Образец

Глава 1

ОБРАЗЕЦ

История, которую вы прочтете ниже, была записана со слов унтер-офицера Русского Экспедиционного Корпуса, участвовавшего в боях во Франции в 1916-1917 годах. Все имена и точные географические названия изменены или опущены по просьбе рассказчика. Остальное — чистая правда. Та правда, которую не печатают в газетах и не обсуждают в штабах. Правда окопов, в которой смешались глина, кровь и нечто невыразимое, не поддающееся здравому смыслу.

Глава 1

Нас готовили к атаке. Та ночь, туманная и промозглая, была одной из тех, что врезаются в память навечно, впечатываясь в нее кислым запахом страха и ожидания . Воздух в блиндаже был густым, как кисель, — пар от мокрых шинелей, сладковатый дым махорки, запах немытого тела, влажной шерсти, стеариновой свечи и глухой, животный ужас, который почти что можно было пощупать руками, он висел тяжёлым покрывалом, давил на плечи, заставлял учащённо биться сердца даже у бывалых солдат. Завтра на рассвете нам предстояло подняться по свистку в атаку и пойти на немецкие пулеметы. Все мы это знали. Знание это витало в воздухе, читалось в широких зрачках друг друга, слышалось в сдавленном и хриплом дыхании солдат. От этого знания сжималось всё внутри, а сердце стучало где-то в пятках, предательски громко, и каждый приглушённый звук снаружи — шорох, шаги часового, далёкий взрыв — заставлял вздрагивать и сжимать холодный металл винтовки.

Мы сидели, сбившись в кучу, вокруг жалкой печурки, сложенной из консервной банки и нескольких сырых щепок. Это была попытка создать уголок уюта и спокойствия в этих сырых и холодных окопах. Пламя было жидким, чадящим, оно не грело, а лишь отбрасывало пляшущие, уродливые тени на бревенчатые стены нашего убежища, превращая знакомые лица в гротескные маски незнакомцев и потусторонних существ. Казалось, сам ад сквозил из всех щелей этой вонючей, тесной норы где-то во Франции, за тысячи верст от родной стороны. За стеной, в чёрном как смоль французском небе, периодически вспыхивали осветительные ракеты, на мгновение заливая мертвенным синим светом нашу позицию, и тогда в щели блиндажа пробивался призрачный луч, выхватывая из тьмы чьё-то замершее в страхе лицо, скрюченные пальцы или блеск глаз.

Молчали. Слов не было. Каждый был погружен в свой собственный кошмар, в прощание со всеми, кто остался там, в России, в памяти о мирной жизни, которая казалась теперь сном, невероятно далеким и ярким, словно из другого измерения. Я думал о тёплой печке в родительском доме в Смоленске, о запахе свежеиспечённого хлеба, о собаке Жучке, которая всегда встречала меня у калитки. Эти мысли были единственным спасением, но они же и ранили больнее любого штыка, потому что напоминали, что всё это там, а я здесь, в этой грязной и сырой яме, и, возможно, уже никогда не увижу ни печку, ни Жучку, ни отца с матерью.

В углу, прислонившись к сырой земляной стене, сидел ефрейтор Семенов, по кличке Дед. Он был старше всех нас, вместе взятых. На фронте с самого начала, с четырнадцатого года. Прошел и Карпаты, и газовые атаки, и Великое Отступление. Говорили, что его забрили в рекруты ещё в русско-японскую, но сам он это не подтверждал и не опровергал. Его лицо было похоже на старую, потрескавшуюся кожу, натянутую на твердый камень, всё в морщинах, шрамах и ссадинах, будто война вырезала на нём свою летопись. Маленькие, глубоко посаженные глаза, казалось, видели не только то, что перед ними, но и то, что было за спиной, и то, что ждало впереди. Он молча раскуривал самокрутку, и его пальцы, толстые, покореженные работой и войной, не дрожали, двигались медленно и точно, экономя каждое движение. Он был нашим якорем, нашим талисманом. Пока Дед был спокоен — есть хоть капля надежды, что и мы выживем.

Молоденький салажонок Петька, паренек восемнадцати лет, из-под Тулы, со вздернутым носом и веснушками, которые теперь не разглядеть под слоем грязи и копоти, первый не выдержал давящей тишины. Он был самым юным среди нас, попал на фронт по недоразумению, приписав себе год, и теперь эта юность, этот не сформировавшийся до конца страх бился в нём, как птица в клетке, ища выхода.

— Дед… — его голосок дрогнул, сорвался на фальцет. Он сглотнул, покраснев от стыда за свою слабость, и попробовал снова, стараясь казаться взрослее, грубее. — Дед, а страшно…там... завтра? А…? Как думаешь…, сильно там… шансов нет?

Дед медленно, не торопясь, перевёл на него свой взгляд, выдохнул струйку дыма. Глаза его сузились, следя за тем, как дым кольцами уплывает в темноту, растворяясь в общем смраде.

— Всем страшно, орёл, — произнес он хрипло, голос его скрипел, как несмазанная дверь, но в нем слышалась старая житейская мудрость человека, прожившего долгую жизнь. — Это как болезнь. Кому не страшно, тот либо дурак безнадежный, с пустотой в башке вместо мозгов. Либо уже на тот свет собирается и со смертью в душе договорился. И тому, и другому уже ничто не поможет. А умный человек страх уважает. Он ему, как собака цепная, — если держать на коротком поводке, работать будет на тебя, бдительность обострит, поможет. А если испугался да побежал — загрызёт тебя же первым.

Наступила еще более гнетущая пауза. Слова Деда не утешили, а лишь сильнее обнажили нерв, показали всю глубину пропасти, на краю которой мы сидели. Страх, не находя выхода, начинал превращаться в тихую, парализующую панику. Кто-то бесконечно чистил уже чистый затвор винтовки, механически водя тряпкой по металлу. Кто-то теребил обрывок письма, зачитанного до дыр, шепча губами знакомые строки. Кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, и было видно, что внутри него всё кричит.

Я почувствовал, что еще немного — и нас накроет волна истерии, которая перед атакой хуже любого вражеского обстрела. И чтобы предотвратить это, чтобы дать хоть какой-то выход этому всесокрушающему напряжению, я сказал, обращаясь к старому ефрейтору:

— Дед, а расскажи чего-нибудь. Такую историю, чтобы аж мурашки по коже. Про немцев-оборотней, что ли. Или про призраков в окопах. Отвлеки нас, дедуль. А то черти́ всякие в голову лезут, хуже, чем вши.

Несколько солдат оживились, закивали, уставились на старика с надеждой, словно он был сказителем из древних времён, способным отогнать злых духов силой слова. Лучше любая, самая жуткая сказка, чем молчаливое ожидание своего часа, чем этот давящий груз неизбежного, который вот-вот должен был раздавить нас своей тяжестью.

Дед помолчал, затягиваясь так, что бумажка на самокрутке обуглилась и загорелась. Он потушил её пальцами, не моргнув глазом, будто не чувствуя боли.

— Призраки… — хмыкнул он с усмешкой, в которой не было ни капли веселья, одна лишь горькая усталость от всего виденного. — Оборотни… Ладно. Был у меня один случай. Не сказка это, пацаны, а чистая правда. Без всякой там чертовщины и выдумок. Но страшнее любой нечисти. Хуже. Правда, она всегда хуже, потому что в неё веришь.

Он обвел нас своим тяжелым, пронзительным взглядом, будто проверяя, готовы ли мы услышать то, что он скажет, и все мы невольно притихли, затаив дыхание, придвинулись ближе к чадящему огоньку, образуя тесный круг. Даже те, кто делал вид, что не слушает, замерли, и их позы выражали напряжённое внимание.

— Было это не здесь, — начал он, понизив голос до скрипучего шепота, от которого по спине побежали мурашки, и этот шёпот был слышен даже за дальним углом блиндажа. — И даже не в прошлом году. А там, в Македонии, куда нас, дураков, послали помогать союзничкам. Земля чужая, небо чужое, язык непонятный, а смерть — своя, родная, знакомая до тошноты. Стояли мы тогда под Салониками. Место гиблое, адское. Земля перекопана так, что и клочка родного не найдешь, всё в воронках да трупах. И вода в окопах красная от крови, и воздух… воздух на вкус как железо и смерть. Как-то раз пошли мы в контратаку. Выбили фрицев из первой линии траншей, закрепились. Ночь. Тишина мертвая. Ну, не совсем тишина — стоны раненых, где-то далеко стрельба, да ветер воет в колючке. А так — тишина. Нас семеро осталось от взвода. Кто ранен, кто контужен, все чумазые, злые, уставшие до полусмерти. Сидим, в темноте копошимся, передыхаем. И видим — на бруствере, прямо над нами, сидит мертвый немец. Сидит, понимаете, как живой, прислонившись к мешкам с песком, голова назад запрокинута, в небо смотрит. А из груди у него… наш штык торчит. Трехгранный, от Мосина. На весь клинок. Рукоятка так и торчит, темнеет на сером мундире.

Петька аж подался вперед, забыв про свой страх, глаза у него стали круглыми, как блюдечки, рот приоткрылся.

— И что? — выдохнул он, заворожённый. — И что же? Он что, живой был?

— А ничего сначала, — Дед сделал еще одну паузу, мастерски растягивая момент, выдыхая дым колечками. — Сидит себе и сидит. Мало ли мертвых вокруг? Целые поля ими устелены. Не до каждого внимание обращать. Но потом… — он помолчал, давая нам прочувствовать всю противоестественность момента, — потом он руку опустил. Сам, понимаешь? Был у него локоть на колене, рука висит, а стал — вдоль тела опустилась, ладонью в грязь. Тихо так, еле слышно. Мы, естественно, обалдели. Переглянулись. Может, померещилось? Может, свет так упал? Наш унтер, штабс-капитан Арсеньев, мужчина строгий, умный, трезвый, в бога не верящий, из бывших студентов, — взял винтовку и пошел с егерем Бугаем, сибиряком-богатырем, здоровенным как медведь, проверить. Подходят к нему осторожно, капитан по-немецки его окликает: «Эй, ты, живой там? Отзовись!» А этот мертвец… — Дед понизил голос до зловещего, леденящего душу шепота, — медленно-медленно голову поворачивает. Шея скрипит, будто несмазанная. На них смотрит. Глаза белые, мутные, стеклянные, как у дохлой рыбы, ничего не выражающие. И из горла у него… скрежет пошел. Нет, не голос. А такой скрежет, будто ржавые шестеренки крутятся или напильником по сухому дереву водят. И слышно в этой звенящей тишине было его на всю траншею.

В блиндаже стало так тихо, что слышно было, как трещит жалкий огонек в банке, как тяжко дышит кто-то из нас, как у кого-то предательски стучат зубы от страха и холода. Казалось, даже снаружи на время стихла война, чтобы послушать эту жуткую повесть.

— И что было дальше? — прошептал я, чувствуя, как холодный пот стекает по моей спине под гимнастерку, а руки стали влажными.

— А дальше это чучело встало, — голос Деда стал жестким, металлическим, будто он снова там, в той проклятой траншее, и заново переживает каждый миг. — Не как живой человек, плавно, а как кукла на невидимых веревочках. Рывками, скрипуче, неестественно. Штык так и торчит из груди, не мешает ему, будто ветка торчит из полена. Бугай, дурак храбрый, не выдержал, с рёвом бросился на него со штыком. Ткнул его этим же штыком прямо в горло, чтоб наверняка. Вошло лезвие по рукоять, должно быть, хрящ треснул. А оно… ему рукой в ответ — хвать за глотку. И всё. Хрусть — и Бугай, здоровенный детина, который одного медведя голыми руками задушил, готов. Пули его не брали. Стреляли мы в него, как в стенку горохом. Отскакивали они от него, будто он из железа был. Не останавливается. Убил он еще двоих наших, санитара Попова, студента из Питера, нервного такого, всё руки тряслись, и рязанского мужика, Федора, молчаливого, крепкого хозяина. А мы, оставшиеся, — бежать. Бежим по траншее, спотыкаемся о тела, о ящики, грязь по колено, а за нами это… это нечто идет. И не бежит, не торопится, а так, цокает сапогами по утоптанной глине. Не спеша. Знает, что мы не уйдем. Оно… оно с нами играло, как кот с мышками.

Дед замолчал, затягиваясь до конца самокруткой. Его история висела в воздухе, густая, осязаемая и нереальная, как чад от нашего костерка. Она была страшнее любого артобстрела, потому что была непонятной, не укладывающейся в рамки привычного мира. Она рушила все представления о войне, о смерти, о том, что возможно, а что — нет.

— И… и что же это было, Дед? — спросил Петька, и голос его снова сорвался на писк. — Неужели правда мертвец? Ведьмак, что ли? Колдун немецкий?

— А черт его знает, парень, — мрачно ответил старик, раздавливая окурок о грубый подошвенный кожаный сапог. — Мы потом, уже оторвавшись, наткнулись на патруль союзничков. Трое их было. С фонарем. Так оно и их перебило. Как цыплят. Пули ихние его тоже не брали. Потом свои нашлись… наши, из штаба. Думали, спасение, сейчас всё расскажем, они помогут, поймут, оружие особенное против этой нечисти принесут. Ан нет, хрен вам. Они… они на трупы смотрели не как на людей, не как на погибших товарищей, а как на… на подопытных кроликов. На результаты какого-то опыта. Измеряли что-то, в блокнотики записывали. У одного полковника, важная птица, приглаженный такой, с седыми усиками, такая брошечка на мундире была — глаз в пирамиде. Так он на нас смотрел, будто мы не солдаты, а козявки назойливые, мухи, которые помешали ему работу делать. Поняли мы тогда, что от чужаков, от этих мертвецов, мы бежали прямиком к своим. А своим мы были не нужны. Свидетели, понимаешь? Лишние рты. Ненужный балласт. Помеха для их странных, непонятных дел.

Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся безысходность солдатской доли, вся горечь предательства тех, кто должен был быть за своих. — Вот так и вышло, что самыми страшными монстрами оказались не ожившие мертвецы с белыми глазами, а живые люди. Люди с холодными, расчетливыми глазами. Они на нас смотрели и видели не бойцов, не соотечественников, а… образцы. Полевой материал. Расходник. Цифры в отчете. Видели то, что нужно изучить, задокументировать и забыть.

В блиндаже повисло тяжелое, гнетущее молчание. Его история была в тысячу раз страшнее любой сказки про упырей и вурдалаков. Она была про нас самих. Про то, что мы здесь, в этой мясорубке, значим на самом деле. Она лишала последней надежды на справедливость, на то, что командиры заботятся о тебе, что ты — часть чего-то большого и правильного. И не было в ней ни капли утешения, лишь леденящая душу правда о том, что человек для человека может быть всего лишь объектом, образцом, цифрой.

И в этот момент, словно по сигналу, скрипнула дверь нашего блиндажа, прервав тягостное размышление.

В проеме, очерченный заревом нашего жалкого огня и синевой осветительной ракеты снаружи, стоял наш ротный, поручик Зарудин. Молодой, холеный, щеголеватый, с идеально подкрученными усиками и холодными, пустыми, как у мертвой рыбы, глазами. Он окинул нас взглядом, полным презрительного раздражения, будто застал за чем-то постыдным.

— Что за посиделки? — резко, отрывисто бросил он, и его гладкий, поставленный голос резанул слух после хриплого, прожитого шепота Деда. — Спектакль тут устроили? Балаганы разводите? Завтра в атаку, а вы тут байки травите, как старухи на завалинке? Немедленно на позиции! Воздух подышать, а то размякли все тут, обрюзгли!

Мы засуетились, поднимаясь, хватая винтовки, как школьники, пойманные на шалости, стараясь избежать его взгляда. Петька лихорадочно пнул банку с тлеющими щепками, залив ее водой из своего котелка. Раздалось тихое шипение, и клубы едкого пара поднялись к потолку, окончательно добили и без того спёртую атмосферу, превратив наш уголок относительного покоя и доверительности в место хаоса, суеты и паники.

Я потупил взгляд, проходя мимо офицера, стараясь не встречаться с ним глазами, чувствуя на себе его тяжёлый, неодобрительный взгляд. И в этот момент, когда я был буквально в двух шагах от него, моё сердце вдруг замерло, а потом заработало с такой бешеной силой, что стало трудно дышать и в висках застучало.

На отвороте его шинели, аккуратно приколотый, поблескивал в полумраке маленький, почти незаметный значок. Изящный, сделанный из темного, возможно, серебряного металла, он был тщательно отполирован.

Стилизованный глаз, вписанный в пирамиду.

Точно такой же, как описал Дед. Тот самый знак.

Я замер на месте, чувствуя, как кровь стынет в жилах и по телу разливается ледяная волна, сковывая движения. Я поднял глаза и посмотрел на Деда. Тот тоже увидел. Его старческое, видавшее виды лицо, только что непроницаемое и суровое, исказилось такой немой, абсолютной гримасой ужаса, какой я не видел даже под самыми жестокими обстрелами, когда смерть пролетала в сантиметрах. Все его мужество, вся его фронтовая закалка, всё то, что позволяло ему годами оставаться в живых, — всё это рухнуло в один миг, обнажив голый, детский, первобытный страх. Он побледнел, его губы задрожали, а глаза стали огромными и полными немого вопроса и отчаяния.

Поручик Зарудин заметил наш застывший, прикованный к его груди взгляд. Его глаза, холодные и пустые, скользнули по мне, по Деду, без тени удивления или вопроса. Лишь легкое, едва уловимое презрение, смешанное с раздражением. Ничего не сказав, не отдав больше никаких приказаний, не сделав и намёка на то, что он понял причину нашего оцепенения, он развернулся на каблуках с вышколенной выправкой и вышел, резко хлопнув дверью, оставив нас в полной темноте и смятении.

Мы стояли в полной, давящей, абсолютной темноте, и только тяжелое, прерывистое, почти астматическое дыхание Деда нарушало гнетущую тишину. Пахло гарью, влажной шерстью, человеческим потом и страхом — острым, животным, всепоглощающим.

— Образцы… — прошептал он в кромешной тьме, и его голос звучал как предсмертный хрип, полный окончательного, бесповоротного прозрения, краха всех надежд. — О, господи… Так оно и есть… Мы все… мы все всего лишь… образцы… для них…

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как удушающий газ, и в этот самый момент тишину снаружи разорвал резкий, леденящий душу, воющий звук немецкой шрапнели. Свист, переходящий в нарастающий, все сокрушающий вой, от которого кровь стынет в жилах.

За ним — второй. Третий. Четвёртый.

Где-то совсем близко, буквально в полусотне шагов, грохнул разрыв, и с потолка посыпалась земля, зашелестели сыпучие струйки грунта. Бревна затрещали.

Ад начался. Атака начиналась. И мы были всего лишь образцами, которые должны были быть брошены в горнило этой бойни без всякого смысла и цели, кроме тех, что были известны людям со значком в виде глаза.

Глава 2

Ад, ворвавшийся в наше узилище, был привычным и от того не менее чудовищным. Земля содрогалась от разрывов, воздух выл и рвался на клочья. Свист шрапнели, дикий, пронзительный, впивался в мозг, заставляя вжиматься в сырую землю, зажмуриваться, молиться любым богам, о которых только можно было вспомнить. Грохот был оглушительным, абсолютным, он стирал мысли, оставляя лишь животный, слепой ужас.

Мы не видели друг друга в кромешной тьме, но слышали — сдавленные стоны, прерывистое, хриплое дыхание, бормотание молитв или просто бессвязный поток слов, вырывавшийся из губ помимо воли. Я прижался к бревенчатой стене, чувствуя, как она вибрирует от близких разрывов, и пытался заставить себя дышать ровнее. Но страх сжимал горло стальным обручем.

— В укрытие! Все в укрытие! — кто-то закричал, и его голос почти потонул в грохоте очередного взрыва где-то прямо над нами.

Посыпалась земля, зашелестел песок. Кто-то тяжело рухнул рядом со мной, закашлявшись. В нос ударил едкий запах серы и гари.

— Дед! — закричал я, пытаясь перекрыть грохот. — Дед, ты где?

Ответа не было. Лишь спустя несколько секунд, в кратковременной паузе между разрывами, я услышал его хриплый, но на удивление спокойный голос:

— Жив, петушок, жив. Прижался, как мышь в норке. Лежи, не шевелись.

Его спокойствие, пусть и наигранное, подействовало на меня отрезвляюще. Я заставил себя перестать дрожать, сжал винтовку, ощущая холод металла под пальцами. Это была единственная реальность, единственная опора в этом безумии.

Обстрел продолжался бесконечно. Казалось, вся артиллерия кайзера обрушилась на наш участок. Свет осветительных ракет, мелькавший в щелях, бросал в блиндаж судорожные, безумные всполохи, выхватывая на мгновение бледные, искаженные лица товарищей, зажмуренные глаза, сжатые кулаки.

И сквозь весь этот грохот и хаос в уме у меня звенели слова Деда. «Образцы… Мы все всего лишь образцы…» Они были страшнее любого взрыва. Они придавали этому аду новый, изощренный смысл. Нас не просто убивали. Нас использовали. Бросали в мясорубку, чтобы посмотреть, что получится. Чтобы собрать «данные».

Мысль о поручике Зарудине, о том холодном, пустом взгляде, о значке на его шинели, заставляла кровь стынуть в жилах. Он был где-то там, в безопасности, и, возможно, смотрел на карту, фиксируя, как гибнет его рота. Как гибнут его «образцы».

Гнев, внезапный и жгучий, ненадолго вытеснил страх. Я стиснул зубы так, что заболела челюсть. Если уж умирать, то не как подопытный кролик. Если уж умирать, то хотя бы с ненавистью к тем, кто устроил эту бойню, а не со слепым страхом перед немцем в окопе напротив.

Обстрел стих так же внезапно, как и начался. Наступила оглушительная, звенящая тишина, давящая своей внезапностью. В ушах стоял непрерывный звон. Я медленно поднял голову, осыпая с себя песок и мелкие камешки.

— Все живы? — прошеслел кто-то в темноте.

Послышались сдавленные ответы, стоны. Поднялась движуха, зажгли огарок свечи, который кто-то предусмотрительно спас. В тусклом свете мы начали разглядывать друг друга. Все были целы, если не считать ссадин и контузии. Но на лицах читалось одно — мы были на грани. Нервы были натянуты до предела.

И тут снаружи, сквозь звон в ушах, до нас донесся новый звук. Не разрывы, не свист. Это был… гул. Низкий, нарастающий, идущий словно из-под земли. Он был едва слышен, но от него по коже побежали мурашки. Он был неестественным, чуждым для этого места.

— Что это? — прошептал Петька, его глаза снова стали круглыми от страха.

— Моторы? Танки? — предположил кто-то неуверенно.

— Не похоже, — мрачно ответил Дед. Он прислушался, его лицо стало сосредоточенным и напряженным. — Это не моторы. Это что-то другое.

Гул нарастал, превращаясь в вибрацию, которую можно было почувствовать ногами. Земля под нами словно загудела. С потолка снова посыпалась земля.

И вдруг этот гул сменился оглушительным, пронзительным свистом, но не падающего снаряда, а чего-то иного. Он резал слух, заставляя вжимать голову в плечи. Казалось, самый воздух сейчас разорвется от напряжения.

— Что происходит?! — закричал кто-то, и в его голосе слышалась паника.

Я выглянул в смотровую щель. Ничейная земля перед нами была пустынна, освещена вспышками далеких разрывов. Но в небе творилось нечто невообразимое. Над немецкими позициями клубилось неестественное, лилово-зеленое свечение, словно гигантское сияние, но не северное, а какое-то зловещее, пульсирующее. От него исходил тот самый гул.

— Господи Иисусе… — пробормотал кто-то за моей спиной. — Это что, новый газ?

Но это было непохоже на газ. Свечение пульсировало, из него во все стороны били молнии — не белые, а те же, лилово-зеленые. Они не достигали наших позиций, рассеиваясь в воздухе, но от них исходила такая мощь, такой ужас, что становилось трудно дышать.

И тогда мы увидели их.

Из немецких окопов поднялись фигуры. Они шли ровным, неспешным строем. Не бежали в атаку, как обычно, а именно шли. Как на параде. И их было… неестественно много. Сотни. Тысячи. Они шли на нас через ничейную землю, и лилово-зеленый свет падал на них, делая их лица мертвенно-бледными.

— Целься! — закричал я, сам не свой, вскидывая винтовку. — Немцы идут!

Но никто не стрелял. Все смотрели на это шествие с немым ужасом. Что-то было не так. Что-то было ужасно не так.

Они шли слишком ровно. Слишком молча. Ни криков «ура», ни одиночных выстрелов. Только мерный, гулкий топот тысяч сапог, сливавшийся с тем гулом, что исходил с неба.

И когда первая шеренга приблизилась на расстояние выстрела, я нажал на спуск. Рывок приклада в плечо, знакомый звук выстрела. Одна из фигур дернулась и упала.

Но остальные не остановились. Не залегли. Они продолжали идти. И тогда я увидел.

Пули, выпущенные мной и другими опомнившимися солдатами, казалось, не наносили им вреда. Они пробивали мундиры, но фигуры не падали. Они шли дальше, и из ран не сочилась кровь, а струился тот самый, лилово-зеленый свет, слабый, но видимый в предрассветных сумерках.

— Что за черт?! — завопил Петька, отчаянно работая затвором. — Они не падают! Они не падают!

Хаос охватил наши окопы. Солдаты стреляли, кричали, некоторые в ужасе бросали оружие и пытались бежать, но натыкались на стенки траншей. Это было массовое помешательство.

Я видел, как пуля попадает немцу в голову. Его каска слетела, но он продолжал идти, и из дыры в голове сочился свет. Я видел, как другому оторвало руку взрывом гранаты — он пошатнулся, но не упал и пошел дальше, и из культи также лилось это мерзкое свечение.

Это были не люди. Это были куклы. Марионетки, наполненные какой-то адской энергией.

И они приближались. Уже были слышны их шаги, уже были видны их лица — пустые, безразличные, с белесыми глазами, устремленными куда-то вперед, сквозь нас.

— Отступать! — заревел Дед, хватая меня за шиворот. — Беги, дурак! Беги, пока живой!

Мы бросились бежать по траншее, смешавшись с другими обезумевшими солдатами. Сзади нарастал топот, слышались странные, механические звуки, хруст, крики тех, кого настигали эти… существа.

Я бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о тела, ящики, спотыкаясь о собственный страх. Мысли путались, в голове стучало только одно: «Образцы. Мы образцы. И они идут за нами».

Мы выскочили из траншеи и побежали в тыл, к леску, который виднелся вдалеке. Кругом бежали такие же перепуганные люди, офицеры пытались остановить бегство, но их не слушали, сметали с ног.

Я оглянулся. Картина была апокалиптической. На наши позиции валом валили эти светящиеся солдаты. Они не стреляли. Они просто шли, сметая все на своем пути. Тех, кто оказывался у них на пути, они хватали руками, и от прикосновения те замирали и падали, словно их жизненная сила была мгновенно высосана. А из их тел также начинал сочиться лилово-зеленый свет, и они медленно поднимались и присоединялись к наступающим.

Это было заразно. Это была чума.

Мы добежали до леска и, не останавливаясь, нырнули в чащу, надеясь, что деревья остановят это шествие. Я упал за валежник, тяжело дыша, и выглянул.

Существа не пошли в лес. Они остановились на опушке, выстроившись в ровную линию. И стояли. Молча. Свет из их ран и глаз постепенно угасал. Они замирали на месте, как статуи. Атака прекратилась.

Наступила тишина. Слышалось только тяжелое дыхание уцелевших, далекие крики. Я оглянулся вокруг. Нас было человек двадцать, не больше. Остальные полегли там или… присоединились к ним,которые стояли на опушке нашего леска.

— Что… что это было? — выдохнул я, обращаясь к Деду.

Он сидел, прислонившись к дереву, его лицо было серым, он был стар и беспомощен.

— Не знаю, сынок, — прошептал он. — Не знаю. Но это… это и есть та самая правда. Та самая война, о которой нам не рассказывали.

И тут мы услышали голоса. Четкие, деловитые. Не испуганные, не панические. Мы выглянули из-за деревьев.

По краю леса шла группа офицеров. Наши. Во главе — полковник, с седыми усами. Рядом с ним — поручик Зарудин. Они не обращали внимания на трупы, на разрушения. Они шли вдоль линии замерших, окаменевших существ, и поручик что-то записывал в блокнот. Полковник что-то говорил, указывая на одного из «солдат», у которого из груди торчал штык.

Они подошли к нему совсем близко. Полковник небрежным движением достал из кобуры пистолет и выстрелил существу в голову. Раздался сухой, щелкающий звук. Существо не дрогнуло. Из новой дыры также на мгновение брызнул лиловый свет и погас.

Полковник удовлетворенно кивнул, сказал что-то Зарудину. Тот записал.

Потом они повернулись и пошли обратно, в сторону штаба. Они даже не посмотрели в нашу сторону. Они делали свою работу. Собирали данные. Изучали образцы.

Мы сидели в кустах, промокшие, грязные, в рваной одежде, и смотрели им вслед. Мы были никем. Призраками. Неудачными образцами, которые почему-то уцелели.

И в тот момент я понял, что мы мертвы. Даже если мы выживем в этой войне, мы уже мертвы. Потому что мы видели слишком много. Мы знали слишком много. И для людей вроде полковника и Зарудина мы были лишь ошибкой, которую нужно исправить.

Дед посмотрел на меня. В его глазах я увидел то же понимание.

— Бежим, — тихо сказал он. — Пока они не решили, что пора зачищать брак.

Мы отползли глубже в лес, оставляя позади поле боя, усеянное мертвыми и… не-мертвыми. Мы были одни. Совершенно одни. И за нами охотились не только немцы.

Глава 3

Лес, в который мы нырнули, был не похож на русские чащобы. Он был каким-то аккуратным, ухоженным, даже сейчас, исковерканный взрывами и прореженный снарядами. Деревья стояли ровными рядами — бук, граб, местами сосна. Но эта упорядоченность лишь усиливала ощущение сюрреалистичности происходящего. Мы, грязные, оборванные, с дикими глазами, были здесь чужаками, пятном на акварельном пейзаже.

Мы бежали, не разбирая дороги, глубже и глубже, пока легкие не стали гореть огнем, а ноги не стали подкашиваться от усталости и адреналинового отката. Наконец, Дед, тяжело дыша, уперся руками в колени и знаком остановил нас.

— Хватит… — выдохнул он, его слова вырывались клубами пара на холодном воздухе. — Дальше бежать — себя добивать. Остановимся.

Мы рухнули на сырую, покрытую прошлогодней листвой землю. Нас было семеро. Я, Дед, Петька, еще трое солдат из нашего взвода — молчаливый здоровяк Гришка, бывший портной из Витебска Абрам, и вечно чем-то недовольный, язвительный Сидорук. И один совершенно незнакомый парень в форме зуавов, французский колониальный стрелок, он присоединился к нам в общей панике, его темное лицо было испачкано сажей и землей, а глаза безумно блестели.

Минуту мы просто молчали, слушая, как бьются наши сердца и как где-то далеко, со стороны фронта, еще рокочут орудия и слышны отголоски боя. Того самого, странного боя.

Петька первый нарушил тишину. Он сидел, обхватив колени, и мелко дрожал, как в лихорадке. — Они… они же не люди, — прошептал он, не поднимая головы. — Они же… светились. Из них свет лился вместо крови. Это что, Дед? Колдовство? Немецкое колдовство?

Дед молча достал кисет, начал медленно, с трясущимися руками, крутить цигарку. Его молчание было красноречивее любых слов.

— Да какое там колдовство! — зло вырубил Сидорук, сплевывая в сторону. — Газы, яды какие-то новейшие! Отравляют нас, сволочи, а нам мерещится всякая хрень! Галлюцинации!

— Галлюцинации пули не пробивают, — хрипло сказал Гришка, осматривая свой штык. — Я в одного стрелял. В упор. В грудь. Он даже не дрогнул.

— А наши… — встрял Абрам, его умное, испуганное лицо было обращено в сторону позиций. — Наши офицеры… они же… они с ними возились, как с образцами. Смотрели, записывали. Они знали. Они знали, что это будет!

Француз что-то быстро и взволнованно заговорил на своем языке, тыча пальцем то в сторону немцев, то в небо. Мы не понимали слов, но смысл был ясен: «Это нечто ужасное, я такого никогда не видел».

Я посмотрел на Деда. Он наконец закурил, затянулся глубоко, закрыв глаза. — Всё просто и всё сложно, пацаны, — произнес он на выдохе, выпуская дым. — Немцы что-то придумали. Что-то очень скверное. А наши начальники… наши начальники об этом в курсе. Им интересно не остановить это, а изучить. Понять, как это работает. А мы для них… расходный материал. Полевые испытания. Как эти кролики, которых морят газом в лабораториях.

— Так мы же свои! — почти взвыл Петька. — Русские! Мы за них воюем!

— Для них мы — цифры, — безжалостно заключил Дед. — И сейчас мы для них — брак. Брак производства. Те образцы, которые не должны были выжить. Которые видели то, чего видеть не должны были. И с браком, — он посмотрел на каждого из нас, — обычно поступают одним образом. Утилизируют.

По спине пробежал ледяной холод. Он озвучил то, что все мы боялись признать. Мы были не просто солдатами, затерявшимися за линией фронта. Мы были свидетелями. Ненужными свидетелями.

— Что делать? — тихо спросил я. — Куда идти?

— Идти никуда не надо, — сказал Сидорук. — Надо найти своих! Найти генерала, всё ему рассказать! Он разберётся! Он наведёт порядок!

Дед горько усмехнулся. — А ты уверен, Сидорук, что твой генерал не носит такой же значок, как наш ротный? Глазик в пирамидочке? Уверен?

Сидорук открыл было рот для возражения, но закрыл. Неуверенность заглянула и в его глаза.

— Значит, надо в штаб! К главнокомандующему! К самому Лохвицкому! — не унимался он, но уже без прежней уверенности.

— А нас туда пустят? — спросил я. — Или как раз по дороге и настигнет «несчастный случай»? В спину ножом от патруля или шальная пуля?

Воцарилось тягостное молчание. Француз, видя наши мрачные лица, тоже приумолк.

— Значит, надо прорываться к своим, — сказал Гришка. — К обычным солдатам. В окопы. Рассказать им. Они поймут. Они не дадут нас в обиду.

— И что ты им расскажешь? — едко спросил Абрам. — Что видел светящихся мертвецов и офицеров-колдунов? Тебя примут за контуженного и сдадут санитарам. А санитары… — он многозначительно посмотрел на нас, — могут оказаться из тех же.

Мы замолчали, понимая, что он прав. Наш рассказ был бы похож на бред сумасшедшего. Нас бы не поняли. Нас бы изолировали. Или того хуже.

— Тогда что? — в отчаянии спросил Петька. — Сидеть здесь и ждать, пока нас найдут?

— Нет, — твердо сказал Дед, бросая окурок. — Мы будем делать то, что должны делать солдаты. Выживать. А для этого нужно понять, с чем мы имеем дело. Нужно найти доказательства. Не слова, а железные доказательства. Тогда, может, кто-то и поверит.

— Какие доказательства? — удивился я.

— Тела, — мрачно сказал Дед. — Надо найти одного из этих… существ. Осмотреть его. Узнать, что это. Может, на нем клеймо есть, номер. Может, внутри не свет, а провода. Надо понять. А сидя здесь, мы ничего не поймем.

Идея лезть к одному из этих светящихся монстров вызывала у меня священный ужас. Но альтернатива — пассивное ожидание смерти — была хуже.

— Они же на опушке стоят, — сказал Гришка. — Цепью. Как вкопанные.

— Значит, надо подобраться к тому, что подальше, к краю, — сказал Дед. — Тихо. Осторожно. Поняли?

Все молча кивнули. Даже Сидорук не стал спорить. Страх перед неизвестностью оказался сильнее страха перед начальством.

Мы двинулись краем леса, петляя между деревьями, стараясь не шуметь. Лес постепенно редел. Сквозь стволы уже была видна опушка и то, что за ней — изрытая воронками ничейная земля и наши бывшие позиции.

И вот мы их увидели. Они стояли ровной, неестественной линией, словно часовые, поставленные на вечный пост. Десятки, сотни фигур в немецких и французских мундирах. Неподвижные. Безмолвные. В предрассветном сумраке они казались статуями, покрытыми инеем. Ничто не выдавало в них недавнюю страшную жизнь — ни свет из ран, ни движение. Они просто стояли.

Выбрав одного, который стоял чуть в стороне, почти в кустах, мы начали подкрадываться. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый хруст ветки под ногой отдавался в ушах грохотом. Мы приблизились на двадцать шагов. Пятнадцать. Десять.

Вблизи он был еще страшнее. Это был молодой парень, почти мальчик, в форме французского пехотинца. Его лицо было восковым, застывшим в пустом, безразличном выражении. Глаза были открыты и затянуты молочно-белой пеленой. На его мундире зияло несколько пулевых отверстий. Из них не сочилась кровь. Края ран были черными, обугленными, будто их прожгли изнутри.

Дед знаком приказал нам остаться на месте и сам, пригнувшись, сделал несколько шагов вперед. Он замер в метре от существа, изучая его. Потом медленно, очень медленно, протянул руку и дотронулся штыком до его груди.

Никакой реакции. Существо стояло, как истукан.

Ободренный, Дед сделал еще шаг. И в этот момент раздался резкий, сухой щелчок, словно сработала ловушка.

Мы все вздрогнули. Но щелчок раздался не от существа. Он донесся из-за спины.

Мы обернулись. Из-за деревьев вышел патруль. Трое наших же солдат с винтовками наизготовку. Но это были не обычные солдаты. Их форма была чище, новее, на плечах — погоны военной полиции. И вел их знакомый нам поручик Зарудин.

Его лицо было холодным и невозмутимым. Он не выглядел уставшим или испуганным. Он выглядел так, будто вышел на утреннюю прогулку.

— Ну что же вы, ребята, отстали от части? — произнес он гладко, без всякой интонации. — Бегство с позиций знаете каким наказанием карается?

Мы замерли, парализованные. Дед медленно выпрямился, не сводя глаз с Зарудина.

— Мы не бежали, ваше благородие, — хрипло сказал он. — Мы отступали. Как и все. Немцы применили новое оружие.

— Какое же это оружие? — Зарудин сделал несколько шагов вперед, его взгляд скользнул по неподвижному существу, стоящему рядом, без всякого интереса. — Видите? Стоит себе, никого не трогает. Может, это просто манекены? Психологическая атака. А вы поддались панике и побежали. Позорили часть.

— Ваше благородие, они ходили! Они светились! — не выдержал Петька. — Они убивали!

Зарудин посмотрел на него так, будто увидел что-то неприятное на своем сапоге. — Контузия, — заключил он. — Галлюцинации. Санитаров ему. Остальных — в штаб. Будем разбираться.

«Санитаров» прозвучало как приговор. Мы все поняли, что в штабе нас ждет не разбирательство, а тихий, безвозвратный конец. «Брак» будет утилизирован.

Дед посмотрел на меня, потом на Гришку. В его глазах читалось одно: «Бежать».

Но было уже поздно. Сзади, из чащи, вышли еще двое «санитаров» с аптечками, но в их глазах не было ни капли медицины, лишь холодная решимость.

— Спокойно, ребята, — сказал Зарудин, и его рука легла на кобуру пистолета. — Не делайте глупостей. Всё будет по уставу.

В этот момент французский зуав, который до этого молчал, что-то крикнул на своем языке и рванулся в сторону, в чащу. Прогремел выстрел. Поручик выхватил пистолет и почти не целясь выстрелил ему в спину. Зуав вскрикнул и упал лицом в листья, дернулся несколько раз и затих.

Этот выстрел стал сигналом. Все поняли, что пощады не будет.

Гришка с ревом бросился на ближайшего полицейского, сбивая его с ног. Раздались еще выстрелы. Язык пламени вырвался из ствола винтовки одного из «санитаров». Пуля просвистела у меня над ухом.

Я увидел, как Дед, пригнувшись, побежал вдоль опушки, увлекая за собой Петьку. Я рванул за ними. Сзади гремели выстрелы, крики, чей-то предсмертный хрип.

Мы бежали, не оглядываясь, петляя между деревьями. Пули щелкали по стволам, срезали ветки над головой. Мы были дичью на охоте. И охотники были своими.

Мы добежали до небольшого оврага и скатились на дно, в промозглую грязь и гниющие листья, стараясь затаиться.

Выстрелы стихли. Послышались голоса. Спокойные, деловые.

— Двоих уложил. Один раненый, добейте. Остальные разбежались. — Искать? — Нет. Не тратить время. Они далеко не уйдут. Вернемся к работе.

Шаги стали удаляться. Мы лежали, не дыша, прижавшись к холодной земле. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Прошло возможно минут десять. Я рискнул выглянуть.

Овраг был пуст. Никого. Только мы трое — я, Дед и Петька. Остальные… Остальные остались там. Гришка, Абрам, Сидорук, француз. Ликвидированный брак.

Петька тихо плакал, уткнувшись лицом в рукав. Дед сидел, обхватив голову руками, его плечи тряслись. Я просто смотрел в серое, холодное небо, чувствуя, как во мне умирает последняя надежда. Мы были не просто в тылу врага. Мы были в тылу своей же армии. И эта армия видела в нас угрозу, которую нужно устранить.

Мы были образцами. И с образцами, вышедшими из-под контроля, поступают только одним образом.

Глава 4

Мы пролежали на дне оврага, кажется, целую вечность. Холодная грязь просачивалась под одежду, заставляя зубы стучать от озноба, но мы боялись пошевелиться. Каждый шорох, каждый скрип ветки заставлял вжиматься в землю, сердце замирало в ожидании выстрела, грубых рук, хватающих за шиворот.

Но вокруг была лишь мертвая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в голых ветвях и нашим собственным прерывистым дыханием. Преследователи ушли. Они сочли нас недостаточной угрозой или же просто отложили «зачистку» на потом. Мы были мелкими сошками в их большой игре, браком, который не стоило разыскивать по всему лесу — мы и сами сгинем.

