Обрывки чужих легенд

Темы

1. Дьявольская выпечка.

2. Открытая дверь.

3. Бесконечный спор.

4. Очень громко.

5. Ведьма и тысяча бед.

6. Звезды.

7. Я не виноват.

8. Забытое.

9. Хижина в лесу.

10. Супермаркет.

11. Мой ласковый и нежный зверь.

12. Если.

13. По следу призрака.

14. Что я писал.

15. Вечеринка на полнолуние.

1. Tenderness Through Violence

Руки, по локоть в муке, слегка сводило с непривычки. Венн всегда признавала, что она белоручка и что приготовить сложнейшее зелье или мазь ей куда проще, чем испечь пирог. И, все же, тесто под руками теплело и разминалось слегка липнущей к пальцам массой. Кисло пахло в воздухе вишнями, сахарной пудрой и чуть-чуть ванилью, добавленной в тесто. Пока все складывалось удачно.

Наарифин никогда ей ничего не запрещал, каждое новое начинание если не поощряя, то уж точно не пресекая. Беспокойная подруга хочет в Джероллские горы, искать драконьи храмы и захоронения? Пусть едет.

Решила нырнуть в Море Призраков, чтобы поискать там останки снежных эльфов? Непременно стоит засунуть ей в собранные вещи амулет защиты от морозов.

И все что угодно, любое увлечение, лишь бы не попытки отправиться с экспедицией на Атмору.

Знал ли лорд, что однажды ее занесет на кухню и что богатый шелк пачкается о вековой слой жирной грязи так же, как мешковина?

Это был уже третий пирог. Первые два окончили свой путь в корыте с пищевыми отходами. У одного оказалось слишком жидкое тесто, другой задержался в печи и обгорел. Третий пока обещал выйти хотя бы сносным. Венн уже рассчитала верное количество муки, сколько надо чашек вишни пустить на начинку, даже формочку для пирога подобрала такую, чтобы быть скорее уверенной в успехе, чем просто уповать на чудо.

Печево, проверяемое каждый раз, когда Линдвэн мысленно досчитывала до пятисот, выходило румяным и пахло на всю кухню приятно кисловатыми ягодами и корицей.

Близился миг, когда формочку можно будет вытащить, оставить на столе у окна под тонким полотенцем, чтобы пирог остывал. Венн руки вытерла о простенький фартук и присела перед печью, чтобы досчитать в очередной раз уже в тишине и спокойствии.

— Что ты тут делаешь, Гэрлиндвэн? — чужая рука вытянула длинную шпильку, удерживающую часть волос в строгом узле на затылке, а потом аккуратно заколола пряди по новой. Чужим дыханием опалило нежную кожу на шее, тут же ласково прикушенную. Линдвэн голову откинула, сбившись со счета.

— У меня такой же вопрос. Что здесь забыл ты? — Наарифин выпрямился, напоследок коснувшись губами ее виска.

— Шел, ориентируясь на незнакомый запах. Обычно из этого крыла тянет твоими зельями и мазями.

— В этом прелесть загородных домиков, — поднялась легко со скамьи, чтобы подпорхнуть к заслонке, открыть ее и достать полностью готовый пирог. — Ты занимаешься работой без отрыва от свежего воздуха. А прием пищи — просто трата времени, можно есть ягодки. — Пальцем провела по вытекшей из песочного плена капельке вишневого сиропа и, надеясь, что Наарифин не заметит, отправила запачкавшийся палец в рот.

Она действительно любила небольшой дом неподалеку от Абесинского моря. Ей нравилось, что при малейшем желании можно было уехать в Фестхолд, но если этого желания не было, никто не помешал бы насладиться уединением и покоем, в котором хорошо работается, пишется или просто думается.

— Я по-прежнему считаю, что великого повара из меня не выйдет, — пирог поставила на натертый до блеска стол. — Но есть это можно, — замялась на секунду. — Мы останемся здесь… или ты предпочитаешь столовую?

— Я предпочитаю то, что выберешь ты сама, Гэрлиндвэн. Достоин твой пирог столовой или уютного чаепития на кухне, пока никто не видит — решаешь только ты. Но что бы ты не решила, это будет одинаково правильным.

— Ты даже не пробовал…

— Не думаю, что ты меня разочаруешь. В конце концов, если из тебя вышел прекрасный алхимик, шанс, что ты не справилась с третьим, — Венн вздрогнула, понимая, что о неудачах Наарифин тоже осведомлен, — пирогом, равен практически нулю.

Линдвэн улыбнулась мягко, опустив глаза в пол. Отерла снова руки, нервно и жестоко, словно стараясь стереть с них кожу. И снова подняла глаза на Наарифина.

Чем сумела она так понравится Маре, что та подарила ей свое благословение? За какой подвиг ей дано такое нелепое счастье? И почему именно ей, не сестрам, не брату, а именно ей — никчемной, не способной жить по тем правилам и устоям, которые считаются правильными, способной в обществе лишь лицемерить…

Венн вздрогнула, когда Наарифин некрепко сжал ее плечи, притянул к себе, чтобы обнять, коснуться губами присыпанных за время готовки мукой волос. И тихо разревелась. Просто так, от захлестнувшего счастья…

***

… Открыть глаза оказалось куда сложнее, чем она себе это предполагала. Пережитое во сне, несуществующее счастье выплеснулось на меховой сверток, служивший ей подушкой, горечью несбывшегося…

Никогда. Ничего. Не было…

Даже вся магия Нирна не в силах вернуть тех, кто давно стал пеплом, чьи могилы украсились жесткими побегами ежевики, колючками, тиранящими каждую руку, что потянулась к надгробью…

Скулдафн давил тяжелыми потолками в кельях, подавлял громадными сводами величественных залов. Оставленные Пожирателем Мира царапины чесались и умоляли скорее ногтями содрать образовавшуюся корку сукровицы.

Гэрлиндвэн перевернулась, лицом уткнувшись в холодную темноту каменной кладки, свернулась по-кошачьи калачиком. И заплакала.

Безо всякой надежды…

2. Black Blade

— Итак, у меня снова гость, ищущий знаний. Я — Хермеус Мора, Властитель Судеб и Повелитель Тайн. А это — Апокриф, место, где собраны все знания. Возможно, у тебя хватит ума раскрыть многочисленные секреты, хранящиеся здесь. Если так — добро пожаловать. Возможно, тобой движет глупость или трусость. В таком случае, ты в опасности. Прочти книгу снова и беги, покуда Апокриф не завладел тобой.

Гигантская масса щупалец, перемежавшихся глазами, парила прямо перед носом, заполняя собой почти все пространство. У него не было единой формы, не было рта или просто имитирующего речевой аппарат разреза на амебоидном, как будто слизистом сгустке, изображавшем тело. Глаз было больше, чем мог бы пожелать даже самый отчаянный морозный паук. Каждое око глядело куда-то в свою сторону, и только одно — центральное — прожигало ее взглядом, ожидая, какое решение будет принято.

«Говорила мне мама: «Будь осторожна, грифончик, не всякая книга будет тебе во благо», — не слушала ее, дура. А теперь стой тут, в Апокрифе, перед Лордом Знаний. И злись на саму себя…»

Венн прикрыла глаза. Досчитала медленно до десяти и открыла. Картина не изменилась: то же парящее око, обрамленное щупальцами, то же зеленоватое слабое освещение и грязно-болотные воды, над которыми раскинулись кружевные мосты, напоминающие паучьи ловчие сети. Эльфийка сделала решительный шаг вперед. Хермеус Мора исчез, путь к конечной цели был теперь отчетливо виден.

«Храни меня Аури-Эль», — вздохнула Гэрлиндвэн, подвешивая на кончики пальцев несколько разрушительных заклинаний.

«Надо было сразу понять, что что-то не так. Обычно хорошие книги на постаментах не валяются. Да и черная обложка уже угрожающий знак, — ворчала эльфийка на саму себя, а после самой себе возражала, — с другой стороны, в черных обложках бывают и хорошие книги. На прошлой неделе ты нашла несколько таких. Да и полевой дневник у тебя в черной обложке…

…Да… но он не светится, когда ты его открываешь, зеленым, не выпускает щупальца и не затягивает твое сознание в собственное нутро…

…В даэдрический план…

… Отвратительно! Еще этот Хермеус Мора, мама не говорила, что у него проблемы с дикцией. Зачем так тянуть слоги?..

… Просто смирись, Венн — ты не ожидала, что книга может быть порталом-дверью. Теперь будешь знать даэдрический артефакт в корешок…

… Отличные выводы…»

Венн пригнулась посильнее, стараясь слиться с тенями и поднявшись по лестнице, миновать Искателей — младших даэдра, жутко умных и магически одаренных, но, почему-то, служащих при всех своих талантах Херма Море. Искатели парили над полом, шевеля недовольно щупальцами, водили головами из стороны в сторону, пытаясь обнаружить ее хотя бы по запаху.

«Давай, Гэр, это просто. Это как пройти незаметно в библиотеку мимо бабушки — идешь тихо, плавно, так, чтобы ветер уносил твой запах, а не нес его на бабулю… то есть… Искателя…

… и помни, мама говорила, что им плевать на электричество… можешь попробовать пепельную скорлупу…

… точно… отличная мысль…»

Высокая эльфийка выпустила в воду подвешенное заклинание, быстро перебежала в тенях в место подальше от предыдущего и выпустила одно за другим несколько Пепельных Скорлупок. Выглянула из своего убежища и, убедившись, что на пути пока никого нет, припустила в сторону открытой площадки.

Ничего.

Несколько неприятных на вид отростков, кружево пола под ногами и мутные болотные воды Апокрифа. Вокруг ни души, ничего, чтобы порадовало глаз. Хоть садись и позволяй Апокрифу завладеть разумом.

«Они сходят с ума… те, кто ищет знаний у Хермеуса, не могут остановиться вовремя… они сходят с ума. Вспомни Септимия. Совсем двинутый старикан. А ведь ты и правда хотела ему помочь. Пока в руках у тебя не оказался Огма Инфиниум…

…Ты ведь не хочешь сойти с ума, Гэр? Забыла, каково это, когда в ушах шумят имперские барабаны, перед глазами пляшет пламя, обнявшее город, и сияет она — проклятая тобой Башня?..» — эльфийка протянула руку к мелькнувшему на мгновение видению Башни Белого Золота. В ладонь ткнулся осклизлый отросток, прижался ласково, прогоняя галлюцинацию. Впереди открылся проход, ведущий вон с площадки.

«Возьми себя в руки!»

На ладони после нескольких отростков, открывающих двери, остался след как от ожога. Венн руку пораненную берегла, но очень скоро заметила, что маленькая травма не мешает заклинать встречающихся на пути новых Искателей — те тянули к ней свои щупальца, выросшие на месте ртов, качались в воздухе, то исчезая и создавая двойников, то пытаясь приблизиться и ужалить. На смену им пришли луркеры. И Гэрлиндвэн нервно сглотнула. Если искатель казался смешным из-за своей нелепой формы — медузка и медузка, таких на берегу Абесинского моря немало, подумаешь, что побольше, зеленее и опасней, — то луркеры были больше похожи на вершарков: огромная рыбья голова с острыми зубами крепилась к непропорционально громадному уродливому туловищу, покрытому чешуей; лапы, чешуйчатые и когтистые, так и норовили потянуться в ее, Венн, сторону; но хуже всего было то, что располагалось у чудища во рту: вместо языка — клубок мерзких щупалец, а вместо слюны — кислота, проедающая железное кружево пола.

«Туговато у Хермеуса Моры с красавцами…»

Радовало в попытках справиться с аборигенами одно — Гэр уже видела постамент с Черной Книгой, которая отошлет ее обратно.

— А теперь приляг, мальчик, — изловчилась и сковала последнего луркера ледяным заклинанием. Доковыляла — луркер сумел щупальцем хлестнуть ее по ноге и чуть не рассек ей все ниже колена до кости, повезло, что вовремя отпрыгнула — до постамента и, собрав остатки силы, открыла фолиант.

Мора издевался. Вместо ожидаемого портала книга предложила выбрать, какое именно знание интересно будет альтмерке. Вариант «десять способов убить Повелителя Тайн, чтобы тот еще долго не смог вернуться в Нирн», увы, отсутствовало. Венн открыла книгу наугад, надеясь, что хотя бы прочитанная глава откроет двери обратно в Нирн. Или хотя бы даст знание, как эти двери открыть, проложив портал.

