Обычный яд души

Глава 1

Здесь бывать ему редко доводилось. Хоть эта харчевня и не могла похвастаться обилием посетителей, народу в ней всегда хватало. Каждый знал Томми, хозяина трактира, как и, в свою очередь, Томми знал едва ли не всех жителей городка. В воздухе стоял запах крепкой выпивки в перемешку с запахом табака и пота. Человек приезжий не просидел бы тут и четверти часа, когда местные мужи могли пропадать днями, прячась от сварливых жён. На улице людей почти не было, и, пускай солнце уже зашло, воздух оставался горячим и вязким. Поэтому, если кто-то и выходил из дому, то только чтобы забежать в "Скользкого ягнёнка" как, собственно, трактир и назывался, дабы насладиться пивом, поднятым из прохладного угла погреба.

Негромкий гомон, комом перекатывающийся из угла в угол, задевая каждого на своём пути, добрался до мужчины, сидящего за соседним столиком, споткнулся и распавшись на сотни кусочков улетучился, из-за чего тот вскочил, схватившись за горло, пытаясь вскрикнуть. Боковым зрением Фарен увидал, как незнакомец, разорвав воротник рубахи, острыми ногтями впился к себе в кадык, словно пытаясь его вырвать. С невозмутимым видом, будто не замечая ужасной сцены, он встал и уверенным шагом уже было выходил из харчевни под дикие крики оставшихся внутри, как на его плечо опустилась кожаная перчатка. Стража. Сердце упало в пятки. И так было каждый раз – это чувство не проходило с опытом, как утверждал Стефан. Резким движением стряхнув с себя руку, он бросился бежать. Не оборачиваясь и не обращая внимания на окрики, минуя уже знакомые улочки, стало ясно, что он оторвался на несколько поворотов. Воспользовавшись такой возможностью, Фарен ввалился в первую попавшуюся дверь, благо та была отворена. Видимо, спеша в трактир за кружкой прохладного пива, хозяин дома забыл её запереть. Как только на улице стихло, Фарен поспешил к себе домой. По пути чувствовал он себя отвратительно, впрочем, как и после каждого дела. Голова налилась свинцом, но слух со зрением были обострены, словно у матерого волка, ловко ушедшего от одного охотника, но при этом хорошо понимая, что за сопкой может затаиться другой. От всего этого становилось намного труднее собраться и не привлекать к себе лишнего внимания.

Где-то за домами залаяли собаки – стража его потеряла и теперь в тщетных попытках шерстит соседнюю улицу. Подумав об этом, Фарену заметно полегчало, но на душе по прежнему скреблись кошки. Что дурного совершил тот человек, что лишился жизни по его вине? Являлся ли он, Фарен Азмаддин, мечом в крепких руках справедливого Бога, карая неверных? Или он всего лишь звено в этой цепочке преступлений, которую можно, в некотором смысле, назвать судьбой? Но никогда он ещё не задавал себе вопроса, и, будем надеяться, что долго ещё не задаст "Может я и есть судьба? Ведь именно от моего желания и от моей воли очередная жизнь прекратила своё существование. А что может быть дороже жизни?..."

Дорогу перебежал чёрный кот в белых носочках, отвлекая Фарена от раздумий. Будучи человеком верующим в приметы, он, на всякий случай, плюнул три раза через левое плечо и продолжил путь. Но ход прошедших мыслей уже исчез, развеялся как утренний туман, уже припекаемый восходящим солнцем.

Но вот на левом плече снова пристроился его верный, но до ужаса ненавистный ему приятель, подбрасывая всё новые темы для размышлений. И как только раньше ему не приходило в голову пользоваться ядом? Ведь сколько раз он был так близок к петле. И всё из-за неумения толком пользоваться клинком. Ещё и Руки вечно в крови, а из-за отсутствия навыков, её всегда было больше чем хотелось бы, при том что вид её всегда был противен Фарену. Да и впрочем, слишком много возни - подготовить в каком-нибудь укромном месте сменную одежду, добраться до неё, переодеться, избавиться от старой. Всё это требовало тщательной подготовки и особого внимания, уделяемого некоторым, особенно важным в этом деле вещам, не говоря уже о самой сути дела.