Наконец, Дед пошевелился. Он медленно, со стоном поднялся, его кости скрипели. — Вставать, — прохрипел он. — Заледенем тут, как собаки. Надо двигаться.

— Куда? — безнадежно спросил Петька, не поднимая головы. Его истерика прошла, сменилась апатией, пустотой. — Они везде. Наши, немцы… все они против нас.

— Пока мы живы — надо двигаться, — упрямо повторил Дед. — Значит, не всем против нас. Значит, у нас есть шанс. Надо найти таких же, как мы. Таких же… бракованных.

Его слова прозвучали горькой шуткой, но и правдой. Мы были изгоями, отверженными по обе стороны фронта. Значит, где-то должны были быть другие такие же.

Мы выползли из оврага, отряхиваясь от липкой грязи. Лес встретил нас молчаливым равнодушием. Мы шли наугад, углубляясь в чащу, подальше от опушки и того кошмара, что остался позади. Инстинкт гнал нас прочь от людей, в самую глушь.

Мы шли несколько часов. Светлело. Хмурое серое небо проглядывало сквозь переплетение ветвей. Мы молчали, прислушиваясь к лесу и к самим себе. Голод давал о себе знать нытьем в желудке, но есть было нечего. Воды тоже — лишь грязные лужи в воронках.

Петька окончательно выбился из сил и споткнулся о корень, растянувшись на земле. Он не плакал, просто лежал, уставившись в небо, и было ясно, что дух его сломлен.

— Дальше не могу, — простонал он.

Дед остановился, огляделся. Мы были в самой гуще леса, в месте, куда, казалось, не ступала нога человека. И тут он заметил едва видимую тропинку, протоптанную, скорее всего, кабанами или косулями. Она вела вниз, к заросшему кустарником склону.

— Пошли туда, — указал он. — Может, ручей найдем.

Мы поплелись за ним, буквально волоча ноги. Тропинка вилась между валунов и уводила под нависший склон, поросший мхом и папоротником. И там, позади густой завесы ежевики, оказался вход. Небольшой, почти полностью скрытый. Пещера? Подземный ход?

Дед раздвинул колючие ветки, и мы протиснулись внутрь.

Воздух внутри был влажным, пах сыростью и грибами, но это был кров. Узкий проход через пару метров выводил в небольшую пещеру, точнее, грот. Высота позволяла стоять в полный рост, а в ширину и длину он был метра три на четыре. С потолка свисали корни деревьев, в углу сочилась вода, образуя небольшое чистое озерцо. Было сухо и относительно безопасно.

— Вот и дом, — мрачно пошутил Дед, осматривая наше новое убежище.

Мы рухнули на землю, не в силах двигаться дальше. Первым делом — к воде. Мы пили жадно, зачерпывая воду ладонями, умывались, смывая с себя грязь и кровь. Вода была ледяной, но живительной.

Потом наступила очередь голода. Мы обыскали карманы. У меня нашелся недоеденный сухарь и кусок сахара. У Деда — щепотка махорки и обрывок газеты. У Петьки — ничего. Мы разделили сухарь на троих. Это было ничто, но хотя бы символично.

Сидели в темноте, прислушиваясь к звукам снаружи. Лес жил своей жизнью — щебетали птицы, шуршали мыши, капала вода. Ни выстрелов, ни голосов. Казалось, мы одни на всей планете.

— Что будем делать? — снова задал я свой вечный вопрос, обращаясь больше к самому себе, чем к другим.

— Ждать, — ответил Дед. — Ночью попробую сходить на разведку. Надо найти еду. И узнать, что творится вокруг.

— А если они нас найдут? — спросил Петька, и в его голосе снова запрыгали испуганные нотки.

— Тогда будем драться, — просто сказал Дед. — Но это укрытие хорошее. Найти нас тут непросто.

Он достал свой трофейный немецкий кортик и начал точить его о камень. Скрип стали был единственным звуком, нарушающим тишину нашего убежища.

Часы тянулись мучительно медленно. Мы пытались спать, но сон не шел. Голод, холод и страх не давали расслабиться. Мы просто сидели в темноте, каждый на своем островке отчаяния.

Петька снова заплакал, тихо, по-детски. — Я домой хочу, — шептал он. — К мамке. Я не хочу тут умирать.

— Никто не хочет, щенок, — хрипло сказал Дед. — Но раз уж попал сюда, надо держаться. Думай о хорошем.

— О каком хорошем? — всхлипнул Петька. — Одни монстры кругом.

— А ты подумай, почему мы до сих пор живы, — сказал Дед. — Нас сколько было? Семеро. Трое осталось. Почему мы? Может, нам просто повезло. А может, не просто так.

Его слова были слабым утешением, но другой надежды у нас не было.

Я попытался думать о хорошем. О доме. О теплой печке. О том, как мы с отцом ходили в лес за грибами… Но воспоминания были острыми, как лезвие, они ранили больнее, чем голод. Они напоминали о том, что, возможно, я никогда этого больше не увижу.

Снаружи стемнело. Дед поднялся. — Я пошел. Сидите тихо. Не шумите. Если я не вернусь к утру… — он не договорил, но мы поняли. — Держитесь вдвоем. Ищите других.

Он бесшумно исчез в темноте прохода, оставив нас в полной темноте и тишине.

Мы с Петькой сидели, прижавшись друг к другу для тепла, и слушали, как бьются наши сердца. Каждая минута ожидания казалась вечностью. Каждый шорох снаружи заставлял вздрагивать и вжиматься в стену.

Вдруг Петька дернул меня за рукав. — Слышишь? — прошептал он.

Я затаил дыхание. Да, слышал. Со стороны входа доносился шорох. Негромкий, осторожный. Но это был не Дед. Дед двигался бы бесшумно.

Шорох приближался. Кто-то пробирался через кусты к нашему укрытию.

Я схватил винтовку, хоть и понимал, что патронов осталось мало, а шум выстрела выдаст нас. Петька замер, его дыхание стало частым и прерывистым.

В проходе мелькнула тень. Чья-то фигура протиснулась внутрь и замерла, ослепленная темнотой.

— Стой! — сказал я громким шепотом.

— Кто здесь? — раздался тихий, испуганный голос. Не немецкий. Французский.

Я не ответил, прицелился в темноту, стараясь разглядеть пришельца.

— Не стреляйте! — голос дрожал. — Я свой! Я бежал! Я видел… я видел ужасное!

Он говорил на ломаном русском, с сильным акцентом. Видимо, выучил несколько фраз за время службы с нами.

— Выходи на свет, — скомандовал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Медленно. Руки чтобы были видны.

Фигура сделала шаг вперед, в слабый свет, пробивавшийся из прохода. Это был еще один зуав. Молодой, темнокожий, его лицо было искажено страхом, форма порвана и испачкана грязью.

— Я бежал, — повторил он, дрожа. — От них. От мертвых. И от живых тоже. Они везде.

Он был один. И он был таким же, как мы. Испуганным, затравленным, лишним.

Я опустил винтовку. — Садись. Рассказывай.

Зуав, которого звали Али, рассказал свою историю. Он был из того же подразделения, что и первый, застреленный Зарудиным. Они попали под ту самую атаку. Он видел, как его товарищи гибли и… восставали. Он видел, как офицеры хладнокровно расстреливали паникеров и изучали «образцы». Он бежал, как и мы, и так же, как мы, был загнан в этот лес.

— Они не люди, — твердил он, качая головой. — Офицеры. Они смотрят на нас… как на скот. Я видел, как они… как они разговаривали с немцами. После боя. Спокойно. Как старые друзья.

Ледяной холодок пробежал по моей спине. Значит, это был не просто эксперимент одной стороны. Это было… сотрудничество. Заговор. Война велась для чего-то другого. А мы, солдаты, были всего лишь топливом для этой страшной машины.

Вскоре вернулся Дед. Он принес с собой несколько корешков, похожих на картошку, и горсть каких-то ягод. Еда так себе, но лучше, чем ничего. Увидев Али, он нахмурился, но, выслушав нас, лишь кивнул.

— Значит, нас уже четверо, — заключил он. — Брак растет.

Ночью мы по очереди дежурили. Спали урывками, просыпаясь от каждого звука. Но лес молчал. Наше убежище пока оставалось ненайденным.

Утром мы с Дедом снова отправились на разведку. Нам нужно было найти еду и, если повезет, узнать что-то новое. Мы двигались краем леса, стараясь не выходить на открытое пространство.

И вот мы снова увидели их. Тех самых «образцов». Они все так же стояли на опушке, неподвижные, как статуи. Но теперь возле них копошились люди. Не солдаты, а люди в темных комбинезонах, с какими-то ящиками и приборами. Они обходили каждого «солдата», что-то замеряли, делали пометки в планшетах. Среди них мы узнали полковника с седыми усами и поручика Зарудина. Они что-то обсуждали, указывая на отдельных «образцов».

Это было жуткое зрелище. Как будто садовники обходят свои сады. Или мясники на скотобойне.

И тут я увидел нечто, от чего кровь застыла в жилах. Один из людей в комбинезонах подошел к «образцу» — тому самому молодому французу, которого мы осматривали, — и что-то вколол ему в руку шприцем. Затем он отошел.

Прошло несколько секунд. И «образец» дернулся. Сначала его рука, потом нога. Он сделал шаг. Потом другой. Его движения были резкими, механическими. Он повернулся и… пошел. Не вперед, на наши позиции, а вдоль линии, как часовой, совершающий обход.

Ему сделали инъекцию. И оживили. Снова.

Зарудин что-то записал в блокнот, довольно кивнул.

Они не просто изучали их. Они управляли ими.

Мы отползли назад, в глубь леса, и побежали к нашему убежищу. Мы несли с собой страшную новость. Это было не стихийное бедствие. Это был контролируемый процесс. Над нами ставили чудовищный эксперимент, и по ту сторону фронта были те, кто руководил этим.

Вернувшись в пещеру, мы молча поделились с Петькой и Али тем, что видели. Ужас на их лицах сменился чем-то другим. Не страхом, а холодной, беспощадной яростью.

— Значит, так, — тихо сказал Дед, глядя на нас своими старческими, но полными огня глазами. — Теперь мы знаем. Мы — брак. Мы — ошибка в их расчетах. И наша задача — стать самой большой ошибкой в их жизни. Мы должны выжить. Мы должны рассказать. Мы должны найти способ остановить это.

Он посмотрел на каждого из нас. — Мы больше не солдаты. Мы — свидетели. И мы будем мстить. Не за царя, не за отечество. За себя. За всех, кого они превратили в своих кукол.

