Обречённые_Морвейн

Глава 1

Обречённые

повесть

«Власть вечна. Человечность — нет»

«Иногда монстр — это просто человек,

которому причинили слишком много боли»

М О Р В Е Й Н

Аннотация

Что происходит, когда человек, потерявший веру в людей, встречает того единственного, кто видит его настоящего? Когда предательство становится точкой отсчёта новой жизни — не человеческой, не смертной, а той, где власть над мирами ощущается как освобождение?

«Обречённые» — это история о двоих, которых обстоятельства и чужая мелочность столкнули на краю пропасти, и которые вместо того чтобы упасть — прыгнули. Вместе. Вниз и вперёд, туда, где не действуют законы обычной жизни.

Это история о том, что иногда нужно стать монстром, чтобы понять: сила — не в вечности, не в тёмных тронах и покорённых мирах. Сила — в том, чтобы добровольно от всего этого отказаться ради одного простого утра, обычного автобуса и человека рядом.

Вампир. Суккуб. Гитара. Обсидиановый замок. Сто лет власти. И один автобус номер сто тридцать семь, который оказался важнее всего этого.

— Морвейн

Часть первая. Искра

«Люди разочаровывали меня долго и методично. Снова и снова»

Я приехал из Египта в Украину не за переменами. Я приехал, потому что больше не знал, где ещё можно попробовать начать заново. Люди разочаровывали меня долго и методично — не предательствами, не ударами, а той тихой, повседневной мелочностью, которая хуже любого предательства. Они просто оказывались меньше, чем я в них верил. Снова и снова.

Я родился в Украине, но вырос между двумя мирами — здесь и там, нигде до конца свой. Когда я в очередной раз прилетел из Египта обратно, общая знакомая Оксана познакомила меня с Настей. Всё началось просто — звонок, предложение выпить пива, разговор, который затянулся до утра. Я не искал дружбы. Она просто случилась.

Я знал Настю задолго до того, как она стала просто именем в моей памяти. Я был рядом, когда её сожитель делал её жизнь невыносимой — приходил, разговаривал, иногда просто стоял между ней и тем, что могло случиться. Помогал с детьми, когда она не справлялась. Я думал, что это и есть настоящее — быть нужным кому-то не потому что выгодно, а потому что иначе нельзя. Я ошибался. Настя научила меня, что забота без границ — это не добродетель. Это приглашение.

Когда началась война на Донбассе, она изменилась. Не резко, не в один день — просто то, что раньше удерживалось внутри, вышло наружу. Она кричала, спорила, ненавидела всех, кто думал иначе. Характер у неё и раньше был непростой, но я находил с ней общий язык — до поры до времени.

Именно Настя однажды познакомила меня с Кристиной.

Я не ожидал её появления. Она вошла в квартиру как входят люди, которым нечего скрывать — без лишних слов, без заготовленной улыбки. Посмотрела на меня, и вместо приветствия сказала что-то настолько прямое и неожиданное, что я не нашёлся с ответом. Не потому что растерялся. А потому что впервые за долгое время кто-то говорил со мной без второго дна.

Настя смотрела на Кристину свысока — она всегда так смотрела на неё, считала её чужой, неудобной, слишком живой для своего мира. Она не понимала, что именно эта женщина однажды станет для меня важнее всего.

Между нами возникло то самое электричество — тягучее, почти осязаемое. Настя тогда чувствовала это напряжение. Она старалась быть в центре внимания, заглушать Кристину своим смехом, своими рассказами, но взгляд Кристины оставался прикован ко мне.

Мы сблизились в тот же день — стремительно, как будто оба знали, что времени мало. И я не ошибся. Жизнь потом разводила нас не раз — я терял её, находил снова, снова терял. Долгое время мы не общались вовсе. Но что-то между нами оставалось живым, несмотря на расстояния и обстоятельства.

Какой-то неземной любовью — другого слова я не нахожу.

