О том, что было и чего быть не могло (Рассказы)

Каркат. Красный маркер.

— Любишь групповушку?

— Что-о?

— Только не говори, что не любишь.

— Э-э-э.

— Черт! Ты тупой или глухой?!

— Да не слышно же ни хрена! — ору я.

Я понятия не имею, что за музон гремит сейчас из динамиков клуба. Никогда в них не разбирался. Даже стиль не узнаю. Рожденный в СССР, че... Кинчев, Цой, Горшок. Вот это мое. Но девочка, чьи идеально накрашенные глазки под идеально нарисованными бровями пристально вглядываются сейчас в меня, о них, наверное, уже и не слышала. — Груп-по-вуш-ку любишь?! — орет она по слогам, ничуть не стесняясь, что могут услышать. Молодежь... Но предложение заманчивое, конечно. — Он или она?! Кто третий? — Они! Подруги! Двое! Справишься?! — ее лоб прорезает морщинка сомнения. С чего бы? На свои сорок шесть я всяко не выгляжу. Подтянутый, лицо без морщин. Есть такие, кто дает не больше тридцати трех. Особенно когда побреюсь. Пожимаю плечами, но так, чтобы было понятно: справлюсь, конечно, что за вопрос. Несмотря на количество выпитого рома. К этой рыженькой я присматриваюсь весь вечер. Мужика рядом с ней нет, и никто не подходит, что довольно странно, потому что она, как говорится, "ого-го«.Веснушки просто сносят мне башку, как всегда. Свет в клубе то мертвенно-синий, то каких-то совершенно невероятных цветов, так что ее лицо — да и мое, похоже — словно сменяющие друг друга маски. — Когда? — кричу я. — Поехали сейчас! — она кивает в сторону выхода. В принципе, меня ничего здесь не держит. Клубы я не люблю. Зашел ради вот таких, как она. Столько слышал, как можно уехать с первой встречной секси-бомбочкой, но никак не довелось до сих пор попробовать. Может как раз получится. В радостном предвкушении позволяю рыжуле утянуть себя на улицу. Меня пошатывает, но ее, похоже, не смущает ничего. Словно услышав мои мысли, она весело говорит: — Ничего, красавчик. Мы втроем тебя живо взбодрим! — Было бы неплохо, — улыбаюсь я. — Вот только... Видишь ли, я за безопасный секс, давай заскочим в аптеку, купим что-нибудь к чаю... — А ты смешной, — без тени улыбки говорит она, тыча в телефон. — Всё, девочек предупредила, такси вызвала. Ждём. А презики у нас есть. — Слушай... — меня осеняет. — Только я это... Деньги с собой не брал... — Мы не шлюхи! — возмущенно вскидывается она. — Мы в состоянии заработать. Просто я к тебе присмотрелась и вижу, что ты нормальный. А не козёл какой-нибудь. Сейчас это целая проблема! — Партнера не можете найти? — сочувственно спрашиваю я. — Можем... — Она в задумчивости смотрит туда, откуда, предположительно, должно приехать такси. — Только они быстро кончаются. — Большая текучка? — Ох, и не говори. — Тебя как звать-то, дитя? Дитя дергается от этих слов, но отвечает: — Оля. — Слава Богу, не Снежана какая-нибудь! — вырывается у меня. — Я сказала, что мы не шлюхи! И не обижай Снежан, Жанн и прочих Эльвир. Они не виноваты в ваших дурацких клише! — Ладно, ладно, не кричи. Прости. — Вот взрослый, вроде, мужик, — говорит она наставительно, — нам, может быть, на одной подушке завтра просыпаться... Зачем настрой портишь? — Я уже извинился, — негромко говорю я. — Искренне. Так что давай закроем вопрос? — Давай, — легко соглашается она. — О, белый солярис, семьсот двадцать три. Наш. В машине она ловко расстегивает на мне джинсы, достает мое добро и обхватывает его чувственными губами. Не помню, сколько именно мы едем, но как по мне — целую вечность. Оля очень старается довести меня до оргазма, но в какой-то момент я беру ее за голову и решительно отстраняю. — Ты чего? — она явно недовольна. — Не стоит снижать мою работоспособность заранее, — улыбаюсь я. — Ну, блин... Обычная хрущевка. Пятый этаж без лифта. Двушка-распашонка, явно съемная. Старая, советская еще мебель, вытертый паркет. И две умопомрачительные девицы на разобранной тахте. Черненькая и блондинка. Рыжая Оля, что меня привезла, скидывает плащ и садится рядом с ними. Полный набор. Тахта, застелена клетчатым пледом. Плед короткий, из-под него проглядывает простыня, и я вижу, что под белым материалом просвечивает что-то темно-рыжее. — Это... Как тебя зовут? — с сомнением оборачивается ко мне Оля. — Михаил, — я улыбаюсь. — А зачем вам клеенка под простыней? Кто-то из вас сквиртует? Боитесь мебель попортить? — Как приятно встретить опытного мужчину. — Черненькая улыбается мне и оборачивается к Оле. — Рыжик, ты молодец. Этот парень схватывает на лету. — Я говорила, что не подведу. — Рыженькая Оля лучезарно улыбается. — Миша, это Настя и Марина. Девочки, это Миша. — Если можно, Михаил, или Миха, — поправляю я. — Миша как-то слишком... — Плюшевое? — улыбается блондинка, Марина. Читает мысли? — Точняк. Девочки, мне тут надо... Где у вас?... — делаю неопределенный жест. — А прямо напротив входной двери, — улыбается блондинка, — выключатель справа, левая клавиша. Скидываю обувь и иду в туалет. Включаю воду и под ее шум некоторое время смотрю в глаза отражению. Каждый раз мне нужно морально готовиться. Столько лет, а я никак не привыкну. Мою руки, берусь за душистое, явно самодельное мыло, и кладу его обратно. На раковине нет косметики, рядом не висят ни фен, ни плойка, нигде нет коробочек от тампонов, ватных палочек, нет ватных дисков. Нет даже расчесок. Есть только одуряющий, бьющий в голову аромат мыла. Когда я возвращаюсь в комнату, плед уже снят, а на простыне темнеют оливковой кожей три гибких обнаженных тела. Руки каждой гуляют по прелестям соседок. Зрелище завораживающее. Было бы. Если бы я был не я. — Михаил, что же вы не разделись? — кокетливо воркует брюнетка, Настя. Ее призывно протянутая рука с растопыренными движущимися пальцами напоминает какое-то насекомое. Оля посылает мне воздушный поцелуй, который оставляет на моем лице ощущение, как от дуновения теплого ветерка. Оля хмурится и посылает мне воздушный поцелуй двумя ладонями. — Рыжик, — произносит Настя, — ты разве не подготовила нашего гостя к удовольствиям? Мы договорились, что ты сделаешь ему минет в машине. — Он не стал кончать, — бурчит Оля, — остановил меня. — Подождите, девочки. — Марина, блондинка, грациозно поднимается, и идет ко мне, улыбаясь. — Видите, у Михаила просто мало опыта в групповушке. Надо помочь начать... Адаптироваться... Она прижимается ко мне всем телом, обхватывает голову сильными пальцами и впивается в губы страстным поцелуем. Потом охает и чуть отстраняется. — Что... это?... Вслед за ней опускаю взгляд. На рукоятку ножа в моей руке. Ножа, чье блестящее лезвие погружено в ее сердце. Марина обмякает и наваливается на меня. Над ее плечом смотрю на двух других. — Тебя не берут заклинания! — шипит Оля. — Анклавовец! — Птар! — Лицо Насти искажается злобой. — Ух ты, — усмехаюсь я, — какие познания. Опускаю руку и позволяю телу соскользнуть с изогнутого лезвия. Мягкий шлепок падения. Крики на неизвестном мне языке, взмахи руками, от которых о мое лицо словно разбиваются горячие волны. Так мы, птары, ощущаем направленные на нас убийственные для других заклинания. Взмах руки с клинком перечеркивает горло брюнетки. Обратным движением бью навершием рукоятки в висок моей спутницы. Быстро заворачиваю трупы в сорванную простыню. Подвернувшаяся подушка лишается наволочки, куда я собираю найденные колдовские принадлежности. Травы, амулеты, кукол, свитки. Потом хлопаю себя по лбу и возвращаюсь в санузел за заговоренным мылом. Едва оно плюхается в узел, сразу становится заметен запах. Отодвигаю шторку под ванной и вижу старушечью ногу в сползшем носке. Ну, вот и хозяйка квартиры.