Мы молча кивнули. Страх никуда не делся. Но к нему добавилась новая сила — сила ненависти и решимости. Мы были образцами, которые решили пойти против своих создателей.

И наша война только начиналась.

Глава 5

Наше новое «убежище» в подвале разрушенной фермы было немногим лучше пещеры. Воздух был спертым и пах плесенью, гниющим деревом и еще чем-то сладковато-химическим, что щекотало ноздри и вызывало легкую тошноту. Через выбитые окна, затянутые гнилой мешковиной, пробивался тусклый свет умирающего дня, окрашивая груды хлама в багровые тона. Мы нашли этот заброшенный участок на краю леса, далеко от основных дорог. Идеальное место, чтобы затеряться и… чтобы тебя не нашли.

Дед назвал нас «браком». Я все чаще ловил себя на мысли, что мы больше похожи на призраков. Мы двигались бесшумно, говорили шепотом, питались тем, что удавалось раздобыть ночью — краденой картошкой с поля, яйцами из курятника заброшенной фермы, однажды даже поймали и съели сырого ежа. Мы были тенями, невидимыми для мира, который продолжал вести свою обычную, страшную войну, даже не подозревая о той, второй, что велась в его тени.

Но знание нашего положения не делало его легче. Страх стал нашим постоянным спутником, фоновым шумом сознания. Страх быть обнаруженным немцами. Страх быть найденными своими. Страх перед теми, кто стоял неподвижной стеной на опушке леса, ожидая команды.

Мы почти не разговаривали. Экономили силы. Да и что было говорить? Все возможные темы для разговоров были исчерпаны, все гипотезы — выдвинуты и отвергнуты. Оставалось только ждать и пытаться выжить.

Именно молчание, впрочем, и спасло нас в тот вечер.

Мы сидели в углу подвала, деля скудный ужин — полусырую картофелину и кусок черствого хлеба, найденного в разоренном доме. Вдруг Петька, самый чуткий из нас, резко поднял голову и замер, прислушиваясь.

— Слышите? — прошептал он, и его глаза снова стали круглыми от страха.

Мы затаили дыхание. Сначала ничего. Поток доносился сквозь привычные звуки вечернего леса — шелест листьев, стрекот цикад. Но потом… да. Приглушенный рокот моторов. Не грузовиков, нет. Что-то более легкое, быстрое. И он приближался.

Мы метнулись к щелям в заколоченных окнах. Из леса, по едва заметной полевой дороге, вырулил мотоцикл с коляской. Немецкий. Он остановился метрах в пятидесяти от нашего укрытия. Из коляски вылез офицер в форме Вермахта, но не полевой, а парадной, чистый, выглаженный. Он что-то сказал водителю, тот остался на месте, а офицер, поправив фуражку, направился к развалинам фермы.

Сердце упало. Нас нашли. Сейчас он войдет…

Но офицер прошел мимо дома. Он обошел его и направился к одиноко стоявшему на краю поля сараю, наполовину сгоревшему. Он шел уверенно, точно знал куда.

Любопытство пересилило страх. Мы, как мыши, поползли по подвалу к другой щели, откуда был виден сарай.

Офицер подошел к сараю, осмотрелся — не видит ли кто — и не стал открывать замок. Вместо этого он наклонился и, отодвинув подошвой сапога кусок обгоревшего бревна, нащупал что-то на земле. Раздался тихий, металлический щелчок. И тогда одна из досок в стене сарая, та, что казалась наглухо прибитой, отъехала в сторону, как дверь.

Потайной вход.

Офицер юркнул внутрь, и доска бесшумно вернулась на место.

Мы переглянулись. В наших глазах читалось одно и то же: что черт возьми?

Прошло может минут пятнадцать. Дверца снова открылась, и офицер вышел. Но он был не один. С ним был еще один человек, в длинном кожаном плаще и фуражке, с тростью в руке. Гражданский. Они о чем-то коротко поговорили. Гражданский что-то передал офицеру — небольшой конверт. Офицер щелкнул каблуками, отдал честь — гражданскому! — и быстрым шагом направился к своему мотоциклу.

В этот момент гражданский повернулся, чтобы запереть потайную дверь, и луч заходящего солнца упал на его лацкан.

На темной ткани плаща был приколот небольшой значок. Издалека его нельзя было разглядеть, но мы уже знали, что искать. И форма его была до боли знакомой — пирамида с глазом.

Еще один. Здесь, в глуши, в тылу, они встречались. Немецкий офицер и… кто? Кто этот гражданский? Француз? Бельгиец? И что за тайна скрывалась в этом обгоревшем сарае?

Мотоцикл завелся и укатил обратно в лес. Гражданский, убедившись, что он скрылся из виду, повернулся и зашагал прочь, в противоположную сторону, по направлению к ближайшей деревне, аккуратно постукивая тростью.

Мы еще долго сидели в полной тишине, не решаясь пошевелиться. Открытие было ошеломляющим. Это было не просто сотрудничество отдельных офицеров. Это была система. Сеть. Они были везде. И эта встреча… она была рутинной, деловой. Обыденной.

— Надо проверить сарай, — наконец выдохнул Дед. Его глаза горели. — Это наш шанс. Там могут быть ответы.

Дождались полной темноты. Ночь была безлунной, небо затянуто тучами — идеальное прикрытие. Мы, как тени, выскользнули из подвала и крадучись подбежали к сараю.

Дед нашел доску, под которой была спрятана замаскированная кнопка или рычаг. Он осторожно надавил на нее ногой. Раздался тот же щелчок, и потайная дверь отъехала.

Внутри пахло маслом, озоном и пылью. Дед зажег заранее приготовленный огарок свечи.

Мы ахнули.

Это был не сарай. Вернее, сарай был лишь маскировкой. Внутри находилась настоящая лаборатория. По стенам стояли стеллажи с приборами — стеклянные колбы, медные спирали, странные аппараты, испещренные шкалами и стрелками, похожие на гигантские радиолампы. На столе в центре лежали чертежи и схемы, испещренные теми же готическими символами, что мы видели в портфеле. Повсюду валялись провода, вакуумные трубки, кристаллы кварца.

И на одной из стен висела большая карта региона. На ней были отмечены не войска, не позиции. А странные символы — те же пирамиды с глазами, только разных размеров. Одни были обведены красным, другие — синим. От некоторых расходились волнистые линии, образуя сложную паутину. И в центре этой паутины, в самом эпицентре, находился наш сектор. Тот самый, где мы впервые столкнулись с «образцами».

— Господи… — прошептал Петька. — Да они… они всю местность изучили.

— Не изучили, — мрачно поправил Дед, вглядываясь в карту. — Они ее… подготовили. Как огород для посадки. Смотри. — Он ткнул пальцем в несколько символов, обведенных красным. — Это, я думаю, наши передовые позиции. Там, где были самые ожесточенные бои. Где больше всего убитых. А синие… не знаю. Может, места силы какие? Или точки ввода их дьявольской энергии?

Али, наш зуав, подошел к столу и осторожно, будто боясь обжечься, потрогал один из чертежей. На нем было изображено сложное устройство, напоминающее и батарею, и арфу, с человеком, прикованным в центре. Подпись гласила: «Übertrager – Projekt „Uhrwerk“ – Phase III» — «Передатчик — Проект «Часовой механизм» — Фаза III».

— Часы, — перевел я с трудом, вспоминая школьный немецкий. — Они заводят какой-то часовой механизм.

— И мы — шестеренки в нем, — заключил Дед.

Мы начали обыскивать лабораторию, стараясь не шуметь. В ящиках стола мы нашли блокноты с записями, папки с отчетами. Многие были на немецком, но некоторые — на французском. Али принялся их листать, его глаза бегали по строчкам.

— Здесь что-то про… концентрацию энергии, — шептал он, переводя на ломаном русском. — Про «пробуждение спящих каналов». Про… жертвоприношение. Они называют это «топливом». Топливом для машины.

Я открыл небольшой металлический ящик. Внутри, на бархатной подложке, лежали несколько странных предметов. Не приборы, больше всего это было похоже на древние артефакты. Кристалл, испещренный искусной резьбой, похожий на символы с карты. Небольшая бронзовая фигурка, изображающая символ того же глаза в пирамиде. И несколько медальонов из темного дерева с выжженными на них рунами.

Я взял один из медальонов. Дерево было холодным на ощупь, несмотря на тепло в комнате. И от него исходила едва уловимая вибрация, словно он был живым.

В этот момент Али ахнул. — Смотрите! — Он указал на одну из папок. В неё был вложен ,помимо документов, фотография. Групповой снимок. Несколько человек в лабораторных халатах и военной форме стоят в подобной же лаборатории. И на груди у каждого, будь то халат или мундир, был тот самый значок. И среди них… среди них был тот самый гражданский в плаще. А рядом с ним, улыбаясь, стоял наш старый знакомый — поручик Зарудин. Они были не просто сообщниками. Они были коллегами.

И тут снаружи донесся звук. Не мотоцикла. Нет. Это был скрип колес по грунтовой дороге. И голоса. Приближающиеся.

Мы замерли, переглянувшись в ужасе. Кто-то ехал к сараю.

— Назад! В укрытие! — прошипел Дед, задувая свечу.

Мы бросились к потайной двери, но было уже поздно. Снаружи послышались шаги, несколько голосов, говорят по-французски. Дверь сарая, настоящая, скрипнула и открылась.

Мы отпрянули вглубь лаборатории, за стеллажи с приборами, прижимаясь к холодному металлу, стараясь не дышать.

В сарай вошли двое. Один — тот самый гражданский с тростью. Второй — мужчина в форме французского офицера, но не строевого, а из тыловых служб, упитанный, с надменным лицом.

— …абсолютно уверен, что передача данных пройдет без сбоев, — говорил гражданский на беглом французском. — Кольцо почти замкнуто. Осталось лишь активировать центральный узел.

— Ваши немецкие друзья слишком торопятся, месье Леклерк, — ответил офицер, и в его голосе звучала высокомерная снисходительность. — Нам нужны гарантии. Гарантии, что после… очистки… территория перейдет под наш контроль, а не станет полигоном для ваших дальнейших экспериментов.

— Не сомневайтесь, генерал, — Леклерк (если это был он) улыбнулся, и его улыбка была холодной и скользкой, как у змеи. — Протокол подписан лично. Мы создаем новый порядок. А для нового порядка нужно новое… чистое поле. Старые методы устарели. Война — слишком неэффективный инструмент. Наш способ… куда радикальнее.

Они говорили о нас. О тысячах солдат, сражающихся и умирающих в окопах, как о назойливых мухах, которых нужно уничтожить ради «чистого поля». Война для них была лишь фоном, ширмой для их чудовищных планов.

