Очерки. Эссе. Рефлексия

Человечность

Когда языки пламени принялись облизывать очередную потолочную балку полыхающего дворца, а над пожарищем в вечернее небо взвился едкий мерзкий дым, неизвестный мужчина в чёрном почувствовал лишь утомление. Подобные катастрофы приобрели обыкновение случаться всё чаще, особенно это было заметно в ретроспективе последних нескольких сотен лет. Если же охватить взглядом целые эпохи, то пожары, покушения, войны и прочий террор происходили чуть ли не постоянно. Складывалось впечатление, что ужас стал будничной рутиной, сродни клубничному джему, непременно намазываемому на хлеб завтракающей аристократией.

Из задымлённых недр здания доносились крики и огнестрельные очереди. Спустя мгновенье, двери выбила группа вооружённых людей, прыгнула в неприметную карету, и та умчалась в сторону оживлённого бульвара. Мужчина в чёрном никак на это не отреагировал, продолжая невозмутимо наблюдать за происходящим. Он прекрасно знал, что как и многие разы до этого, вооружённые люди вскоре переоденутся в штатные костюмы и с важным видом отправятся ловить тех, кого сделают козлами отпущения. Так случалось много раз. Таковы были традиции.

– Мы же договорились не мухлевать, – с возмущением в голосе к мужчине подошёл незнакомец в оранжевой тунике. – Столько разбитых судеб – и всё по твоей вине!

– Я даже пальцем о палец не ударил, – хмыкнул неизвестный.

– Ну конечно, Адор, конечно, – всплеснул руками возмущающийся незнакомец. – В очередной раз происходит что-то, угодное именно тебе, и твоей вины в этом, конечно же, нет. Должно быть, кровавая сеча, раздирающая на части цивилизованный мир, тоже никак к тебе не относится, да?!

Адор лишь вздохнул. Его коллега по уровню могущества, но конкурент по мировоззрению и профилю деятельности, продолжил что-то бурчать себе под нос. Вокруг не было ни души, никого, кто хоть как-то попытался спасти несчастных, обречённых сгинуть в равнодушном пламени. Были лишь свидетели, которым предстояло нагнетать шум вокруг немыслимого количества жертв. А жертв действительно должно было быть много.

– Интересно, что на это скажет Ферархал? – внезапно задал вопрос незнакомец в оранжевой тунике. – С ней ты обсудил эскалацию конфликта?

– Повторяю, это не моих рук дело, Вехарр, – с лица Адора начала спадать маска невозмутимости. – И почему меня вообще винят за профиль моих занятий? Почему тебя никто не винил за ту пандемию? Она тоже немало шороха навела, и подпортила планы немалому числу наших коллег…

Вехарр лишь махнул рукой.

Через десяток минут, когда уже сотни человеческих судеб были прерваны в панической агонии, и лишь немногие чудом смогли прорваться к выходу из дворца и с ужасающими ожогами упали на землю, подъехали кареты медицинской помощи и тушения пожаров. На двух загадочных мужчин никто не обращал внимания, что, впрочем, и неудивительно: те были невидимы для простых смертных, ибо не желали выдавать своё присутствие.

Не больно и спеша, медики принялись осматривать уцелевших в пожаре. Тушители же огня тоже не торопились выполнять свои обязанности, лишь изображая бурную деятельность. Уже всем было очевидно, что тушением пожаров больше судеб не спасёшь: все, кто не выбрался к той минуте из полыхающего дворца, был обречён стать топливом и разменной монетой в будущих политических играх.

– Ужас, – возмутился Вехарр.

– Классика, – вздохнул Адор. – Я бы скорее Ферархал и заподозрил на твоём месте.

– Даже она не опускается до такой низости!

– Ага, вспомни Коллапс. Развязала такие интриги, что весь мир чуть не сгинул в Хаосе.

– Даже Хор за прошедшие сотни тысяч лет не пришёл к хоть какому-то единому выводу по той ситуации, а ты тут разбрасываешься обвинениями, – закатил глаза Вехарр.

