это отняло у сына почтенного Лаэрта! Это ведь как с дрессировкой собак или мальчишек: только кажется, что уши у них там, куда боги их приляпали; на самом же деле только проход палочкой по спине дарит им шанс расслышать приказы господина. Вот и приходилось слуг и домочадцев палочкой… или руками, под настроение.

– Прости, добрый человек… – сопит верный… пусть будет: «верный кормчий».

В конце концов, должно же в этом мире хоть что-то дарить благородному басилею надежду на лучшее – на возвращение прежних времён. Тем более теперь, когда он столько сил на это потратил.

«Если эти бездельники не догадались сплести корзину для подъёма на остров, клянусь Плутосом, милейшим из богов, лично выпорю! И Пенелопу. Она такой нимфочкой после этого становится!..».

Воспоминания разили сильнее кинжала в подворотнях Крита. Приятно потянуло внизу живота. «Клянусь Афродитой, выпорю! Даже если она додумалась приказать сделать корзину. Она спросит, мол, за что, а я ей, мол, нечего поперёк мужа решать!».

«Хорошо бы, чтобы всё-таки додумалась…».

И правильно, ибо сколько останется сил у басилея после поединка с главным врагом его?

– А расскажи мне, Неугомонный Раб, свою историю! – сквозь полудрёму прозевал басилей.

Главное сейчас было лечь поудобнее: на бок, и не на середину – там уж больно трясёт, – а ближе к краю. Раб потерпит. Не хочет же он испортить гарантированный, многажды отрепетированный триумф! Пусть ради него и потребуется немного поскучать. В первый раз, что ли? Сколько учителей морили, сколько педагогов ловили, а всё же басилёнок их всех переиграл!

– Был я сапожником, добрый человек…

Под ленивым взглядом Силены дно казалось шкурой дикого зверя. Мечта охотника. Басилей даже вспомнил, как в юности мечтал вонзить такому копьё… куда-то там, на три пальца пониже чего-то. Его пытались дрессировать, то есть, конечно, обучать искусству охоты, но запоминать все эти премудрости не было смысла: в мечтах он всегда знал, куда бить.

– …и потому я брожу целую вечность в надежде…

– А? – любовница-дрёма на миг ослабила объятия, – А! Это потому, что ты – глупец. И бездельник, – гладить шкуру неведомого зверя расхотелось, и басилей вернул руку на безопасный движущийся островок, – С богами нужно уметь договариваться! Вот брал бы пример с… – зевок вырвался против воли, – Ох. С меня. Не прошло и десятка лет, а я уже возвращаюсь. И я вновь воссяду за пиршественный стол на самом… лучшем острове… во всём мире.

Гипнос, подлый бог, вновь подкрался незаметно и перерезал горло, лишив дара речи.

«Раба нужно учить, пусть он и не твой. В конце концов, угодить чужому богу – тоже не самая дурная награда…». Нужно, нужно… Но веки слипаются. Сопение становится тише. Повозка почти не скрипит: всё-таки правильно он настоял, чтобы её не тянули, а толкали. Пусть этот триумф цивилизованного ахейца станет достойным уроком для этого заросшего варвара из долины двух рек.

«В конце концов, богов много: всем не угодишь…».

***

Уже скрип ладьи? Или ещё телеги?

Сопение Раба? Или уже прибой?

Серый Змей обхватывает, сжимает в объятиях басилея. Мысли давятся. Мысли бродят. Мысли пенятся, пахнут кислыми яблоками. Дурманят.

Схватить бы Змея-Память да придушить. Но зачем? Пусть этим мается лобоблещущий Геракл: у него и опыта больше. Пусть его жилы рвёт неразбавленное жгучее пряное вино. Басилеева же участь – возвращаться: к своему очагу, к своим людям, к своему имуществу.

И он всегда возвращался.

***

Море рвалось с цепи, рычало, проваливаясь в пустоту. Люди басилея метались по кораблю, силясь сберечь любимца господина. Сам же великий мореплаватель держался ближе к мачте: крепкому еловому столбу.

– Привяжите меня к ней за руку вот этим крепким канатом, ибо как ваш кормчий, как ваш благодетель, могу ли я покинуть корабль, пока…

Волна смыла рисунок на песке сновидения.

– И тогда да-ааруе-е-е-ет Колеба-а-атель… – фальшивая песня, самая глупая из масок – потребовалось время, чтобы смахнуть пыль с выражения номер пять: «Для бесед со строгой матушкой», – на лице.

Быки бьют хвостами, плуг готов. А эти незваные гости смотрят, жадно, как на портовую девку…

Басилей ясно помнил, как услужливый ветер поднёс ему обрывки разговора:

– А сколько ещё сыновей, братьев, отцов – сколько ещё НАС не вернётся из-под стен многовратного Илиона?

– Но чем нам поможет безумец, Паламед?