К тому моменту, как всё началось по-настоящему, я уже почти перестал верить, что такое бывает.

Часть вторая. Пробуждение

«Она была жрицей, знающей тайну моего истинного облика»

Комната, казавшаяся до этого обычной, внезапно сжалась — как будто сами стены решили стать свидетелями того, что должно было произойти. Свет лампы под потолком замигал, не справляясь с той энергией, которую Кристина привнесла в пространство. Она сделала ещё один шаг — теперь между нами не было даже дюйма пустого воздуха. Её дыхание касалось моей кожи, но оно было непривычно прохладным, будто веяло глубокой ночью.

Затем это случилось.

Её глаза перестали быть просто карими или синими. В них вспыхнуло неестественное свечение — глубокий, пульсирующий фиолетово-алый свет, который тянулся из самых глубин её сознания. Это было нечто первобытное, что дремало в ней, ожидая лишь моего присутствия, чтобы проснуться.

— Смотри на меня, — её голос перестал быть человеческим. Он звучал низко, с вибрирующими нотками, от которых внутри меня всё отозвалось ответным гулом, словно натянутая струна гитары. — Ты чувствуешь, как меняется воздух? Это больше не тот мир, где мы играли по правилам Насти.

Она положила ладони мне на грудь, прямо туда, где билось моё тогда ещё смертное сердце. Её прикосновение не было просто физическим — от её пальцев по моему телу разлилась волна странного оцепенения и одновременно безумного возбуждения, словно она вытягивала из меня что-то скрытое, какую-то запертую силу.

— Она думает, что управляет нами, — Кристина едва заметно улыбнулась, и этот оскал был пугающе красив. — Но она даже не догадывается, какое пламя сейчас разгорается между нами. Ты готов сжечь мосты, которые нас связывают с прошлым?

Мои глаза потемнели.

Кристина громко рассмеялась — пронзительно, торжествующе, словно крик ночной птицы, почуявшей кровь. Она больше не была просто девушкой, которую я знал. Она была жрицей, знающей тайну моего истинного облика. Она начала читать заклинание — слова, сорвавшиеся с её губ, были жёсткими, гортанными, древними, как сама твердь земная:

«Abyssi vocant te... Ex cinere, ex umbra, ex oblivione... Surge, Regem Noctis!»

Воздух в комнате сгустился до состояния киселя. Мебель начала дрожать, посуда на полках завибрировала в унисон с её голосом. Кристина продолжала, её голос нарастал, превращаясь в рёв тысячи стихий:

— Восстань из пепла!

В ту же секунду в центре комнаты возник вихрь из чёрных искр и ледяного пламени. Слова заклинания выжигали мою человеческую оболочку. Я чувствовал, как внутри меня разламывается привычный каркас реальности, как за спиной, в ином измерении, разворачиваются крылья, а в венах вместо крови начинает пульсировать холодная мощь вечности.

Кристина схватила меня за запястья, её пальцы впились в кожу, как тиски.

— Вспомни, кто ты есть, — прошептала она, когда стены комнаты начали рассыпаться в пыль, открывая за ними бесконечную, беззвёздную пустоту. — Вспомни свою власть.

Я вдохнул воздух и прорычал, беря гитару в руки:

— Пойдём, дитя. Ты нужна мне.

Этот рык не принадлежал человеку. В нём слились шелест опавших листьев в заброшенном склепе, стон древних порталов и лязг металла о металл. Когда мои пальцы сомкнулись на грифе электрогитары, дерево откликнулось на мой зов — потеплело, и под лаком, словно по венам, побежала густая, пульсирующая кровь.

Кристина медленно опустилась на одно колено, склонив голову в жесте, который был одновременно покорностью и признанием.

— Я здесь, мой Владыка, — её голос, лишённый прежней хрупкости, эхом отозвался в пустоте. — Я — тень, что последует за твоим клинком. Я — кровь, что напитает твою ярость.