– Не я первый начал, – усмехнулся Адор.

Только спустя ещё несколько десятков минут на место происшествия поспели силы правопорядка. Те, кто под видом радикалов раздувал пламя катастрофы ещё с час назад, сейчас уже со скрываемыми тёмными шлемами профессиональными минами на лицах принялись оценивать обстановку. Ещё через какое-то время, кто-то из сотрудников органов заприметил несколько газетных репортёров и не нашёл ничего более уместного, чем попытаться тех избить. Адор устало хмыкнул:

– Всё происходит само по себе, Вехарр. Я стою здесь, рядом с тобой, и ты сам видишь, что я ничего не делаю.

– Вижу, – мрачно согласился собеседник.

– Здесь уже не будет ничего интересного, – протянул Адор. – Понаблюдаем за перспективой.

Демон растворился в ночном полумраке. Вехарр понаблюдал за страдающими выжившими, бегающими медиками, осторожничающими пожарными, лицемерными сотрудниками правопорядка, а затем последовал примеру своего коллеги по статусу.

Развитие событий не заставило себя долго ждать. Катастрофа, разыгранная ценой сотен, если не тысяч жертв, заронила в умы общественности именно те идеи, на которые и была надежда. На козлов отпущения, которых убедительно попросили сказать правильные слова, обрушилась колоссальная ненависть, а вместе с тем – и ярость по отношению ко всем, кого записывали в причастные к произошедшей трагедии.

Под нужным углом расписанная жестокость пробудила жестокость куда больших масштабов, что постепенно вело общество к моральному разложению. Адор наблюдал за всем этим без удовольствия, с усталой озадаченностью. Все события происходили с удивительно жестокой закономерностью, словно по хладнокровному трагичному сценарию, но почему те, кто в сердце непременно причисляет себя к добрым и светлым началам, сейчас так остервенело выражают идеи, даже демонических культистов повергающие в смятение?

Всё больше усилились разговоры об узаконивании пыток и смертной казни. Издевательства и нанесённые подставным организаторам трагедии увечья были восприняты с восторгом. Как архитектор нескольких вторжений, сорванных именно что единением народа вокруг принципов добра и милосердия, Адор недоумевал, почему люди с таким упоением предаются ненависти. Перебирая в уме всех своих коллег-соперников, кому это могло быть выгодно, кто мог быть теневым манипулятором происходящего, Ардуилларх не мог выделить ни одной хоть сколько-то значимой фигуры.

Между тем, чувство ненависти распространялось, как вирус. И вот уже культы последователей Адора, найдя в том определённую выгоду, принялись заявлять о своей причастности к трагедии. Вскоре и управители отдельных провинций царства принялись обвинять своих соседей в сговоре с иностранцами: уже несколько лет царство Туанор вело изнурительную войну со своим южным соседом – королевством Фоул, и именно королевство получило клеймо главного организатора трагедии. Кто-то, однако, говорил о заговоре Ирогонии – торгово-промышленного гиганта, соседствующего с двумя монархическими державами. Кто-то вообще припомнил давно побеждённое королевство Эйрид. Каждый стремился найти собственного виновника случившегося, собственного монстра, на которого можно повесить все грехи и личные обиды.

Когда катастрофы, подобные пожару во дворце дома Хрустальных, стали происходить всё чаще, общественность лишь сильнее разжигала ненависть друг к другу. В поисках виновников всё новых трагедий, желая вершить справедливость, на казнь отправлялись всё новые и новые лица с сомнительными взглядами, как правило, прибывшие из других стран. В ответ на такую узаконенную расправу, родственники казнённых вступали в заговоры с культистами и вершили собственную месть, устраивая всё новые и новые поджоги. Террор приобретал всё более и более угрожающие масштабы.

Годы для вечно живущего – всё равно, что песчинки в горстке песка на пляже. Когда раздираемое ненавистью, противоречиями и жестокостью царство Туанор распалось на обособленные и агрессивные к соседям княжества, Ардуилларх Адор встретился на пепелище с Фолиреусом Хором, встречи с которым искал уже давно, по меркам смертных, почти что целую вечность.