Ночной режим работы, очень сильно утомлял Фарена, изматывал, держа в постоянном напряжении. Больше всего в такие моменты ему хотелось забыться, будь то сон или выпивка, а лучше - набраться до чёртиков и пойти спать. Так будет лучше. Так он проспит без кошмарных сновидений, где ему снова и снова приходится представать перед божьим судом. К виселице он давно уже подготовил себя морально, но вот, что ожидает его после смерти, Фарен старался не представлять, и только сны дарили ему такую возможность. Возможность обнажить лицо, сняв все маски, побыть наедине с собой.

Тем временем, скрипнув входной дверью, он уже тихо шагал по небольшому коридору. Заглянув в зал, Фарен увидел Манфиса, мерно сопящего на обшарпанном диване. Слезы кольнули веки. Сняв с себя плащ и укрыв им сына, он отправился на кухню, взял из короба с продуктами почти пустую бутылку бурбона и, сев на пороге черного хода, уставился в звездное небо.

***

– Азмаддин! Где ты опять, чёрт тебя подери?! – крикнул наставник Отец Бузони.

Мать Фарена, удивительная женщина, у которой напрочь отсутствовал материнский инстинкт, с горем пополам взрастив мальца до трёх лет, наконец поняла, что дети не её стезя. Взяв сына подмышку, Фарен смутно припоминал её лицо, но, что бабой она была крепкой, мышцам которой могли позавидовать взрослые мужи, здорово впечаталось в память, Тильда отправилась в родной городок по соседству. Тот находился всего в нескольких горизонтах от дома, где они с ним жили эти три года. (Тильда – имя его матери, как говорил наставник). Так Фарен стал жить с отцом. Но как только Азмаддину младшему стукнуло семь, старшего призвали сражаться за Короля, откуда он уже не вернулся. Фарен вспоминает дни слившиеся в месяцы, а те в годы, как самое беззаботное время в своей жизни. До войны его отец держал небольшую булочную, которую, по его уходу, прибрал к рукам хромой сосед. До его разлуки с родителем, он по утрам помогал в лавке, в основном, его место было у печи, где он следил за температурой, периодически бегая за дровами. А после обеда уходил с местными ребятами наводить ужас на фруктовые деревья, растущие в округе, и их хозяев.

В семь лет меня забрал к себе Святой Отец Бузони, ставший мне наставником. У них с папой были тёплые отношения, насколько я помню.

– Фарен!

Я подошёл к Бузони, он взглянул на меня сверху вниз, сдвинув брови.

– Ты прочёл главы писания, о которых я вчера тебе рассказывал? – спросил тогда меня наставник.

Перед прихожанами он был самым обычным богопослушным духовником – длинная чёрная ряса, ухоженная борода, на груди колечко на цепочке, символизирующее возврат чего-либо, повтор, если угодно. Также под этим понималось, что всё в этом мире возвращается на круги своя, образуя бесконечность энергий движущихся по кольцу. Сейчас же передо мной стоял мужчина лет сорока пяти, с растрёпанной бородой, обнажённым торсом, в зубах держал трубку, которую сам когда-то выточил. О том, что он связан с религией, говорило только кольцо, лежавшее на волосатой груди, напоминающее обод колодца, утонувшего в степной траве. В таком виде никто кроме меня его никогда не видел.

Я молчал, так как вчера весь вечер бродил по окраинам города, снова тщетно ища сам не знаю что. До сих пор это ищу.

– Я уже устал наказывать тебя... – вздохнул Святой Отец и вся его сердитость мигом улетучилась – Ты ведь очень способный парень, всё схватываешь на лету, прилежен везде, но только не в служении Господу. Согласен, многие заповеди бессмысленны, особенно касающиеся табака, – он хрипло засмеялся, переложив трубку слева на право – но я ведь не заставляю тебя всему этому следовать. Нет. Я всего лишь хочу научить тебя думать своей головой, выцеплять из правил Божьих, чьих-то убеждений то, что сможет подвести тебя и общество, пускай на самый маленький шажок, ближе к добру, единству между враждующими. Всё остальное тоже верно сказано, но это написано лишь для упрощения жизни, посвящённой поиску и привнесению добра в этот мир.

Тогда я был мал и, просто кивнув, ушёл.

У Бузони я прожил пять лет. За это время многое успел узнать, что впоследствии мне очень пригодилось.