Я ударил по струнам. Первый аккорд прозвучал как раскат грома. Портал расширился — теперь это была рваная рана в ткани реальности, за которой виднелись шпили готического замка, плывущего в багровом мареве.

Настя была где-то там, в другой комнате, всё ещё полагая, что контролирует ситуацию. Она даже не подозревала, что в нескольких метрах от неё двое, которых она считала своими марионетками, только что стали её приговором.

Мы шагнули в бездну.

Часть третья. Бездна

«Мы идём туда, где твой гриф начнёт творить историю»

Реальность за нашей спиной свернулась, как опалённый лист бумаги. Пространство стало густым, вязким потоком чистой энергии, в котором сплелись звуки первого тяжёлого аккорда и эхо древнего заклинания Кристины. Миры проносились мимо, словно кадры рассыпающейся киноплёнки: битвы ангелов и демонов, цивилизации, где луны падали в океаны, моё собственное отражение в миллионах зеркальных измерений.

Кристина держалась за меня. В её глазах, сияющих аметистовым огнём, читался не страх, а жадный восторг.

— Мы больше не связаны законами той серой жизни, — прошептала она. — Мы идём туда, где твой гриф начнёт творить историю, а моя воля станет законом.

Наконец перед нами возник просвет — портал, ведущий прямо в сердце моего замка. Мы сделали последний шаг и приземлились на холодные обсидиановые плиты тронного зала. Замок «узнал» нас. Свечи в канделябрах вспыхнули одновременно, залив огромный зал багровым светом.

Я опустился на трон — тяжёлый, холодный, идеально подходящий моей новой сущности.

— Ты заслужила это, дитя, — мой голос прозвучал как приговор и дар одновременно.

Кристина не отпрянула. Она знала, что за этим последует. Она склонила голову, обнажая бледную линию шеи, предлагая себя без остатка. В её глазах не было ни страха, ни сомнения — лишь безграничная преданность и жажда переступить черту человеческого бытия.

Я подался вперёд и впился клыками в её горло.

Это было не просто укусом — это было священнодействие. В тот миг, когда мои клыки вошли в её плоть, между нами прошла искра, ярче, чем взрыв сверхновой. Моя бессмертная кровь — густая, тёмная, пропитанная силой веков — хлынула в её жилы. Её человеческое сердце на секунду остановилось, а затем запустилось вновь — уже с другим, более медленным и могучим ритмом.

За её спиной с глухим звуком развернулись огромные бархатные крылья суккуба, окутав нас обоих, как защитный кокон.

Когда я отстранился, она сделала глубокий, судорожный вдох. Её глаза теперь светились алым огнём, который не гаснет даже в самой кромешной тьме. Она медленно поднялась, и в каждом её движении читалась неземная грация и власть над чужими желаниями.

— Я чувствую всё, — прошептала она, и её голос приобрёл гипнотическую глубину. — Каждый вздох вселенной, каждую тень, каждый страх, который можно подчинить. Мой Владыка, наш трон теперь един.

Она грациозно опустилась на трон рядом со мной, её пальцы легли на мою руку. Мы сидели в тишине, глядя на свои владения — миры, которые ждали наших первых указов.

Часть четвёртая. Сто лет

«Владыкам не пристало оглядываться. Но они возвращались»

Прошло сто лет с момента пробуждения.

В масштабах человеческой жизни — это целая эпоха, полная надежд, угасаний и забытых имён. Для нас же это время пролетело как один долгий, сладостный аккорд.

Замок изменился. Он перестал быть просто зданием, превратившись в живое, дышащее продолжение нашего сознания. Стены покрылись письменами на языках, существовавших ещё до рождения первых звёзд, а каждый зал резонировал с вибрациями покорённых миров. Портал, который мы открыли в ту первую ночь, теперь подчинялся нам обоим — послушный, как натянутая струна.