– Я несколько раз вторгался в Элларант, – начал говорить демон разрушений, – я несколько раз пробуждал в сердцах смертных ненависть к самому понятию мира, дабы повергнуть всё сущее в Хаос. Но почему тогда в их сердцах теплилось то, что они называют добром, а в этот раз их души были преисполнены тем, что они называют злом?

– Потому что это всё выдумка, – ответил демон знаний.

– Выдумка? – возмутился Адор. – Сколько их философских трудов посвящено представлениям о морали, чести, милосердии! Вся их цивилизация, их вера зиждется на том, что они называют добром! Они даже придумали общее название всему этому своду моральных норм – «человечность»! И ты говоришь, что это выдумка?!

– Да, – в голосе Фолиреуса послышалась тень печали. – Разумные цивилизации рождаются и исчезают. Выдающиеся представления о милосердии и добре конструируются сотнями философов, а потом растворяются во мраке беспробудной злобы. А всё потому, что вся эта человечность – не в высокой морали.

– А в чём?

– В желании быть исключительными, – вздохнул Хор. – Жаль только, что от своей природы не убежишь. Все изначально были лишь клетками, пожирающими другие клетки для собственного выживания. По прошествии эпох ничего не изменилось: люди по прежнему жрут других людей, и целые миры сгорят, если кто-то увидит в этом залог своего выживания.

Именно тогда Ардуилларх Адор понял, что вера в любую идею покупается обещаниями личной выгоды, и что человечность – не более чем налог добавочной стоимости смертной души.

Песочница

Мне было 5 лет, когда в своём детском саду, осенью, я просиживал штаны в холодной, но очень уютной песочнице. Насыпать пожухлый песчаник в формочки, переворачивать, стучать лопаткой — появление разнообразных фигурок казалось магией. Не роились тогда тяжёлые и сложные думы в детской голове. Не возникало и мысли, что этот самый песок когда-то в песочницу привезли, да и детского сада с самой песочницей когда-то вовсе не было. Всё казалось вечным и постоянным. От того и родился исследовательский дух, захотелось узнать: что же прячется за песком? Глубока ли моя уютная детсадовская песочница? А вдруг, в ней и вовсе зарыт клад?

В один день я решил опытным путем это проверить. Вооружившись лопаткой, принялся сосредоточенно рыть небольшой котлован в песчаной насыпи. Прошло немногим больше нескольких минут, когда мне повезло докопаться к удивительной находке: темному, мягковатому комку, который как-то странно пах. Не понимая, что это, я показывал комок ребятам. Какой-то мальчуган, подбоченившись и деловито подняв палец, заявил, что это, значит, особая порода мягких минеральных камней. Прочие ребята тотчас заявили, что он брешет. Да и догадка, пусть и с запозданием, начала рождаться в детском умишке. Это был не какой-то мягкий минерал.

Это было собачье дерьмо.

Прошли годы, даже десятилетия. Песочница стала большой, красивой, необъятной, однако была такой же родной, как и прежде. Копошиться в песке, пересыпать его в формочки, а иногда и без оных лепить удивительные фигурки — до сих пор вызывало восторг. Уже стало ясно, что песок не был в песочнице вечно, более того, есть ответственные управляющие: заботятся о том, чтобы песок всегда был, а песочница была краше и уютней остальных.

Вот так вот сидишь, играешь в песочек и узнаешь от ответственного за привоз песка: оказывается, всего этого песка тебе должно быть мало. Ну, оно и ясно, надо же из чего-то фигурки лепить. Но управляющий решает, что больше не будет песок привозить на фурах, а лучше нароет песок в маленькой песочнице по соседству. Я ещё удивился: да эта же песочница такая маленькая, да в ней самой песка почти нет, зачем она?

— А вот если посмотреть в исторической парадигме, когда-то между нашей и их песочницей бортика-то и не было! И знаешь, Олежка, это большая несправедливость!

— Да чего несправедливого? Наша песочница ведь такая большая, такая богатая, у нас ещё столько песка... зачем нам этот закуток? В нем и яслям — и то тесно будет! — спрашиваю я.