Незадолго до моего тринадцатилетия, к нам, в один из самых обычных дней, каких было множество, постучалась стража. Солнце тогда уже садилось, с неба опустился туман и стояло жуткое, словно угнетающее чем-то безветрие. Вместе с блюстителями порядка и закона нас удостоил чести главный прокурор нашего города. Наставник пригласил его пройти к нему в кабинет. Там они не просидели и десяти минут, после чего я впервые увидел настолько подавленного Бузони, что просто хотелось его обнять. Но что-то, в один миг промелькнувшее у него в голове, заставило, уже стоящего на пороге, обернуться и во всю глотку заорать чтобы я бежал. Только тогда я заметил стоящих по оба моих плеча стражников, но не успел опомниться, как меня тоже схватили. Должен заметить, что именно с этого момента и начались мои нелады с законом. Что уж там было у Святого Отца с прокурором, так и не понял, но каким образом и я влип в эту кашу? – остаётся загадкой до сих пор. Пока меня вели к карете с решётками на окнах вслед за Наставником, я всё-таки смог улучить время и оставить в руках моих проводников лишь кафтан.

В тот день, дождавшись вечера и выбравшись из укрытия на окраине города, я пристроился к торговому каравану, что держал путь в столицу. Но я решил остаться в соседнем городе, где и живу по сей день. Сначала было трудно, приходилось подрабатывать в конюшне, порой воровал, пока однажды на меня не вышел некий синьор Н. Через конюха, которому я помогал, он давал мне задания, за что платил немногим больше, чем я получал до этого. Поначалу это было что-то совсем безобидное, по типу "На базаре получи записку от человека в соломенной шляпе повязанной алой лентой и передай конюху". Постепенно сложность, а с ней и беззаконность таких заданий росли. К тому времени у меня уже родился сын от женщины на несколько лет старше меня. На третью неделю после родов она скончалась. Нужны были деньги для похорон, да и ребёнка растить надо на что-то. Почти сразу после случившегося ко мне наведался друг конюх с заданием от синьора Н. на моё первое убийство. Так, собственно, всё и началось.

***

Стало светать. Фарен просидел так всю ночь, разглядывая, где-то там, среди звёзд, своё прошлое. Всё, что случилось в его жизни, происходило ровным счётом так, как должно было произойти, словно иного выбора у него не было. Ощутив в руке что-то гладкое и твёрдое, он понял, что за всё это время так и не притронулся к выпивке. Залпом осушив всё до капли, гоня мысли прочь, он поднялся и пошёл спать, улёгшись в кухне на скамейке. Его сразу же бросило в сладкие успокаивающие объятия сна без сновидений, где он остался один на один с окружающей тьмой. В этот раз бурбон оказался забористым, поэтому обошлось без суда и прочих кошмаров. Сын растолкал после полудня, когда жара, хоть и по чуть-чуть, но начала спадать.

– Сегодня с утра снова принесли конверт с деньгами. Я уже сходил к Рубинсу и заплатил за дом. Он очень удивился, что на этот раз мы сделали всё в срок, – сказал Манфис, доставая из короба горбушку хлеба.

– Молодец. Сегодня, после того как вернусь с рынка, давай сходим куда-нибудь поужинаем. Обещаю, накроем такой стол, что король позавидует, – подмигнул Фарен и младший Азмаддин прыснул со смеху.

Для отца смех сына был самой высшей наградой, ради которой он до сих пор находил в себе силы мириться с этими мерзкими поручениями синьора Н. Фарен очень переживал, что Манфис пойдёт по его стопам, поэтому никогда не пускал на какие бы то ни было подработки и шабашки. Из-за той же боязни он обучал его чтению и письму, надеясь чтобы в дальнейшем отпрыск мог работать писцом или счетоводом на каком-нибудь судне.

– Уговор! А пока можно я пойду погуляю с друзьями?

– Хорошо. Возвращайся, как проголодаешься.

Побродив между прилавками, он наконец остановился, сделав вид будто случайно, около маленького неприметного шатра с продавцом, скрывающим лицо под хиджабом.

– В нашей стране светит жаркое солнце, – сказал Фарен, протягивая чужестранцу пол серебряника.

– Согласен, друг мой, и его слишком много, – округлив глаза, заметил тот.

– Ты совершенно прав, но народу требуется именно столько жара и зноя, дабы по счетам ответить за свои грехи, – настаивал Азмаддин.

– Тогда мне не остаётся ничего, кроме как помолиться за грешников, чтобы Господь ниспослал им раскаяние перед тем, как Святой Гнев обрушится на их головы, – сказал торговец, оставляя на прилавке небольшой коробочек со склянками и наивно отворачиваясь, словно пытаясь ещё что-то найти. Фарен, не теряя времени сунул ящичек под плащ и пошёл дальше. Пройдя до конца рынка и набрав еды, он вернулся домой, где его за книгой уже ждал сын.

