ОЧЕРЕДЬ

Глава 1

Очередь почти не двигалась. А на Земле уже был октябрь.

Хорошо было бы родиться в октябре. Творческий месяц: вон сколько великих писателей в октябре родилось. Интересно, нарочно пропускают то больше, то меньше?

Время здесь не измеряли. Говорили: давно, очень давно или недавно. А я ещё не отвык, и помню, что стою в этой очереди два года. Сразу, как узнал об очередях, пошёл и встал.

Ну, раз октябрь, больше пропустят: творческий же месяц. Только мне всё равно не успеть – до стола ещё четыре человека. Может, к декабрю подойду и я.

И как они не устают, Музы? С каждым поговори, подними картотеку, целуй в лоб да пылью золотой осыпь. А хорошо, что они женщины. Не хотел бы я, чтобы меня мужик целовал. Хоть и в лоб.

И что интересно – здесь даже очередь умиротворяет. Нескучно мне и радостно даже. Вокруг лужайки зелёные, деревья, птички. Райские кущи, словом.

А в жизни я был нервный. Дёрганый был. Всегда чего-то не успеть боялся, упустить что-то. Хотя я уже плохо помню свою жизнь. Спокойствие, оно как туман, закрывает, что было. Я теперь по глазам вижу, кто здесь давно, а кто недавно: новички эмоциональные очень.

О, ещё один счастливчик отправился. Пыль, оседая, сверкала в воздухе вокруг него.

Думаете, здесь равенство и справедливость? Ни фига подобного. Музы – они вам не ангелы бесстрастные, хоть и похожи: тоже с крыльями. Я даже удивлялся поначалу. Вот наша, писательская (кстати, не верьте древним грекам - они их вовсе неправильно по отраслям определили), наша ещё ничего - но симпатии к некоторым очень даже проявляет: сыпет им на голову пыли столько, аж двумя горстями. А вот у поэтов – их стол слева стоит – ох, и капризная! Говорят, одному курчавому лет двести назад («недавно», по-здешнему) взяла и весь кувшин на голову и высыпала. Не помню уже, как фамилия его была – помню, что его все знали, когда я в том мире был.

Вот с чего она ему такую милость, а?

Хотя мне всё равно. Мне только писательской пыли хоть щепотку на темя бросьте, и ладно.

А у стола уже стоял седоватый загорелый крепыш с круглой бородкой и сигарой – такому только в капитаны идти. Муза из картотеки за спиной быстренько так его ящичек вытаскивает и говорит строго:

- Вы уже были писателем, мистер.

А крепыш отвечает:

- Я ещё хочу.

- Нет. Не положено, - и улыбается ему ласково: видать, хорошим писателем был дядька.

- Прошу вас, - дрогнувшим голосом сказал крепыш.

- Не могу, - отвечает Муза. – Может, вам в художники? Или в композиторы?

Дядька огорчённо головой покачал и сказал:

- Может, позже?

- Только если на Земле не останется ни одной вашей рукописи... Но это было бы ужасно.

Крепыш кивнул задумчиво и отошёл.

А мне жалко его стало. Ну вот что за правила дурацкие? Пусть бы дарил радость людям. Нет же, выдумали тоже! «Один товар – в одни руки». Хм. Откуда эта фраза? Не помню ни черта.

Тут шум и переполох послышался. Бежит какой-то малый – взлохмаченный, толстый. Из-под пяток аж дым валит.

И к нашей Музе, без очереди!

- Спасите! – кричит. – Позвольте исправить свои ошибки!

А Муза холодно так ему (ох, и стерва всё же):

- В чём дело?

- Отправьте меня, - взмолился тот. – Я буду служить. Верно. Преданно. Я не обману!

А из-за деревьев неподалёку сподручный Сатаны выходит. Вот на черта я чёрта помянул – он и явился. Да хватит уже чертыхаться, чёрт возьми! Тьфу ты.