— А «образцы» с прошлой недели? — спросил генерал. — Были сообщения о… нестабильности в секторе семь.

— Незначительные отклонения, — отмахнулся Леклерк. — Брак производства. Он был ликвидирован. Несколько единиц, впрочем, ускользнули. Местные партизаны вероятно их укрыли. Не представляют угрозы. Их разыскивают.

Меня бросило в холодный пот. Они знали о нас. Искали.

— Надеюсь, — проворчал генерал. — Последнее, что нам нужно — слухи до того, как все будет готово. Покажите мне последние показания.

Они прошли дальше в лабораторию, к столу с приборами. Мы же прижались к стеллажам, стараясь стать невидимками. Я сжимал в кармане тот самый деревянный медальон, и его холод, казалось, проникал мне прямо в душу.

Леклерк что-то включил. Один из аппаратов на столе загудел. Замигали лампочки. На матовом стекле экрана появились прыгающие зеленые линии, похожие на кардиограмму, только куда более хаотичные.

— Видите? — сказал Леклерк с гордостью в голосе. — Энергетический фон стабилизируется. Поле выравнивается. «Часовой механизм» заведен. Осталось лишь повернуть ключ. И тогда…

Он не договорил. Его взгляд упал на пол. Прямо на тот самый медальон, который я держал в кармане. Вернее, на цепочку от него. Она выскользнула у меня из кармана и лежала на полу, поблескивая в тусклом свете приборов.

— Что это? — резко спросил он, и его глаза сузились.

Я попытался спрятаться глубже в тени, но было поздно. Леклерк уже смотрел прямо на меня. Его лицо исказилось от гнева и изумления.

— Кто здесь?! — закричал он.

Генерал вскрикнул и потянулся к кобуре.

Действовать нужно было мгновенно. Дед, не раздумывая, схватил с пола тяжелый латунный шар — часть какого-то прибора — и со всей силы швырнул его в стену с колбами.

Раздался оглушительный звон бьющегося стекла. Колбы с жидкостью разлетелись на осколки. Из одной вырвалась струя едкого дыма, заполняя помещение.

— Беги! — заревел Дед, хватая меня за руку.

Мы рванули к потайному выходу, вслепую, в дыму. Сзади раздались выстрелы — генерал палил куда попало, ослепленный яростью и страхом. Пуля просвистела у самого моего уха, ударив в стену.

Я нащупал кнопку, нажал на нее. Дверь со скрипом отъехала. Мы вывалились наружу, в холодную ночь, и побежали, не разбирая дороги, подальше от сарая, от криков, от выстрелов.

Мы бежали, пока снова не оказались в спасительной чаще леса. Остановились, тяжело дыша, прислушиваясь. Никто не преследовал. Видимо, они не решились гнаться за нами в темноте.

Мы смотрели друг на друга — перепачканные, испуганные, но живые. И у нас в руках были доказательства. Я все еще сжимал в кулаке тот самый деревянный медальон. А в голове у меня звенели слова Леклерка: «Часовой механизм заведен. Осталось повернуть ключ».

Мы знали теперь гораздо больше. Но и опасность стала на порядок выше. Они знали, что мы здесь. И они не остановятся, пока не найдут и не уничтожат нас. Брак должен быть утилизирован.

Но мы были уже не просто браком. Мы были угрозой. Мы знали их тайну. И мы должны были найти этот «ключ» раньше них.

Глава 6

Мы бежали, не чуя под ногами земли, гонимые слепым, животным страхом. Каждый шорох листвы, каждый хруст ветки казался шагом погони. В ушах звенело от выстрелов, в ноздрях стоял едкий запах дыма и химикатов из лаборатории. Мы мчались сквозь чащу, как затравленные звери, не зная куда, зная только — прочь.

Наконец, силы окончательно оставили нас. Мы рухнули под огромным вывороченным буреем корнем, образуя собой кучу задыхающихся, дрожащих тел. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу.

Молчали долго, пока дыхание не перестало колоть в легких.

— Видели? — первым нарушил тишину Дед. Его голос был хриплым, но в нем теперь звучала не только усталость, но и какая-то лихорадочная, жесткая решимость. — Видели их? Генерала французского. Сидел, улыбался, как сытый кот. И наш Зарудин там, на фото. В одной компании.

— Они… они договорились, — выдохнул Петька. Он не плакал уже. Его детское лицо стало взрослым и жестким. — Все они договорились. А мы… мы им мешаем.

— Не мешаем, — поправил его Дед. — Мы — свидетельство. Живое доказательство их предательства. И того, что их эксперимент пошел не по плану. Поэтому они так нас и хотят найти.

Я разжал ладонь. В ней все еще был зажат тот самый деревянный медальон. В лунном свете, пробивавшемся сквозь листву, можно было разглядеть замысловатую резьбу. Тот самый глаз в пирамиде, но окруженный сложными узорами — спиралями, стрелами, знаками, напоминавшими древние руны. Он был холодным и каким-то… тяжёлым. Не по весу, а по ощущению. Будто в нем была заключена некая сила, спящая и опасная.

— Что это? — прошептал Али, с опаской глядя на медальон.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но они его хранили как что-то важное. И… он что-то делает. Чувствуете?

Я протянул медальон другим. Дед взял его первым. Его пальцы, привыкшие к грубой работе и оружию, коснулись дерева с неожиданной осторожностью.

— Гудит, — заключил он, приложив медальон к уху. — Еле слышно. Будто внутри шестеренки крутятся.

Петька и Али тоже потрогали его и подтвердили — да, от него исходит едва уловимая вибрация, слабый, почти неслышный гул.

— Может, это и есть тот самый «ключ»? — предположил я, вспоминая слова Леклерка. — Ключ к «часовому механизму».

Мы переглянулись. Гипотеза была пугающей и вместе с тем единственно логичной. Почему еще этот артефакт хранился в такой секретности? Почему Леклерк так взбеленился, увидев его у меня?

— Но что он делает? — снова спросил Али. — И как его использовать?

— А нам это надо? — с испугом спросил Петька. — Может, выбросить его? Или уничтожить? А то… а то он притягивает их, как магнит!

В его словах была своя правда. С тех пор как этот медальон оказался у нас, наша жизнь превратилась в кромешный ад. Но выбросить его… это было равноценно капитуляции. Это была единственная зацепка, единственный козырь в нашей абсолютно проигрышной игре.

— Нет, — твердо сказал Дед, зажимая медальон в кулаке. — Он наш теперь. Наша карта. Наше оружие. Мы просто не знаем, как им пользоваться. Надо понять.

Он сунул медальон за пазуху, и я почувствовал странное облегчение. Было страшно держать его в руках, но еще страшнее было бы с ним расстаться.

Мы просидели под корнем до утра, не сомкнув глаз. Страх постепенно отступал, уступая место холодной, расчетливой ярости. Мы были загнаны в угол, и у нас не было выбора, кроме как драться.

С рассветом мы снова отправились к тому сараю. Риск был огромным, но мы должны были знать. Мы подобрались к опушке и залегли в кустах.

Сарай был оцеплен. Несколько солдат в незнакомой нам форме — не французской и не немецкой — стояли по периметру с карабинами. У входа суетились люди в защитных костюмах и противогазах, выносили оборудование, грузили его на закрытый грузовик. Лабораторию ликвидировали. Стирали следы.

Леклерка и генерала видно не было.

— Унесли, — мрачно констатировал Дед. — Значит, испугались. Значит, мы сумели их напугать. Или… или они закончили здесь свою работу и двинулись дальше.

Мы наблюдали за этим несколько часов. Грузовик уехал. Солдаты сняли оцепление и ушли. От сарая остались лишь почерневшие от огня стены и пустота. Казалось, все кончено.

Но ближе к вечеру мы заметили новое движение. К сараю, уже не скрываясь, подъехал обычный армейский внедорожник. Из него вышел… полковник. Тот самый, с седыми усами и холодными глазами. С ним были двое его людей.

Они не стали заходить внутрь сарая. Полковник достал бинокль и начал медленно изучать местность — лес, поля, дальние холмы. Потом он что-то сказал одному из подчиненных. Тот открыл багажник и вытащил на треноге странный прибор — нечто среднее между теодолитом и радиостанцией, с вращающейся антенной и рядом мерцающих лампочек.

Они установили его на землю и начали что-то настраивать. Антенна медленно поворачивалась, сканируя пространство.

И вдруг лампочки на приборе замигали учащенно, и он издал тонкий, высокий писк. Антенна замерла, указывая прямо на… на нас.

Полковник улыбнулся своей холодной, безжизненной улыбкой и сказал что-то своим людям. Те кивнули и начали сворачивать оборудование.

Они ничего не стали делать. Просто сели в машину и уехали.

Мы лежали в кустах, не двигаясь, охваченные новым, леденящим ужасом.

— Они нас нашли, — обреченно прошептал Петька. — Этот прибор… он нас выследил.

— Не нас, — поправил Дед, и его рука непроизвольно потянулась к груди, где лежал медальон. — Его. Они нашли его. Этот чертов кусок дерева светится для них, как маяк.

Теперь все стало ясно. Медальон был не просто ключом. Он был меткой. Активным маяком. И теперь они знали, где мы. Или, по крайней мере, знали, что мы где-то здесь.

Нас загнали в ловушку. Мы были как мыши в клетке, помеченные и ожидающие участи.

— Что делать? — в отчаянии спросил я. — Выбросить его? Сейчас же!

— И что? — Дед горько усмехнулся. — Они уже знают район. Они прочешут его вдоль и поперек. Без маяка им будет сложнее, но они найдут. Нет. Теперь у нас только один выход.

Он посмотрел на каждого из нас, и в его глазах горел огонь последней, отчаянной решимости.

— Мы должны опередить их. Мы должны понять, для чего этот ключ. И использовать его первыми. Если уж нам суждено гореть, так давайте подожжем их планы вместе с собой.

Это было безумием. Самоубийственной авантюрой. Но другой альтернативы не было. Бежать было некуда. Сдаваться — означало тихо исчезнуть.

Мы вернулись в наше укрытие на ферме. Теперь оно уже не казалось безопасным. Каждая тень таила угрозу. Мы сидели в подвале, и медальон, лежавший посередине на куске брезента, словно излучал зловещее сияние.

Мы разглядывали его со всех сторон. Водили пальцами по резьбе, пытаясь найти секретную кнопку, потайной замок. Ничего.

— Может, его нужно куда-то вставить? — предположил Али. — Как ключ в скважину.

— Но где эта скважина? — возразил Петька. — Мы же не знаем!

Я взял медальон в руки и снова почувствовал его странную, вибрирующую тяжесть. И вдруг меня осенило.

