Обложка Одержимая? Или...

Одержимая? Или...

Виталий

0% прочитано
Стандартный
Виталий

Одержимая? Или...

Одержимая? Или...

Её тело переливалось сине-чёрным глянцем в лучах солнца. Она — против человека. Неравный бой. Но ей было плевать, что противник многократно крупнее и сильнее. Самопожертвование — это закон!

Она как безумная стремилась попасть ему прямо в глаз. Ничего больше не осталось: ни желаний, ни стремлений, ни мыслей. Только одна навязчивая идея — сделать этот влажный блестящий овал безжизненным и тусклым. Сделать его похожим на её собственное восприятие мира — мозаику из тысяч холодных стеклянных осколков, где привычная реальность распадается на мёртвые фрагменты.

Глаз для неё был не просто органом. Это был выпуклый хрустальный сосуд, наполненный жидким светом. Светом души. А они не любили свет, только тень — серую, безжизненную. Разбить его — значит заставить существо захлебнуться в собственной тьме. И дело не только в слепоте: в глубине его души обязан погаснуть огонь — радость, любовь, счастье. Телесная мука сплетётся с эмоциональной, и сквозь разбитое «зеркало» в окружающий мир ринется ядовитый поток злобы и отчаяния.

Эта ещё не рождённая, но уже осязаемая боль манила её, словно сладкий нектар. Жуткое заблуждение — думать, будто она и её сородичи питаются только плотской материей. Нет! Материальная пища — лишь примитивный строительный материал, необходимый исключительно для поддержания жизни телесной оболочки.

А вот эмоции... Их много, и вкус у них разный. Такие, как она, были истинными гурманами. Положительные всплески казались им слишком воздушными и пресными. Радость — это словно воду на раскалённый песок вылить: пшик, и ничего не осталось. А вот отрицательные... Чужие тёмные эмоции были не мимолётны. Они оседали густым, тяжёлым осадком, становясь тем самым спасительным глотком в бескрайней пустыне для того, кто умирает от жажды.

Снова атака!

Человек успел отмахнуться. Тень огромной конечности рассекла воздух, задев её и причинив боль. Но боль лишь подхлестнула азарт. Глаза заволокло мутным туманом. Внутри рождались ярость и жажда добиться цели во что бы то ни стало — нанести предельный урон. Сёстры, чувствуя её неистовство через незримую сеть коллективного разума, взмыли следом.

Каждая из них напоминала закованного в тёмные латы наёмника, чьи доспехи были высшим даром эволюции. Позже люди, разглядывая сочленения этих пластин, лишь пытались воссоздать подобный доспех для собственных войн, но так и не смогли повторить его лёгкость и прочность.

Длинные, тонкие лапы оканчивались изогнутыми крючьями, способными мёртвой хваткой впиваться в плоть. Бронированная грудь резко переходила в тонкую, словно игла, талию. А брюшко являло собой вершину древней инженерной мысли: хитиновые пластины гибкими лентами опоясывали его внахлёст, без единого видимого шва. Оно оставалось лёгким, но прочным, позволяя изгибаться под любым углом прямо в полёте.

Подвижность и броня — идеальный союз. И они знали это. Их коллективный разум бился в едином исступлённом экстазе. Словно в трансе, они стремились к светлому, чтобы разрушить его до основания и пировать, впитывая мучения побеждённого. Вместе. Те, кто останется.

Многие получат увечья или погибнут. Это никогда не имело значения. Только боль и гнев человека оставались единственной целью их жизни. Впрочем, не только человека. В мире хватало существ, способных чувствовать ненависть и отчаяние. Излучать густой, чёрный, но такой сладкий негатив. Его всегда было мало для утоления их вечного голода.

Они с самого рождения воспитывались в жесточайших условиях, где любая секунда могла стать последней. Это закаляло не хуже кузнечного горна. Жизнь начиналась со смертельной борьбы за выживание через причинение боли другим. Слабые отсеивались. Выжившие продолжали жить, питаясь полуразложившейся плотью, крошками и, самое главное, чужими страданиями. Они не знали о конечной цели своего существования. Как молекула воздуха ничего не знает об атмосфере или масштабе разрушительного шторма. Не знает, что она такое. Откуда, зачем и для чего...

Ведь каждая из сестёр — не отдельное существо. Это частица гигантского незримого тела. Организм из сотен тысяч тонких, зазубренных на концах ножек, лабиринта фасеточных глаз и жадных ртов. Они — миллионы и один одновременно.

В этом мире они были первыми. Задолго до появления человека. Они были королями и королевами земного лика. В высших же сферах ими управлял Бог. Человек, появившийся позже всех, расценивался им лишь как ресурс...

Бог не был ни добрым, ни злым. Он был просто Богом. Добро и зло придумали люди, чтобы оправдывать свои поступки — простые рычаги, где зло легко объявлялось благом. Бог же, в отличие от людей, оставался бесстрастно справедлив. Если давать — это добро, а отнимать — зло, то он и давал, и забирал.

Тысячелетия назад древние жрецы воскуряли фимиам на алтарях, пытаясь умилостивить Владыку и возведя его в ранг Хозяина Небесной Обители. Люди поклонялись ему, втайне надеясь, что за это он даст им больше. Возможно, так и было: болезни в те времена не казались столь страшными, а лечение давалось проще.

Имена Богов — лишь проекция силы. То, что люди выделили как его основную способность. Дав Ему высокое, духовное Имя, они искренне надеялись на покровительство и, разумеется, поблажки.

Но затем пришли иноплеменники. Те, кто не верил в его справедливость. Желая доказать поверженным своё превосходство, они начали насмехаться над именем Бога, а значит, и над ним самим. Хватило искажения всего пары букв в древнем наречии, чтобы гордый титул «Владыка Высот» превратился в грязную насмешку. Враги думали, что унизили ЕГО, сведя царское имя к Властелину Нечистот и Гниения.