«Интуиция соратника» оказалась интересной, кончилась внезапно, и книга вдруг снова обросла щупальцами, спеленала эльфийку и мягко вытолкнула туда, откуда забрала.

***

— Эй-эй, — взятый в провожатые молоденький стражник из Вороньей Скалы сидел рядом, бледный настолько, что пепельно-серое лицо его стало по цвету ближе к заветрившейся молочной каше. — Ты живая?

— У вас берут в стражники больных и убогих?

— Нет, — замялся юноша.

— Тогда сам ответь на свой вопрос, — Гэр поднялась с пола, на котором все это время лежала, отряхнула сор с Соловьиной Брони, вытряхнула из волос песок и пепел, а после повернулась к провожатому. — И да, если еще раз со мной пойдешь, скажи, чтобы я садилась или ложилась перед тем, как открою очередную дверь в Апокриф, — потерла скулу, погладила расцарапаные камешками руки и выдохнула:

— Кстати, спасибо. Только никому об этом не говори, хорошо?

— Буду нем, как пепел, — белозубо улыбнулся темный эльф. И покраснел под ее взглядом. Смутился.

3. La Llorona

Alanna Ubach, Antonio Sol — La Llorona

— Она почти ничего не ест. Как уйдет на холм — поминай, как звали. Пытаешься ее растрясти, а она все больше замыкается.

Нирардолин поджала по-старчески сухие губы, бросила взгляд на поросший вереском и дикими цветами склон, заметила на вершине сидящую, обхватив рукой коленки, внучку, и коротко бросила дочери:

— Оставь. Всем нам иногда надо подумать о прошлом, чтобы разобраться в настоящем.

— Тридцать лет, мама, — укорила Имеральда. — Тридцать лет мы горевали о ней, как о мёртвой, а теперь она здесь. И лучше бы она и впрямь умерла, чем вернулась такой!

Старая альтмерка хмыкнула коротко. Нет, даже такой внучке она была рада. Более того, она прекрасно понимала вернувшуюся в родной город Гэрлиндвэн. Даже несмотря на то, что та вернулась верхом на драконе. Даже несмотря на то, что дракон вел себя подчеркнуто вежливо с Венн.

— Дай Перышку время. Она еще придет в себя. Она схоронила одного жениха, чтобы потом так же скорбеть о неминуемой участи другого возможного. Любовь — противная штука, Имеральда… Хотя тебе это понять отчего-то сложно.

Имеральда кивнула, но как-то неуверенно.

— Да, возможно. Скорее всего, потому что это просто слово, семантикой которого меня не утруждали…

***

Скажи кто, что лежать в госпитале ей понравится, убила бы того сразу на месте. Но очевидного факта, что ей и правда хорошо, Мельда не могла не признать. Ее кормили, вычесывали спутанные волосы, когда у нее не было на это сил, с ней разговаривали и ее пытались поставить на ноги. Огорчало лишь одно — чем дольше она валяется под чутким надзором монахов, тем дальше уходит император со своей немудреной свитой. И в свите не хватает ее…

Даже ей сложно сказать, когда именно пренебрежение и презрение к Септимам переросло в приязнь, а после уважение. Может все началось с Уриэля, которого она встретила незадолго до его кончины, но, скорее всего, с Мартина, когда тот отказался покинуть осажденный полчищами даэдра Кватч, покуда по улицам разрушенного города не станет возможным спокойное передвижение…

Мартин не был похож на тех мерзких и морально уродливых имперцев, как их описывали ее отец, учителя или первые наставники. И, наверное, она должна была остаться на Островах и закрывать порталы в Обливион там, чтобы не случилось то, что уже произошло. Но она застряла. В Имперском городе, Кватче, Бруме и Храме Повелителя Облаков. В гонке за артефактами, между Нирном и Обливионом, в айлейдских руинах. Застряла, чтобы помогать Мартину. Помогать его герою — румяному крепко сбитому парню-имперцу.

И лучше бы она влюбилась в Героя Кватча…

— Когда Великие Врата откроются, не беги за мной, как в прошлые разы. Останься по эту сторону и защищай императора, — сказал серьезно, сосредоточенно хмурясь. — У нас мало времени, а из каждых врат будут лезть полчища керлов и скампов, и…

— Ты можешь не продолжать, — протянула руку Саурилу — навязанному еще в Алиноре мамочкой провожатому — чтобы затянул покрепче шнуровку на наручах, — я и так знаю, что мне делать и как. Заранее удачи тебе, Нил…

Она сражалась, как умела. А давалось ей это, многие признавали, неплохо для белоручки. Все было не так отвратительно: наступление удерживали, она следила за целостностью Мартина Септима, тут же кидаясь в его сторону, если положение хоть немного осложнялось.

Все шло хорошо, пока перед ней не вырос дремора-кинвал с длинным мечом. Отбиться от такого по привычке магией и легким, как раз для девичьей руки, эльфийским клинком было практически невозможно. Хватило нескольких вздохов, чтобы упасть, пронзенной даэдрическим мечом, жалея, что оказалась слишком слабой.

Последнее, что она увидела, прежде чем погрузиться во тьму — растворяющиеся врата в Обливион.

Герой Кватча успел.

В себя она пришла только в пристройке к храму, где разместили раненых. А придя, узнала. что Мартин на словах поблагодарил ее, назвал хорошим и верным другом. А после развернулся и ушел — надо было поскорее разделаться с Раем Каморана и Мерунесом Дагоном.

Слова императора опешившей альтмерке передал Саурил. Он же находился при ней все время, стараясь отвлечь от рутины выздоровления. Лишь изредка осекался, смотрел долго в сторону и молчал.

На третий день Имеральда не вытерпела, упрямо села на кровати и заявила, что немедленно выезжает в сторону Имперского города, чтобы там вернуться на службу к Мартину Септиму.

Саурил вздохнул. Кисло усмехнулся. А когда на Бруму опустились сумерки, тихо подошел и протянул пергамент. Письмо Мельде от императора.

В тот вечер Имеральда впервые почувствовала, как рушатся надежды.

Несколько недель спустя, заперевшись в каюте легкого кораблика, уходившего прочь от Сиродила к берегам Саммерстетских Островов, она беззвучно плакала: даже вода не сдержит слухи.

Мартин Септим погиб. Пожертвовал собой для спасения Тамриэля от принца даэдра Мерунеса Дагона.

***

— А ты упрямо не хочешь взять словарь, — леди Нирардолин улыбнулась криво. — Тогда я не в силах что-либо исправить. Моя дочь родилась бессердечной и черствой, — хмыкнула тихо. — И это к лучшему.

Имеральда снова подняла глаза, посмотрела на ссутулившуюся, сидящую у надгробной плиты дочь, и поджала губы.

«Как жаль, мой маленький грифончик, что нам осталась с тобой только память. Память, драконы и призраки. Однажды ты научишься ценить даже это…»

Юбка тихо прошелестела по траве.

Леди Имеральда скрылась в тени беседки. Ее ждала незаконченная «Ночь Слёз».

Примечания:

1) Трем поколениям эльфиек (а может и больше) категорически не везет в браке. Любят они одних, а замужем за другими. Да и любят... не тех;

2) Односторонние чувства Мельды к Мартину абсолютно односторонние.

4. Mother Earth

Within Temptation — Mother Earth (Instrumental)

Холод медленно пробирался под меховую куртку, выстужал все, до костей вымораживая. Гэрлиндвэн крепче прижалась к пока еще теплому боку данмера, улыбнулась сочувственно прежде чем положить подбородок ему на плечо.

Расщелина была узкая — места едва хватило бы, чтобы они отошли друг от друга на полшага, — но глубокая — высоко над головой светлело небо с Магнусом в зените.

— Ты уверена, что нас найдут? — от дыхания на волосах альтмерки тут же осела изморозь, выбеливая каштаново-рыжие пряди инеем, как тончайшей драгоценной сеткой.

— Конечно, Телдрин, — слышно, что она улыбается, печально и мягко, — однажды я уже была в снежном плену, забыв оставить пометки. Больше так не ошибусь. Два-три часа и из лагеря выше по склону спустятся, а там нас и вытащат, — крепче прижал к себе, лишь бы крохи тепла сохранить. Эльфийка — теперь уже по дыханию смог угадать — снова мягко улыбнулась, повернулась поудобнее. — У нас много времени. Мы можем развлечь друг друга рассказами. Или подумать о смерти. Что тебе нравится больше, Телдрин Серо?

«Умереть с тобой под боком выглядит потрясающей перспективой, Гэрлиндвэн Мотрил, но я бы предпочел с тобой под боком еще немного пожить. Лет пять минимум…»

— Отдамся во власть твоего голоса.

Гэр сдавленно хихикнула, как могла ткнула его кулачком в бок, удивляя нехарактерной для нее игривостью.

— А я думала, что ты обрадуешься предложению посорить историями. У тебя их когда-то было много. Или ты забыл все, лучший мечник Морровинда, — подтрунивала беззлобно. — Если так боишься обвала, можешь рассказать шепотом. На ухо.

Данмер замолчал. В повисшей тишине было слышно, как потрескивает лед, как легко дышит Гэрлиндвэн, добавляя на меховой воротник куртки данмера инеистых узоров. Хотелось сохранить эту тишину, надышаться ею и наслушаться…

… Но он вспомнил историю, которую еще не рассказывал. Никому и никогда.

***

Это случилось около двадцати пяти лет назад. Телдрину тогда было ровно столько, сколько требовалось, чтобы его нельзя было назвать ни юным, ни зрелым. В те дни еще был жив отец.

Чудовищная война их обошла стороной. Отец, торговец качественным и ярким морровиндским шелком, успел покинуть Сиродил до того, как положение совсем ухудшилось, так что семья жила безбедно. А за богатством и покоем приходит скука. Война успела закончиться, дороги очиститься и стать вновь не такими опасными. Глава семьи Серо решил вспомнить молодость, оставил дело на жену — та не хуже него разбиралась в товарах и цифрах — поманил дальними странами Телдрина и отправился в сторону Хай Рока.

До Виндхельма они дошли с караванами беженцев, наняли возницу со старой, но еще крепкой телегой, и медленно двинулись через весь Скайрим сперва к Пределу, а там, как доберутся до Маркарта, через границу в Хай Рок. По пути останавливались в крупных поселениях, Телдрин болтал с местными темными эльфийками, зубоскалил, а если везло, то еще и оставался с ними на какое-то время. Тогда все казалось таким простым и забавным. Даже недобрые вести, приходившие с запада казались просто слухами, чужими трусливыми байками.

У Картвастена на них напали ричмены.

Маданах, захвативший Маркарт вождь ричменов, не был особенно жесток к богатым путникам. Телдрина с отцом обобрали до нитки, а после заперли в одном из домов, теперь уже пустующем. Велели написать на родину, чтобы из Морровинда за них прислали хороший выкуп. И отец написал, но не в Морровинд — по несуществующему адресу. И стал терпеливо ждать. Ричмены полагали, что ответа и выкуп, Телдрин же знал, что отец ждет, когда город освободят.

Со временем им дали больше свободы. Телдрин даже сумел расположить к себе местную девчонку, та научила изготавливать примитивное оружие, чинить его и за ним ухаживать. Рассказывала легенды своего народа. Говорила о своих богах.

Именно она принесла ему новость, что под стенами Маркарта собралось войско. Даже предложила бежать.

Это было наивно. А возможно, даже глупо.

Страшный крик, который едва ли под силу из себя исторгнуть даже умирающему дикому зверю, нечеловеческий и пробирающий до костей, сбивал с городских стен тех ричменов, что бросились на защиту занятого города. Кричащий расправился с коренным населением Предела быстро, вошел в город победителем. И отдал приказ схватить всех, кто мог хотя бы что-то знать о местоположении сбежавших через свои тайные ходы ричменов. Кто-то из оставшихся жителей указал на них с отцом. Ульфрик Буревестник приказал бросить данмеров в тюремные подвалы.

Так хрупкая надежда сменилась кабалой куда более страшной, чем та, что была при Маданахе.

На третий день отца грубо вытолкали из темницы, провели по коридорам тюрьмы до пыточной. И больше Телдрин его не видел.

Ллесет Серо не был стар, скорее матёр и упрям, как ленивый гуар. Он долго держался, раздражая своих палачей. Тогда в подвалах Подкаменной Крепости было так тихо, что стук сердца казался грохотом боевых барабанов, а дыхание могло поспорить по шуму со штормом.

Но все же отец закричал. Тишина рухнула, испуганная тем воплем, что доносился из-за закрытых дверей. И вернулась, робкая и осторожная, много позже, приведя за собой невысокую девушку-ричмена.

Телдрин не думал куда идет и зачем. Просто следовал за провожатой, выводящей его по лабиринту подземных полуразрушенных коридоров двемерского оплота. Мимо мертвых фалмеров, ричменов, обретших новое имя — Изгои, поломанных двемерских анимункулов и разбитых центурионов.

Почти у выхода из крепости они наткнулись на активную двемерскую сферу. Телдрин едва ли понимал, что делает, пока толстый двемеритовый болт не прошил насквозь грудь нечаянной спасительницы. От гибели данмера спасла лишь захлестнувшая с головой ярость.

В себя он пришел только у злосчастного Картвастена…

***

Гэр лежала рядом, тесно прижавшись к его боку и едва слышно дыша. Можно было подумать, что она спит, если бы ее глаза не были открыты. Смотрела она на Телдрина задумчиво и вопреки ожиданию без жалости. Высвободила руку, которой крепко сжимала теплый мех курточной подкладки и, нащупав ладонь данмера, несильно сжала, то ли приободряя, то ли благодаря за рассказ. Она могла бы вспомнить неудавшуюся казнь Ульфрика Буревестника и посетовать, могла бы пообещать, что, если выпадет возможность расправиться с ярлом Виндхельма, она отдаст Телдрину право перерезать Маркартскому Медведю глотку, чтобы тот больше никогда не закричал. Но Венн смолчала. Отпустила его руку, снова крепко обнимая, и зарылась лицом в мех возле его щеки, лишь мимолетно коснувшись щетины губами.

Высоко над их головами небо стало багровым от клонящегося к закату Магнуса. Тишина была звонкой и теплой, такой, что хотелось ею напиться, сохранить мягкое потрескивание льдин глубоко в сердце. И вспоминать всякий раз, когда перед глазами будет изящное кружево изморози.

У кромки льда, настолько высоко, что казалась совсем крошечной, появилась голова так долго идущего спасителя. А после вниз полетели длинные, свернутые туго веревки, прочно закрепленные сверху.

5. Ведьма

Канцлер Ги — Ведьма

— Ты видел! Ты же видел! — Имеральда впервые за многие годы жизни в браке повысила на мужа голос. — Еще слишком рано. Она должна была проявить себя года через три минимум.

— А проявила сейчас, — пожал плечами лорд-канонрив и с затаенной гордостью посмотрела на собственную дочь, сейчас что-то деловито втолковывающую нянькам. — Найдем ей персонального учителя. В университете их немало. Подкорректируем распорядок дня — внесем туда увеличение количества часов для музицирования, рисования и занятия верховой ездой.

— Так ты только испортишь ребенку детство, — прозвучал за спиной неживой, какой-то металлический голос. — Ты так сильно не любишь свою младшую дочь? Мог бы отнести к гнезду диких грифонов. Проблема была бы решена — одним идиотом стало бы меньше.

Имеральда обернулась на мать, поджала недовольно губы и медленно выдохнула.

— Завтра прибывает лорд Наарифин. Будет чудесно, если он не заметит эту неприятную черту в Гэрлиндвэн, ведь это может бросить тень на Имгесалин.

И снова разался неживой голос леди Нирардолин:

— Боюсь, что мою среднюю внучку не так просто очернить. Для этого понадобиться мешок чернильных орешков размером с Этон-Нир.

Имеральда переглянулась с мужем, и вместе с ним слабо улыбнулась. Лицо старшей леди осталось непроницаемо-каменным. Она любила свою среднюю внучку, как любила других своих отпрысков, но брак Имгесалин не с тем лордом мог и расстроить ее планы устроить личную жизнь каждой из внучек. Они были разного склада…

***

Альтмер с интересом рассматривал место, куда его привела расторопная механическая горничная. Кажется, её истинная хозяйка была без ума от двемеров настолько, что предпочитала общество автоматонов эльфийскому. Что же… тогда слухи о старой леди Клаудреста были верны.

Сама пожилая альтмерка стояла возле небольшого круглого окошка и что-то вычерчивала на листе тончайшей бумаги. Пальцы из двемерита щелкали, слегка позванивали, когда эльфийка нервно их сжимала и разжимала, сверяясь со столбцом цифр в спецификации. Жужжал механический протез, вставленный в пустую глазницу леди Нирардолин.

— Не стойте над душой, юноша. Присядьте пока в кресло, я к вам присоединюсь очень скоро.

Альтмер хмыкнул, но послушно сел в ближайшее кресло, с не угасающим интересом продолжая разглядывать небольшую мастерскую. Он полагал, что эта — не единственная, скорее одна из тех, что раскиданы по всей территории Клаудреста. Не большая размерами, но просторная и очень уютная, мастерская отражала характер своей хозяйки — была чисто убрана, а все инструменты лежали так, чтобы можно было ухватить любой едва протянув руку и даже не утруждая себя проверкой, то ли ты взяла.

— Я вижу, вам нравится, — леди Нирардолин отвернулась от чертежей, присела в соседнее кресло и теперь разглядывала альтмера с ног до головы. Лицо ее оставалось все так же неестественно непроницаемым и безэмоциональным. — Вы уже беседовали с моей дочерью о том деле, которое вас сюда привело?

— Нет, не довелось, — скривил губы альтмер. — Вы хотите, чтобы я отказал леди Имеральде?

— Наоборот. Видите ли, — эльфийка попробовала улыбнуться, но ей это так и не удалось, — с возрастом кто-то становится сентиментальным, а кого-то тянет интриговать. Меня сразили обе напасти. Я хочу хорошей жизни своим внучкам и готова пойти ради этого даже на некоторые… вольности. Вы — умный мальчик, генерал Наарифин, и сделаете правильный вывод. Я предлагаю вам согласиться с предложением моей дочери, потратить немного своего времени на одного перспективного молодого мера, а лет через пять-семь обзавестись новыми землями, деньгами, возможно, что даже титулом и, конечно, новой невестой. Если захотите, еще одной моей внучкой, а нет — у меня есть дальняя родственница приемлемого возраста. Или же выберете себе любую другую женщину. Как видите, вам так даже выгоднее. Впрочем, вы можете отказаться. Разочаровать старушку и разочароваться в семейной жизни, — очередная попытка эльфийки улыбнуться обернулась жутковатым оскалом, — выбор только за вами, юноша. А теперь оставьте меня. Идите и подумайте над моим предложением. Ответ дадите завтра, после того как сядете с моей дочерью за стол переговоров.

***

— Я могу понять разрушенный мост, буйно разросшиеся цветы в оранжерее, даже кратковременные осадки в виде заварных пирожных, но, Гэрлиндвэн, как можно было уговорить леди Нирардолин на подобное?.. — пожилая босмерка-гувернантка затягивала ремешки на новенькой, сработанной специально под маленький рост Венн, броне велкинара. Маленькая леди о такой мечтала с того самого дня, как впервые услышала от братьев о грифоньих всадников, а в будущем видела себя саму велкинаром. На пони Гэр сидела отменно, так почему не сесть на спину грифону? К тому же, братья, когда навещали родное Гнездо, учили ее и фехтовать, и стрелять и даже пытались научить азам магии школ Разрушения и Восстановления. Выходить стало, правда, только сейчас.

— Я не знаю, что нашло на бабушку, но если ей было так угодно, не стоило бы ее огорчать отказом, — Венн царапала ноготком вызолоченные перышки на шлеме. — Ты закончила? Я хочу маме показать! — и, решив не ждать ответа, тут же припустила быстро по коридору, на ходу цепляя на голову подшлемник и шлем. Гувернантка только и успела что руками всплеснуть.

Дверь в залу, где мать заседала со своим высоким гостем, распахнулась удивительно легко и с неподобающим юной леди шумом. Леди Имеральда отвела взгляд от собеседника и, поглядев на дочь, сперва приподняла удивленно брови, потом нахмурилась, а после и вовсе махнула рукой пыхтящей в дверном проеме гувернантке, поскорее забрать не в меру ретивую Гэр. Но та снова вывернулась, подошла ближе и чинно кивнула матери.

— Мама, смотри, я — велкинар, — перевела взгляд на гостя, изучающего ее с неподдельным интересом, кивнула ему коротко, будто и сама уже дошла по военной стезе до полководца. — Генерал Наарифин, очень приятно вас было увидеть. Всего доброго, — развернулась на небольших каблучках форменных сапожек и, щелкнув ими, промаршировала в сторону выхода.

— Что же, леди Имеральда, ваша младшая дочь удивительно хороша. Если та, что старше, хоть вполовину такая, я точно смогу сказать, что не прогадал с невестой.

— Старшая ко всему прочему и более воспитанная, — криво улыбнулась леди Имеральда и подвинула гостю пергамент с ровными строчками договора.

***

— Так значит, ты — будущая защитница Гнезда? Юный велкинар?

Гэрлиндвэн стояла на узкой линии балконных перил, изредка прохаживаясь по ним и стараясь держать равновесие. Генерал, в отличие от гувернантки-босмерки, не побоялся подойти и отвлечь ее от попыток не упасть. Просто снял, когда оказался рядом, поправил слегка помявшуюся кожаную юбку доспеха, пальцами разгладил перья в крыльях кирасы и улыбнулся. Мягко и с долей заинтересованности.

— И ты, я уверен, очень много знаешь о грифоньих всадниках… — Гэрлиндвэн кивнула, радостно улыбнувшись, а потом еще раз. — Расскажешь о них?

Венн снова кивнула, протянула руку, чтобы отвести генерала вниз, в небольшую ротонду, увитую плющом, где её рассказ точно не прервут.

***

— Леди Нирардолин, ваше предложение мне показалось весьма занимательным. Думаю, его следует обсудить.

Пожилая альтмерка отвлеклась от чертежей и указала гостю в кресло.

— И вас совсем не смущает, что пройдет немало времени, юноша?

Наарифин улыбнулся, по привычке жестом благодаря служанку, принесшую прохладный кислый напиток.

— Что такое пять-десять лет по сравнению с веками нашей жизни, леди Нирардолин. Я весь внимание. Посвятите же меня в свой гениальный план…

6. O Tannenbaum

Tarja — O Tannenbaum

Месяц Заката Солнца сменился на Месяц Вечерней Звезды. Холод окончательно захватил власть над Тамриэлем: пролезал в малейшие щели, кусал за носы и щеки, но порой утихал. Тогда ластился ручным зверем к теплой меховой горжетке, к рукам без перчаток и кончикам длинных острых ушей. Каджит фыркал в такие дни, говорил, что к ночи мороз станет нестерпимым. И очень часто бывал прав.

Когда она устала настолько, что они было уже просто больно поднять, Венн отложила в сторону пестик и, натянув на плечи плащ, подбитый мехом камышовой кошки, вышла из полевого госпиталя. У кромки небес время от времени вспыхивали заклинания — кто-то неловкий из имперских разведчиков наступал на магические руны, не только обозначая свое присутствие, но и теряя драгоценное здоровье — в остальном все было тихо. Ночь была бездонно-звездной, волшебной и очаровывающей. Венн позволила ногам самим выбирать путь.

Поляна, на которую она пришла, не была большой, скорее выделялась проплешиной среди зарослей кустов и деревьев, но была уютной и тихой настолько, что порой альтмерка слышала собственное дыхание. Линдвэн очистила от тонкого снежного покрывала поваленный ствол дерева, прилегла на него, уставившись в бесконечный мрак Обливиона, и погрузилась в собственные думы. Когда-то давно, в Клаудресте, пока не проявились способности, Венн часто пропадала в бабушкиной обсерватории, где разглядывала небо. Даже придумывала для себя истории, где ее детские кумиры были живы и следили за потомками. Со временем истории забывались, но здесь, у Имперского города, одна всплыла из пучин забвения. Эльфийка села медленно, так и не оторвав глаз от скопления звезд.

На спину накинули теплый плащ, для верности еще и запахнув спереди его так, что из меха торчали теперь только макушка и кончики длинных ушей. Линдвэн отвлеклась на гостя, улыбнулась ему и привалилась к плечу. — Надеюсь, Турундир и Дро’Закар избежали сурового наказания… — Избежали, — усмехнулся косо Наарифин. — Хотя постарайся в следующий раз мягче относиться к ним: они не так молоды, как кажутся. Заклинание паралича и привязывание ремнями к стулу — это слишком жестко. А теперь пойдем греться, иначе не сможешь выполнять свои обязанности и мне придется тебя отослать обратно в тихий форт. Венн снова поглядела на небо, покачала головой, прося подождать, и для верности обхватила руками плечо лорда. — В детстве я придумывала разные… вещи. Мечтала… — начала медленно, взвешивая каждое слово, — и не могла не замечать, что на некоторые мама и бабушка злятся. Только потом, когда выросла, узнала, отчего леди Нирардолин не любит историй про мастера Сота Сила, а леди Имеральда — о Мартине Септиме, — пальцем показала на два созвездия, — я знаю, что эти скопления дыр называются иначе, но мечтать это не мешает. И видеть лишнее — тоже, — опустила голову, теперь вместо звезд рассматривая собственные колени. — Обещай мне, что не станешь скоплением звезд в небе, пока не придет время нам обоим уйти… Третье придуманное созвездие наша семья не переживет. Наарифин вытащил руку из цепкой девичьей хватки, поднялся на ноги, следом поднимая и эльфийку, поправил на той плащ и полуобнял одной рукой за плечи, чтобы удобнее было вести. — Вино со специями совсем остынет, пока ты тут сидишь. Идем, Гэрлинвэн.

***

Историю о том, как чопорная леди Нирардолин разуверилась в Девяти Божествах альтмеров ради живого Лже-Бога данмеров, Наарифин прекрасно знал: сама Нирардолин рассказала, еще тогда, больше десяти лет назад. Под легкое летнее вино была рассказана и другая история, о юной и любопытной леди Имеральде, решившей посетить перед помолвкой Сиродил и угодившей в самый центр событий. Удивительно было только, как ветреная эльфийка с полным отсутствием самоконтроля и желания вести себя правильно, не запятнала свою репутацию большим, чем глубокая симпатия к неудавшемуся императору. Пожилая альтмерка тогда кривила сухие губы в подобии насмешки, упоминала вскользь о воображении младшей внучки, о нелепых случайностях, а заодно и о том, что не стала бы придумывать многолетний план по распределению внучек в те дома, где девочкам будет хорошо, если бы истории были вымыслом. Знала ли, что Гэр откажется следовать стройному и четкому плану? Ожидала ли, что девочка сбежит из дома, смешав все карты? Что окажется в ставке и на передовой? Наарифин сомневался. Поэтому молчал и не мог обещать маленькой леди ничего, кроме неопределенности и хрупкой надежды, что все будет хорошо. Пока все шло прекрасно…

Венн сидела на койке, завернувшись в накинутый плащ, и пила вино со специями, листая «Маннимарко, Король Червей». К просьбе дать обещание она не возвращалась, но генерал знал, что она не забыла — ответ ей так и не дали. Как знал, что свои выводы она успела сделать. И те, увы, скорее всего были как всегда безошибочными. В этот вечер Наарифин недолюбливал, даже проклинал слишком яркие звезды на небосводе Сиродила.

***

Плащ грел не хуже костра. Теплый, на меху белого волка, какой водится только в самой северной из провинций Тамриэля, плащ смог превратить довольно суровую зимнюю ночь для привыкшей к теплому климату Островов эльфийки в куда более приятную. Жаль, осознала поздно. — Согрелась? Гэрлиндвэн завернулась в плащ еще крепче, не желая с ним расставаться. Наарифин рассмеялся, но совсем тихо. Ему, привыкшему к практически любым условиямко всему, никогда не было холодно в палатке. А сейчас он и вовсе сидел возле полной горячих углей жаровни. — Успокойся, отбирать не стану. Он все равно слишком нарядный для войны, — провел пальцами по вычурной золотой вышивке на темном шелке — дотянулся же… Линдвэн улыбнулась слабо. Еще бы лорд Наарифин, прославляемый не только за военную удачу и находчивость, но и за безупречные манеры высокородного альтмера, стал отбирать у нее одолженный навсегда — Венн была в этом уверена так же, как и в том, что каждое утро Магнус всходит на востоке, а лун на небе две — Массер и Секунда, — плащ. За пологом заворчали, а после послышался шум драки. — Опять имгу не успокоятся. Сиди здесь, потом уйдешь, когда все стихнет. — Ты же не пойдешь их разнимать? — Линдвэн опустила поджатые под себя ноги на пол и поморщилась — от ступни до колена ногу пронзило холодом, словно копьем. Спряталась вновь, устроилась поудобнее на чужой походной койке, отчаянно зевая, но после решилась и вылезла из своего мехового кокона, чтобы подойти к треноге и прижаться — альтмер даже через плотную шерсть котарди почувствовал, едва эльфийка его коснулась — горячим боком, обдать свежестью водных гиацинтов и горечью лаванды. Наарифин вздохнул: — Нет, не пойду. Пусть с ними их командующие разбираются. Я за них примусь завтра. А ты лучше ложись пока спать, мне еще долго разбираться в делами. Я разбужу, когда все утихнет.

Он не разбудил ее ни когда все утихло, ни когда объявили общую побудку. Выйдя из палатки, Венн с неясной тоской посмотрела на затянутое тяжелыми тучами небо, обещающее хмурую беззвездную ночь, а после отвернулась и ушла в сторону полевого госпиталя, тут же забыв, отчего ей было мгновение назад не по себе.

7. Аутодафе

Unreal — Аутодафе

Пеньковая веревка врезалась в запястья, терла так, что хотелось взвыть погромче сиродильских волков от боли. Имгесалин терпела, ругалась сквозь стиснутые зубы и ждала. До’Закар с Турундиром выбрались из передряги, она — нет. И все, что ей оставалось — ожидать. Ждать конца или спасения. Третьего варианта не было дано — со связанными руками и ногами далеко не убежишь, а проклятые веревки не перетирались и не пережигались — она уже трижды пробовала магией, пусть и рискуя собственными здоровьем и красотой, избавиться от пут. Ничего не выходило. Наверное, стоило смириться с неизбежным: еще одна пеньковая веревка ждет ее завтра утром. На этот раз последняя, если, конечно, проклятые деревенщины не бросят ее потом, крепко связав, в воду. «О Финастер, что за нелепейшая смерть, — вздохнула, — ради чего вообще все это… — Гесси подняла голову и с апатией стала разглядывать потолок сарая. — Я всегда была послушной: примерной дочерью, верной супругой — хотя видит Мара, мой муж едва ли заслужил хорошее отношение, — я даже в тайне не поддерживала презрения к другим расам. И вся вина на мне — отказалась сидеть дома, как мокрая курица, как старшая сестра. За это надо было наказать меня таким концом? — мрачно хмыкнула, снова попробовав пошевелить онемевшими пальцами, а после прожечь веревки. И снова безрезультатно. — Тогда лучше бы я вела разгульную жизнь и поклонялась дэйдра, а не вам…»

За окном медленно темнело, через щели стала проникать сумеречная свежесть, а затем и ночная прохлада. Заснуть было сложно: к режущей боли в запястьях и лодыжках прибавилась и тягучая головная боль. Теперь уже хотелось поскорее сдохнуть. Радовало лишь то, что ждать осталось совсем чуть-чуть.

Вывели ее из сарая с первыми лучами солнца, хотя вернее было бы сказать, что вытащили и протащили до импровизированного эшафота — деревенских главных ворот, украшенных петлей, с заботливо поставленным под ними тяжелым ящиком. «Мало того, что повесят, так еще и так некрасиво, — мрачно пошутила Гесси, терпеливо позволяя поставить себя на ящик. — И чем я это заслужила вообще?» — Ты обвиняешься в убийстве наших мужчин и женщин, злом колдовстве против Империи, поджоге посевов и отравлении рек! Говорил староста вдохновенно, вкладывая в слова всю ненависть к альтмерам и Альдмерскому Доминиону. Имгесалин хмыкнула, пожала плечами, тут же поморщившись от боли в затекших мышцах. — Правда? Я не помню, чтобы это делала. Диверсионные отряды, возможно, таким и занимаются, а я — разведчик. На вашем месте, я бы спросила за подобное в первую очередь со своих же. Поля жжете вы, а не мы, — улыбнулась разбитыми губами, едко и зло. — Но я прошу прощения, что прервала. Продолжайте, пожалуйста. В чем еще я не виновата? Староста на мгновение опешил, но тут же взял себя в руки, посмотрел с еще большей злобой и продолжил: — Посему ты понесешь наказание за свои злодеяния. Ты приговариваешься к смертной казни через повешение, — и добавил еще злее, — а за свою дерзость лишаешься права на последнее желание.

Ящик выбили резко, силу приложил к пинку каждый, кто хотел «мести» за погибших.

Громко хрустнуло, оглушая.

Все заволокла тьма.

***

Голова болела так, что хотелось взорвать первое, что попадется на глаза. Правда глаза, к сожалению, открываться не спешили. Как не спешило отзываться на задуманное движение тело. И все же, Имгесалин пересилила себя и медленно села. Рядом раздался душераздирающий вопль ужаса: — Лич! Лич! И вопящее существо стало быстро удаляться, оглашая округу криками. «Что же ты орешь-то так, овца имперская?» — сердито подумала Гесси и еще медленней, чем садилась, стала подниматься на ноги, обхватила руками больную голову и открыла глаза.

Память возвращалась по крупинкам. Сперва эльфийка вспомнила, что с двумя товарищами пошла разведывать путь и все шло хорошо. Потом, как они угодили в засаду, из которой До’Закар и Турундир — ее спутники — смогли кое-как выкрутиться. А вот она оказалась в сарае связанная, избитая и грязная. И под конец, что вообще-то ее, Имгесалин Арана, больше не существует. Ее повесили, обвинив в том, что она никогда не делала… Ну… разве что убила пару-тройку имперских солдат… Пару-тройку десятков… А может с полсотни… «И правда лич…» — вздохнула, села обратно на каменный берег ручья, возле которого ее явно бросили, так и не решившись закопать, и заглянула в водную гладь, чтобы так ничего и не увидеть. Напилась вдоволь. «М-да… ну что же… спасибо, Аури-Эль или кто там еще решил мне помочь. Правду говорят, что невинные не подыхают. Особенно на веревке…» Хохотнула нервно и, поднявшись на ноги, пошатываясь побрела вперед, еще не зная, куда вообще направилась…

8. My Obsession

Cinema Bizarre — My Obsession

Двемерит, из которого были руки Учителя, часто причинял боль. Иногда терпимую, иногда заставляющую сжать зубы и зажмуриться, чтобы не закричать. Наверное, сколько бы не прошло времени, приноровиться к протезам Мастер так и не смог. Она, наоборот, любила касаться изрезанной орнаментом металлической поверхности, проводить по завиткам кончиками пальцев, хотя и прекрасно понимала, что ее прикосновения Лорд никогда не сможет почувствовать. Только представить.

Ей нравится, когда двемерит теплеет под пальцами, когда движение запрятанных механизмов отдается легкой вибрацией. И, конечно, очень нравится прятать за спиной ловко отнятый у Сила головной убор, обещая отдать за поцелуй и, получив требуемое, продолжать вредничать, не возвращая того, что уже отобрала, но отстегивая быстро тяжелые аграфы, пытаясь стянуть наплечники. Она всегда находит это смешным. Лорд Сил, кажется, тоже…

— Полагаю, ты думаешь о том, как вернуть к жизни своего механического паука, — тяжелая ладонь легла на плечо, заставляя вынырнуть из собственных грез, настолько далеких от механики, насколько это вообще возможно. В ее мечтах голос Сехта никогда не был настолько ровным, каким Учитель обладал на деле, и говорил Сил теплее и мягче. — Соберись, сэра. Я не для того позволил тебе остаться, чтобы ты витала в собственных грезах. Учись или уходи следом за остальными.

Нирардолин вспыхнула, покраснела до кончиков ушей и ниже опустила голову, спрятавшись за собственными волосами. С каждым днем в Городе оставалось все меньше учеников. Должно быть, за прошедшие века Лорд Сил порядком устал и от поклонения ему данмеров, благоговеющих перед своим живым богом — одним из АльмСиВи — и от последователей, и от таких, как она, жадных до знаний…

Ее очарование Мастером для нее так же ново, как и статус ученицы. Она приложила слишком много сил, чтобы оказаться в Заводном Городе.

«Я не имею права провалиться… не имею права… если я оступлюсь, то придется возвращаться в Фёстхолд, придется признать поражение перед матушкой, отцом и их жаждой наладить отношения с Клаудрестом через мою свадьбу.

Я. Не. Имею. Права. На. Ошибку…»

***

Ей сложно было признаться самой себе, что восхищение перед Силом, его многовековой мудростью и безграничными знаниями, давно переросло в большее, нежели ученическая привязанность. Но она призналась себе, а после и ему, найдя отклик.

Сидеть за книгами вместе гораздо продуктивнее, нежели пытаться одной понять сложные процессы производства и двемерские технологии. Она неизменно вздрагивает каждый раз, когда Сехт проводит пальцами по ее запястью, указывая на нужное место страницы. Замирает от захлестывающей нежности, когда ощущает дыхание Мастера на не скрытой тонким шелком платья коже, будь то шея или плечо. И теряет дар речи, всякий раз, как он кладет ей ладонь на спину, заставляя выпрямиться, следить за осанкой…

Создавать из металла и плоти что-то живое, живущее и мыслящее само по себе было непередаваемо. Она всякий раз с замиранием сердца ждала запуска, прикусывала нервно губу и задерживала дыхание. А после косилась на Сила, желая в алых глазах заметить хоть каплю одобрения. И изредка, наткнувшись на невысказанную похвалу ее успехам, выдыхала, позволяя себе быть чуть менее похожей на натянутую донельзя струну. Ждала, пока затихнут удаляющиеся шаги Учителя, и закрывала глаза, опуская голову. Мысленно просила мать ее простить. Нирардолин знала, что из нее выйдет плохая жена, знала, что как она ни старайся, все равно не испытает к мужу ни расположения, ни нежности, сколько бы времени не прошло в браке. Как можно кого-то полюбить, когда ты отдал свое сердце богу?

***

Металл, касающийся кожи, кажется ледяным, хотя должен был давно согреться от ее тепла. Оно всегда так выходит. У нее под кожей словно фояда — огненная река, лава вместо крови. Двемерит вечно холоден, как шапка Монавен — Снежной Башни Скайрима. Этот контраст ей нравится в числе прочих странных мелочей. В нем есть что-то неизменно удивительное. Как что-то удивительно забавное и игривое есть в ее манере надевать, вставая с ложа, его робу, теряясь в длинных мягких складках, или в ее любви тереться о белоснежные волосы Мастера щекой, целовать Сехта, когда тот спит. И точно такое же удивительно простое, как осознание, что для нее нет и не может быть больше ни аэдра, ни даэдра, теперь она может верить только в последнего из Дома Сота, в воплощенное божество из Трибунала, в Учителя и Мага. Она может верить только в Сота Сила…

Котел взорвался слишком неожиданно, чтобы она успела выставить щит, руку пронзила боль, прошивая до локтя, а после мир заволокло пеленой. Открывать глаза было страшно, потому что там, за преградой сомкнутых век, ожидаемая укоризна. Она все же совершила то, чего так боялась. Она ошиблась. Столько лет оставаться в числе последних, а после и вовсе единственной, кто еще не покинул Мастера. Нирардолин могла найти силы корить себя, но найти смелость простить себе оплошность и способность попрощаться с Учителем — нет.

— Я сделал все, что было в моих силах, Лин, — голос Сила все так же бесчувственно ровен. Нирардолин разглядела собственную руку, до локтя горящую блеском двемеритового сплава. Что же, хоть чем-то она теперь похожа на того, кого любит.

— Я могу остаться и продолжить обучение? — В глазах Сехта, разглядывающего ее с бесконечной усталостью, вспыхнул на мгновение огонек интереса.

— Если находишь это необходимым. Хотя у меня с каждым месяцем все меньше уроков для тебя. Она едва нашла силы подавить улыбку.

***

Солнце так и не выглянуло из-за тяжелых красных туч, приходивших со стороны Вварденфелла. Нирардолин чувствовала, что точно такие же тучи с каждым днем все больше нависают над ней. Она давно уже собрала те немногие вещи, что ей принадлежали. Но Сота Сил пока молчал. И встречаться с ним лишний раз она боялась. Боялась, что не выдержит укрываемых столько лет чувств. Боялась, что услышит равнодушный приказ покинуть Заводной Город.

Лин глядела на уродливое небо из-за полупрозрачной слюдяной перегородки, а после возвращалась к Ку. Механический вестник сломался в самый неподходящий момент, окончательно отрезав Город от остального Ресдайна. — Оставь ее. Они больше не нужны. От них было слишком много шума, теперь же пришло время благословенной тишины. Нирардолин отложила в сторону маленькую отвертку и птичку-Ку. Ниже опустила голову, опасаясь встретиться взглядом с Сота Силом. Сколько бы она не избегала лишних встреч с Учителем, время той самой встречи все же пришло. — Я должна уйти, верно? — Не стала тянуть, не стала заставлять Сехта произносить страшные слова. — Мне нечему тебя больше учить, дальше ты должна искать знания сама. Осталось только встать и молча выйти вон. Но сделать ей это сложно, потому что кажется, что любое движение будет похоже на удар.

Подхватить уже собранные вещи. Встать возле портала в одну сторону. Стараться не заплакать, не выдать себя ни жестом, ни дрогнувшим на лице мускулом. Самой стать механической куклой. Идеальным спутником из металла и камней душ.

— Сил, — почти шепчет, позволяя себе кощунственное панибратство. — Раз уж я больше не вернусь, я хочу сказать, пусть даже это и будет с моей стороны эгоистично… практически с первой встречи, с первого урока, я стала такой же, как те несчастные, что живут за стенами Заводного Города. Я не хочу уходить, но вынуждена, чтобы не досаждать своим присутствием. И хоть это ничего не изменит, я любила тебя и продолжу любить. Голову подняла — в последний раз посмотреть на Часовщика, запомнить до мельчайших деталей все. Тот молчал, спокойно и чуть устало — как, впрочем, и всегда — улыбаясь. — Я знаю, Лин. Я соврал, у меня есть еще один урок для тебя. Последний.

Двемеритовые тиски сжали плечи, причиняя отрезвляющую боль, выжигая дотла борзую юношескую смелость. — Любовь, девочка, — губами почти дотронулся ее уха, — это просто слово. Глупое и ничего не дающее. Неудачное определение цепи химических реакций, превращений, преобразований, каждое из которых известно тебе и изучено тобой вдоль и поперек. Будь счастлива в Фестхолде и найди что-то новое. Прощай, одна из лучших моих учениц и преданнейшая из последователей. Коснулся мягко губами лба в благословляющем отеческом поцелуе, осторожно оттолкнул прочь.

И мир исчез в сполохах портала…

***

Имеральда была удивительно умна и умела замечать такие мелочи, на какие мало кто обратил бы внимание. Она знала, что между матерью и отцом никогда не было и не могло быть душевного тепла, как, собственно, не было и не могло быть теплых чувств и у нее к отцу. Они похоронили его тихо, а после вернулись к собственным делам. Каждая ушла с головой в собственное хобби. Мать в двемерские технологии, Имеральда — в историю снежных эльфов. Маленькая механическая птичка оказалась неожиданностью для обеих.

Леди Нирардолин сжала вестника в ладони, удалилась в личные покои и не выходила из комнат несколько дней. И лишь позже, когда мать заперлась в лаборатории, Имеральда узнала, что заставило ту превратиться на какое-то время в затворницу…

Все осталось таким же. Те же давящие своды залов, те же поскрипывающие механизмы и полуживые фабриканты. Ее никто не посмел тронуть, словно каждый помнил ее легкие шаги по залам. Воплощенный Неревар оставил все как есть. Альмалексия, обезумевшая из-за потери божественной искры, погибшая от руки Нереварина, лежала сломанной куклой перед Сота Силом, которого лишила жизни. Лин отодвинула Айем мыском расшитой туфли, чтобы приблизиться к теперь уже мертвому богу. Больше ей не в кого верить. Металлическая маска в руку отдала холодом, расцвела орнаментом под чуткими пальцами. — Я вернулась, Учитель. Я нашла новое и нахожу еще и еще. И в этом оказалось мое счастье, — коснулась губами на маске прорези рта. — Ты так устал, теперь отдохнешь. Прощай, Сил из исчезнувшего навеки Дома Сота…

***

Имеральда нашла ее разглядывающей из окна гостиной закат, тот был багровым и жутким, как давнишние тучи, шедшие со стороны Вварденфелла. Дочь долго стояла, не решаясь заговорить, но нашла, наконец, в себе силы.

— Куда ты исчезала?

— Была в Морровинде. Мой учитель умер, я должна была его почтить.

— Потому что любила его?

Нирардолин рассмеялась легко.

— Нет, моя дорогая. Потому что он был моим Наставником, великим магом и моей религией. Любовь — это просто слово, не способное передать того, что я чувствую к Мастеру Силу…

9. Ах знаю, знаю я, кого повесить надо на сосне

Мельница — Горец

Имгесалин не привыкла просыпаться из-за того, что ее решил придушить запах. Тем не менее, вонь, преследовавшая ее во сне, по пробуждению никуда не исчезла, только усилилась. Пахло болотом, плесенью, застарелой пылью и гнилью. Открывать глаза и смотреть, где оказалась на этот раз, очень не хотелось. Но пришлось.

Над головой повисли старые деревянные балки, осыпающиеся мерзкой, прилипчивой трухой, сквозь щели в кровле было видно сумрачное из-за дождевых туч небо, а из-за влажности — дом явно стоял либо в низине, либо в непосредственной близости к затхлому водоему — старому пруду или даже болоту — тепло, шедшее от очага, заставляло думать о парилке. Гесси лениво села в мокрой постели, еще более лениво потянулась и зевнула. И наконец увидела того, кто лучше всего подходил на роль козла отпущения — женщину в слишком обтягивающей тело броне.

«Не жмет, интересно…»

— Так. Что происходит? Кто ты? И где я? Отвечай четко, кратко и по форме, — отшутилась, опуская босые ноги на холодный деревянный пол, поднимаясь и снова лениво потягиваясь.

— Какая разница? Тебе тепло и сухо… и ты живешь. Чего нельзя сказать про старую Грелод, верно?

Гесси осмотрелась, фыркнула на трех стоящих на коленках с капюшоном смертника на голове у каждого пленников, перевела взгляд на незнакомую женщину и фыркнула еще раз.

— Ну, во-первых, мне мокро, а не сухо. Во-вторых, не тепло, а жарко, как в вашей нордской парилке, скамп ее задери. В-третьих, если я сейчас не выпью скумы, то не-живо будет уже тебе и всем остальным. Что до Грелод… ну ее в Рифтенские каналы, дамочка. Нехрен было орать на всю улицу, когда у меня ломка… И вообще, старость надо уважать. Даже если кинжалом под ребра, — альтмерка опять зевнула, пошарила по карманам, отыскивая там пузырек и, приложившись, добродушно улыбнулась. — Ладно. Продолжай.

Собеседница на мгновение опешила.

— Не пойми меня превратно, — начала снова, — я не критикую. Убийство вышло что надо. Да и старуха сама напросилась. Сиротки тебе теперь по гроб жизни обязаны…

— Не, не обязаны. За Грелод мальчишка какой-то заплатил. В Виндхельме столкнулись случайно, когда я в заброшенный дом залезла для уединения. Оказывается, мелюзга давно зуб точила на эту развалину. А мне еще и блюдо всучил в оплату.

— … но тут есть небольшая… проблемка. Понимаешь, этот мальчишка, Аретино, искал Темное Братство. Меня и моих приспешников. Грелод Добрая была по всем правилам заказана Темному Братству. Наша жертва… украдена тобой…

Имгесалин опустилась на край кровати и улыбнулась еще шире, прочесала пятерней спутавшиеся во сне волосы.

— Дорогая, прекрати мямлить и переходи к делу. И сними, пожалуйста, свой намордник, а то за твоей повязкой на челюсть часть звуков похожа на жалостливое бульканье.

Послышалось глухое рычание, после которого дамочка в броне спасовала и опустила повязку, скрывающую рот и часть носа.

— За это убийство тебе придется отплатить!

— Ну, тарелку я тебе уже не отдам. А раз вы Темное Братство, а кроме меня ты и твои увальни притащили сюда еще троих идиотов, полагаю, надо кого-то прикончить. На мне капюшона смертника нет. Тебя явно убивать будет глупо. Ты слишком забавная. Мне прикончить их?

— Что ж, смекалка у тебя развита…

— А вместе с ней и школа Разрушения на уровне, — хмыкнула Гесси и повернулась к трем пленникам. Осмотрела их и еще раз хмыкнула: человек, человек и каджит. — Или ты думала, что мне будет жалко недское мясо? Котика я себе возьму. Он пушистенький, а недскую тварь мне не жалко. Тебе степень прожарки какая больше нравится? А… впрочем, не отвечай. Этого, — указала рукой на мужчину, — сделаем well done, а девка пусть будет medium rare. Там сама выберешь.

Огненная струя сорвалась с ладони под таким напором, словно только и ждала выхода.

— Собственно… все. Еще будут просьбы?

— Ты даже не стала угадывать, на кого заключили контракт…

— А зачем? Мясо и есть мясо. Видишь ли, неды не любят меров, меры… правильные меры… не очень любят недов, а некоторые даже помнят, что из людей были сносные рабы. Рабство уже не вернуть, а вот отправить в могилку пару-тройку человек… я не вижу в этом ничего плохого, — мягко улыбнулась Гесси, поправляя одежду. — Так аудиенция с ситисопоклонниками закончена? Я могу идти?

Женщина нехотя кивнула и кинула эльфийке ключ:

— Пусть так… вина, невиновность — все это не важно. Важно то, что я отдала тебе приказ, а ты его выполнила…

— Скорее ты мне сделала приятное предложение, а я не стала отказываться и следовала велению сердца. Но если хочется, думай, что все было именно так, как ты сказала…

— … я предлагаю перевести наши отношения на новый уровень. Я хочу официально пригласить тебя в свою семью. В Темное Братство.

— Спасибо, что пояснила, я успела на мгновение испугаться, — съерничала Гесси. — А в Темное Братство… ну что же… почему бы и нет. Что так гробить, что этак...

— В Фолкрите возле Черной Двери назови пароль «Тишина, брат мой». И твоя новая жизнь начнется.

— Заметано. Кота я забираю.

Имгесалин поднялась с кровати, добрела до связанного каджита и схватила его за шкирку. Даже если кошколюд был против, ее, Гесси, это не волновало абсолютно. Зато куда интереснее было, как она теперь дойдет до дома с этим мешком шерсти в руках.— Да, кстати, — эльфийка обернулась на пороге. — Если начнете вербовать еще кого-то, найдите место для вербовки посуше. Это вот-вот сгниет.

10. Полдрейка

Emilie Autumn — Fight Like A Girl

Тир, «Жемчужина Востока», как много рабов покинули твои богатые рынки, чтобы ублажать хозяев по всему Морровинду?..

Лланвен ходила меж рядов, заваленных тончайшим паучьим шелком, сладостями из Киродиила и Скайрима (и так только довезли), ароматными пряностями от Дома Хлаалу и поделками из тонкого ледяного стекла, какой водится в сердце Солстейма.

— Госпожа присмотрела что-то? — следом семенила даги-рат — рабыня-хаджитка, которую Лланвен подарил отец как извинение за излишнюю строгость. Данмерка отмахнулась от рабыни, вырвала из хаджитьих лап расписной веер и принялась обмахиваться: все же, для Руки Дождя было жарковато.

— Закрой пасть и не смей открывать, пока я тебе того не позволю, — наконец лениво произнесла темная эльфийка, не забыв при этом многообещающе улыбнуться сразу троим: торговцу соленым рисом, молодому данмеру-сапожнику и господину из Дома Редоран. Ты (никто не стал заморачиваться и узнавать имя хаджитки, как никто не стал давать новое, все ограничились простым «Ты», лишь изредка еще и указывая на нее пальцем) вздохнула и подчинилась приказу. Ей было куда жарче, чем взбалмошной хозяйке, но Ты терпела. А еще мысленно проклинала Лланвен, Дом Дрес, Тир и Морровинд, тайно надеясь, что хоть кто-то ее услышит: если не Баан Дар, то хоть Азура.

Душный полдень сменился чуть менее душными сумерками, когда мутсэра дошла до рядов работорговцев. Те улыбались надменно, некоторые одергивали не в меру упрямый товар, чтобы те глядели добрее. Начинались ряды дешевками: забитыми или старыми аргонианами, каджитами с потухшими от неверия в избавление глазами. Дальше шли товары дороже: неудачливые нордки, красивые хаджитки и аргонианки — все молоденькие и красивые, хоть сейчас в бордель или в горничные… Самые дорогие рабы были в центре. Холеные — шерстинка к шерстинке — катай-рат и катай, аргониане с яркими перьями, крепкие мужчины-норды, каких берут в личные телохранители. А еще здесь были темные эльфы — те немногие из данмеров, кто попал в неволю либо за долги, либо был продан сострадательной родней (кормить лишний рот бывало накладно). Ты разглядывала соотечественников-катай, любовалась украдкой и аргонианами, но хозяйка целенаправленно шла вперед, тащила хаджитку за собой.

Когда впереди показался торговец Дома Дрес, наотмашь, без капли жалости стегающий полуголого раба, Лланвен замедлилась. И чем ближе она подходила, тем медленней становился ее шаг. Торговец же, заметив покупательницу, тут же стряхнул с кошки кровь и ошметки кожи, поклонился вежливо Лланвен и угодливо улыбнулся.

— Мутсэра…

Темная эльфийка коротко кивнула.

— Чем могу порадовать вас сегодня? Есть крепкий сутай, с ним занимались непревзойденные мастера боевых искусств. Лучшего защитника для такой нежной сэры, как Вы, нигде не найдете!

Лланвен поморщилась.

— Тогда, может, аргонианина? Снаружи он истинный варвар, но отправь его на арену, и деньги потекут к вам рекой. Прекрасный гладиатор в ваши прекрасные руки. Он принесет немало побед!

Ты едва сдержалась, чтобы не прыснуть. Данмерка же расхохоталась в голос. Но торговец и тут не потерял присутствия духа:

— Тогда могу предложить вам мальчика из Дома Сатил. В три года мать продала его в один из суранских борделей. С тех пор он многому научился, — торговец многозначительно приподнял брови, а потом абсолютно неуместно подмигнул.

— Оставьте, серджо. Ты осмотрит рабов и выберет достойных. Она знает, какие именно мне нужны, — Лланвен мягко погладила даги-рат по плечу. — Ты иди, присматривай, — отпустила от себя хаджитку и снова повернулась к торговцу:

— Она еще ни разу не прогадала. Каждый, кого она выбирает для меня, приносит счастье, — пояснила с теплой улыбкой эльфийка. И вдруг нахмурилась. — А кого вы наказывали, когда я подходила, мой добрый серджо?

Данмер повернулся к забитому рабу и ничуть не стесняясь Лланвен плюнул в сторону провинившегося.

— Этот с'вит упрям, как невоспитанный гуар! Его проще забить, чем кому-то продать.

Лланвен положила свою маленькую ладошку на локоть мужчины и предложила продать упрямца ей.

— Отец давно уже ищет подходящий материал для экспериментов, так почему бы не использовать вашего «невоспитанного гуара» во благо?

Торговец задумался, что-то высчитывая и назвал цену. Пятьдесят дрейков.

Лланвен трижды давила на жалость, дважды прибегала к порицаниям и пять раз к тяжким вздохам и слезам — в общем, со вкусом поторговалась. К тому же, она сбила цену, а значит, торг был еще и результативен.

— Полдрейка за эту падаль и восемьсот дрейков за теперь уже моего сутая я отдаю сейчас, а остальное в поместье, как приведете мне моих мальчиков.

Данмер ловко пересчитал монеты, кивнул — сошлось, — и вновь расплылся в угодливой улыбке.

— Может, для закрепления наших добрых отношений вы продадите мне свою чудесную Ты?

— Эээ, нет, хитрый ф’лах, — засмеялась эльфийка, впрочем, не ставя перед собой цели оскорбить собеседника, — Ты всегда была и будет моей. Не тяни к ней потных ручонок!

***

Тьма, облепившая его сознание, не спешила исчезать, даже когда он пришел в себя. Она давила со всех сторон, проникала в глаза, вызывая почти физическую боль, спрутом тишины вползала в уши, щупальцами проникала в рот и почти доставала до сердца. Зачарованные кандалы из двемерита не давали двинуться, не позволяли использовать магию. Оставалось только лежать на неудобном, впивающемся металлом в позвонки столе, и ждать, когда вернется забытье.

Но даже этого ему не было дано…

— Ну здравствуй, Нелинар, — крошечный язычок пламени ударил по глазам больнее, чем луч Магнуса в ясный день, но даже это не помогло Нелинару увидеть говорящую. Впрочем, ему и не надо было: он и так ее вспомнил…

***

Она визжала и вырывалась, царапала ногтями его лицо и руки, но Нелинар смеялся: наконец хоть какая-то забава за последний месяц. К тому же, он соскучился по девчоночьим повизгиваниям.

Очень скоро девка охрипла, хоть и не не бросила попыток вырваться, лягнуть его или цапнуть зубами.

Потом, не иначе ослабев, уже едва трепыхалась, безмолвно плача. Последние из банды, кому она досталась греть постель, и вовсе остались недовольны — кусок мяса, а не девка, отплевывались. Некоторые даже кололи ее ножом: кто послабей, а кто с большим энтузиазмом — лишь бы хоть что-то ответила.

— Киньте ей полдрейка, — приказал Нелинар утром, когда отдохнувший и с новыми силами собрался в очередной рейд, — шлюхам принято платить. Даже таким хилым, как эта.

И тогда она ответила. То ли решила, что он сжалится и добьет ее, то ли просто оборзела, но она бросила ему в лицо, что обязательно вернет долг.

***

— Твоя паршивая шкура стоила мне полдрейка. И, хоть даже это достаточно высокая цена, мой долг почти уплачен. Осталось совсем чуть-чуть… Ты знаешь, что я для тебя придумала? — теперь он видел, как она потягивается, как улыбается, скаля зубы. — О! Это будет просто чудесно. Постарайся визжать погромче и дергаться активнее. Я хочу получить удовольствие, как когда-то получил его ты…

Лланвен повернулась к темнеющему провалу двери и коротко кивнула стоящей во тьме даги-рат.

— Веди их, Ахини. Пора начинать, — Лланвен снова улыбнулась Нелинару. — Всегда мечтала увидеть, что будет, если по-живому сжигать, морозить и бить слабыми молниями…

Примечания:

Месяц Руки Дождя — апрель;

Баан Дар — бог отверженных у каджитов;

Азура — Принцесса зари, заката и междуцарствия сумерек ("доброе" темное божество), именно ей каджиты обязаны своим происхождением. Считается одной из покровительниц Морровинда;

Мутсэра — вежливое обращение, госпожа/господин;

Кошка — плеть-кошка — плеть с девятью и более хвостами с узлами или крючьями на концах. Орудие как пытки, так и наказания.

Гуар — крупное позвоночное животное, использующееся данмерами, как тягловой скот. "Упрям, как невоспитанный гуар" = "упрям, как баран" или "упертый, как бык";

С'вит — оскорбление (мерзавец, подонок);

Ф'лах — неформальное обращение (возможно, с положительным оттенком);

Месть ради мести и из любви к искусству.

11. Из темноты, из пустоты...