– Ну что, ты готов? – спросил отец, присаживаясь рядом и перекладывая продукты из корзины в короб.

– Конечно! Смотри, я уже на семьдесят четвёртой странице, – и Манфис протянул раскрытую книгу. Его глаза блеснули, на миг являя душу, витающую в бескрайнем небе. Как же давно Фарен там не был... После того, как он начал получать указания от конюха, простор мимолётных мечтаний всё реже распахивал перед ним свои двери. И сейчас он мог лишь довольствоваться грёзами, иногда мелькавшими во взгляде сына, словно наблюдая через замочную скважину сказочный лес, уместившийся в шкатулке, ключ от которой давно потерян, – столько хочется с тобой обсудить.

– Ты ведь знаешь... – не успел закончить Фарен, как Манфис, улыбнувшись, продолжил, – Верные мысли приходят на полный желудок.

Фарен, в подтверждение слов сына, поцеловал его в лоб и тот побежал скорее надеть сорочку, которая доставалась из его сундучка с остальным тряпьём, лишь по особенным случаям.

Выйдя из дома, они направились в противоположную сторону от "Скользкого ягнёнка". Скорее это произошло по наитию, нежели Азмаддин действительно отдавал себе в этом отчёт. Наконец, добравшись до трактира, что находился на выезде из городка, они устроились в беседке за угловым столом. Решив оценить кухонное мастерство хозяина заведения как можно скорее, отец с сыном велели принести всё, что было им предложено. Пока мальчик был занят ужином, Фарен не мог оторвать от него взгляд – насколько, всё-таки Манфис похож на свою мать, когда-то точно так же сидевшую здесь и так же отдавшую свои мысли наслаждению. Но воспоминания были прерваны пристальным взором господина, сидящего в противоположном углу беседки и точно также наблюдающим за трапезой, будто и ему знакомого, мальчишки. Как только глаза незнакомца и Фарена встретились, мужчина встал и, накинув на плечи плащ, удалился в столовую.

Окончив ужин и пояснив сыну суть некоторых моментов из книги, Фарен велел ему возвращаться домой одному. Манфис хотел было что-то возразить, но, уловив во взгляде отца едва заметную тревогу, решил не спорить и, обняв его напоследок, ушёл. Как только дверь за ним затворилась, Азмаддин подсел к тому самому незнакомцу и услышал противный скрипучий голос.

– Фарен, неужели ты меня узнал? – с ехидной улыбкой спросил сидевший напротив. Это был мужчина лет пятидесяти с ярко выраженными рыжими бакенбардами, но уже седыми волосами вокруг проплешины. Роста он был небольшого и как будто кого-то напоминал.

– Нет. Но вы явно от меня чего-то хотели.

– Ты совершенно прав, – снова улыбнувшись, заметил незнакомец, – у меня снова к тебе задание.

– Синьор Н.?

– Ну вы только гляньте, ничего от него не скроешь! – чересчур громко сказал мужчина и рассмеялся запрокинув голову.

Смех его был отвратителен, из-за неимоверно скрипучего голоса.

– Скажите скорее, кто на этот раз, и я буду иметь честь наконец откланяться вам.

– А разве тебе не интересно узнать, почему я лично решил наведать тебя?

– Ни капли.

– Какой ты скучный... А я тебе всё равно скажу. Это напрямую зависит от твоей следующей цели, ведь она никто иной как Стефан.

Фарен вздрогнул, услышав имя конюха, которого так хорошо знал.

– Он меня очень сильно расстроил, когда я застукал его в спальне со своей женой. Но мало того, этот сукин сын успел смыться, пока до меня доходило, что вообще произошло.

"У него есть жена?" – невольно подумалось Фарену.

– Знаю, ты сейчас пристрастился к яду, но я хочу чтобы меж рёбер Стефана торчал кинжал. Этот пункт не обсуждается. За это получишь в пять раз больше обычного. Найти его сможешь завтра вечером на улице ... , в домике, где раньше жила швея Лаура. На этом закончим. На последок разреши дать тебе совет, – синьор Н. продолжил, приняв молчание Фарена за согласие, – начинай понемногу принимать яд, постепенно увеличивая дозу. Это обезопасит тебя от врагов или от меня, если решишь отказаться от задания, – хихикнув, он закончил, встал и вышел, оставив Азмаддина наедине с его мыслями.

