Обыкновенный рассказ

Тень божественного

Яло был сыном сонной северной земли, родившимся среди свинцово-серых озёр, среди ковров мха, сплошь покрывающих в его родном краю седые леса. Вместе с веществом своей родины он впитал её душу, очарованную даром колдовства, — и оттого оказался прирождённым чародеем, человеком, которому известна живая сущность в обманчиво неживом.

В деревне своей он пользовался суеверным почётом, и не сказать — незаслуженно, так как бывало, действительно, что нескольких его слов доставало остановить односельчанину кровь или вернуть улов в рыбацкие сети. Однако подлинную его тайну и главное средство, с помощью которого добывал он осуществление своим желаниям или просьбам односельчан, составляли не слова, не заклинания. Яло смог выучиться искусству имён; он способен был называть вещи, явления или события, которые были ему необходимы. А чтобы они укоренились в материи и с уверенностью могли прийти в жизнь, он записывал названное в книги, — не в такие, разумеется, как привычно нам, ибо основой для них чародею служили не бумага и чернила, а души, вернее, души камней, с которыми он умел работать, словно те составляли пергамент. Яло поверял свою волю скромным серым духам, что оживляют камень, и они на века сохраняли его колдовство, укрывая его в своём сердце, где-то в ином мире, в котором обитают сущности и в котором возможно зажечь имена, как в мире обыкновенном зажигают свечи и факелы.

Этим создавал Яло моменты утвержденья себя, вместилища собственного звучания, отзывавшиеся чувством силы даже в сердцах тех, кто не сумел бы открыть и прочесть его необыкновенные книги. На своих камнях он обычно оставлял небольшие отметины, чтобы отыскать потом собственную память, а может быть, и передать её в наследство иному чародею.

И вот однажды, передав камню-книге очередную страницу своего приказа, он стал пролистывать дальше его душу, желая дознаться, сколько ещё слов она сможет принять; и неожиданно, на самом дне серого хранилища, заметил он незнакомую запись, не принадлежащую ему.

«Кто мог записать сюда что-то, кроме меня?» — подумал чародей с неудовольствием и внимательнее всмотрелся в эту запись.

И глазам его, привыкшим видеть больше земного, открылось зрелище странное и удивительное. Он увидел обширную залу, очевидно предназначенную для пиршеств, но от времени и запустения обросшую пылью, паутиной. На столах здесь стояли заржавевшие кубки, очень давно, вероятно, не знавшие вина. Но видение продолжалось; и вот зала осветилась мягким золотистым сиянием, и сюда вступили воздушные создания, почти божественные. Очертания их менялись, струясь и переплетаясь, а весь облик мерцал среди полумрака, словно единственный проблеск жизни, не позволяя всё же видеть лиц, скрытых за масками изящной работы. И каждое из созданий взяло себе по кубку и наполнило его неизвестным напитком, заклубившимся в ржавом железе и превратившем его в прозрачнейшее фигурное стекло.

И всё это — пиршественная зала, виденья кубков и сами неведомые божества — источало утончённость, незнакомую его родному свинцовому северу; всё это принадлежало иной, высшей культуре, которой чародей лишь дивился, ибо никогда не видел подобного.

А божества между тем начали разговор.

— Как благородно с вашей стороны, братья, что вы согласились принять моё приглашение и явиться сюда, в это полуумершее место, — сказало одно из них. — Отныне здесь снова заиграет жизнь.

И продолжало: — Поверите ли, где мне удалось обнаружить источник нашего сегодняшего нектара? Внутри северной Земли, в самом тёмном из её лесов: там бежит родник, полный живой силы.

— Неужели источник — в Земле? — стали восклицать остальные. — Подумать только, в обыкновенном лесу бежит родник жизни! Совсем как мы сейчас пируем среди черноты и запустения…

Вдруг одно из существ прервало прочих, и в словах его прозвучала озабоченность:

— Однако не опасаетесь ли вы, что наш источник будет обнаружен? Если он в земном мире, то, быть может, до него доберутся эти существа… как они называются? — верно, люди.