– Дельфийский оракул предсказал, что стены нам не взять, и лишь выдумка басилея Итаки поможет…

– Неужели он и впрямь так хитёр? Или безумцам боги открывают истину раньше?

– Клянусь водами Стикса, Менелай, даже если он безумен, я привезу его в Трою!

Что-то раздражающее, похожее на мышиный писк. Крики женщин вторят ему. Кажется, кого-то сшибли с ног. Быки замедлили ход.

– Да-ару-у-уй нам ветры, Коле-е-е-батель! – и бич хлестнул быков.

Те дёрнулись. Новый удар. Ещё. Ещё! По спинам, до багровых полос; пока, наконец, не опомнилась светловолосая дева. Лёгким пурпурным пятном мелькнула она к быкам и вытащила из-под копыт терпеливых животных кричащего младенца.

Пашня во имя Владыки вод продолжилась.

Незваные гости уплыли ни с чем…

И вновь волна разравняла песок.

…Шторм исчез.

Не закончился, а именно исчез: пропали волны, пропала грозящая встречей с Аидом гроза. И море: всякий искатель его был бы подобен глупцу, пытающемуся отыскать вино в пробитом ударом копья мехе. А корабли остались. И как же больно было это оставание: любимец и гордость итакийского флота чуть не раздавил своих же. Впрочем, «чуть» касалось только басилея, да и то, по прихоти Рока.

Вероятно, его же прихоть лишила владыку Итаки участи, пророчимой всем морякам целым сонмом философов.

– Позволь помочь тебе, добрый человек.

Так басилей и познакомился с Неугомонным Рабом: сначала с глазами, заглянувшими в просвет между переломанными досками, с руками – двумя ветками, едва схваченными шнурами мышц, а потом – с целым Неугомонным Рабом. И хорошо, что потом: встреть он его на берегу, принял бы за Морского старца: перемазанный, просоленный, с неестественными жемчужноцветными глазами. Разве можно ждать что-то полезное от такого оборванца?

– Я – оскорбитель богов, старик! – скорее с вызовом, чем с предостережением бросил басилей, потирая ушибленные плечо и бок.

Он ждал страха. Получил горькую усмешку.

– Ты, верно, ждёшь, что начну тебя поносить? Не опасайся: перед тобой не меньший, если не больший оскорбитель.

Басилей был готов решить, что старик набивает себе цену, но что-то в его позе, в постоянном переступании, даже перескакивании с ноги на ногу, казалось неестественным, диковатым. Так ведут себя одержимые, душащие своего господина. Так ведут себя бойцы, плачущие, но идущие на смерть.

Так басилей себя не вёл никогда. И это открыло мешок его переживаний.

И снова удар моря, куда слабее прочих.

– А ты уверен, что это сработает?

Весло было тяжёлым. Басилей даже не представлял, насколько, когда хватал его, повинуясь совету Неугомонного Раба.

– Грех искупается жертвой. Так Он учил.

«Жертва? Что может быть нужно чадолюбивому Колебателю земли, прогневавшемуся на меня за оплошность с быками и за это наславшему такую гибель на мир?». В том, что Колебатель земли лишил мать-Гею её синей вуали именно из-за проступка басилея, он не сомневался: а из-за чего же ещё? Но что поможет задобрить бога? «Что бы я хотел получить в дар, будь я богом?» – щекотал самолюбие басилей. И понял.

– Боги любят жертвы. Много жертв. И я построю Колебателю новый жертвенник там, откуда его изгнали!

Очередной прилив заглушил, расколол гладь сновидения.

Костры кусали тьму. Камни кусали бронзу. Топорики и стамески кусали дерево. Басилей кусал припрятанную лепёшку.

Не сказать, чтобы в лагере царствовал голод, или басилея не кормили, но детские привычки, из тех времён, когда злобная мать не давала кушать вволю, остаются с нами на всю жизни, не так ли? У басилея осталась.

– И превеликий же выдумщик басилей Итаки: у себя дома тешил нас песней козлов, а тут решил порадовать комедией. Вы только посмотрите, какую лопату он нам принёс! – окатил Паламед вынутого из подъёмной корзины Одиссея. И данайские гоплиты ответили эхом, словно перед опороченным владыкой Итаки теснились не люди, а одичавшие кентавры.

«И где вы теперь, кентавры?! У меня на посылках: один гвозди отливает, другой – доски отмачивает…». Наверное, так чувствует себя змея, когда яд добивает пташку. Ничего: скоро басилей загребёт жар чужими руками. Пусть данайцы воюют, пусть спорят, пусть Ахилл – Геракл, живущий в вечном красном тумане, – что хочет творит с телом Гектора. Главное – прокрасться к главному храму и поставить там весло. Пусть на день, на час, но Колебатель узрит! И простит. «Я бы простил!» – уверенно заявил басилей и проглотил последний кусочек лепёшки.

«Через два дня они закончат, и тогда…».

Новая волна, темнее прежних, утопила мглу лагеря.

Множество пастей костров слились в один, совсем маленький язычок.