А Чёрт - к нашей очереди и спрашивает – меня именно!:

- Не видели тут толстячка подпалённого? – а сам лукаво так улыбается, будто мысли мои последние слышал.

- Нет, - говорю. Стою в раю и лгу.

Чёрт засмеялся. А в это время Муза на толстяка как рыкнет (такой разъярённой я её никогда не видел – аж молнии в глазах):

- Вам было дадено таланту?

- Да, - отвечает толстяк.

- И поцелован лоб?

- Да, - испуганно отвечает толстяк.

- И вы написали что-то?

- Р-романы, - толстяк от страха побледнел. – Статьи... статьи всякие...

Чёрт меж тем стоял в сторонке и наблюдал, посмеиваясь. А толстяк с Музы глаз не сводит.

Муза из-за стола поднялась, крылья свои серебряные грозно распахнула и возгласила громоподобно:

- В грязь и в немощь обратил ты мой дар и ждёшь ещё?! Даже когда истлеют твои последние жалкие каракули, не приходи сюда!

- И потом, - подал голос Чёрт, - ты пока не исправился и ни черта... - Чёрт обернулся и подмигнул мне, - не понял.

Сникший толстяк был уведён хвостатым, а двое стоявших передо мной мужчин вдруг переглянулись и потихоньку попятились куда-то. Я расслышал только, как один сказал другому:

- Это уж слишком... Отвечай за каждый текст... Нет уж...

А второй отозвался:

- Кто его знает, какие сейчас тенденции на Земле – будут восхвалять, и не поймёшь, что туфту пишешь...

И они исчезли в зелёной чаще – наверное, отправились амброзии для спокойствия выпить. Благо греки и тут ошиблись: не только богам она позволительна.

Вот так я оказался прям перед её лицом. Музы то есть. Она посмотрела на меня (ох и глазищи! океан!) и спрашивает:

- Почему писателем?

- Давно мечтаю, - говорю.

- С прошлой жизни? – спрашивает.

А я не помню. Пожимаю плечами. А она пристально так смотрит и хмурится начинает.

- Ничего не помните? – говорит.

Я забеспокоился.

- Ничего, - говорю.

- А что перед той жизнью – тоже не помните?

Я перепугался уже.

- Нет, - говорю, а в памяти и правда пусто-пусто, спокойствие и туман полнейший.

- И меня не помните? – говорит.

А я только в глаза её смотрю – и вот глаза эти! Глаза! Видел я их!

- Вспоминаете, значит? – спрашивает она, и сообщает: - Был у вас дар.

- Но я ведь ничего не написал, - сказал я.

- Написали. Но публиковать не решались.

- Да что там, - вдруг вспомнил я, - так, писульки ничего не стоящие.

А Муза из картотеки выдвигает мой ящичек. И тетрадки, листы – оттуда на стол кладёт.

- Вот, - говорит и перебирает их. – Это детское, про инопланетян с планеты Бю. Это, ага, по вечерам после работы сочиняли...

Я вижу и узнаю - исписанные, потрёпанные мои драгоценные тетрадки! Едва не прослезился.

- Идите, - говорит Муза строго, а тетрадки обратно в ящик кидает.

- Но, - говорю, - их же не издавали!

- Ну и что, - отвечает. – Они же существуют.

- Так я же не стал тогда писателем! – чуть не взмолился я.

- А это ваша вина, - сказала Муза. – Уходите.

Стою я, как оплёванный. Так все пёрышки бы её серебристые и повыдергал! Разозлился жутко.

И вдруг смотрю – ящик мой дымится! Горят тетрадки!

Муза удивилась, а потом улыбнулась и говорит:

- Везунчик вы.

Я ошалел, а она в лоб меня чмокнула и золотом сыпанула.

И тут я всё понял!

Лёшка! Друг ты мой разлюбезный! Сжёг, сжёг мои листки. Как я и просил! Ура! Справедливость существует!