— Карта, — выдохнул я. — У них там была карта. С символами. Помните? Глаз в пирамиде. А этот медальон… он ведь тоже глаз в пирамиде. Только объемный.

Мы замолчали, осознавая простоту и гениальность этой идеи.

— Значит, скважина — на карте? — недоверчиво спросил Дед. — Но карту они увезли!

— Не обязательно, — сказал я, чувствуя, как складывается пазл. — Карта была большая, на стену повешена. Они могли снять ее и увезти. А могли… могли оставить знаки на местности. Те самые знаки, что были на карте. Те самые «синие точки» — «места силы».

Это было чистой воды безумием. Мистикой. Но мы уже видели слишком много, чтобы отрицать мистику.

— И что? Мы должны бегать по лесу и искать на деревьях глаза? — скептически хмыкнул Сидорук, который все это время молча слушал.

— Возможно, — не сдавался я. — Но есть вариант проще. Тот сарай. Лаборатория. Она была в центре их паутины на карте. И она была «красной точкой» — точкой проведения эксперимента. Что, если… что, если «скважина» находится там? Прямо в эпицентре?

Мысль была страшной. Возвращаться туда, где нас чуть не поймали, где теперь наверняка выставлена засада.

Но Дед поддержал меня. — Логично. Самое опасное место — самое безопасное. И самое непредсказуемое. Они не ждут, что мы вернемся. Особенно с ихним ключом в кармане.

Решение было принято. Мы дождались глубокой ночи. На этот раз мы шли не как жертвы, а как диверсанты. Нас вела не слепая надежда, а холодная ненависть и отчаяние.

Мы подобрались к сараю с другой стороны, с тыла, где лес подходил почти вплотную. Оцепления не было. Видимо, полковник был так уверен в своем приборе и в нашем скором поимке, что счел лишним выставлять постоянный пост.

Сарай стоял черный, безмолвный и пустой. Дверь была распахнута настежь. Внутри было темно и пусто. Все оборудование, все следы лаборатории были тщательно убраны. Остался лишь голый, обгорелый каменный пол да запах гари.

Мы вошли внутрь, чувствуя себя осквернителями гробницы.

— И что? — прошептал Петька. — Где тут скважина?

Мы начали обыскивать стены, пол, потолок. Искали хоть что-то — символ, углубление, хоть какой-то намек. Но ничего. Было чисто.

Отчаяние начало подступать вновь. Может, мы все неправильно поняли? Может, это просто кусок дерева?

И тут Али, который изучал центральную часть пола, позвал нас. — Смотрите сюда.

В самом центре помещения, там, где раньше стоял главный стол, на каменном полу был выдолблен неглубокий круг. А внутри круга — едва заметный, потускневший от времени и свежей копоти рельеф. Пирамида с глазом.

Сердце у меня заколотилось. Мы были правы.

— Попробуй, — сказал Дед, протягивая мне медальон.

Руки у меня дрожали. Я опустился на колени перед этим знаком и осторожно, как сапер обезвреживая мину, приблизил медальон к рельефу.

Они совпали идеально. Форма, размеры. Это была одна и та же печать.

Я вдавил медальон в углубление.

Сначала ничего не произошло. Мы затаили дыхание, ожидая чуда.

И тогда медальон… ожил.

Дерево стало теплым. Резьба на его поверхности засветилась изнутри мягким, лилово-зеленым светом — тем самым, что исходил от «образцов». Свет пульсировал в такт тому невидимому гулу, что мы чувствовали раньше.

Затем свет перекинулся на рельеф на полу. Каменная пирамида тоже засветилась, и лучи поползли от нее по полу, по едва заметным, выгравированным в камне каналам, образуя сложную, симметричную сеть. Она расходилась от центра, достигая стен, и затем поползла вверх по ним.

Весь сарай изнутри оказался покрыт этой скрытой узорной сетью. И теперь она вся светилась тем же зловещим светом.

Гул нарастал, исходя уже отовсюду. Казалось, вибрирует сам воздух. Свет пульсировал все быстрее и быстрее.

— Что мы наделали? — в ужасе прошептал Петька.

И в этот момент снаружи, со стороны леса, раздался тот самый, знакомый до боли звук. Тяжелое, мерное цоканье сапог. Не одного человека. Десятков. Сотен.

Мы выскочили из сарая.

И замерли.

Со стороны леса, из темноты, выходили они. «Образцы». Те самые неподвижные солдаты. Но теперь они шли. Цепь за цепью. Молча. Их глаза светились тем же лилово-зеленым светом. Они шли ровным, неспешным шагом, окружая сарай, смыкая кольцо вокруг нас.

Они не смотрели на нас. Они смотрели сквозь нас. Их целью был сарай. Был этот свет. Был этот гул.

Мы оказались в самом центре пробуждающегося механизма. Мы повернули ключ.

И часовой механизм начал свой отсчет.

Глава 7 Эпилог

Они сошлись в последней, отчаянной схватке у порога сарая, ставшего алтарем безумия. Дед, старый солдат, видевший всякое, рубил кортиком мертвую плоть, что наступала на него стеной. Он не кричал, лишь хрипел от натуги, и в его глазах горел не страх, а чистая, безудержная ярость. Он пал первым, пронзенный тремя штыками одновременно, но и утянув за собой в небытие пару «образцов», распоров одному из них живот тем самым кортиком.

Али, наш тихий зуав, сражался молча и отчаянно, пока его не сбили с ног и не затоптали сапогами, не оставив от него ничего, кроме кровавого пятна на земле.

Я дрался как одержимый, чувствуя, как странная энергия от светящегося медальона и пульсирующего пола придает мне силы. Я был полон слепой ненависти, машиной, созданной для уничтожения. Но их было слишком много. Они наваливались грудой, хватали за руки, за ноги. Я чувствовал, как что-то ломается в моей руке, как холодный металл впивается в бок.

Последнее, что я увидел, прежде чем мир поглотила тьма, — это Петька. Мальчишка, которого мы все оберегали. Он не дрался. Он стоял на коленях, прижавшись спиной к дверному косяку, и смотрел на это побоище широко раскрытыми, полными слез глазами. И в его взгляде был не ужас, а какое-то странное, пронзительное понимание. Принятие.

А потом в виске ударила тупая боль, и я рухнул в бездну.

Я очнулся от тишины. Давящей, абсолютной, звенящей. Ее нарушал лишь треск догорающих где-то деревянных конструкций сарая и… щебет какой-то птицы.

Боль пронзала все тело. Я попытался пошевелиться и понял, что не могу. Я был прижат к земле чем-то тяжелым. С трудом повернув голову, я увидел, что это — тело одного из «образцов». Его глаза, еще секунду назад полные зловещего света, теперь были пусты и стеклянны, как у обычного мертвеца.

Я из последних сил отполз, выбравшись из-под груды тел. Картина, открывшаяся мне, была сюрреалистичной. Кругом, у стен сарая и в его развалинах, лежали десятки тел. «Образцы». Они не двигались. Свет в их глазах и ранах погас. Они снова были просто мертвыми солдатами.

Светящиеся узоры на полу и стенах потухли. Гул прекратился. Механизм остановился.

Что произошло? Почему они пали?

Мой взгляд упал на центр помещения. Там, где был вдавлен в пол медальон, теперь зияла черная, обугленная воронка. От самого артефакта не осталось и следа — лишь горстка пепла. Он сгорел, исчерпав себя, или… или выполнил свою функцию.

Я поднялся, шатаясь, опираясь на обгорелое бревно. Боль была адской, но я был жив. Чудом.

И тут я вспомнил о Петьке.

«Петька!» — хрипло крикнул я, и мой голос сорвался на кашель, полный крови.

Никто не откликнулся.

Я начал раскапывать груду тел рядом с тем местом, где видел его последний раз. Мои пальцы, сломанные и окровавленные, не слушались, но я копал, отбрасывая мертвые конечности, шлемы, оружие.

И нашел его.

Он лежал, прижавшись к стене, свернувшись калачиком, как ребенок. Его глаза были закрыты. На щеке застыла слеза. Но он дышал. Ровно и спокойно. Он был жив. Неповрежденный. И на его груди, сжимая в маленькой, детской руке, он держал… тот самый деревянный медальон.

Но как? Я же видел, как он сгорел!

Я осторожно разжал его пальцы. Медальон был цел. Но он был… другим. Дерево почернело, потрескалось, будто перегорело изнутри. Символы на нем стерлись и расплылись. Он был мертвым, холодным куском обугленного дерева. Лишь слабый, едва уловимый узор напоминал о том, что когда-то здесь был глаз.

Петька застонал и открыл глаза. Они были чистыми, ясными, полными непонятного мне покоя. — Они ушли, — прошептал он. — Все ушли. Он… он забрал их с собой.

— Кто? — еле выдохнул я.

— Тот, кто был внутри. В этом знаке. Он был… одинокий. И очень старый. И очень уставший. Он сказал «прости» и ушел. И всех забрал.

Я не понял ни слова. Контузия? Шок? Но Петька смотрел на меня так осознанно, так по-взрослому.

Мы были одни. Среди моря мертвых тел, в центре тихого, безжизненного поля. Война где-то шла, но здесь, в этом месте, она затихла. На время.

Я кое-как перевязал свои раны, нашел немного воды, чтобы напоить Петьку. Он почти не говорил, лишь сидел и смотрел вдаль, на восток, где занималась заря.

Мы были двумя последними «бракованными образцами». Последними свидетелями. И мы понимали, что это ненадолго. Они вернутся. Узнают, что эксперимент дал сбой. И придут зачищать последствия.

Но теперь у нас было не только знание. У нас было доказательство. Тот самый обугленный медальон. И мы были живы.

— Что будем делать? — спросил я, глядя на Петьку. Он казался теперь не мальчишкой, а самым старшим из нас.

— Идти, — просто сказал он, поднимаясь. — Идти и рассказывать. Кому-нибудь надо поверить.

И мы пошли. Два призрака, два изгоя, два живых свидетельства против могущественной, бесчеловечной машины. Мы шли на восток, оставляя за спиной поле смерти и пепел сгоревшей надежды.

Мы не знали, выживем ли. Мы не знали, найдем ли тех, кто нам поверит. Но мы шли. Потому что тишина после бури была обманчива. Потому что часовой механизм, быть может, лишь на мгновение остановился, чтобы запустится вновь.

Но пока мы были живы, мы должны были идти. Нести в себе печальную правду и ту крошечную, едва теплящуюся надежду, что когда-нибудь, кто-нибудь услышит наш рассказ и остановит часы, отсчитывающие время до конца всего человечного в этом мире.

И в кармане моей рваной шинели лежал черный, обугленный кусок дерева — символ той страшной цены, которую мы заплатили за право назваться людьми, а не образцами.