Басилей сразу понял, где он. И томящее ликование захлестнуло с головой. Почудилось, что в плечо снова ударило уже привычное посапывание. Плечо нагрузила невидимая во тьме рыжая копна волос. А нога…

Всплеск, больно – до звона, – бьющий по ушам.

– И что нас делать с этой лошадью?

– Сожжём во имя Громовержца, и дело с концом: он Колебателя отвёл в сторонку, пусть порадуется.

Это снаружи. Внутри же деревянной лошадиной туши прозвучало веское:

– Как только соберутся жечь – выходим, и пусть Аид устанет знакомится с новыми тенями.

Басилей не узнал голос. Он и раньше не тратил время и силы на знакомство с данайцами, а теперь, в плотно набитом, пропахшем смолой деревянном чреве, делать это и вовсе было глупо. Это отвлекало от составления речи, которую властитель Итаки хотел произнести перед троянцами, когда будет сдаваться в почётный плен.

Как оказалось, и это было не лучшим приложением сил: празднество защитники города отложили до утра. У дара отступивших оставили всего несколько воинов, уставших от длительной осады и заснувших прямо на посту.

Они так и не увидели, как на их город бросил свою тень мрачный Каменносердный. И смерть, как всегда, явилась крылатой. Не увидели они и того, что когда пять теней бросились к воротам, одна скользнула в темноту умиротворённого города.

Снова богатырский зёв волны проглотил вспышку воспоминания.

Но на сей раз волны были странные: синий цвет сменился цветом песчаного побережья, а вода приобрела необычную, приятную упругость. И знакомый сладкий голос:

– Мой басилей на гребне, верно?

И снова волна, но не освежающая, а жаркая, со стоном разбивающая о берег. Оставляющая на груди приятную, слегка подрагивающую тяжесть.

«А я ведь даже не заметил, как мы зачали двоих здоровых мальчишек…».

Сталь о сталь.

– Уходим!

Неугомонный Раб уже ждал с повозкой у подножья илионского «столба». Иной тягловой силы у басилея не было, а останавливаться на ночь в ближайшее время было опасно: неизвестно, как сложится там, в Трое, и если хвалёные гоплиты, застоявшиеся в лагерях, всё-таки дрогнут или падут, лучше быть от Высокостенной как можно дальше: та девочка, в святилище, кажется была не простого рода. Её басилею не простят.

А потому пришлось спешно хватать, что найдётся, и бежать, стирая руки о канат, и ноги – о дно бывшего моря.

Остановились они лишь утром. Вернее, басилей упал на колени и сказал, что более не ступит и шага.

Холод родника сменяется жаром.

Шаг. Ещё шаг!

– А ты справишься, басилевс? – её рука на щеке Одиссея дразнит.

– Да, моя богиня.

И где-то на горизонте – мышиный писк, всё приближающийся мышиный писк.

Её губы, её руки. Писк! Всё ближе.

Он накрывает. Режет. Тянет…

***

– Итака, добрый человек.

Словно прыжок в океанскую воду, холодную, щиплющую. Когда не можешь надышаться. Басилевс не мог; он лежал под плащом, словно прикованный.

«Дом…».

И как будто кто-то обнял его за плечи. Неужели он теперь отдохнёт? Расслабит затекшие ноги? Посидит в любимом кресле? Попирует вволю? Да он даже мечтать о таком не мог! Скоро – басилей точно в это верил! – снова вернётся море, и жизнь потечёт по-старому. «Клянусь водами Стикса, я даже сыну-калеке буду рад!» – и слёзы почти выступили на глазах не море, но днохода.

– Прощай, прощай Неугомонный Раб! – кричал басилей уже от подножья «столба» Итаки, забираясь в корзину, – Прощай, и пусть дороги твои будут длинны!

А Неугомонный Раб уже брёл вдаль. И почему-то ему тоже хотелось, чтобы его дороги и правда были длинны, бесконечны.

Он уходил, почти не касаясь стопами земли. Он не видел, как поднявшаяся на две трети высоты итакийского столба корзина рванула вниз со скоростью рвущегося к голубке голубя. Басилей даже не успел понять, что случилось. Если бы глаз мертвеца мог вцепиться хваткой охотничьего пса в последнюю картину, открывшуюся ему, то басилеевы очи показали бы человекоподобную рогатую фигуру, следившую за падением с интересом кошки, следящей за мухой.

А если бы уши мертвеца могли слышать, услужливый ветер донёс бы до них:

– Бродяг много, Эвмей. С ними лучше не обмениваться словами. Ты же знаешь моё доброе сердце: расчувствуюсь и… не смогу убить. А лишних ртов у нас и так хватает.

– Но это же был…

– Нет.

– Я был при вашем отце, я его узнаю даже через десять…

Всполох из-под черепа быка. Перекошенное мальчишеское лицо. Культя, откинувшая плащ из выдубленной шкуры быка.

– Простите, басилей Телемак. Простите…