Попросив воды, Фарен достал флакон с зелёным порошком и отмерил безопасное количество себе в стакан. Было бы глупо с его стороны пренебречь советом плешивого. Поэтому, не задумываясь, он выпил жидкость. Спустя пару минут начала кружиться голова и кончики пальцев стали покалывать в такт учащённому сердцебиению. Но вот, уже через некоторое время, симптомы, ослабевая, пропали вовсе.

Дома Фарен приготовил несколько склянок, количество порошка в которых равномерно увеличивалось. Распределив их на неделю вперёд и спрятав в своём шкафчике, запирающимся на ключ, он откупорил ещё одну бутылку бурбона. Пить совсем не хотелось, но перед работой лучше было бы выспаться. Совесть снова начала проявляться как пятна крови проявляются на покрывающей её ткани, пропитывая полотно насквозь. Половина бутылки тут же оказалась в желудке Фарена, забрав с собой остатки сна.

До сегодняшнего дня Азмаддину никогда не называлась причина, по которой цели лишались жизни. И тем более эти люди не были ему знакомы. Но Стефана он знал довольно хорошо, включая все его похождения, несмотря на приклонный возраст. И что только женщины в нём находят? Ни денег, ни особенной внешности, умом тоже, вроде, не блещит – прислуга, одним словом. Всё это Фарен слышал с чьих-либо слов. Ведь даже когда они выпивали вместе, пусть и было всего пару раз, Стефан о себе особенно не распространялся.

Поступки, за которые карает смертью не закон, но обидчик чужими руками, стали для Азмаддина обыденностью, после коей дрожь ещё долго не покидает его тела. Сможет ли он вонзить кенжал в сердце, лишь потому что кто-то поимел чью-то жену? Если бы не сын, Фарен бы просто собрал походную сумку и покинул город. Но с Манфисом так просто уйти не выйдет, всё-таки он ещё ребёнок, и скрываться, когда с тобой всюду малец, та ещё задачка. Азмаддину конечно не приятно о таком думать, но если смотреть правде в глаза, заплатят ведь неплохо.

Все эти мысли, наслаиваясь друг на друга, водили хоровод в голове Фарена, не позволяя остановиться на чём-то конкретном, завлекая в зал суда, где восседал Стефан с перерезанным горлом, но в белом парике, чёрной сутане и молотком в руке. От зрачков бедного конюха ничего не осталось – белые, пустые глазные яблоки, из под которых текла чёрная кровь.

– Фарен! – потусторонним голосом начал он, и сгустки крови в такт каждого слова выкатывались из под пустых глазниц и пореза на шее, – посмотри, что ты наделал! Посмотри в какого монстра ты превращаешь отца своего сына!

За последним словом последовал оглушающий звон, словно Азмаддин сунул голову в огромный колокол. Шум только возрастал, переходя в крик, детский крик, крик Манфиса...

Он очнулся в холодном поту, сидя на лавке с бутылкой в руке. Светало. Занялся новый день.

Весь остаток дня Фарен провёл в подобном бреду, но когда солнце начало клониться к горизонту, пришлось взять себя в руки и идти на улицу ..., скрывая за поясом начищенный кенжал. Подойдя к назначенному дому, стсло ясно, что он давно уже заброшен. От узенького досчатого фронтона почти ничего не осталось, окна были заколочены, но, проверив их все, Азмаддин нашёл, где доски держались хуже всего и, отодвинув их, шагнул внутрь. Осторожно, ступая по скрипучим, но всё-таки целым половицам, он обошёл обе комнаты. Никого не обнаружив, Фарен решил затаиться в самом тёмном углу меньшей комнаты, по-видимому, когда-то служившей кухней. Долго ждать ему не пришлось. Фигуру Стефана Азмаддин заметил, когда та влезала в то же окно, что и он. Конюх прошёл в двух шагах от своего убийцы, который уже свыкся с мыслью о смерти, находящейся в этом давно мёртвом доме. Фарен отделился от стены и его сердце скоро забило обратный отчёт, в то время как сильная рука занесла кенжал, слившись с бледной костлявой рукой старухи, держащей наточенную косу. Стефан, ощутив загробную прохладу, исходящую со спины, обернулся, заметив лишь обжигающе ледяные глаза за тенью, что держала рукоять ножа, наполовину вошедшего в его грудь. Время для конюха остановилось, навечно запечатляя в сознании взгляд смерти.