Но Боги не обижаются. Им нет дела до того, как их нарекают смертные. Но когда поток прежнего поклонения иссяк, Он произнёс:

«Хотите по-плохому? Да будет так!»

И его войско изменилось. На смену великим демонам болезней и исцеления пришли миллиарды неуловимых тварей. Демонов исцеления больше не было — только мучители.

Схема их работы оставалась безупречной тысячелетиями: мелкое раздражение жертвы — лишь закваска, за которой неизбежно следуют боль, вспышка гнева и тихая, выжигающая безысходность. Смирение жить и ежесекундно выделять ядовитый негатив, питая ИХ, питая ЕГО!

Они не прячутся. Не живут где-то в глухих лесных чащобах или бескрайних степях, совершая внезапные набеги. Они живут прямо среди людей, сделав человеческий дом своим. Жилище человека — это их храм. Оно же — поле бесконечных битв. Каждый день здесь идёт новая битва за право быть в нём полноправным хозяином.

Люди заняты своими делами: ходят, что-то делают, разговаривают, и всё это происходит под пристальным наблюдением этих тварей. Тысячи кристаллических фасеток ловят каждое движение хозяина жилища, дробя его силуэт на мозаику из света и тени. Они изучают походку, дыхание, вздрагивание жилок на шее. Они знают точки его уязвимости лучше, чем он сам.

Они могут, даже невзирая на опасность, собраться в круг на самом видном месте и «петь» свои мантры — молитвы Властелину. Это низкая, сводящая с ума вибрация. Не просто бытовой шум — звук на грани слышимости. Ультразвуковой псалом, от которого внутри человека нарастает беспричинное беспокойство. Он списывает его на усталость или давление, не понимая, что в этот момент его разум атакует коллективная молитва роя. Симбиоз на крови.

Битвы происходили, только если одна из сторон провоцировала противника. А в основном человек просто проходил мимо, кидая равнодушный взгляд на этот адский вибрирующий круг. Проходил, приняв соседство с древним злом как досадную неизбежность. То, что невозможно победить! И они этим пользовались.

Звучит низкий, раздражающий гул? Значит, готовятся. Мгновение, и стая взмывает, растворяясь в воздухе, в поисках жертвы...

Никакой высокой философии, никаких древних алтарей сейчас не было. Был лишь замкнутый куб душной комнаты. Стояла та самая невыносимая полуденная жара, от которой плавился даже воздух. Это было ей на руку. Человек быстро уставал. По помещению, словно слоями (неравномерно) распространялся сладковато-гнилостный запах скисшего молока на дне кружки...

...Она видела тяжёлую, стремительно опускающуюся сверху ладонь, несущую за собой тень смерти. Видела искажённое гневом лицо и фигуру человека. Но не целиком — фасетки дробили его на тысячи дрожащих, пульсирующих фрагментов.

Для её сверхбыстрого восприятия время немилосердно растянулось, давая передышку. Падающая ладонь, способная в мгновение раздавить её в пыль, сейчас казалась почти застывшей в душном воздухе. Но она знала — это иллюзия. Смертоносная масса продолжала неизбежно приближаться.

«Уйти из-под удара!» — на грани инстинктов билась одна-единственная мысль.

Она волочила поломанную лапу, пытаясь снова подняться в воздух. Энергия была на исходе, сустав на задней ножке раздроблен. Каждое микроскопическое движение давалось с адским трудом, а застывшая сверху тень уже начинала медленно, но верно ускорять своё падение...

«Твоя жизнь имеет смысл только в твоей смерти».

Этот девиз намертво впечатался в её разум. Он, словно факел в ночи, освещал её цель.

На мгновение она остановилась.

За всю недолгую жизнь она ни разу не помнила себя сытой. Внутри звенела привычная пустота. Рядом лежали крупицы сахара, сохли капли жира. Обычное существо насытилось бы и отступило. Но не такие, как она. Её влекло безумие, въевшееся в саму суть их рода: морить себя голодом ради чужого страдания.

Она видела, как над головой её противника уже закипало невидимое человеческому глазу марево. Сгущалась алая, отравленная аура. Его раздражение, его бешенство от этого безустанного жужжания висело в воздухе, словно искушающая, ядовитая радуга после дождя. Запах этой бесполезной ярости был слаще любого сахара.

Это придало сил. Рефлексы сработали мгновенно, подминая под себя боль и страх смерти.

Она ринулась в очередную атаку...

Ответный удар тяжёлой ладони настиг её в полёте. С перебитыми крыльями она со всего маха рухнула на стол. Удар был такой силы, что брюшко лопнуло, выплёскивая на клеёнку рядом с сахарницей поглощённую, но не переваренную ярость. Но тварь не сдалась: из последних сил, цепляясь коготками, она пыталась доползти до человека.

— Живучие твари! — прорычал он. В интонации, кроме ненависти, проскальзывали нотки суеверного восхищения.

Двумя пальцами человек поднял муху со стола, брезгливо сжал чуть сильнее — чтобы наверняка, и бросил под стол. После чего, вытерев пальцы о тряпку, добавил:

— Когда они уже все сдохнут?

Ответа не последовало. Но в щелях, под потолком и за тёмной занавеской сотни мелких крыльев пришли в движение, оглашая комнату гулом.

Война продолжалась.

Война за главный ресурс — за души. И пока человек думает, что побеждает, стирая с пальцев липкие следы очередной убитой твари, он не замечает главного: нанося этот удар, он снова только что отдал Им требуемое. Свой гнев. Своё раздражение. Свою каплю яда.

Они не могут проиграть. Ведь побеждая их плоть, мы лишь кормим их дух.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге