Обливион

Глава 1

– Это здесь тебя так зовут, в том месте звать будут по-другому. Забудь и не вспоминай.

– Что именно? Мое имя?

– Да все вообще забудь! С таким грузом нельзя отправляться в путь.

***

Утро было пасмурным – в такое из дома выходить не хочется, чего уж говорить о поездках, особенно за город? Но находиться дома было выше его сил: стены сужались, и единственная просторная комната становилась по ощущениям не больше одиночной камеры, в которой он провел так много времени. Нужно было выбираться. Схватив на ходу черную стеганую куртку, бумажник, ключи от Нивы, зажигалку и пачку сигарет, Слава пулей вылетел из квартиры, он двигался так быстро, что дверь его авто хлопнула раньше подъездной. Дорога – вот истинная свобода. Это может прочувствовать каждый, но лишь тот, кто был лишен свободы перемещаться, куда он захочет, знает лучше всех цену такой возможности. Дорога была лучше психотерапевта: голова работала хорошо, а “плохие” мысли улетучились сквозь настежь открытое боковое стекло.

Он мог поехать куда угодно – хоть в другой город, хоть в другую страну, – мог уплыть даже за океан, последний якорь, который держал его на месте, исчез ещё четыре года назад, но осталось от него то невидимое, что остаётся всегда от тенёт, от омута, в который человек попадает добровольно.

Фантомы, призраки упущенных возможностей и пустых надежд. И ясно, что все в прошлом, понятно, что изменить ничего нельзя, но ты останешься там, в пустоте, один на один с ничтожно малым шансом на то, что все станет как прежде, смотришь ему в глаза, а видишь ее. Она качает головой, слегка опустив ее, но при этом глаза смотрят в твои, легко, исподлобья, она улыбается грустно, так может улыбаться только родной человек, протягивает руки, приглашая утонуть в объятиях, и, положив голову на плечо, вдохнуть запах ее волос. Он бежит. Но фигура эта призрачна, и при первом же прикосновении – она исчезает, как дым от сигарет, растворяясь в воздухе. Остаётся лишь пустота, гнетущая и сводящая с ума. Нужно двигаться, чтобы не чувствовать ее, нужно всегда что-то делать, выматываться так сильно, чтобы, приходя вечером в пустое жилище, падать на диван и отключаться. Иначе не уснуть.

Не поможет ни телевизор, ни таблетки, если только с алкоголем, и если только вся пачка за раз. Это верный путь ко сну. Вечному.

Эта грань, которую переступать непозволительно, поэтому утром - бег, днём - работа в поте лица, после работы - тренировка, на которой из головы выбивают остатки дури, и уже поздно вечером - отключка. Сном это назвать нельзя, в сон человек погружается мерно и плавно. Есть ещё одна вещь, которая спасает, - труд на земле и баня. Слава проехал пост ГАИ, утопил педаль газа и закрыл на секунду глаза.

“Занавес!”- раздалась команда за сценой, и бархатное полотно, состоящее из двух половин, зашевелилось. Оба его крыла закрывались синхронно от верхних углов просцениума, тросы выполняли свою работу, а люди - свою. Актеры продолжали стоять в поклоне, пока темно-бордовое полотно занавеса не сомкнулось, а зритель продолжал хлопать даже после этого магического момента. Служащие театра прошли в междурядьях и вежливо призвали гостей покинуть зал, те неохотно зашевелились и маленькими ручейками потекли вверх по ковровым дорожкам к выходам.

“Это было бесподобно!”, “Восторг!”, “Виктюк - гений!”, “А вы обратили внимание, Константин Павлович, как вытанцовывала Виолетта Андреевна? Это было божественно!”, “В следующую субботу я приду на эту постановку с Лионской - она должна это видеть!”, “А когда театр уедет на гастроли? Хочу успеть еще разок насладиться зрелищем”, - такие слова невольно можно было услышать, пробираясь к выходу из партера.

Свет в зале театра немного потускнел, последние люди покидали его. Лишь один человек продолжил сидеть на своем месте - то был человек в белом банном халате. Эта странность заставила наблюдателя насторожиться. Он постарался подойти и разглядеть лицо странного человека, но всякий раз, когда он подходил спереди, человек в белом халате оказывался спиной, и лица было не разглядеть. Такое неестественное положение дел привело в замешательство наблюдателя и навело на мысль о нереальности происходящего. Он вдруг вспомнил, что совсем недавно сам накинул на себя белый банный халат и удобно устроился в кресле. А стало быть, это сон, и во сне он видит себя. Опора сновидения была нарушена, и вся его конструкция стала разваливаться, как карточный домик. В конечном счёте она похоронила под обломками и человека в белом халате, и наблюдателя.

В следующий миг Слава проснулся. Осмотрелся: не было ни разодетых людей вокруг, ни громоздкой сцены, ни актеров-трюкачей, ни бархатного занавеса, вместо этого по запотевшему стеклу веранды, поднимаясь вверх, семенил крыльями мотылек, оставляя после себя дорожку с пунктирной разметкой ровно посередине. Звуки вокруг напоминали о прошлом. Комары пищали то слева, то справа, совершая маневр, как вражеские истребители. Было непонятно, откуда будет совершена атака, но по мере приближения следовало махать руками наугад, как когда-то стрелять в небо. В печке, которой отапливалась баня, стреляли дрова. Приобретенный инстинкт говорил пригибать голову и искать укрытие. Но человек в белом халате не отмахивался от комаров и не моргал, когда стреляли дрова. Все его инстинкты самосохранения были отключены.

Он смотрел на мотылька, сквозь него, сквозь запотевшее стекло, сквозь заросли сорняка и дикие вишни, сквозь дачные домики, беседки и ёмкости с водой на закат. Он не видел его, но знал, что солнце соприкасается с землёй именно там.

Что это был за человек? Мы уже немного познакомились с ним, но ничто и никто так хорошо не расскажет о нем, как его дачный участок.

Любой такой клочок земли следует начинать описывать с дороги к нему. К участку №12 по улице Рабочая дачного кооператива в селе Старосемейкино Самарской области дорога была проложена в далёком прошлом, в годы расцвета дачной культуры и массовой раздачи шести соток. Ныне, во времена упадка и забвения подобного рода участков, до которых так и не добралась цивилизация в виде света и газа, дорога пришла в запустение и поросла густой сорной травой. Она лишь сохранила свои очертания, которые с каждым годом становились все менее различимыми. Два участка, №3 и №12 не давали дороге зарасти полностью и тем самым отрезать от основного массива две дюжины домов, на эти участки хоть и редко, но приезжали хозяева. В дом на участке №3 хозяин наведывался один, реже два раза в неделю, человек уже пожилой, но не потерявший силы. Хозяин участка №12 появлялся на нем два-три раза в месяц. Пробравшись, на своей “Ниве” к воротам участка, невысоким и покосившимся от времени, он открывал их. Сначала правую створку, к ней крепилось маленькое колесо, которое позволяло легко отворить ее, затем левую, к ней колесо не крепилось и приходилось приподнимать ее от земли. За воротами, перед домом, была небольшая площадка, на которой как раз помещалась машина. Загнав ее на это место, хозяин закрывал ворота и опускал маленький ржавый крючок, который был призван не столько запирать ворота от чужаков, сколько просто держать их вместе, чтобы они не распахнулись.

На территории в шесть соток было пять построек. Расскажем обо всех по порядку.

Прилегая вплотную к забору, со стороны дороги находился ржавый массивный металлический бак для воды. Он стоял на кирпичном постаменте, был слегка утоплен в него и зацементирован. Если пройтись вдоль дороги по улице из ее начала в самый конец, то такого бака нельзя будет увидеть больше нигде. В смутные годы для государства по улицам этого дачного кооператива мимо чистых и ухоженных участков частенько проезжали две машины: одной из них был грузовик марки КамАЗ, а второй был кран “Ивановец” марки МАЗ, 1988 года выпуска. Кран цеплял баки, ёмкости, словом, все металлическое с участков, что находилось в его досягаемости и грузил в КамАЗ. А тот, в свою очередь, увозил ворованное имущество в пункт приема металла. Промысел этот вели люди в миру добрые, но во времена нужды отчаявшиеся и свернувшие на путь разбоя.

Отметим, что мы нисколько их не оправдываем, лишь отмечаем, что темные времена пробуждают в людях темные стороны их существа. Судья тем, кто не предстал пред судом общества,- Бог.

На ёмкости для воды участка №12 “Ивановец” оставил четыре глубокие царапины. Он пытался зацепить ее, но неудачно – она оказалась неудобной и тяжелой, крюк срывался, и кран, сделав несколько попыток, двинулся дальше по улице, собирать добычу, которая была ему по зубам. С тех пор на эту постройку никто не покушался.

Тот, у кого была дача, непременно знаком с душем на ее территории. Если вода была на участке, то она набиралась в бак, который был установлен на четырех опорах, на высоте примерно в два метра. На солнце вода внутри бака нагревалась, и ей можно было ополоснуться после тяжёлого трудового дня. На случай, если воды на участке не будет, а такое бывало нередко, бак делали открытым или со съемной крышей и набирали в него дождевую воду. На участке №12, в дальней правой его части, был такой душ.

Прежде чем приступить к описанию основных построек, следует упомянуть еще один несомненно важный объект, а именно четыре столба с поперечными стягивающими балками, вкопанные посередине шести соток. Один из столбов повело влево, и он потянул за собой всю конструкцию. Это недостроенное сооружение было самой новой постройкой на участке. Но по стечению обстоятельств оказалось брошено, так и не обретя себя. А оно могло оказаться весьма уютной беседкой, в которой можно укрыться от дождя или палящего солнца.

Разумеется, главным сооружением любой дачи является дом. Здесь он тоже стоял. В былые годы обжитый и ухоженный, с маленькой кухней, комнатой для ночлега и мансардой, сегодня он выглядел совсем иначе. Все в этом доме состарилось, и доживало свой век. Но сделанное однажды на совесть усердно сопротивлялось беспощадному времени. В доме по ночам все еще было тепло, и, хотя основными его обитателями стали насекомые, при большом желании или от большой нужды в этом доме можно было с лёгкостью укрыться от холодных августовских ночей. Но только в комнате. На кухне окна были выбиты, и сквозь них легко проникала ночная прохлада, а чердак облюбовали совсем не дружелюбные осы.

Однако не было ни того, кто бы хотел переночевать в старой развалине, ни того, кто бы нуждался в ночлеге. Дом ныне использовался как склад для стройматериалов.

Стройка развернулась на участке много лет назад, и, как любая стройка, которая делается своими руками в свободное от работы и прочих дел время, затянулась. Объектом строительства была баня. Сегодня она имела практически законченный вид. Двухэтажная, обшитая вагонкой внутри, а снаружи – имитацией бруса, она стояла аккурат между старым домом и душем, одним боком прислонившись к забору соседа справа. Фундамент основной ее части заливался с большим запасом прочности. На нем можно было выстроить ещё три этажа. Это было обусловлено в первую очередь непрофессионализмом строителя и его желанием перестраховаться, дабы избежать нежелательных последствий. Часть неосновная, на которой стоял предбанник, была лишь выровнена кирпичом и цементом до уровня основной постройки. Участок был неровным, поэтому вертикальные несущие балки, находившиеся на расстоянии трёх с половиной метров друг от друга, были вкопаны на совершенно разную глубину. Ближняя к дороге уходила вниз сантиметров на двадцать, дальняя опускалась в землю на сорок сантиметров. Обе были зацементированы с запасом прочности, как говорится, на века.

Есть особый вид построек, в которые архитектор или строитель вкладывает не просто душу, а нечто большее. Сложно представить, что же может вложить в своё творение человек, кроме души, но мы постараемся.

Тело

Оно стонало и ныло, когда таскало кирпичи, когда заливало цемент, когда стояло на ногах по двенадцать часов к ряду, когда непослушные брусья заваливались и не держались ровно, когда мотыга и коса уже падали из рук, а мозоли на них стирались в кровь. Оно терпело. Когда есть цель, тело - инструмент в ее достижении. И, как инструмент, оно подвергается ровно таким испытаниям, которые необходимы для ее достижения. Если запредельна цель, то и испытания запредельны. Тело человека способно на многое, особенно, когда на карту поставлено все.

Мысли

Каждый гвоздь, каждый саморез, в этой постройке, был вкручен с одной мыслью. Мыслью о ней. О той единственной, которую каждый встречает в своей жизни, но не каждый способен удержать. Мысль эту нельзя выразить в слове или предложении, она – концентрация всего, что было, и всего, что будет. В ней прошлое, настоящее и возможное будущее сплелись воедино, создав нечто вроде неразрушимого кристалла, сквозь который под разным углом можно было увидеть все запечатленные памятью моменты из прошлого и все моменты из придуманного им будущего. Нам не дано заглянуть в этот кристалл, но мы видим глаза этого человека, а сквозь них – душу, и можем уверить любого, что такая душа способна создавать только прекрасное будущее, лишь стоит ей дать шанс. Есть те, кто уверит нас в обратном, ибо рассуждают приземленно, но на то они имеют полное право. Они скажут, что обещания пусты, что важны лишь дела, скажут: “Если он поступил так дважды, поступит и трижды”, “Он не сдержит слово”, “Бессмысленно ждать, его уже не изменить”, – многие скажут многое. Но они не видят, как творится настоящий подвиг, потому как он творится не на виду, а вдали от любых глаз.

Сердце

На втором этаже постройки была мансарда, построенная в качестве альтернативы давно уже нежилому дому. Там легко могли переночевать четыре человека. На полу лежал двуспальный матрас, по углам стояли две тумбочки. Стены были обшиты вагонкой и залачены. У матраса лежал круглый коврик, сшитый из лоскутов, с потолка на тонком проводе свисала лампочка. Это небольшое чердачное пространство обладало той магией уюта, которой обладают все укромные места, шалаши и палатки. Именно здесь, в дальнем левом углу, в стену было замуровано “сердце”. Если разложить его на составляющие, то им окажутся письма, те самые, что были написаны в дни службы в армии, в дни войны и службы на фронте, в дни бесконечных засад, в дни плена, в дни очередного конфликта, уже в другой части света, словом, в дни расставаний.

В истории этих двух сердец их было куда больше, чем дней близости. В конце их истории она своё, со слов соседей по лестничной клетке, отдала другому, а он своё замуровал здесь, в месте, которое создавал для нее.

Итак, солнце село за горизонт, зарево быстро угасало, Слава вышел из дома на улицу. Сегодня он засиделся допоздна, чего раньше себе не позволял. Выбираться из дачного кооператива без света солнца хоть и несложно, имея в распоряжении прожектора на раме джипа, но тем не менее рискованно. Стоя на крыльце, из распахнутого халата он достал сигареты, зажигалку и закурил. Пуская дым, он заметил падающие одна за одной звезды. Был август, пора звездопадов. Завороженный этим зрелищем, он не сразу заметил шум где-то в отдалении слева. Инстинкты сегодня его подводили. Но по мере того, как шум становился периодическим и приближался, Слава стряхнул с себя пелену романтика, сделал шаг назад на веранду и взял в руки стоящее в углу ружье и большой фонарь. Проверив патроны и предохранитель, он запахнул халат и сделал шаг вперёд, навстречу шуму. Фонарем он осветил сначала всю левую часть участка, а затем – правую. Никого не было видно. Шум затих. “Собака”, - подумал Слава и, немного расслабившись, опустил ружье, выплюнув на землю тлеющую в зубах сигарету. Но тут шум возобновился, и шел он уже не с дороги, а с соседнего заброшенного участка. Теперь он был очень отчетлив, кто-то или что-то пробиралось сквозь заросли сорняков и дикой вишни в его сторону. Щелчком переключателя Слава включил режим яркого света в фонаре и, осветив им предполагаемое место появления незваного гостя, направил туда ружье. Шум перестал быть шумом, превратившись в отчетливые шаги. Вскоре, опрокинув прогнивший и завалившийся забор соседнего участка, на свет фонаря вышло существо. Длинные грязные волосы, растрепанная изорванная одежда, едва прикрывавшая худощавое тело; ноги существа были искривлены и оттого ходило оно, переваливаясь с бока на бок; на руках отросли длинные ногти, которые цеплялись за траву, ветки и листья, часть травы свисала с них; на запястьях и выше были глубокие язвы; лицо было обезображено, нижней челюсти и вовсе не было.

Выйдя на свет, оно замерло ненадолго, а затем с нечеловеческим хрипом рванулось вперёд. Раздался выстрел!

Слава стрелял, как и всегда, наверняка, в голову, и, как всегда, точно. Ошмётки твари разлетелись по участку. Сзади раздался хлопок, никто бы не успел среагировать, Слава на автомате упал на землю, это все, что ему оставалось, в небе, очень близко к земле, пролетели истребители, он не поверил ушам, за ними послышался звук вертолетов - не меньше десятка – прикинул бывший солдат. Гул нарастал и приближался, а где-то далеко впереди прогремели взрывы – истребители ударили по своим целям. Верилось с трудом, но боевые действия разворачивались где-то неподалеку. Слава оторвался от земли и посмотрел в небо, как раз когда прямо над ним пролетала вертолетная эскадрилья. Он проводил ее взглядом, находясь в оторопи, но едва боевые машины скрылись за деревьями – бросился к машине, прихватив с собой ружье и патроны. По просёлочной дороге он ехал быстро, “Нива” задними своими колесами то и дело выстреливала щебень и грунт, на поворотах уходя в легкий занос. В небе пролетели ещё две эскадры вертолётов, как показалось Славе, на повороте на трассу М5 он остановился, немного подумал и повернул руль вправо, в противоположную сторону движения военной техники - к городу. На трассе он попытался поймать радио, но на всех волнах было шипение, он провозился долго, при этом на дорогу поглядывая лишь одним глазом. Когда затея с поиском работающей станции показалась ему пустой, он выключил приемник (шум раздражал) и все внимание сконцентрировал на дороге.

Первая странность была в том, что по обочинам все деревья и кустарники облысели. Слава готов был поклясться, что ещё в начале его движения по М5 с листьями все было в порядке - август, как-никак. А здесь листья не наблюдались даже на обочине, будто кто-то собрал их бережно и унес в другое место.

Но зачем? “Полный бред!” - подумал Слава и вдавил педаль газа в пол. За все время движения по трассе навстречу не проехало ни одной машины и вертолетов в небе не наблюдалось. Да, к слову, небо вело себя тоже странно. Вот совсем недавно он наблюдал закат, по темноте он выезжал из поселка, по его подсчетам, было не больше десяти-одиннадцати вечера. Но совершенно неоспоримо было то, что на востоке сейчас забрезжил рассвет. Зарево растекалось по всему небосводу плавно, как и всегда, и заставляло Славу чувствовать себя не в своей тарелке. Добило его следующее: на въезде в город, по правую сторону от дороги, стояли большие каменные белые буквы: “САМАРА”. Слава остановил машину и вышел возле них. Дело в том, что двух букв не хватало, ровно посередине зияла пустота, останки слога “МА” были едва заметны поблизости. На въезде в город теперь значилось - “СА РА”. Через дорогу находилось здание торгового комплекса “МЕГА”. Синий ее корпус с надписью “IKEA” стоял ближе всего к дороге, вот только синим он больше не был. Вернее, угадать истинный цвет под слоем бесчисленных граффити можно было, но с трудом. В правом верхнем углу, обрамленная большим черным полотном, была надпись “SARA” - буквы “А” в ней были обведены в круг, а линии их продлены так, что получался знак “Анархия”. Слава не понял ничего, уже залезая в машину, он заприметил в свете первых лучей солнца несколько воронок от взрывов на въезде в город. Он сел за руль и не торопился куда-то ехать, все нужно было взвесить, но чтобы взвешивать, нужно понять, а понять он ничего не мог. Он бы услышал взрывы, воронки в земле по всей окрестности. И уж точно невозможно разрисовать так быстро и безнаказанно граффити целое здание, принадлежащее шведской компании. Уравнение, состоящее из безумных переменных, никак не решалось. Внезапно он почувствовал на своем затылке холод металла - это был ствол пистолета, сомнений не было. Слава поднял руки от руля над головой. Вариантов было немного. Хотели бы убить - уже убили бы. Жив - значит есть простор для маневров. Заговорить? Резких движений не нужно. Цель - отобрать оружие. Нужно тянуть время.

- Мы здесь уже были, Мирдим!

Слава не успел сообразить к нему ли обращается женский голос или к кому-то еще, - прогремел выстрел.

***

Ещё с утра он был в приподнятом настроении и вопреки обыденному укладу начал утро не с бокала Шато Марго 1863 года и даже не с бокала Шато Леовиль Бартон 1869, чего уж говорить о Шато Розан-Гасси 1901, оно уж точно не годилось для такого утра, зато Шато О-Брион коммуны региона Грав 1855 года подходило как нельзя кстати.

За таким экземпляром он предпочел спуститься в подвал сам, а не просить об этом прислугу. По бокам широкой каменной лестницы, ведущей в погреб, тускло горели два факела. Он не взял их с собой – они для прислуги. Хозяину Ночи ни к чему свет, чтобы видеть во тьме. За завтраком он, как обычно, пролистал от начала до конца утреннюю газету. Перелистнув последнюю страницу, он слегка, одними уголками губ, улыбнулся – так улыбается тот, кто знает нечто такое, что неизвестно никому.

Стоит отметить, что к полудню бутылка Шато О-Брион была уже опустошена, слуга сделал попытку протянуть к ней руки, чтобы отнести и выбросить, но получил хлесткий удар по ладоням, облаченным в белые перчатки, и, покорно склонив голову, попятился назад. Хозяин взял бутылку самостоятельно и перевернул горлышком вниз, подставив под него палец. Спустя секунду на него скатилась последняя драгоценность содержимого – капля.

– Ты не получишь даже ее! Скройся с моих глаз!

– Слушаюсь, господин.

Оставшись в комнате в одиночестве, хозяин особняка посмотрел на часы, висевшие на стене, – стрелки показывали начало первого. Это его раздосадовало. Он пошел в соседний кабинет, взял бумагу и ручку, написал несколько предложений, свернул лист вчетверо и положил в конверт. Конверт, в свою очередь, отправился в лоток с почтой. Минутная стрелка едва сдвинулась вперёд. Ещё никогда время в его жизни не тянулось так долго. Он достал из ящика письменного стола ещё несколько чистых листов бумаги и принялся писать ещё одно письмо. Вот, что он написал:

"Дорогой Карл, как и обещал, пишу тебе из того самого дня, о котором мы вместе так долго мечтали. Жаль, что ты сейчас не можешь разделить мои волнение, радость и трепет. Но я точно знаю, что, будь ты сейчас рядом, этот день был бы куда более счастливым."

Мне горько думать о том, что лицезреть наше с тобой творение придется мне одному. Больше всего я хотел разделить этот день с тобой, мой друг. Я открыл ту бутылку вина, что мы купили на мероприятии во Франции в 1855, помнишь? Если бы я мог плакать, я бы плакал каждый раз, когда делал глоток этого изумительного напитка. В этом вине были все воспоминания о тех годах, о тех временах, когда мы были лишь в начале нашего великого пути. Было много событий, но я пронес память о тебе сквозь года, это было тяжело, но очень скоро я начну забывать тебя. Так было всегда, со всеми, кто покинул меня. Две сотни лет – мой предел воспоминаний, остальное – в моих книгах. В них останешься и ты. Навсегда. До скончания времён».

Лист вдруг стал мокрым от упавшей капли. Слеза?! Первая за столько лет? Удивлению его не было предела. Он потрогал глаза, но они оказались сухими. Зато на щеке вздулся огромный волдырь и стал потихоньку трескаться, выпуская жидкое содержимое наружу. Увлекшись письмом, он не заметил, как солнце пробилось сквозь неплотно задернутые шторы и обожгло ему лицо. Хозяин отпрянул в сторону и продолжил. Он писал, постоянно прерываясь на воспоминания. Раздался телефонный звонок – аппарат на письменном столе прозвонил три раза, на четвертый хозяин взял трубку.

– Все готово, мой господин, – произнес мужской голос в трубке.

– Все прошло успешно?

– Да, господин, она прекрасна.

Он повесил трубку, поставил на письме дату и подпись, положил в конверт, запечатал сургучом и аккуратно поместил его в верхний ящик стола сверху прочих конвертов. Время пришло – взгляд его был устремлён в Великую пустоту, и в этот момент он будто узрел ее предел. Правый глаз его слегка дрогнул, а левый остался неподвижен.

***

Бычок сигареты истлел до фильтра и обжёг Славе пальцы. Рука его невольно дернулась, и папироса взмыла ввысь и вбок, завершив свою траекторию на голове у приятеля.

– Сцццц, – Прошипел Слава.

– Волосы! Волосы! – прокричал Пашка, и Дима, на чью голову и приземлился уголёк, подскочил, уронив стоящий между колен автомат, и начал стряхивать с себя окурок обеими руками, одновременно боясь обжечься и подпалить волосы. Выглядело это со стороны весьма комично. Все рассмеялась. В итоге уголёк упал на землю и был растоптан.

– Слав, ты так больше не делай. Задремал, что ль? – Дима говорил с легким упрёком.

– Да, что-то привиделось. Залип.

– А-а, ну ничего. Ты главное на посту сегодня ночью не залипни.

– Да я как огурчик, говорю же – привиделось. Это когда наяву мерещится что-то, будто во сне.

– Ну! Я и говорю – не спи! – Дима похлопал по плечу товарища, нахлобучил на голову каску и с ухмылкой добавил. – Вот так точно угольки мне не попадут в голову.

– Ты пулю не слови! – добавил Пашка.

– Ах, если бы они тут свистели. Было бы проще и понятнее. Привычнее, я бы сказал. Но без каски я никуда. Как говаривал наш замком: “Каска, блядь, – твоя вторая башка, рядовой Храпов!”, – все трое покатились со смеху, но постепенно смех этот утих и превратился в итоге в мрачную тишину. – Хороший мужик был.

– Да. – Пашка закурил.

– Сегодня по старой схеме. Я первый иду в караул, ты, Паш, – после меня. Слава – ты замыкаешь. Под утро будет дубак, обязательно телогрейку возьми.

– Разберусь, Дим, чай не в первый раз.

– Это я так. В смысле нам ещё дня два протянуть, а там глядишь и подберет нас колонна. По последним данным она выдвинулась из Москвы сегодня утром. Связи пока с ней нет, но к утру может появиться.

– Значит ждём.

– Если гости явятся, первым делом отступаем к каменной насыпи, занимаем высоту и ведём огонь, при этом максимально экономя патроны, – не известно сколько их явится.

– Надеюсь обойдется, – Дима встал, расстелил под собой телогрейку и лег на нее, – я спать, до моей смены ещё 5 часов.

– Давай. Если что интересное привидится, расскажи, – Пашка закурил, достал рюкзак с рацией и принялся настраивать волну.

– Середина октября, но все же, если вдруг поймаешь “Радио Пустоши”, разбуди, – попросил Слава. Паша в ответ кивнул.

***

«Я пишу эти строки, осознавая, что мой час пробил. Мне очень хочется поверить, что там, за гранью что-то есть. Но здравый смысл не даёт мне этого сделать. Если есть Бог, то как он мог допустить такое на сотворенной им Земле? Как он мог позволить нечисти восторжествовать? Я видел войну, видел человеческую жестокость – ещё тогда во мне зародились сомнения. Но теперь я уверен. Не может тот, кто любит своих детей, допустить, чтобы с ними сотворили подобное, не может оставить это незамеченным и безнаказанным. Где все его милосердие, где его любовь, где сила? Или это он наслал на нас беды за грехи, разочаровался, позволил нечисти творить над нами суд? Тогда Он, отрекшийся от своих чад, ничем не лучше той твари, что ходит по нашей земле, аки владыка, в сопровождении своей нечестивой свиты и армии глупых тварей. Сегодня я узрел его. Он возвышался на огромном троне над сонмом мертвецов, что вовсе не мертвы. Его окружало тринадцать соратников, все размещались на ярус ниже своего господина. Трон и трибуну свиты несли особые твари. Таких я раньше не видел. Вдвое больше обычной, и формами своими напоминали големов из плоти, собранной после разложения немертвого. Что за жуткая сила позволила им воскреснуть во второй раз? Я слышал легенды про Хозяина Ночи, Повелителя Смерти, Владыку Мертвых – много имён у него, но никто не знает истинного. Существует поверье о его имени: якобы тот, кто узнает его, сможет открыть сундук с эликсиром, излечивающим тела и уничтожающим порчу, насланную на людей.

Но так ли это? Я точно уже не узнаю.

Это мои последние слова. За мной идут – я слышу их зов. Отступать некуда. Сегодня 22 октября 2035 года.

Я – Кротов Вячеслав Денисович».

Девушка в черном коротком плаще, в странной, напоминающей птичий клюв маске и шляпе с полями, дочитав до конца послание, скомкала его и бросила на лежащий рядом труп мужчины.

– Ах, Мирдим, слишком глубоко в этот раз и чуть больше подробностей, чуть больше, молю.

***

Цепи стукнули разом, заскрежетали, нехотя запуская механизм движения лифта. Ржавчина хрустела на зубах машины, перемалывалась и хлопьями падала в глубокую шахту. Свет то и дело мерцал. Слуга Ночи спускался вниз, под землю, туда, куда посадил семя раздора. Настала пора собирать первый урожай. Внизу хозяина особняка встретила группа вооруженных солдат во главе с человеком в белом халате. Он поклонился.

– Прошу, мой господин. Ваш скромный слуга препроводит вас к дщери тьмы.

Тот, к кому обратился с великим почтением, скажем так, доктор, не ответил, но жестом дал позволение шагать вперёд. Коридор был узким, бетонные стены слегка закруглялись к потолку, на уровне глаз по ним тянулась жёлтая линия. Освещение было минимальным.

– Позвольте пару слов, прежде чем вы увидите плоды наших трудов? – получив одобрение доктор продолжил. – Мы посмели ослушаться Вас и оставили неудачные образцы. Не судите строго, но в процессе исследований я обнаружил потенциал этих неудач. Я смогу использовать их для создания чего-то не столь совершенного, как дщерь, но сильного, опасного и верного зверя.

– Вы сможете его контролировать?

– Да, я знаю, как это сделать.

– Тогда делайте. Но обещайте, если протоколы будут нарушены, уничтожить все разработки.

– Клянусь!

Вся процессия двигалась вперёд по коридору, дойдя до развилки, она повернула направо и упёрлась в массивную круглую дверь, такие бывают только в бомбоубежище. Доктор снял с шеи медальон, ловко, почти незаметно чиркнул по нему пальцем, оставив порез, и вставил как ключ в разъем, идеально подходящий под медальон, – загрохотал внутренний механизм. Что-то внутри огромной круглой двери бункера скрежетало, двигалось, изменялось, вскоре она тронулась с места.

– Прошу! – доктор зашёл первым и резво направился к своим подчиненным и вклинился посередине – четверо подмастерье в белых халатах заблаговременно выстроились в ряд для почтенного приветствия своего нанимателя. – Группа проекта “Андромеда” приветствует вас, господин! – все четверо поклонились.

– Мне не терпится! К черту все почести, показывайте ее!

– Хорошо, хорошо, – доктор и его подмастерья засуетились.

Двери бункера закрылись, оставив солдат по ту сторону. Один из ученых дёрнул рубильник, и огромная лаборатория предстала во всей красе. По периметру круглого пространства стояли колбы по три-четыре метра высотой, в тех, что поближе, можно было разглядеть формы очень странной жизни, но объяснить и понять, что именно это было, казалось невозможным без глубокого экскурса в работы проекта “Андромеда”. Но любой неискушённый наблюдатель мог бы сказать, что самая важная колба этой залы расположена в его центре. Господин шагал к ней не спеша, хоть и торопился узреть. Он смаковал. В каждом его шаге была эпоха – человеческий век. В каждом его шаге были безграничный опыт и возможности. В каждом его шаге была боль. В каждом его шаге было торжество. Такое торжество может ощутить человек, обуздавший стихию и заставивший ее нарушить свои же законы в угоду его, смертного, целям. Но у бессмертных цели другие и способы их достижения изощрённее.

Момент настал. Господин стоял напротив колбы, а внутри нее, в полупрозрачной жидкости, окутанная трубками и проводами, парила она – дитя Мрака.

– Столько времени и ресурсов потрачено, господин! Но мы достигли своей цели. Никто до нас не смог создать ничего подобного. Она – венец. Она – совершенство.

– Она – погибель! – взгляд господина был безумен. Он смотрел на обнаженное тело рыжеволосой девушки, застывшее в позе с раскинутыми руками, и сам не заметил, как рука его прикоснулась к стеклу. – Это последний рубеж. Мы на пороге новой эры! Мне нужны ключи от саркофага – время пришло. Он должен разрушить клеть.

– Господин, ключи уже в замках, нужен лишь ваш.

– Вы на шаг впереди, Герберт, я это ценю. Знайте: вам уготовано место подле Его трона, по правую мою руку.

– О, Господин, я не смею и мечтать о таком.

– В этом нет ничего предосудительного, – хозяин надменно посмотрел на слугу и направился к двери.

Находилась она в самой глубине лаборатории, было видно, что совсем недавно к ней пройти было не так просто – все было заставлено неиспользовавшимся оборудованием. Дверь была невысокой, из красного дерева, оторочена письменами на странном языке. Господин достал из-за пазухи брелок на цепочке, на нем висели старый резной ключ и пробирка, сделанная из странного прозрачного материала, напоминающего с виду стекло. С этим комплектом хозяин особняка и лаборатории под ним никогда не расставался. Он откупорил пробирку, понюхал, – выражение лица его была схоже с выражением лица сомелье, который попробовал самое изысканное и дорогое вино на свете, – затем вылил содержимое на ключ и вставил его в скважину, которая находилась, что было странно и бросалось в глаза, аккурат посередине двери. Повернув ключ дважды, хозяин толкнул дверь, та поддалась, наружу вырвалось облако пыли. Хозяин Ночи аккуратно шагнул за порог, дверь за ним захлопнулась.

Никто из смертных не разглядел бы ничего из того, что находилось в комнате. Но если посмотреть на нее взглядом вампира, взглядом существа, для кого тьма – жизнь, а свет – смерть, то можно было бы увидеть следующее: небольшая круглая комната с низким потолком, стены ее были испещрены́ письменами и геометрическими фигурами разных размеров от маленьких, величиной с ноготь, до больших, их грани преломлялись и переходили с пола на стены, со стен – на потолок. Все это создавало симметричный и пугающий ансамбль. Пугающий, в первую очередь, потому, что тот, кто видит это впервые, не может понять их предназначения, а все неведомое – страннó и страшнó. Пугали они ещё и потому, что можно было заметить в этих рунах, хордах и линиях закономерность – все они так или иначе были устремлены или исходили – это как посмотреть – из центра комнаты, из каменного саркофага, что стоял там.

Хозяин ночи не дрожал и не боялся, он не знал, как работают эти фигуры, но знал, для чего они, и знал, что тот, кто захоронен здесь, ждёт своего часа, ждёт его, верного слугу, того, кому он доверил самое дорогое – свою смерть.

Вампир достал из-за пазухи ещё один артефакт – флакон специальной формы с темной жидкостью, его он положил на массивную каменную плиту, накрывавшую саркофаг, в специальное углубление. Затем засучил рукава, раскидал в стороны ворох пыли на полу и нашел там огромный молот.

Взмах, удар! Флакон раскололся, а жидкость из него стала скапливаться в едва заметный желоб и потекла тонкой струйкой в отверстие, которое вело внутрь гроба. Вампир, не выпуская молот из рук, сделал два шага назад. Сначала, как казалось, ничего не происходило, но спустя минуту-две за каменными стенами послышался звук – скрежет когтей о камень. Вампир сделал ещё два шага назад. Плита, казавшаяся неподъемной, вдруг сдвинулась с места. Она двигалась медленно, но планомерно, и очень скоро комнату и всю лабораторию сотрясло ее массивное падение на пол. На бортах саркофага показались костлявые пальцы рук, а за ними – и их обладатель – скелет, обтянутый кожей. Вид он имел жуткий: глазницы не были пусты, но ткани иссохли настолько, что глаз было не разобрать, шея не держала голову, она неуправляемо болталась, с нее свисали очень редкие, длинные, седые волосы, во рту были зубы – их было видно почти все, так как нижняя челюсть отвалилась и свободно болталась, выставляя содержимое пасти напоказ. Существо что-то прохрипело, но было не разобрать, что именно. Однако вампир подошёл к нему.

– Я знаю, вам тяжело. Но я избавлю вас от оков, как и обещал, а вы избавите меня – от моих, – существо хрипело в ответ, было видно, что оно понимает. – Герберт! Помогите мне! – Хозяин Ночи крикнул в открытую дверь, и через мгновение в ее проёме показался человек в белом халате. Он робко переминались с ноги на ногу.

– Я что, могу зайти?

– Сказано же! Шевелись, нужно аккуратно вынести Лорда и положить в колыбель.

Слуга повиновался и прошмыгнул, словно тень, только белая, в покои. Вдвоем с хозяином они взяли разваливающиеся, но при этом подающие все признаки жизни останки и вытащили их на свет. Недалеко от колбы с парящей в ней женщиной стояла ёмкость, больше всего походящая на ванну. В нее и было помещено полуистлевшее тело.

– Слить жидкость! Открыть шлюзы! – Голос Герберта слегка сорвался от волнения, из-за чего он осекся и посмотрел на хозяина, но тот не замечал ничего маловажного. На его глазах совершалось невозможное. В них был восторг и страх. Он боялся одного: что эксперимент в любой момент может сорваться. Он не мог повлиять на его ход, все, что от него зависит, он выполнил. Теперь он находился в позиции слабого существа, уповающего на удачу, ничего не решающего. Это его угнетало и усиливало страх.

Жидкость полностью ушла из колбы, девушка лежала на полу слегка подергивая конечностями – сотни проводов, подключенных к ее телу, все ещё давали микроимпульсы мышцам, держа их в тонусе.

– Почему она не встаёт? – хозяин воззрился на слугу.

– Подтвердить открытие шлюза и подачу кислорода! – Герберт старался сохранить спокойствие.

– Шлюз открыт!

– Почему она не встаёт? – больше всего на свете Хозяин не любил повторять вопрос дважды.

– Я… я не знаю. Нужно немного времени, пока она сможет дышать, – ноги Герберта подкосились.

– А если не сможет? Сделай что-то! – крик Хозяина мог бы разбудить мертвого. Герберт убежал за пульт и начал судорожно что-то там щёлкать.

Вампир подошёл к колбе. Он смотрел на обмякшее тело рыжеволосой девушки, минуты тянулись дольше, чем все прожитые им столетия. Он представил, что пройдет час и ничего не изменится. Навряд ли возможно будет возвратить тело Лорда обратно в схрон невредимым. Он поставил все на “Андромеду”. Ещё мгновение, и его постигнет неудача. Чего он лишится? Чего лишается законный наследник великой империи, когда выясняется, что его старший брат вовсе не погиб в сражении, как твердили все вокруг, а спустя время возвращается в королевство целым и невредимым? Всего. Да, старшего брата можно отравить. Но это уже детали. Вот сегодня у тебя было все права на империю, и мгновением позже уже нет ничего. Вампир со злости ударил по колбе ладонью. Опустил голову, а подняв, столкнулся со взглядом зверя. Зрачков не было, глазницы были черны, из них по телу растекалась паутина тьмы, оплетая грудь, руки, ноги. Сквозь толстое стекло было почти не слышно, но существо истошно закричало.

– Открывайте! Открывайте! – закричал вампир. – Колба тут же двинулась с места. Механизм поднимал ее вверх. Всю лабораторию заполнил крик существа. Постепенно он затих.

Существо обвело взглядом все вокруг. И лабораторные крысы, и Хозяин Ночи склонились перед ней. Мышцы окрепли, и она сделала свой первый шаг по обречённой земле. Вампира она проигнорировала, подошла к ванне с полуживой мумией.

– Отец? – прошептала она. – Что же стало с тобой? – голова скелета едва шевельнулось в ее направлении. – Не переживай, я всё исправлю, – рука ее ласково легла на его щеку. Пустые глазницы черепа смотрели в глаза полные мрака. – Мне начать с этих бедолаг, отец?

– Постойте! Позвольте говорить! – вампир поднял голову. – Вы нашими силами здесь. Пощадите! Лорд обещал нам жизнь и почести в вашем дивном новом мире.

– Это так, отец? – рыжеволосая девушка склонилась над головой скелета, тот издал несколько хриплых звуков. – Твоя дочь все исполнит. Небо этого мира будет в огне.

***

Сто пятьдесят три года — ровно столько отделяло его от прародителя. Он унаследовал все от своих предков.

Живучесть. В самые жестокие годы войны, в периоды голода, во времена депрессий, даже при сухом законе — он выживал. Как таракан может выжить во время ядерной зимы, он может выжить при любой катастрофе, если спаслось хотя бы несколько человек.

Всеведение. Он знает все, что происходит в окрестностях. Он слышит мысли людей.

Способность находить общий язык с кем угодно — самое незаурядное из его умений.

Непревзойденная способность решать любые вопросы, нередко — силой — скорее, вынужденное приобретение. За себя нужно всегда уметь постоять.

Гостеприимство. Этим он мог похвастаться, как никто другой. Однако его гостеприимство было всегда избирательным. Были те, кому он рад всегда, кому дозволено в его стенах многое, и кому прощалось и будет прощаться всякое. А были те, кого не пускали даже на порог. Были и те, кого на порог пускали, но всем своим видом говорили: «Лучше уходи по добру по здорову». Про таких можно было сказать «залетные».

Бар этот был популярен с самого открытия — по вечерам там было не протолкнуться отчасти из-за наплыва людей, отчасти из-за малого пространства. После печальных событий 2022 года площадь его увеличилась за счёт продовольственного магазина справа, а поток посетителей спал в первую очередь потому, что количество живых людей существенно сократилось. Безусловно, сказалось на выручках и то, что добраться до Города теперь было не так просто. Если ехать из совсем дальних мест, то нужно было пересечь три заставы и провести около месяца в зоне карантина. В Городе люди были защищены. С запада — рекой Волга, с юга — рекой Самара, с севера и востока — заставой, протянувшейся от пляжа на Старой набережной по улице Льва Толстого до железнодорожного вокзала. От него она уходила на юг и, пересекая улицу Неверова, по улице Степана Хатурина она в конце упиралась в реку, таким образом замыкая полукруг, защищавший выживших от монстров. «Застава Толстого» — так она называлась, в честь улицы, по которой пролегала ее большая часть. Зона карантина располагалась прямо за ней. Стороны этого Прямоугольника Надежды назывались так: Улица Красноармейская, улица Ульяновская, улица Арцыбушевская, Волжский проспект.

Надежды здесь были у каждого свои. Кто-то надеялся найти в Городе выживших близких людей, кто-то старался подзаработать, продав то, что раздобыл в пустоши, кто-то — найти спокойный ночлег и не дергаться от каждого шороха, кто-то — запастись провиантом и отправиться обратно в зараженные земли, а кто-то приходил в Тихую Гавань (так еще называли это место), чтобы прокутить заработанные деньги в борделях и барах. Но абсолютно каждый, находившийся в карантине, надеялся на то, что зараза его в этот раз не зацепила. Месяц по подсчетам местных медиков уходил на развитие вируса, поражающего организм, и превращение его в ходячий труп. У каждого, кто возвращался или приходил в Прямоугольник Надежды, было два пути: один — в Город, второй — в крематорий.

— Поторапливайтесь, если не хотите проторчать здесь еще один месяц! Ждать вас никто не будет, ворота закроют и дело с концом. А через неделю прибудет новая смена постояльцев — с ними поживете, вирус от кого-нибудь подцепите — и вот вам уже дорожка в городочек и закрыта, — солдат на КПП вопил в матюгальник и вдобавок жестом подгонял собравшихся у стены. — Проходим! Проходим! Поторапливаемся! — шеренга медленно двигалась вперед. — Ну и черепахи! — последнюю фразу солдат адресовал сослуживцу справа, но сказал ее нарочито громко, так, чтобы его услышали внизу те, кто неровным строем двигался в сторону Городских ворот.

— Да брось ты! Чего разорался опять? Раньше, чем пройдут, не пройдут.

— У меня, знаешь ли, побывка.

— Выпросил-таки?

— Да, как закончим сегодня, снимаюсь с места. Нет, ну ты посмотри! По трое не лезьте, ряды держите стройнее, так до вечера будете толпиться! — заорал солдат на сбившихся в неровном строе людей. — Бараны!

— Вон, видишь тех, которые чуть поодаль от основной массы плетутся?

— Тех, троих?

— Нет, чуть подальше, в желтой футболке один из них мерзнет, — товарищ по службе выставил руку так, чтобы можно было проследить направление его взгляда. С вышки все, что творилось внизу, было как на ладони.

— А! Да, вижу.

— Вот они, да и вообще любые из тех, что внизу, — я этих выбрал так, для наглядности, — самые спокойные навскидку, они тут месяц жили в карантине, половина из них вернется сюда еще раз через месяц. Кто-то не вернется, а кто-то вернется да с вирусом, и считай дорожка в печку выстлана. И они не торопятся, идут себе спокойно, а ведь могли и не дожить. А ты тут в тепле — привратник оазиса. Сам бываешь там раз в два месяца на побывке, а то и чаще, в пустошь не ходишь — неплохо устроился.

— Опять учить меня вздумал? А ведь не старшой ты!

— Ну, если понимаю больше твоего, стало быть, старшой. Скажу проще: не ори! Башка и так болит, а еще стоять до вечера — это точно.

Над шеренгой, двигающейся к воротам, стало потише. К вечеру Город наводнился людьми. Во всех лавках стало оживленно. Кто-то продавал добытое торговцам, а кто-то тут же скупал новые поступления уже за явно завышенную цену. Купил дешевле — продал дороже. Торговля в любые времена не лишена своего краеугольного камня и зиждется на нем, покуда есть то, что можно продать, и то, что можно купить. Самое ценное, что можно было купить в Городе, — это оружие и боеприпасы. Без ствола — ты труп. Второе по ценности — сахар в любой форме. Третье — сигареты.

— Ты сегодня позже всех, — поприветствовал гостя лавочник.

— Зашел в пару других мест, была редкая добыча.

— Не расскажешь, что за добыча?

— Нет.

— Дело твое. Выкладывай, что для меня принес, — торговец откинул прилавок и вышел вперед к столику, на котором уже громоздилось несколько коробочек с разнообразными папиросами.

Гость выложил из карманов пару очень помятых картонных коробков.

— Не много в этот раз.

— Добыча редкая попалась, говорю же, — не до сигарет было.

— Ну, глядишь, в следующий раз побольше принесешь. Вот, держи, — лавочник протянул упаковку девятимиллиметровых патронов.

— Почему не по курсу оплата?

— А это у меня нововведение — коэффициент. Приносишь много — он большой, мало — ну сам понимаешь.

— И давно так?

— С того месяца. Я знаю, чего вы там копаете всей гурьбой, забыв про самый надежный способ заработать, — курево. Вот погляжу, как все обратно прибегут, когда не накопают ни шиша. А пока вот так с вами поступлю. Хочешь зарабатывать как прежде — приноси, сколько всегда приносил.

— Ну и скряга ты, Матвеич!

— Я торговец, Слав. Бывай!

Дверь под вывеской «Табак» хлопнула сильнее обычного. Человек в желтой футболке посмотрел на пачку девятимиллиметровых в своей руке, затем — направо, потом опять на пачку и зашагал налево. Очень скоро он добрался до лавки, в которой продавалась одежда, и в ворохе, который располагался под табличкой «Три вещи за «девятку», откопал себе фуфайку, штаны и перчатки с обрезанными пальцами. Выложив все это на прилавок, он мило улыбнулся продавщице, а та улыбнулась в ответ.

— Утепляетесь?

— Ага. Август, — патрон упал в кассовый ящик.

Из лавки одетый по погоде Слава зашагал еще дальше по Некрасовской, прошел мимо театра драмы, — золотистые буквы «театр Камерная сцена» до сих пор красовались на его фасаде, — и вышел на улицу Куйбышева. Он остановился ненадолго и посмотрел на «Дом Малышева». Мозаика на нем была все еще цела.

Мозаика на доме 121 по Куйбышева напомнила Славе о том, как однажды его с мамой и сестрой не пустили в ресторан «Три Вяза». Буква «Т» в названии этого заведения тогда еще писалась так витиевато, что была похожа на «И», и оттого маленький Славик называл тот ресторан еще очень долго «Ири Вяза», не понимая смысла этого названия. Сейчас на месте того ресторана была ночлежка. Названия у нее не было.

Варили пиво все там же — на старом пивоваренном заводе, построенном однажды и на века. Территория его сегодня граничила с зоной карантина. На качестве продукта это не отразилось. Однако оно стало заметно хуже из-за перебоев с поставками сырья. Слава уселся за свободный столик, заказал кружку «Фон Вакано Светлое» и соленую рыбу, за что заплатил «девяткой». Едва он допил кружку и собирался встать, чтобы сходить за еще одной, к нему подлетел завсегдатай «Ветерка».

— Какие люди пожаловали! Не ждали. А чего так рано?

— Поменял планы, — нехотя ответил Слава и сделал еще одну попытку встать и сходить за пивом.

— Не-не-не, ты сиди. Сейчас малой принесет. Малой! Эй, малой! Возьми нам по кружечке, а лучше по две сразу. Мне «Жигулевского». А тебе, Слав?

— «Вакано Светлое».

— И два «Вакано», себе тоже возьми чего-нибудь и присаживайся — познакомлю тебя с самым крутым вольником к востоку от Самарской Луки. Ну как добыча? Рассказывай!

— Плохо. Было б хорошо — сейчас гулял бы в «Красном Фонаре».

— Понял, значит за нас не заплатишь?

И без того хмурый Слава посмотрел на балабола с поднятой бровью:

— Плохая шутка.

— Зато смешная! Но не для тебя, видимо.

Собеседник шутника принялся чистить рыбу.

— Ну прости. Вырвалось. Я тебе только добра желаю.

— Знаю я твое добро, Федя, думаешь, я подзаработаю — и тебе перепадет. А сам за оградку не выходишь.

— Не-не! Мое место тут. А вот и пивко, — к столу подошел с шестью кружками молодой человек, на вид лет шестнадцати. —- Слав, знакомься: Илья, племянничек мой! Илья, это Слава — человек без чувства юмора! Всем очень приятно, давайте пить, — Слава выпил залпом сразу полкружки. — Во, малой, учись, как пить нужно — два глотка и хлоп! Кружки нет.

— Ты какими судьбами к нам, Илья? — Слава решил разговаривать с тем, кто навскидку выдает меньше слов в минуту, чем Федя.

— Пришел счастья попытать, подзаработать. Жил до этого в резервации под Тольятти. Может, вольником стану, — последнюю фразу Илья сказал как-то неуверенно и потом добавил: — Когда-нибудь.

— Подзаработать — это хорошо, — повисло неловкое молчание.

— А вы вольником как стали?

— Стрелял много и убивал, еще до двадцать второго.

— В Чеченскую?

— Да, во вторую, а когда в двадцать втором все началось, я в бане мылся. Потом призвали, провел два года в дивизионе «Первый щит», получил в боях с нежитью ранение и провалялся в госпитале месяц. После списали в запас. К тому времени поутихла вся эта история с распространением вируса, и народ потихоньку стал выходить за границы заставы. Я был в первых рядах среди тех, кто осмелился.

— Не от хорошей жизни, видимо.

— А то! Видел бы ты этот город десять лет назад — мрак, уныние и смерть. Многие из тех, кто выжил, жалели об этом. Они сидели за стенами и тряслись в ожидании неминуемой смерти от голода или банального обострения простуды. Как по мне, эти люди были ходячими мертвецами куда больше чем те, реальные трупаки, разгуливающие по окрестностям. А мы взяли оружие и пошли, так сказать, в поля.

— Слава был в отряде «Вольный-1», — добавил Федя.

— Да ладно? А значок сохранился? — Слава залез во внутренний карман фуфайки и достал латунный значок, на котором были изображены автомат Калашникова и веточка пшеницы на синем фоне.

— Вот это да! Можно подержать?

— Нет. Не обессудь. Но можно знаешь, что?

— Что? — Илья не скрывал обиды на отказ.

— Пойдем, я тебя познакомлю с кое-кем покруче, чем «самый крутой вольник».

— Погоди! — Федя встрепенулся. — Не нужно, забьет он мальчонке голову дребеденью всякой, да и я устал его байки слушать.

— А тебя и не зовут, вот — держи мою кружку «Вакано» и две полтушки. А мы байки пойдем послушаем.

Федя от халявы отказываться не привык, глаза его сверкнули, и он принялся чистить рыбу.

Слава похлопал Илью по плечу и жестом предложил следовать за ним к барной стойке. Усевшись за нее, вольник постучал два раза пальцами и сделал заказ:

— Две «Старой Самары»!

Бармен достал два граненых стакана и ловко наполнил их мутной жидкостью до краев. Илья с недоверием глянул на Славу: в его силах выпить жгучее пойло он не сомневался, а в своих — даже очень. Ладно, рюмку, но целый стакан! Однако отказываться он не спешил. Неуверенно, с обреченным лицом, он присел на стул рядом с другом дяди и приготовился к худшему. «А с другой стороны пьют же люди как-то эту дрянь и живы-здоровы,» — мелькнула мысль в его голове. Илья неловко кашлянул, посмотрел на стакан и протянул руку, чтобы взять его, однако его опередила рука бармена.

— Твой напарник, Слав? Рвется в бой, ты посмотри!

— Нет, племянник Федин. Ну, будь здоров! — вольник стукнул стаканом по стойке, то же сделал и бармен. Оба залпом выпили содержимое. Слава поморщился секунды две, а затем обратился к Илье: — Пива взять тебе?

— Да, пожалуй.

— Два «Жигулевских», Дань, будь добр. Что-то я дядю Мишу не вижу.

— Он во втором зале нынче.

— А что, не занято у него?

— Сам поди да посмотри. Третье налить?

— Давай, — Слава поставил на барную стойку две «девятки», взял пиво и направился в дальний зал, там за угловым столиком в инвалидном кресле сидел человек с виду лет пятидесяти. Волосы его были черны, кудрявы и касались плеч. А глаза были василькового цвета. — Мы к вам, дядя Миша!

— А у меня как раз не занято! Здравствуй, Слав! Есть вести с полей?

— Не густо новостей. Знакомьтесь! Это Илья, племянник Федин.

— Знаю, знаю, «малой» он его кличет. Чего стоите, как истуканы, садитесь - поболтаем!

— Я вот чего, дядя Миша. Илья тут вольником стать собрался, в перспективе, конечно. У меня и самого историй хватит, но хочу, чтоб вы ему рассказали ту самую. А потом уж и я понарассказываю. А там пусть сам решает, вольником ему быть или не вольником.

— Слав, ты же знаешь, Федя ему потом все равно на уши присядет, расскажет про меня всякое, чего не было.

— А пусть рассказывает! Илья, ты слушай и мотай на ус. Вдруг выйдешь за оградку и повстречаешь ту самую Мать мертвых. Дядь Миш! Не мне же за вас рассказывать!

— Уболтал, — матерый волк глотнул пива и откинулся на спинку своего кресла. — Давно это было, операция «Упокой» была в самом разгаре. Мы сжигали нечисть. Счет шел на тысячи, а её все не убавлялось. Бои шли в районе Управы, армия теснила врага к лесу северо-западнее Ясной Поляны. Сами в лес мы не ходили — верная гибель. В итоге ситуация стала патовой. Нечисть в лесу, мы подле. Выкопали рвы, строили баррикады, кстати, те баррикады вполне можно считать первой нашей заставой. Где-то там, наверняка, можно найти ее обломки. Простояли мы так две недели. Поначалу вурдалаки, те, что поглупее, видимо, лезли, как муравьи, — мы их отстреливали. Потом ни души. Хотя души-то у них и нет вовсе, проще говоря — тишина. Схоронились там они и выжидали. И мы ждали. Так прошла ещё неделя. Всю неделю меня посещали странные видения. Можешь считать меня сумасшедшим, Илья, уверен, так думает добрая половина Города, в этом баре тоже найдется с лихвой народу, который покрутит пальцем у виска, слушая мои байки. А в бар ходят видевшие многое. Вот дядька твой в первых рядах камень в меня кинет за враньё якобы. Только это мало что значит. Я точно знаю, что и кого видел.

В видениях являлась мне девочка лет двенадцати с темными волосами и пыталась мне что-то сказать. Но я не понимал ни слова. Однако в голосе ее я чувствовал тревогу, страх, она кричала, а когда понимала, что все тщетно, плакала. Потом девочки не стало, но видения продолжились. В них я бродил по странному месту: под ногами хлюпали промокшая трава и мох, вокруг был туман — руки вытянутой не видно. Болото, словом. Запах затхлый стоял. Я боялся наступить и провалиться и поэтому шагал очень медленно и осторожно, но каждый раз нога моя рано или поздно оказывалась не там, где нужно. Меня засасывала трясина, я тонул и в итоге просыпался. А если мне вздумалось вздремнуть на посту, скажем, или на отдыхе, обязательно сон повторялся, и я тонул так очень много раз. Спать стало невыносимо. И вот на седьмые сутки мне стало совсем дурно. Наверняка, это связано с недосыпом и подорванным психическим здоровьем, я не отрицаю этого. Но я помню каждый миг того дня, когда я в одиночку отправился в лес, наполненный живыми мертвецами.

Мне вдруг показалось... вернее так: я почувствовал такую непоколебимую уверенность в своих силах, что стало нестрашно. Я почувствовал, что не я боюсь оживших мертвецов, а они меня. И если даже с кулаками на них пойду, то сдюжу. Всех перемелю силой своей безграничной. Ринется на меня сотня — я ее взглядом сожгу, ринется тысяча — я руками взмахну и похороню под твердью, а коли легион на меня попрет — воспарю, раскинув руки, и такой силой им отвечу, сожгу так, что и пепла не останется.

Никто не видел, как я перебрался через баррикады и направился в лес.

В лесу мертвецов было больше деревьев, но никто не трогал меня, наоборот — расступались. Шипели, скалились, рыли землю и драли когти о стволы, но меня сторонились, расходились в стороны, как воды перед Моисеем. Не знаю, как долго я бродил по этому страшному месту, но в конце концов я наткнулся на нее. Многие кличут ее Матерью мертвых. Она шла по лесу, окружённая особыми тварями, таких я ещё не встречал. Ростом под два метра, широкие когтистые лапы, голова, как три обычных, и пасти полные острых длинных зубов. Одна из этих тварей зыркнула на меня и зарычала, но ее отодвинула хрупкая девушка. Тогда я увидел ее в первый и последний раз. Она была в белом, измазанном грязью платье, рыжие ее волосы спускались до самой талии, глаз не было, вместо них — тьма. Чернота из глазниц растекалась по всему телу. Лицо, руки и ноги были испещрены ручьями, как венами. Она шла прямо на меня. «Последний миг,» — подумалось мне. Руки ее протянулись к моей голове, и черная вязкая жидкость потекла по моему телу. Я почувствовал испепеляющий жар внутри меня. Вдруг все прекратилось. Она отпрянула. Зашипела на языке мне неизвестном, но очень похожем на тот, которым пыталась докричаться до меня девочка в моих видениях. Ее свита свирепо взвыла, но с места не тронулась. Их хозяйка выхватила из-за спины огромную косу и ударила мне по ногам — я упал. Затем она подошла ко мне, наклонилась очень близко и прикоснулась перстнем к моей груди, оставив «печать смерти», — дядя Миша отодвинул рубашку и показал завороженному рассказом Илье круглый шрам.

— Да ладно, сам себе какой-то железякой поставил, — вклинился съевший рыбу, выпивший пиво и изрядно заскучавший Федя.

— А вот и пожаловал Фома неверующий!

— Я здравомыслящий. Здравствуйте, дядя Миша!

— И тебе не хворать!

— Пойдем, Илья, мне тебя ещё расселить нужно, — Федя похлопал «малого» по плечу.

— Подождите, я хочу узнать, чем кончилось!

— А я закончил почти. Нашли меня недалеко от баррикад, под деревом. Изнеможенного и парализованного ниже пояса. Я в госпитале пролежал две недели. Потом мне рассказали, что из того леса мертвецы ушли. Совсем. Перешли через реку и двинулись в сторону Тольятти. Поэтому не верит мне никто. Думают, что скитался я уже по пустому лесу и все привиделось мне. Вот только я точно знаю, что это из-за меня они снялись с места и ушли на запад.

— Много чести вам, дядя Миш. Илья, пойдем! — Федя за ворот потянул развесившего уши племянника.

— До свидания! — успел сказать Илья, прежде чем Федя вывел его из бара.

— Бывай. А при встрече с Матерью — нужно бить ей в глаза.

— А это откуда вы взяли, дядя Миш? — осведомился Слава.

— Да так, лишь догадки. Знаешь, еще о чем думаю?

— О чем?

— Та девочка, может, это она наслала на меня то видение с болотом?

— Зачем и как?

— «Как?» — вопрос последний. А вот «Зачем?» — интересный. Может, она хотела меня измотать, чтобы я помешался и пошел в лес, навстречу этой самой королеве мертвых?

— Это вы перемудрили, мне кажется, дядя Миш. Вам пива взять ещё?

— Да, давай! Посидим.

Слава подошёл к барной стойке, за ней никого не оказалось. Тогда он крикнул:

— Даня! Дань!

Ответа не последовало. И тут Слава заметил, что голос его прозвучал как-то очень громко. Его не заглушили гул разговоров и музыка в баре. Он огляделся — вокруг ни души. Пустые столы, стулья, по заведению гуляет ветер. Привыкший действовать решительно вольник достал пистолет и, целясь перед собой, вернулся в зал, где только что разговаривал с другом, но ни друга, ни кого бы то ни было ещё там не оказалось. Слава ринулся из бара на улицу, но вдруг на полпути к двери нога его погрязла в чем-то вязком, и он стал проваливаться в пол, словно в болото. Откуда ни возьмись налетел туман, и затхлый болотный воздух ударил ему в нос. Трясина засасывала все сильнее, он судорожно пытался сопротивляться, чем ещё больше ускорял свое погружение. Наконец его голова скрылась в топи.

Однако запах болота не покинул его. Продрав глаза, Слава понял, что и туман никуда не делся, но стал менее густым. Чуть поодаль он увидел девушку, ее черные волосы были коротко обрезаны, она сидела на корточках около походной сумки и что-то искала в ней, полы ее плаща стелились по земле. Внезапно Слава почувствовал жгучую боль в висках, на лбу и затылке — что-то сдавливало голову. Он попытался избавиться от источника боли, нащупал липкий обод, но снять его не смог — руки обожгло. На крик боли, обернулась незнакомка, подлетела к страждущему, присыпала руки болотной землёй, а голову, слегка придерживая, положила туда, где она и лежала до этого, — на подушку из мха.

— Это венец Ашшура. Тебе лучше не вставать несколько часов, пока я не сниму его.

— Жжется ужасно!

— Я знаю. Потерпи и не вставай.

— Что происходит?

— Ты вспомнишь, постепенно. Но полностью память вернется только после того, как я сниму венец. Меня зовут София. Тебя — Слава.

— И что мы делаем тут... где-то, я не знаю где?

— Мы искали моего отца.

— И как успехи? — Славе становилось дурно, все тело горело, появился озноб.

— Мы его нашли.

— Это хорошо.