— А вот знал ли ты, что начальник той песочницы — хитёр и коварен? Вот яслям там тесно, да, но наши с тобой друзья — они же туда ходят. Так знаешь, их же гонят оттуда! Презирают! Камнями кидают! — настаивает управленец.

— Так если б они нас так не любили, то не приезжали бы к нам сами...

— Хитрость. Коварство. Не думай ты об этом, Олежа. Нужна нам их песочница. Нужен их песок. Нужно убрать бортик. А вдруг их песочница кому другому достанется?

— Да кому она нужна, ё-моё?

— Ничего ты не понимаешь, Олежа. Это геополитика.

Собралась ватага парней с нашей песочницы и, как только управленец грозно топнул ногой, пошла в атаку. Началась заваруха. Всё чаще звучали слова ненависти из нашей песочницы, из соседней, да и из всех песочниц, что есть в целом мире. С этим можно было бы и смириться, пока однажды не приехали большие грузовики. Отворив кабинку, спустился в нашу песочницу груздный водитель с большими щеками. Посмотрел он кругом:

— Увозим.

— Что увозите? — растерялся я.

— Песочек-то увозим, — водитель махнул рукой. — Наш же песочек.

— А почему он ваш? — совсем запутался я. — Он же в нашей песочнице, значит, он наш.

— Ну, какой-то песок здесь и ваш, спору нет, — вздохнул водитель. — Мы только свой увезём.

— Ну а почему увозите, в конце-концов?

— А ты глянь! — мужик махнул в сторону мелкой песочницы, с которой мы были в контрах.

И действительно: сидели там ребята, черпали песчаник, и нет бы красивые фигурки делать — просто комки лепили, огромные такие, и сразу за бортик кидали.

— Нехорошо, что наш песочек — и на такие дела идёт, — покачал головой водитель.

Песок стали копать, грузить, увозить. Сначала песочница опустела лишь слегка. Но вот всё меньше и меньше оставалось песка. Потом управленец, который всю бучу заварил, пришёл — отобрал формочки:

— Это, Олежка, хитрость и коварство. От лукавого всё.

Отдал формочки ребятам, что комки из песка лепили. Да и сам песочек, уже столь редкий и скудный, к ним отвёз.

Не прошли десятилетия, не прошли даже годы. Дело заняло считанные месяцы. Осталась моя родная песочница — всё такая же большая, красивая, уютная. Песка уже почти не осталось — он уходил на комья, улетающие за бортик. Формочки все выбросили — только лопатки оставили. Да голую, бедную землю, на которой тёмными комочками лежало собачье дерьмо.

Зато наше. А не от лукавого.

Абсолют

Ставший до одури дорогим и редким сидр прекрасно расслаблял и услащал приунывший к вечеру мозг. За окном выл ветер, бились в стекло снежинки, разливались тёмные зимние сумерки. Здесь же, в баре, напротив растекался тёплый уютный свет и приятный, мирный комфорт. За одним из миниатюрных столиков расположилось четверо молодых людей. Присутствовали в баре и другие посетители, но те лишь изредка попадали в поле зрения закадычных товарищей.

Компания собиралась с поразительно нестабильной регулярностью: каждый раз был как последний, хотя все догадывались, что это не так, но честно поддерживали весёлый трагизм хмельных встреч. Вот и в этот раз они собрались в последний раз — в уходящем году.

Самый успешный и инициативный товарищ, вроде Феликсом его звали, принёс газету — необычное новшество, до этого они проводили вечера за игрой в карты. Повод для такого нововведения показался даже серьёзным на первый взгляд:

— Пишут, надвигаются такие сильные холода, что тропики льдом покрылись. Слышали об этом давеча?

— Ха, бред это всё, — махнул рукой другой товарищ и опрокинул в себя полный стакан с хмельным пивом, привозным с юга.

— А вот не соглашусь, Савелий, — воскликнул третий товарищ, звали его Марком. — Раз тропики замерзают, значит дело и вправду серьёзное.