«Над синим заревом воды пылает небосклон

Из темноты, из пустоты к тебе придет Дракон

Он сложит крылья за спиной, в глаза твои войдет

И ты узнаешь мир иной, ступив на острый лед…»

©Джем — "Дракон"

KRIF VOTH AhKRIN — сражайся смело. Или умри…

Слова Драконобоя не желали, чтобы их произносили. Застревали мерзким комом в горле, душили, но никак не хотели слететь с языка. Гэрлиндвэн знала, что не сможет крикнуть: в словах, в самой их сути, было что-то неправильное, ломающее кости и выворачивающее наизнанку душу, что-то настолько мерзкое, что, произнеси она их, упадет сама рядом с Пожирателем Мира. И если он на время обессилет и не сможет взлететь, то она так и останется лежать на земле, глядя в странное небо Совнгарда.

Гэрлиндвэн промолчала…

Кричали Языки, набрасывались на прижатого к камню дракона, а Линдвэн стояла. Завороженная и удивленная. И не могла поднять рук, чтобы крепко в ладони сжать лук, чтобы на тетиву наложить стрелу и выстрелить.

Пророчество говорит так: «Колесо повернется на Последнем Драконорожденном». Но кто сказал, что повернувшись, оно не рассыпется?

Кто сказал, что не пришло еще время уничтожить отжившую кальпу?

Линдвэн осталась одна. Стояла напротив скинувшего цепи Драконобоя зверя и пытливо его разглядывала. Медленно приблизилась и кивнула. Не как равному, нет. Но как победителю и врагу, которого уважаешь. Не отшатнулась от клацнувших у лица острых драконьих зубов, не поморщилась зловонию из громадной пасти, а рухнув от удара мощного хвоста, поднялась и улыбнулась. Легко и беззаботно.

Тогда что-то внутри сломалось. Позже она ни слова не смогла вспомнить из того, что сказала Алдуину. Ни высокие своды Скулдафна, ни простор Джеролльских гор так и не натолкнули ее на верную мысль…

«…Те, кто пытается приблизить конец, могут его отсрочить. Те, кто хочет отсрочить конец, могут его приблизить. Возможно, этот мир только Яйцо следующей кальпы? Леин вокин? Ты не дашь родиться новому миру?»

… что, если новый мир будет хуже прежнего? Что, если в нем не будет места покою?..

***

От чада жаровен слезились глаза. Чесались царапины, оставленные острыми камнями, драконьими зубами и жуткими когтями-кинжалами — как аккуратен ни был в своем странном порыве вернуть ее из Совнгарда в мир живых Алдуин, он оставался зверем. Синяки болели так, что хотелось лежать и все так же молча глядеть в потолок. И засыпать, растворяясь в хрупкой иллюзии, что никогда ничего не было: ни Великой Войны, ни Битвы Красного Кольца, ни долгих скитаний, ни, особенно, ее «драконьей» крови.

Гэрлиндвэн хотела вечно оставаться на грани, вечно балансировать между Ареной и Забвением: вне времени, без понимания, кто она и где. Без обязательств…

Но однажды все же пришлось вернуться. Понять, что Колесо не сломалось, что время новой кальпы так и не настало, что она, Гэрлиндвэн, в плену. Но не у Пожирателя Мира — о, Алдуин никогда бы себя так не назвал! Он оставлял гибель мира на волю Отца*, — а у первенца Бормаха.

И тогда, после долгого молчания, наступило время отвечать.

— Зачем ты принесла клятву?

— Потому что могла…

Примечание:

*речь об Акатоше, который в своем зеркальном отражении и есть Пожиратель Мира, а потому сам решает, когда пришло время (которому, как бы и «покровительствует») гибели старого и началу нового.

Арена — Нирн. Мир, где происходят события.

Забвение — Обливион. Пустота, где помимо Ничего есть еще планы «темных богов», даэдра.

12. Колесо гонит по жилам кровь, Колесо в губы вливает яд...

«Кто прядет лен, кто прядет шерсть, Кто прядет страсть, а кто прядет месть, А я спряду твою смерть...» ©Мельница — Прялка

«Если ты умрешь, мне останется лишь уйти следом...»

Вода расходилась кругами, стоило двинуться, и снова превращалась в безмятежную стеклянную гладь, отражающую искаженное небо с тусклыми по предутренним сумеркам звездами. Но даже в извращенной картине мира был лишний пазл — Гэрлиндвэн Арана, бездумно и мрачно разглядывающая собственное отражение, бледное и нервно подрагивающее, как и она сама.

«Тебя будут звать Ветер. VEN. И все преклонятся перед твоей стихией... »

Вода слаба. Она впускает в себя ветки, камни и грязь, она все терпит и уносит прочь. Но порой не видно дна, значит, сделай шаг и ухнешь в бездну. А там круги разойдутся волнами и не останется следа, что ты хоть когда-нибудь жил.

Ветер сильнее. Он мягок с одними и наотмашь бьет в лицо другим. Он прямолинеен. Он легок. Он жив и изменчив.

Кто из них Линдвэн?

Она опускается лопатками на каменистое дно. Задыхается и захлебывается, но терпит. И все, что видит перед собой — поднявшийся ил, паутинку волос и встающее над горами солнце.

DINOK KOS DREM.

В чем еще может быть покой, если не в смерти?..

«Ты станешь моей новой Первой Жрицей...»

Кровь шумит в ушах. Отдается болью каждый удар сердца. Темнеет перед глазами.

Барабаны Мании подхватывают предсмертный марш, но выталкивают из-под толщи воды вверх визгливые ноты Деменции. Гэрлиндвэн рассыпается в кашле, стирает выступившие слезы и встречается взглядом с Накрином. Мертвый жрец молчит, но внимательно следит за ней, ожидая хотя бы единого неверного жеста, чтобы наброситься. Или чтобы кинуться к хозяину.

Ни то, ни другое Гэрлиндвэн не устраивает. От Накрина у нее мурашки идут по коже. К первенцу Бормаха она слишком привязана.

«Ты не обязана...»

Она знает, что нет. Но не может переступить через саму себя. Чего хочет Алдуин, того хочет и она.

Кожистые крылья разрезают воздух, спину обдает жаром драконьего дыхания. И Накрин исчезает, словно растворившись.

Одавинг молчит, как жрец до него, но Гэрлиндвэн и без слов способна распознать, что именно ждет от нее Крылатый Охотник.

— Ты понял все верно, — отзывается на невысказанный вопрос. — Я не могла не согласиться.

— Что дальше?

Дальше снова трудно дышать. Снова бьет по ушам музыка Мании и Деменции. И хочется снова уйти с головой под ломкий и звонкий хрусталь ледяных горных вод.

Колесо, треснувшее, с выломанными спицами, гонит Аурбис вперед. Время выбеливает перекрашенные магией в жаркую бронзу пряди, возвращает в паутину волос свет Секунды и Массера.

«Если ты умрешь, мне останется лишь уйти следом...»

— Отвези меня домой. Я должна попрощаться.

Дракон клонит голову к земле. Он знает, что творится в голове Гэрлиндвэн, но он не смертный, чтобы хоть как-то ей помочь...

13. Нас очень много на дереве рядом и каждый рожден шелкопрядом...

«Я не умею чего-то еще,

Я — маленький червячок.

Мир безумный проносится мимо...»

©Fleur — Шелкопряд

Эльфийские Сады всегда были самым тихим районом Имперского города. Казалось, ничего не может их изменить: ни Кризис Обливиона, ни война с Доминионом Альдмери — ни-че-го. К сумеркам Сады становились еще тише — спадал летний зной, мучающий горожан, немногочисленные жители расходились по домам, справлять свои дела. Район пустел. Воздух, тяжелый от запаха цветов и кустарничков, ложился на плечи ласковой кошкой, терся и отправлял в теплую дрему.

Элерин сидела, вцепившись в скамеечную доску, и наслаждалась покоем. Она по праву могла собой гордится: пережить осаду, падение города, а потом еще одну осаду и освобождение дано не каждому. Даже если прошло уже более десяти лет. Мыслями Элерин старалась не возвращаться в тот год, когда все произошло, но воспоминания настигали ее всегда сами. И всегда в самый неожиданный и самый неподходящий момент. Они приходили с запахом гвоздики, в лунное затмение или посреди оживленной праздничной площади. Приходили дуновением ветра, нечаянным прикосновением или чужой улыбкой. Сперва ослепленный, а после убитый ею маг из Доминиона скалился из подворотен, хрипел в ухо очередную мерзость и вновь исчезал на время. Но никогда не пропадал насовсем.

«Ты моя, Элерин. Была, есть и будешь. А захочешь с собой покончить — воскрешу. Найду лучшего некроманта и воскрешу. Мо-о-я...»

Когда-то ее оставили в живых только из-за матери-босмерки. Рин была на нее слишком похожа, чтобы не заподозрить в ней с первого взгляда полукровку. Лишь потом бросались ее бретонские черты — стойкость к магии разрушения и подавлению воли. Вот и маг обманулся, а после никак не мог ей простить. Как же... чистокровный альтмер да положил глаз на недское отродье, какое едва ли назовешь манмером*. Лучше бы он ее только избивал...

«Мо-о-я...» — снова шипением в уши.

Воспоминания обратились в явь слишком неожиданно. Мгновение назад она сидела, отдыхая на вечернем воздухе, а теперь же ее крепко держат, не дают даже дернутся.

— Здравствуй, Элерин. Ты ведь не думала, что мы с тобой распрощались перед Битвой Красного Кольца?

В пустых глазницах светится тусклыми синими огоньками мертвые зрачки. Теперь альтмер кажется совсем не таким красивым, как прежде. Теперь он стал похож на ожившего нордского покойника-драугра: шрамы на лице кажутся глубокими бороздами на ссохшейся мумифицированной коже, пергаментно-желтые, не золотые, как прежде, пальцы скрючены в судороге и увенчаны изогнутыми птичьими когтями вместо ногтей.

— Таким уже не нравлюсь? Потерпи, милая Элерин, скоро ты меня не увидишь.

Насилу влитое зелье горчит харрадой, корнем Нирна и травами, которые испуганная полуэльфийка так и не смогла разобрать.

— На твоем месте я бы помолился Восьмерым, чтобы ты побыстрее сдохла. Но сам я желаю прожить тебе долгую, полную мучений жизнь. А заодно подумать, кого ты попыталась зарезать...

***

Когда-то у нее были глаза. Светлые, как молодые листочки Фалинести, говорила мама. Мама плела ей косы, наряжала в красивые платья с цветами по подолу, рукавам и вороту, пела песни своего народа и рассказывала страшные сказки о Зелёном Пакте*. Элерин была так беззаботна. Где ее беспечность теперь?

Нанятый поводырь обокрал ее в первый же день, подал в суд, обвинив в мошенничестве и, как только Рин вынесли приговор и забрали дом в Садах, продал отсуженное и исчез из города. Шатающуюся по городу, ее подобрали каджиты-караванщики, научили гадать на палочках с зарубками, пользоваться ушами вместо глаз, тихо красться и бить именно туда, где стоит твой обидчик. Элерин была с ними почти счастлива.

Но потом каджитов обвинили в воровстве и больше она о них никогда не слышала...

Монетки падали в ее миску редко. Но если падали, то сколько насмешек ей приходилось за это стерпеть. Грязная, со спутанными волосами, которые мыла раз в неделю в водах Румаре, и пустыми, незрячими глазами, Рин была не тенью себя прошлой, она была совсем другой манмеркой. А потому не просто удивилась, когда кто-то знакомый позвал ее по имени, но впала в ступор.

— Элерин? — она знала, кто это, но все боялась вспомнить, боялась, что хрупкая надежда тут же рухнет. — Что ты тут делаешь?

От него пахло хризантемами, жнивьем и пылью. А еще вечным покоем.

— Пойдем-ка отсюда, Рин. Хуже, чем сейчас все равно уже не будет, — вздохнули над ухом и помогли подняться. У ноги проскользнуло что-то сумрачно-мягкое, легкое...

И тогда она вспомнила, кто это.

Действительно, хуже, чем есть сейчас, уже не будет.

— Такой я тебе уже не нравлюсь, Ксавьер? Жаль, что не вижу твоего лица, омерзение у тебя всегда выходило лучше всего.

Вместо смеха — сухое карканье.

— Ты не права, Рин. Слепота тебя не портит. Идем...

***

— Это Тиена, она... помогает мне в лаборатории.

