Обрывок ремешка

Обрывок ремешка

В деревне Колышки царила полночь. Никто и не смел нарушить эту сонную тишину. Однако вскоре, задолго до первых утренних петухов, Богдана внезапно проснулась. Она отчётливо услышала, как их Кузя, одноухий грозный защитник дома, завыл тонко, по-щенячьи, на улице и затих.

— Велимир, просыпайся… Слышишь? Кузя-то как заскулил… Не к добру это, будто учуял кого, — испуганно прошептала Богдана, толкая мужа в плечо.

— Да ладно тебе, душенька. Спит он, крепкий сон ему снится. Вон как тихо вокруг. Тебе показалось, — проворчал спросонья муж.

— Ну как знаешь, старый! Сама тогда пойду посмотрю, — рассердилась она.

Богдана накинула на плечи тёплую душегрею и осторожно взяла со стола масляную лампаду и подожгла фитилёк от тлевшего в печи угля. Велимир нехотя приподнялся с постели и проворчал:

— Ты чего?..

— Чего-чего?! Проверю двор! — женщина уже подошла к двери.

— Ладно, пойдём проверим, что там стряслось.

Кузнец тихо обулся в полутемноте и побрёл к выходу из хаты. Они вышли на крыльцо. Двор лежал в густой тьме, и только масляная лампада выхватывала из неё край крыши, угол ограды да будку у ворот.

— Ну вот, видишь, нет тут никого! — выдохнул Велимир, оглядывая затихший двор. — А Кузя-то, поди, просто глубоко в будку забился. Холодно ему нынче, вот и скулит.

Богдана крепче прижала к груди лампаду, но не сводила глаз со двора.

— Холодно… — тихо повторила она. — Слышишь, как тихо? Не по-людски тихо. Ни собаки кругом, ни ветра…

И правда — ни лая соседских псов, ни скрипа калитки, ни шороха в кустах за оградой. Будто деревня вымерла.

Велимир вздохнул, потёр ноющие плечи — сегодня они с Богданой до темноты ворочали землю на дикой меже, и теперь каждая косточка ныла. Весна выдалась голодная, заказов в кузне почти не было, и Велимир решил поднять целину за околицей. Там, где стоял старый межевой камень. Богдана отговаривала его. Упрямо веря деревенским слухам, что земля та не крестьянская, а заговорная. И грех на ней копать... Но нужда перевесила страх.

— Идём спать, Богданушка, — голос его звучал не грубо, а устало, будто слова тянули вниз не меньше, чем плуг. — Завтра на рассвете опять вставать, сеять. Эти дикие земли сами себя не обработают. Пусть хоть ночь будет спокойной.

Но Богдана не слушала. Она продолжала вглядываться в темноту, и по спине полз холод. Липкий и тяжёлый холод, будто сырая глина, которую они сегодня кидали лопатами.

Вдруг внутри курятника раздался влажный хруст, будто кто‑то грыз сырую кость.

— Там точно кто‑то есть… — побелев губами, прошептала Богдана.

Велимир хотел было повернуться к избе, но Богдана упрямо пошла к курятнику. Открыть дверь с первого раза у неё не получилось — не хватило сил, она дёрнула ещё раз.

Тогда Велимир пришёл на подмогу. Он навалился плечом на заклинившую дверь и рывком распахнул её. Перед тем как шагнуть внутрь, он коротко, почти шёпотом, выдохнул:

— Чур меня…

В курятнике пахло сырым пером, кровью и чем‑то старым, как в заброшенном погребе. И ещё — землёй. Свежей, сырой землёй, будто кто‑то только что вылез из‑под неё.

Богдана подняла лампаду чуть выше. И замерла. Лампа дрогнула в её руке. На насесте сидел старик в оборванных, грязных лохмотьях. Глаза его дико горели, отражая жёлтый свет. А сам он даже не повернул головы, когда дверь распахнулась. Он продолжал грызть, будто люди для него были не угрозой, а следующим блюдом. Все куры были перебиты — валялись на соломенном полу с вырванными перьями и разодранными боками.

Велимир глянул на старика — и всё понял сразу, без слов. Он узнал эти глаза. Такие же, как у того молчаливого старика, что маячил у межевого камня, когда они распахивали дикую землю. Тот не кричал, не грозил.. только смотрел, будто уже видел, чем всё кончится. Велимир тогда ещё заметил, что земля вокруг его босых ног была примята, вытоптана... словно он стоял тут не час и не два. Но списал на усталость. Теперь этот взгляд горел голодом.

Пальцы Велимира сами сжались в кулаки, и он шагнул вперёд, закрывая собой Богдану. Старый межевик — страж границы, что спал под камнем, — не стерпел, что потревожили его землю. А сейчас он был уже не дух, а что‑то худшее... мертвец, вставший из сырой земли, голодный и злой.

Велимир сделал шаг к старику, и тот подался назад. На миг показалось, что можно прогнать его кулаком, кузнечной силой, что испугается живого человека, но не тут-то было. Чудовище лишь издало шипящий рык, от которого у Богданы подкосились ноги. Она чуть не выронила лампаду, но в последний миг стиснула её крепче, невольно нагнувшись к полу.

В эту секунду свет упал прямо к ногам старика. Там, среди перьев и куриных останков, мелькнул обрывок кожаного ремешка. Тот самый, что она прошлой весной пришивала к ошейнику Кузи, когда пряжка сломалась. На долю мгновения всё стало на свои места... и скулёж у будки, и тишина, и этот запах сырой земли. «Бедный мой Кузя», — успела подумать Богдана, выпрямляясь, и в груди что-то оборвалось.

Лампада в руке женщины задрожала сильнее, и на миг свет выхватил из темноты только два горящих глаза. А потом тьма будто вздохнула — и поглотила даже этот слабый огонёк. Следом раздались крики, стуки и мокрый хруст костей.