— Вы ещё погодите, господа, — Феликс вчитался в газетные строки, — тут говорят, что Британия готовит эвакуацию. Есть, якобы, какой-то секретный проект у неё за Полярным кругом. Представляете?

— Какой уж он секретный, если о нём в газетах пишут? — усмехнулся Савелий.

— Да шут их разберёт, этих британцев! Но пишут, что что-то делают в Арктике. Что-то замышляют.

— Спасают себя, — одухотворенным голосом заметил Марк. — Но забыли о душе, о Господе. Очень это в их духе. Им бы покаяться и принять конец достойно, как подобает христианам.

— Да какие они христиане! — это Савелий. — Сплошь протестанты да англиканцы. Ничего святого в них нет уже давно.

— Буржуи они, вот кто, — безапелляционно заявил Феликс. — Думают лишь о деньгах, о колониях, о могуществе. Того и гляди, даже этот их "секретный проект" — это какая-нибудь ширма, хитрый трюк. А на самом деле они там уголь выдалбливают, или золото, или ещё какие ресурсы.

— Нехорошо, — проворчал Савелий.

— Не до души им, Марк, не до души. Только и думают, что о деньгах. Но вы погодите, — его глаза вновь забегали по газетному листу. — Пишут, что похолодание вызвано извержением вулканов.

— Это ж как в тысяча восемьсот шестнадцатом! — спохватился Марк. — Значит снова заморозки урожай побьют. Скверно, особенно нам здесь.

— Если и есть что-то скверное в этом, — подкрутил усы Савелий, — так это то, что алкоголь подорожает.

Умеренно рассмеявшись, он жестом дал сигнал бармену, и тот принялся смешивать очередной коктейль.

— А о рабочих Вы подумали? — возмутился Феликс. — Об инженерах? Еда поредеет, и кто же тогда будет науку двигать, будущее строить?

— Да какое здесь, в Сибири, будущее? — отмахнулся Савелий. — Я вот, пока не выкупился и не стал с вами напитки кушать, годами впахивал на барина за питание и крышу над головой. Так что же переменилось в моей жизни теперь? Как пахал, так и пашу дальше, разве что не на барина, а на мануфактуру, и не за крышу над головой, а за денежку. А крышу и еду теперь ещё сумей отыскать, когда вокруг всё либо не существует, либо уже куплено.

— Так это всё капитализм, Савелий, — Феликс аж стукнул кулаком по столу. — Это всё англосакская буржуйская гидра из тебя силы сосёт! А вот не будет капиталистов, так сразу будущее наступит — его и надо строить пролетариям.

— А что нам твоё будущее, если всё равно под Господом Богом ходим, и путь свой земной окончим в могиле? — нахмурился Марк.

— Так речь же не про нас, а про будущее наше! Про детей, про потомков, имею ввиду. Для них мы должны стараться и строить будущее. И коли еды не будет, придётся добывать её самим, охотой жить — кто ж будущее строить будет?

— Да что за будущее ты у нас собрался строить? — Савелий уже принялся опустошать второй стакан, речь его становилась несвязной.

— Великое, коллективное. Где будут равны все. Где не будет буржуев, где каждому достанется по потребности и каждый найдёт себе место...

— А кто распределять всё будет?

— Народные вожди. Достойные люди. Инженеры, рабочие, учёные. Кузнецы великого будущего, нового общества.

— И снова не осталось места для Бога, — вздохнул Марк и печально осмотрел посетителей бара.

Работяги разного ранга и пошиба заливали утомленные души пивом и заедали скудными закусками. Все они были навеселе, но за каждым тянулся шлейф от груза каждодневных тягот жизни.