Руки Фарена обагрились кровью, столкнув душу в пропасть, к краю которой она так медленно, но так уверенно приближалась. На этот раз всё было кончено. Туман, появляющийся отовсюду: из-под половиц, из окон, из-за оставшихся обломков мебели, даже луна служила его источником, застлал взор Азмаддина. Как в танце всё закружилось вокруг него, опуская завесу иллюзий и снова воскрешая мысль-актёра – "я ничего не мог изменить. Я – жертва обстоятельств".

Как и в прошлый раз, Фарен не заметил, как добрался до дома, далее он достал из шкафчика вторую по счёту и величине дозу, осушил стакан с ядом и уселся в зале на край дивана. Всё это он сделал машинально и лишь раз сквозь мглу выступил образ его сына, который уже тихонько сопел, лёжа головой у него на коленях.

Следующие три дня конверт с деньгами так и не появлялся. Фарен к этому времени ещё не до конца восстановил даже минимум своего психического здоровья, поэтому особо об этом не думал. Манфис нашёл оплату только на четвёртый день. Дабы отвлечься, отец снова решил развеяться с сыном и к концу дня они опять сидели за тем же столом в беседке, что и в прошлый раз. Севшее за горизонт солнце, окрасило пурпурным ближайшие облака на багряном небосводе. Манфис очень любил наблюдать закат и встречать восход, разглядывая всё новые, но в то же время похожие, бесконечно красивые малиновые этюды. Пока мальчик всматривался в небеса, Фарен незаметно для него подсыпал содержание шестой склянки себе в прохладный лимонад. В этот момент мимо прошёл человек укутанный в плащ, точно такой же, как у синьора Н. и воспоминания Азмаддина снова поднялись в памяти, словно подброшенные потоками воздуха от быстрого шага незнакомца.

Манфис, расправившись со своим напитком, воспользовался замешательством отца, следившего за удаляющимся человеком, и принялся за его стакан, но не выпив и половины скатился на землю.

Туман в голове Фарена мигом улетучился, являя страшную картину. Он бросился к сыну, упав на колени и прильнув ухом к его груди. В отчаянном исступлении, не веря в произошедшее, он порвал сорочку и снова прислушался, но услышал лишь кровь пульсирующую у собственных висков. Всё внутри обрушилось.

– Лекаря! Цирюльника! Кого-нибудь! – кричал он оглядываясь вокруг, надеясь хоть на малейшую помощь. Но все вокруг только смотрели, изредка перешёптываясь.

О! Если бы его мысли не путались óн бы выпил выпил роковой напиток. Да к чему это?! Если бы он не слышал совета синьора Н., яд бы не находился в этом стакане. Боже! Если бы он не пользовался ядом. Если бы он не пошёл на поводу Стефана.

Фарен поднялся. На руках он держал сына. Если не заметить двух ручьёв слёз, со стороны можно было подумать, что мальчик просто уснул, а заботливый отец несёт его домой. Но, не смотря на внешнее спокойствие Азмаддина, сердце его рвалось на части. Войдя в дом он аккуратно положил Манфиса на диван и на его плечо опустилась чья-то небольшая рука. Обернувшись, он увидел синьора Н. облечённого в плащ и какого-то незнакомого мужчину. Но Фарен уже был пуст.

***

– Если иметь должное терпение и мозги, можно создать себе любую игрушку, любой сложности, – страшная улыбка исказила лицо говорившего.

– Ты же знаешь, что я в тебе не сомневаюсь. Скажи, сколько тебе нужно времени для создания такого убийцы? Тогда и ты, и твои дети не будут знать нужды.

– Он уже почти готов, осталась какая-то пара часов. Я его делал для себя, поэтому вы им будете очень довольны.

Глаза собеседника едва не вылезли из орбит, – Не поделишься секретом своего метода для создания подобных кукол?

– Самое главное найти подходящее сырьё. Ещё когда он был мальчишкой, он выделялся на фоне других физически и умственно. Его начальное развитие я предоставил одному своему другу, Святому Отцу. После того, как он впитал в себя словно губка нужные навыки и знания, за него взялся я сам, медленно и неспеша доводя до нужного (уже психологического) состояния. Незадолго до финала я подарил ему самое дорогое, о чём он мог мечтать – сына. Удвоив его ценность, отняв мать. Затем дело пошло само, я лишь изредка вносил некоторые корректировки. По итогу, лишив его сына жизни, я отобрал его эмоции, а с ними и душу, тем самым мы получили идеальную марионетку, готовую выполнять любые указания.

– Гениально, господин прокурор.

Плешивый человечек с рыжими бакенбардами самодовольно поклонился, принимая комплимент.