— Люди? Они тяжелы, — с пренебрежением отозвалась первая маска. — Разве смогут они взлететь, подобно нам, если и прикоснутся к пёрышку? Разве смогут пригубить нектар, спрятанный под покровом определённости? Стоит им узнать нашу истину, как она обезумит их; они станут блуждать в ней, как в лабиринтах ада.

— Раз так, то забудем о волнениях, и пусть начнётся наш пир, — сказала вторая маска, и конец её фразы растаял в исчезающем видении.

Яло снова вернулся на Землю.

Он, конечно, не смог остаться равнодушен к тому, что явилось ему в книге камня; блеск дразнящего знания и роскошь неведомой, но могущественной силы уязвили его сердце. «Разве, — размышлял он, — не состоит самый долг мой в том, чтобы следовать тропою иного, чтобы встречать то неведомое, что скрыто за гранью?» Воспользовавшись увиденным, он ведь сумел бы обогатиться и обогатить других, — маски невольно сообщили ему, с чего начать поиск божественного нектара, а точное расположение источника он отыскал бы и сам. В самом деле, неужели его чарам не откроется, где среди узловатых лесных корней спрятано чудо?..

И на следующий же день решил он оставить свою деревню и отправиться на поиски соблазнявшего его могущества.

Когда он рано поутру уходил из села, его окликнул пастух — того звали Тапио, — тоже успевший уже подняться и теперь выгонявший на луга своё стадо.

— Далеко ли идёшь, чародей? — спросил он.

— Боюсь, что ты нескоро увидишь меня снова, Тапио, — отвечал ему Яло. — Дорога моего знания позвала меня прочь от дома; а ты пастух, ты сам не чужд колдовства и знаешь, что не следует спорить с зовом иного.

— Но если ты покинешь нас, — сказал тот, — кто же поможет наполнить наши сети рыбой, а силки дичью? Кто будет записывать в свою книгу солнце, когда нужно созреть урожаю, или дождь, если поля хотят воды? Иное или не иное, но твоё знание пригождалось нам здесь.

— Вот что, Тапио, — отвечал чародей, — если я вернусь из этого путешествия, то обещаю, что вам не придётся больше ни рыбачить, ни сеять, потому что в руках у меня будет такая истина, которая самый камень сможет превратить в неизбывную жизнь.

С этими словами он отвернулся от односельчанина и продолжил свой путь.

«И верно ведь говорят, что бог лепил человека, а чёрт — колдуна да знахаря», — подумал пастух, провожая взглядом уходящего.

А тот шёл всё дальше, увлекаемый своим видением божественно неустроенного мира, составлявшего высочайшую среди истин и невиданное среди блаженств. Дорога его была поначалу спокойна и небогата на приключения, пока он не достиг окраины самого тёмного из лесов своей земли, того, где, по словам масок, скрывался в сумерках источник беспредельной жизни. Яло остановился на ночлег, покамест ещё не углубляясь в самую чащу. Но и здесь, когда он уснул, видение его было дурным.

Среди сонных туманов ему явилось смутное существо, столь неясное и столь смешанных очертаний, что ускользало от всякого слова и всякого имени, которым Яло пытался его обозначить. Видно было только, что в руке оно держало перо, потемневшее от чернил, будто бы едва закончив писать. Впрочем, как знать? — быть может, Яло, будучи неграмотен, разглядел не перо в руке существа, а резец, каким сам он оставлял пометы на своих книжных камнях; в таком случае этот резец был затуплен, обнаруживая след недавнего пользования.

«Я-ало, — звало существо, и голос его мучительно растягивался и рассеивался, словно доносясь из отдалённого времени. — Ты знаешь божественное, Яло, но известна ли тебе тень, которую отбрасывают божества на тёмную Землю?»