— Вот всё ты о своём, духовном, — поморщился Феликс. — Вот чем религия, да и искусство, чем это всё помогает в жизни? Чем это полезно обществу? Это же развлечение, безделье, прожигание жизни — не более того. Думать нужно о вещах важных. Вот, — он важно ткнул в газету, — мир, например, замерзает. Пишут, что это от вулканов, но наши учёные же никакого пепла в атмосфере не находят, никаких извержений не наблюдали. Но что делают газетчики? Идут на поводу у духовного, гонятся за развлечением масс, а массы развлекает что? — правильно, скандалы, сенсации, прочий бред. Вот и надо написать про вулканы, да ещё красочно, мол тысячи жертв, всё мерзнет, миру кранты. А дело, может, вообще в другом. Может, вообще солнце затухает и постепенно холодеет — кто скажет, что это так или не так? Только учёные. Но кто их будет слушать, пока общество вынуждено жить в оковах капиталистов и радуется лишь банальным сенсациям!

Феликс перевёл дух, откинулся в стуле и смочил горло каким-то коктейлем, название которого уже никто из товарищей не помнил.

Тут, пользуясь паузой, и заговорил четвёртый, который молчал всё это время:

— Вы всё о высоких материях, господа, а между тем, какой красивый снегопад за окном.

— А ведь и правда!

— Чертовски красивый, да.

— Святая истина, прости Господи.

Вся компания стукнулась стаканами и опустошила их до дна. Вскоре, все вышли из питейного заведения и поспешили по домам, все же следующий день был рабочий. Феликсу предстояло строить будущее в недрах научного технического института. Савелию — проявлять художественную креативность в пыли типографической мануфактуры. Марк уже с вечера грезил новыми псалмами, которые будет разучивать в церковном хоре.

Четвёртый из компании, имя которого я уже не помню, никуда не спешил. Вдыхая морозный воздух, он с приятным хрустом брел по заснеженным улочкам и дивился необычной способности русского народа.

Когда будущее сулит абсолютную тьму, весь мир содрогается в панике. И только мы вздыхаем, после чего, сохраняя абсолютно наплевательское отношение к нашему же будущему, продолжаем рассужда ть о высоком. В этом наша великая сила. В этом же наше великое проклятье.

Западня

Осень выдавалась удивительно тёплой, тем неожиданнее стали холодные пронизывающие ветры, ударившие в конце сентября. До этого расслабленная, не особо переживавшая о будущем, мышка Серинка теперь столкнулась с необходимостью запасать пропитание и утеплить изрядно пострадавшую норку.

Надо заметить, что норка Серинки оставалась просторной и тёплой, однако требовала изрядного ремонта. Великие Двуногие своим божественным летним промыслом вызвали завал нескольких коридоров, ведущих к верхним ярусам. Вроде не критично, но всегда неприятно, когда хотя бы часть твоего дома оказывается в аварийном состоянии. Однако на ремонт уже не оставалось времени: если холода продолжат усиливаться, то...

В те же дни в гости пришла дальняя родственница, мышка Грейфиня:

— Что же ты, Сериночка, всё в последний момент делаешь? Как же так?

— Ну кто знал, что холода так резко ударят? — растерянно пищала Серинка.

— Да всем известно, что за теплом всегда приходит холод. Вот у тебя верхние ярусы завалило, надо было их сразу расчищать.

Грейфиня славилась своим расчётливым хозяйским характером. Вот у кого-кого, а у неё жильё было в полном порядке, хотя регулярно страдало от Двуногих и Котов. Все эти невзгоды, казалось, шли Грейфине только в плюс: каждый каприз судьбы она использовала как повод для укрепления и расширения владений своей многочисленной семьи. У Серинки же никого не было, двоюродная сестра Грейфиня оставалась самой близкой мышкой из всех.

— А может тебе перебраться к нам? — внезапно предложила она.

— Ты шутишь?

— Да какие здесь могут быть шутки? Норку ты восстановить не успеешь, а ведь ещё припасы на зиму... Мы же сейчас квартируем у Двуногих, знаешь, какой это рай?

— Что, у самих Двуногих? У самих Богов?

— Да, чего в этом такого? У них тепло, еда, и нет Кошек. Перебирайся к нам на сезон холодов.

— Ну это... Как-то опасно...

— Если бы это было опасно, — деловито заметила Грейфиня, — я бы не перебралась туда со всей своей семьей.