От хозяйки поместья, сейчас пытливо разглядывающей Элерин, пахло лавандой, вереском и левкоем. Рин-Тиена знала, что перед ней стоит альтмерка, что осанка выдает в эльфийке Леди, а еще, что хозяйка хмурится. В отличие от высокого мера, ее телохранитель шумно сопел и тихо хмыкал, но тактично молчал.

— Называй ее как хочешь, братик, — наконец подала голос альтмерка, — только весь Фолкрит не поднимайте... на уши.

Примечания:

Да, я знаю, что название главы звучит странно. И эпиграф тоже, но... ладно... "и каждый рожден некромантом", так лучше? Неды — люди;

Манмеры — дети от связей меров (эльфов) и людей. Именно из них со временем выродились бретоны;

Фалинести — когда-то столица Валенвуда, построенная на кочующем дереве. Чуть больше двухсот лет как остановившемся и пустившем корни. Но одно другого не отменяет. Фалинести не только город, но еще и дерево;

Зелёный Пакт — соглашение лесных эльфов с богом И'ффре, согласно которому босмеры не должны наносить вред растениям Валенвуда, использовать их для нужд и в качестве пищи (при этом импортное сырье использовать разрешалось). Из-за Пакта босмеры не гнушаются каннибализма; Ксавьеру везет на дев. А девам на Ксавьера. А еще им всем везет, что Фолкрит славится своим кладбищем. Раздолье некромантам, не иначе... Тиена меня прямо покорила. Сперва я думала, что она будет просто персонажем на зарисовку, но чую, что мы с этой девочкой подружимся и я даже попробую рассказать всю ее историю...

14. Дракон, что живет в позвоночнике...

«И дракон, что живет в позвоночнике, тут же расправит крылья И опустит голову на твои ключицы...» © Катарина Султанова

MUL Qah DiiV...

Мир гаснет на мгновение, чтобы вернуться всполохами мягкого, совсем не обжигающего огня. Золотисто-голубое пламя пляшет на ладонях, теле и у щек, не раня тонкую золотистую кожу.

Гэрлиндвэн смотрит в зеркальную гладь и ловит себя на мысли, что вместо нее в амальгаме застыло отражение Аури-эля. Золотые глаза бога-дракона времени пытливо разглядывают непутевую дочь Островов Саммерсет, не проскальзывает в них ни одобрения, ни порицания — ничего, кроме отстраненной тоски.

Венн закрывает глаза, чтобы встретиться, когда откроет, снова с кем-то другим. В зеркале хохочет над ней и над ее богом Лорхан: в груди зияет дыра, и вместо сердца в ней жгучее пламя. Альтмерка тянет руку, чтобы коснуться серебряной глади, но отдергивает на полпути, касается кончиками пальцев лица, чувствуя, как вокруг ладоней танцует хрупкий огонь призрачного драконьего доспеха — Воплощение Дракона. В зеркале — бледное светло-золотое лицо уставшей высокой эльфийки. И отстраненная тоска не в глазах Аури-эля, а в ее. Она еще ни разу не подводила своего покровителя. И не Лорхан хохочет над ней, а это ее губы искривлены в жуткую усмешку.

«О вы, дети снегов, сказ далёких веков вы услышьте о витязе том, Кто и змию, и расам людей был роднёй, силы в ком, как в светиле златом!..»

Гэрлиндвэн вновь закрывает глаза и усмехается. Вот и все. Теперь ей есть чем отвечать, если хоть кто-то заподозрит, что она Драконорожденная. Древние песни не могут лгать. Нет, норды верят в них так же крепко, как в собственные легенды или россказни о подвигах предков. А вместе с песнями не могут врать пророчества...

«Я. Не. Довакин... Вот и все. OBLaaN. Конец... ZU'u NI DOVahKiiN...»

Хочется рассмеяться и спокойно выдохнуть. Ничего нет и не было. Ей просто показалось. А то, что у нее выходит превращать разрозненные слова драконьего языка не только в текст, но еще и в своего рода заклинания... Но ведь и двемеры знали о тональной магии...

— Ты светишься. Телдрин Серо сидит на грубо сбитом стуле и внимательно разглядывает эфирные драконьи доспехи: изогнутые рога шлема, когтистые перчатки и шипы кирасы. — Но красиво. Что это? — MUL значит "мощь", Qah — "доспех", а DiiV — "змей". Вместе они создали на мне вот это, — Гэр ладонью проводит по предплечью. — Когда записывала в тетрадь, мне показалось, что если расположить эти слова рядом, то что-то да выйдет... Получилось Воплощение Дракона.

Телдрин ведет пальцами по костяному гребню на кирасе у позвоночника. Тот, вопреки всем ожиданиям, оказывается твердым и острым, готовым тут же порезать того, кто забудет об аккуратности. Ладони скользят снизу вверх и остаются лежать на плечах, чуть ниже опасных шипов. Венн зажмуривается, поджимает губы и опускает голову. А после выдыхает, словно совсем недавно не говорила с ним с полушутливой улыбкой: — Уйди... Серо пожимает плечами, глядя как с Гэр сползает эфемерная броня. Усмехается и захлопывает за собой дверь.

На ладони Гэрлиндвэн длинный глубокий порез. Кровь кажется почти черной в скудном свете рожков и скайримского вечера. Эльфийка поднимает голову и смотрит на свое отражение. В мертвой глади застыла испуганная юная Линдвэн Арана, окровавленными пальцами наново заплетающая косу, а с ней и норд, смеющийся зло и повторяющий, как заклинание, одни и те же слова висы-пророчества:

«Чешуи загаром До каленья ярким Стан ее покроет Золото, как латы...»

Чужая виса затерялась среди строчек полевого словаря, записанная дрожащей рукой, но куда прочнее ее строки выжжены в памяти.

«Проклятый норд. Могла бы вернуть все вспять, убила бы. Лучше неведение, чем знать все наперед...»

15. Она приходила полночью...

«Она приходила полночью, она оставалась до утра, Она не хотела, чтоб о ней знали люди с севера...» © Мара — "Калевала"

Свет убывающего Массера и полной Секунды отражались на глади Илиналты. Озеро застыло неподвижным ломким стеклом, глядело в бездну Обливиона и чего-то ждало.

Выли на дальнем берегу вервольфы, и вторили им верберы густым басовитым ревом. Дети Хирсина радовались лунам, гоняли друг друга, беззлобно покусывая и дурачась. И игры их были если не видны, то слышны на многие лиги окрест...

Герлиндвэн сидела на перилах, привалившись спиной к столбику, поддерживающему крышу смотровой площадки и подставив лунам лицо. Ни звериный дух, ни гомон и поскуливания не могли заставить ее распахнуть глаза. Мир, который она когда-то давным давно любила, теперь превратился для нее в клетку, из которой не было выхода. И только смесь наливающихся силой трав: горноцвета и лаванды, драконьего языка и ядовитого колокольчика, — заставляла ее на мгновение забыть, где она и зачем. Цветы дарили ей хрупкую надежду, что, если она откроет глаза, вместо проклятого Нирна увидит туманные сады-лабиринты Доли Воздаяния*. А это значило слишком много...

Ксавьер всегда ходил очень тихо, но даже невесомый и неслышимый шаг не мог ему помочь стать незаметным. Некроманта всегда выдавали въевшиеся за годы запахи: сладковатая вонь разложения, горьковатые ноты хризантем, сухой дух пыли и высохшей травы. Они вплетались в аромат цветов и звериный мускус, растворялись в воздухе и становились частью чего-то большего, чем полночь, полнолуние, дикие травы и два молчаливых альтмера.

Маг накрыл ладонью плечо Венн, носом уткнулся в ее макушку и вздохнул. Эльфийка не стала его прогонять. Наоборот, обняла за талию и крепко прижалась.

Помолчали. Каждый о чем-то своем.

Стрекот цикад и светлячков настраивал на спокойный и полусонный лад, который совсем не хотелось разрушать.

— Есть новости из Сиродила?

Линдвэн так и не разомкнула смеженных век, лишь плотнее зажмурилась, когда свет Массера и Секунды вдруг ударил по глазам.

— Твоего брата повысили. Он невероятно рад, хотя очень старается не светиться совсем уж ярко.

Губы эльфийки на мгновение тронула слабая улыбка: брат-эмиссар всегда был гордостью всех домашних.

— Ты говорил с ним? Сказал, что...

— Что ты жива? Нет. Я слишком хорошо помню, что ты — "не та" Гэрлиндвэн, и что "та" умерла в Битве Красного Кольца от орсимерской стрелы, а теперь похоронена на домашнем кладбище в Клаудресте.

Венн снова слабо улыбнулась. — Но это не отменяет того, что мы поговорили. Он был бы рад посетить Скайрим, когда выдастся свободное время.

Гэрлиндвэн медленно кивнула.

— Спасибо... — тот факт, что некромант по ее просьбе оставил на время свои исследования и сломя голову понесся в Имперский город, лежащий за много лиг от Фолкрита, для нее значил не меньше, чем ее мнимая смерть. — Как Тиена? Обживается? Ей ничего не нужно? Я могла бы помочь.

— С ней все будет в полном порядке. "Озерное" ей нравится. В искусстве она делает определенные успехи. Хотя видит Магнус, из тебя некромант вышел бы куда лучше, если бы ты не упиралась и приняла школу колдовства со всеми ее знаниями. А что касается помощи, то даже такой гениальный целитель, как ты, не способен вернуть Элерин глаза.

Гэр могла возразить, что даже без приязни к некромантии ей приходилось поднимать мертвых и пытаться подчинить их своей воле, заставить говорить то, что ей необходимо знать. Но Гэр промолчала, покачала головой и снова откинулась на деревянный столбик. Она также могла возразить, что вполне способна если не вернуть полукровке зрение, то хотя бы попытаться.

Ксавьер отошел, оставляя у Гэрлиндвэн ощущение, что она вот-вот замерзнет, хотя царит удивительно теплая для Фолкрита погода. Щедро наполнил два позабытых однажды на книжной тумбе бокала пряным вином и вернулся к Венн, вновь позволяя ей укрыться полой его плаща, пожалуй, слишком широкого для одного.

— Тот данмер, он...

— Что-то вроде телохранителя, - она приняла бокал из рук и пригубила напиток.

— У тебя? Я думал, что...

— Думал правильно. Но даже мне бывает скучно, братик, — протянула насмешливо, — а этого мне стало бесконечно жалко. К тому же, ты знаешь, ближний бой не совсем мое, как бы не старались Дро'Закар и Турундир.

— Он знает, кто ты?

— Что? — Линдвэн на мгновение опешила, закашлялась. — Нет, конечно. Только про Войну знает, пожалуй. Ну, может, еще догадывается, что я была не совсем целительницей. Но кто именно — точно нет.

«DOVahKiiN»

От тяжелого голоса Седобородых, казалось, содрогнулась земля. С жалобным скулежом заносились по противоположному берегу вервольфы, словно пытаясь спрятаться от вездесущего эха.

Ксавьер поморщился.

— Уже второй раз слышу, как они кого-то зовут. В прошлый раз разбудили своими воплями посреди ночи.

Он перевел взгляд на окаменевшую рядом с ним альтмерку и покачал головой.

— Только не говори, что ты как-то к этому причастна.

Венн заметно расслабилась и пожала плечами, не проронив ни слова.

— Маннимарко мне в друзья...

Эльфийка вновь пожала плечами, глядя на разбегающихся оборотней, чья полуночная вечеринка в честь полной Секунды накрылась двемеритовым тазом.

— Я не говорю, что они ждут именно меня, — вздохнула Гэр, — но глупо совсем исключать подобное. Ты сам все знаешь. И помнишь...

Некромант невесело усмехнулся.

— Пойдем в дом. Тебе придется рассказать мне все и с самого начала...

Примечания:

Доля Воздаяния — даэдрический План, владелец которого — Принц(есса) Боэта/Боэтия, чья сфера — обман и тайные сговоры, планы убийств, покушений, предательства и свержения власти. Если принимать в внимание теорию, что Наарифин поклонялся именно Боэте, то вполне вероятно, что он гуляет по туманным садам-лабиринтам Доли Воздаяния. И тяга Венн в даэдрический план тоже вполне ясна. Маннимарко — один из самых известных некромантов Нирна. Он же Король Червей и глава одноименного ордена. Вряд ли отличался приятным нравом, так что заиметь такого в друзья... ну такое...