Кристина достигла совершенства в своём искусстве. Она больше не была той девушкой, которую я обратил — она стала владычицей искушений, чья аура проникала в сны правителей и простых смертных во всех известных измерениях. Её алые глаза светились мудростью эонов, а её прикосновение могло как даровать жизнь, так и навеки погрузить в пучину забвения. Она была моим вторым «я» — клинком и зеркалом одновременно.

Мы стали легендой, которую боятся шептать даже в самых тёмных уголках мироздания.

Но иногда, в редкие часы, когда замок затихал и Кристина погружалась в свои видения, я садился у края одного из порталов и смотрел в него долго, не двигаясь. Не потому что искал новые миры для завоевания. А потому что в глубине этого мерцающего окна иногда мелькали образы, которые я не мог объяснить даже себе.

Мокрая улица. Тусклый фонарь. Запах дешёвого дыма и чужих обещаний.

Я гнал эти образы прочь. Владыкам не пристало оглядываться. Но они возвращались — тихо, настойчиво, как капля воды, точащая камень. Что-то в самой глубине моей новой, холодной сущности отказывалось умирать до конца. Какой-то осколок того человека, которым я был — сломленного, разочарованного, но всё ещё живого — лежал во мне, как заноза в вечном льду.

Я никогда не говорил об этом Кристине.

Миры, которые когда-то казались захватывающими, стали предсказуемыми. Наш порядок стал абсолютным. И в этой тишине совершенства я вдруг вспомнил о том, с чего всё началось. О той, чьё имя когда-то жгло горло, словно яд.

Настя.

За эти сто лет она стала для меня лишь далёким воспоминанием, слабым эхом того «человека», которым я был. Но сегодня, в годовщину нашего пробуждения, это воспоминание вспыхнуло с новой силой — не как ярость, а как что-то более опасное. Как вопрос, на который у владык не должно быть ответа.

Кристина, уловив перемену в моей ауре, медленно открыла глаза.

— Мой Владыка, — её голос прозвучал как шелест шёлка о холодный камень. — Спустя век скитаний мы наконец нашли её след. Она всё ещё прячется, надеясь, что время — наш главный враг. Она не знает, что для нас время — лишь послушный инструмент.

Я посмотрел на Кристину долго — на её алые глаза, на крылья, сотканные из той же тьмы, что текла в моих венах, на это лицо, которое я знал лучше, чем собственное отражение в обсидиане.

— Это заклятие сделает нас людьми, разделёнными властью времени и самого бытия. После него я, возможно, погибну. Ты готова на этот шаг, моя любовь?

В зале воцарилась тишина, от которой стыла кровь.

Она медленно подняла руку и коснулась моей щеки — прикосновение было тёплым, обжигающе живым, как будто магия тьмы уже начала отступать, уступая место смертной плоти.

— Ты спрашиваешь, готова ли я? — её голос прозвучал тихо, но в нём звенела такая сила, что дрогнули порталы. — За сто лет ты дал мне власть над мирами, ты дал мне вечность, которую мы разделили на двоих. Ты думаешь, мне нужна эта вечность без тебя?

Она сделала шаг вперёд. Её крылья, сотканные из мрака, начали медленно осыпаться чёрным пеплом.

— Если твоя гитара пропоёт этот последний аккорд, если время снова станет нашим палачом — тогда я хочу встретить конец там же, где мы встретили начало. Рядом с тобой.

Она сжала мою руку. Кровь на деке гитары вспыхнула ослепительным светом. Заклятие приняло её жертву.

По моей щеке прокатилась слеза — настоящая, человеческая. Кристина увидела её и замерла. Она медленно протянула руку и кончиками пальцев поймала слезу, прежде чем та упала на обсидиан.

— Ты плачешь, Денис, — прошептала она, и в её голосе впервые за век прозвучала нежность, от которой в груди защемило. — Ты снова чувствуешь.

Она прижалась лбом к моему лбу, и я почувствовал её дыхание — тёплое, прерывистое, человеческое.

— Это самая прекрасная нота, которую ты когда-либо брал, — сказала она.

Я ударил по струнам.

Звук был такой чудовищной силы, что само пространство не выдержало. Гитара, служившая проводником нашей силы целую вечность, взорвалась у меня в руках. Дерево, обсидиан, жилы и кровь — всё разлетелось на тысячи осколков, каждый из которых вспыхнул ослепительной сверхновой.

Ударная волна была сокрушительной. Обсидиановые плиты тронного зала пошли трещинами. Замок рассыпался. Нас подбросило в воздух, и мир вокруг распадался на куски, как старое зеркало.

Мы падали. Не в бездну — в реальность.

Часть пятая. Возвращение

«Последний счёт — не смерть. Безразличие»

Я приземлился на жёсткий, холодный асфальт. Рядом, тяжело дыша, опустилась Кристина. Воздух был сырым и пах дождём — обычным, земным дождём. Я поднял взгляд и увидел ту самую квартиру. Сто лет назад она выглядела иначе, но я узнал её сразу — по запаху лжи и старого вина.

Настя стояла у окна. Она обернулась на грохот, донёсшийся из пустоты, возникшей посреди её комнаты, и уставилась на нас. Её глаза расширились от ужаса, когда она узнала нас. Прошло сто лет, но для неё, судя по всему, минули лишь мгновения.

В руках у меня остался лишь обломок грифа. На нём всё ещё светилась вырезанная кровью руна.

Я поднял Кристину с холодного пола и вложил ей в руку обломок.

— Она сделала тебе много боли, — сказал я тихо. — Я помню всё. Делай с ней что хочешь.

Кристина посмотрела на Настю.

И впервые за вечность по её щекам покатились слёзы.

Я смотрел на эти слёзы и вдруг понял — понял то, о чём мы оба забыли за сто лет власти и тьмы. Настя причинила нам боль. Настоящую, человеческую боль. Но именно она, сама того не желая, столкнула нас друг с другом. Именно из её предательства выросло всё то, что связало нас с Кристиной навсегда.

Ненависть была настоящей. Но и то, что выросло из неё — тоже было настоящим.

Я взял Кристину за руку.

— Не бойся. Пойдём к ней.

Кристина сжала мои пальцы. Она не бросила обломок — но и не подняла его как оружие.

Мы подошли к Насте. Она пятилась, пока не упёрлась спиной в холодную стену. Кристина остановилась вплотную к ней и медленно опустила руку с обломком грифа. Она не вонзила его. Она просто прижала его к груди Насти, прямо там, где бешено колотилось её человеческое сердце.

— Ты думаешь, это о тебе? — голос Кристины прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. — Всё это время ты была для нас лишь тенью, которую мы сами отбрасывали на стены мироздания. Мы охотились на призрак, пока сами становились монстрами.

Кристина отстранилась и отбросила обломок грифа в сторону. Тот с глухим звуком упал на пол, погаснув, как потухший уголёк.

— Мы оставляем тебя в твоём времени, — закончила она. — Это твой личный ад. Наблюдать за тем, как мир продолжает вертеться без нас, и знать, что ты никогда не значила для нас ровным счётом ничего.

Настя оседала по стене на пол — не от удара, не от боли, а от тяжести слов, которые оказались страшнее любого заклятия.

Я повернулся к Кристине.

— Что скажешь, моя королева? Только ты дашь ход последнему счёту в этой истории.

Кристина помолчала. Потом посмотрела на окно, где за стеклом маячил силуэт Насти — маленькой, испуганной, потерянной в собственной низости.

— Последний счёт, — повторила она медленно. — Знаешь, Денис... я думала, что это будет огонь. Или холод, или забвение.

Она подняла лицо к небу, подставив щёки дождю.

— Но настоящий последний счёт — это то, что она останется жить с памятью о нас. О том, что мы были. О том, что она сделала. И каждый день, просыпаясь, она будет знать: мы пришли — и ушли. Не потому что простили. А потому что она перестала быть достойна даже нашей ненависти.

Она посмотрела на меня.

— Вот это и есть последний счёт. Не смерть. Безразличие.

Мы развернулись и пошли к выходу. За нашей спиной Настя начала что-то говорить — слова оправдания, мольбы, объяснений. Я не прислушивался.

За дверью был обычный вечер.

Эпилог. Сто тридцать седьмой

«Впереди было пиво, море, старик с собакой и вся человеческая жизнь»

Городской воздух Кирьят-Яма, смешанный с запахом утреннего моря и ещё не остывшего асфальта, казался нам сейчас самым пьянящим ароматом в мироздании. Это был воздух свободы — той самой, за которую не нужно было платить душами или разрушением миров.

Я притянул Кристину к себе и поцеловал — длинно, глубоко, по-человечески. Больше никаких королей и суккубов, никакой магии крови — только мы двое, обычные люди, возвращающиеся в мир, который уже давно забыл, какую силу мы в себе несли.

Кристина отстранилась, её щёки слегка порозовели от утренней прохлады, а в глазах вместо алого огня играли блики утреннего солнца.

— Поехали, — сказал я. — Знаю пару мест в Крайот. Там отличное пиво.

Она приподняла бровь.

— Ты только что отказался от власти над вселенной ради пива в Крайот?

— Лучшая сделка в моей жизни.

Она засмеялась и взяла меня за руку.

Сто тридцать седьмой автобус подошёл через три минуты — обычный, потрёпанный, пахнущий сиденьями и чужими жизнями. Мы сели у окна. Кристина положила голову мне на плечо.

За стеклом проносились улицы, магазины, обычные люди, спешащие по своим делам. Они не подозревали, что в паре метров от них сидят двое, чьи имена когда-то заставляли дрожать само мироздание.

— Знаешь, — тихо произнесла Кристина, глядя, как мимо проплывают серые многоэтажки, — я думаю, это будет отличная история. Самая длинная и самая настоящая.

Автобус тронулся, плавно набирая ход.

Мы уезжали прочь от квартиры, прочь от Насти, прочь от тяжёлого груза прошлого. Позади оставались тронный зал из обсидиана, разрушенные миры и сто лет тьмы.

А впереди было пиво, море, старик с собакой и вся человеческая жизнь — короткая, неидеальная и совершенно невероятная.

Мы не знали, что ждёт нас завтра, какие счета выставит нам эта смертная жизнь. Но теперь это не имело значения.

Дорога была свободна. И впереди был целый день, который принадлежал только нам.

✦ ✦ ✦

Конец

Об авторе

М О Р В Е Й Н

Морвейн — имя, окутанное тайной.

Никто не знает, где заканчивается правда и начинается легенда. Одни говорят, что Морвейн — обычный человек, влюблённый в старинные истории и забытые легенды. Другие уверены, что под этим именем скрывается странник, собирающий рассказы, которые не должны были дойти до наших дней.

Согласно преданию, имя Морвейн впервые прозвучало в старом городе у моря, где туманы скрывали силуэты заброшенных башен, а ветер приносил отголоски давно умолкших мелодий. Там, среди старых книг и потускневших писем, были найдены истории о любви, пережившей смерть, о тенях, не нашедших покоя, и о людях, осмелившихся заглянуть за грань привычного мира.

Морвейн не считает себя создателем этих историй. Он лишь записывает то, что слышит в шёпоте ночного ветра, в звуках старых гитарных струн и в голосах прошлого, которые продолжают звучать сквозь время.

Его произведения наполнены мистикой, готической атмосферой, древними тайнами и поиском света среди тьмы. Каждая история — это дверь, ведущая туда, где реальность переплетается с легендой, а любовь оказывается сильнее времени.

«Некоторые истории не рождаются на бумаге.

Они ждут своего часа в темноте,

пока кто-нибудь не услышит их зов».

— Морвейн