После недолгих препирательств решение было принято. По всем раскладам зимовка у Двуногих вместе с семьёй Грейфини обещала быть спокойной и комфортной. Ремонт норы вполне мог подождать до весны, а съестного, по словам Грейфини, у Двуногих было предостаточно.

В утро переезда сияло яркое солнце, будто приветствуя принятое Серинкой решение. Пробравшись мимо опустевших травяных угодий, безжизненных круч, где в сезон тепла созревали ароматные овощи и ягоды, мышки вплотную приблизились к Храму. Хотя это даже был не Храм, а настоящий Дворец, достойный самых настоящих Богов. Впрочем, Серинка и не видела никогда других жилищ Двуногих, поэтому сравнивать ей было не с чем.

Вход в укромную квартиру Грейфини скрывался рядом с Вратами. И уже здесь Серинка ощутила восторг от ожидающей её райской зимовки: прямо на входе возлежал большой, аппетитный, дивно пахнущий мешок с зелёным содержимым. Он был огромный — в половину её роста.

— Вот, Сериночка, ключ к новому счастью, — самозабвенно протянула Грейфиня. — Ты, верно, голодна?

— Не ела уже пару дней, — дрожа от вожделения, призналась мышка.

— Так вкуси щедрости Богов. Не отказывай себе.

Серинку не пришлось уговаривать. Чувствуя трепет, восторг, благодарность, целый ураган приятных чувств, она накинулась на мешочек. Ловко его вскрыв, Серинка принялась жадно поглощать зеленые крупицы. Какие они были вкусные! Какие сытные! Какие... странные?

Опомнившись, мышка испуганно посмотрела на сестру. Та медленно отступала в тень.

— Что это? — дрожа уже от подступившей тревоги спросила Серинка. Где-то у неё внутри зарождалось что-то странное, что-то пугающее, что-то настолько неприятное, от чего потели конечности — и это на таком-то холоде.

— Что это, сестра? — повторила вопрос Серинка.

— Ключ к новому счастью, — довольно посмеивалась Грейфиня, всё больше скрываясь в тени. — Я тебе рассказывала? У меня родилась внучка!

— Грейфи, чем ты меня угостила?..

— ..когда рождаются внуки, это так необычно. Ещё более необычно, чем рождение собственных детей. Тебе этого не понять, Серина, у тебя-то никого нет.

— Грейфи, мне страшно, чем ты меня...

— У меня есть статус, ты сама понимаешь. Внучка вырастет — и что, ей самой нору придётся строить? Ну уж нет, нора по статусу — это слишком долго, слишком дорого... Нужна уже готовая нора. Нужна твоя нора!

У Серинки плыло в глазах. Лапки дрожали. Тревога накатывала жутким огненным дыханием. Ничего не болело, не было ни малейшего намёка на боль. Только нарастающее ощущение неумолимо приближающейся смерти.

Грейфиня скрылась во тьме. У Серинки не было сил хоть как-то её преследовать, не было сил бороться, да и имело ли это смысл? Тревога сменилась беспомощной паникой. Паника обернулась печалью. Полностью одинокая, Серинка отползла от входа в квартиру предательницы, с трудом дотянула до обрыва ступеньки. Ещё с пару минут назад ей не составило труда запрыгнуть, а сейчас — не осталось сил даже свалиться вниз. Дрожа от порывов холодного ветерка, Серинка одиноко принялась ждать конца, сквозь пелену в глазнах созерцая мир.

Солнце сияло на небосклоне. Его чуть потеплевшие лучи гладили мышиную шерстку, будто бы прощаясь. Красочные в течение лета цветы ныне уже увядали, равно как в Серинке увядала жизнь. «Какой красивый мир» — подумала мышка, вновь и вновь вздрагивая.

Она даже не дёрнулась, когда отворились Врата. Из них вышел Двуногий, прошёл мимо, и, видимо заметив Серинку, задержался. Что-то сказав на своём божественном, он присел и внимательно посмотрел на мышку, одиноко ждущую смерти.

Его сопереживание стало последним, что ощутила Серинка.