Оно стало говорить дальше, и рассказ его оживал перед спящим взглядом чародея; и во сне вставал близ Яло образ Тени — странного состояния, поразившего Землю в том месте, где коснулся её след божества, состояния слишком спутанного, чтобы выделиться из ткани сонного бреда. Тенью было нечто, что утратило имя, потеряло глаза и сердце, не в силах больше ни охватить разумом разбившиеся осколки мира, ни различить его очертаний… Оно смотрело опустошённым сосудом, который, казалось, страшно тосковал, но не мог напасть на след своего горя.

И когда силуэт Тени приблизился к спящему, а её отсутствующее лицо оказалось возле лица чародея, Яло очнулся в страхе, как человек, которому приоткрылось видение ада.

«Это всего лишь сон», — была первая его мысль, принёсшая ему облегчение. Он перевёл дух, успокоился и стал рассуждать дальше:

«А если даже и не сон, — думал он, — так, верно, в образе Тени мне явился мой старый знакомый. Я ведь знаю его, отражение преисподней: это неизбежность, бессилие; это обречённость судьбе, с которой человеку невозможно бороться. Не я ли оделил сущность кошмара таким именем, когда записывал слова в свою книгу? И не я ли умею так называть вещи, что названное мною становится действительностью? Значит, оно действительно и в этот раз».

И он успокоился уже окончательно и постарался забыть о виденном, продолжив свой путь и направившись в лесную глубь. Как он и верил, древесные души стали вести его, указывая дорогу сквозь чащу и отвечая своим странным пением, стоило ему спросить об истоке иного. И вот наконец лес позволил ему добраться до своего сердца, до самой нетронутой глуши, где обнаружил он словно бы небольшое святилище, совершенно в этих местах чужое. Оно украшено было, это святилище, изваянием, — сходным с человеком, но столь нездешне-изящным, что трудно было сказать, создано ли оно руками людей или в нём явилась мысль неземного ваятеля. А лицо статуи скрывала маска, какую Яло встречал уже на лицах божественных созданий…

И чародей сказал:

— Посмотрим, не пора ли сменить мою старую маску колдуна на эту личину духов, — и с этими словами он приподнял маску с лица статуи, открывая страшный узор той истины, что не назначена человеку.

Из-под маски на него взглянула Тень.

И тотчас же глаза его, истончённые и умноженные открывшимся образом, рассыпались на сотни гранёных осколков, каждое из которых было — обманчивое и бессильное представление мира; и сам он стал Тенью.

А сердце его сжалось, усохло, потеряло чёткое биение, сменившееся смутным колебанием болотной трясины.

Он стал Тенью.

***

Он пытался куда-то идти, но мир вокруг вскипал, как котёл на огне, и был остёр, словно стеклянная мозаика, разбитая и собранная неверно, — с торчащими отовсюду режущими гранями, о которые сбивается разум. Встречались ему, кажется, люди, но он не сумел бы различить их в своём безумии, и они представали ему не меньшим адом, чем окружавшее их пространство, только высмеивающим форму живого существа. Всё преломлялось в его глазах в ускользавшую неясность, которой невозможно было дать имя; всё стало отражением смутного существа из его ночного бреда. Страшной своей стороной обернулся нектар божественной неопределённости, будучи испит человеком и отрезав его от чёткой формы Земли.

Он не смог бы теперь и сотворить чары, чтобы вернуть свою прежнюю жизнь, ибо плетение его души сбилось, исказилось непоправимо, утратив всякое чувство гармонии. Но что оставалось ему делать? — только взять тот негодный материал, которым стал ему мир, и попытаться выстроить его так, как по старой памяти представлялось ему верным. И он, будто ослепший художник, по воспоминанию записал новое слово в случайно встреченный камень; и слово его было о довольстве и счастье тех людей, кого он оставил без знахаря.