Ольга приходит в себя. Пробует незаметно пошевелить связанными за спиной руками. Бесполезно. Я пропустил веревку даже между пальцами. Ведьмам нельзя оставлять ни малейшего шанса. Хоть меня и не берет колдовство. — Как ты догадался? — Догадался? — смеюсь я. — Я тебя уже неделю пасу. У тебя красный маркер. Вот только мне нужен был выход на твоих помощниц. Кстати, эти две дуры знали вообще, кто тут главный? Она неуловимо меняется, превратившись из двадцатилетней девчонки в женщину неопределенного возраста. — Каркат... Ты — гребанный каркат... — Хм, даже не подозревал, что вы знаете всю иерархию нашей организации. — Кто же из ведунов не знает про Анклав? Как там звучит ваш девиз? — «Разум чист, а сердце твёрдо». Но, знаешь... Большинству из нас он не мешает. — Слушай, а может, ты меня отпустишь? Я смеюсь долго и искренне. — Ты считаешь, мне нечего тебе предложить? — Умора. Оль, не надо этого больше, ладно? У меня живот потом болит. — Нет, правда! — она говорит громко. — У меня большие возможности! Обеспечу на всю жизнь! Молодость! Сила! Невесело усмехаюсь. — Не знаю, как тебя на самом деле зовут... Зато знаю, что я уже далеко не первый, кто побывал на вашей «групповушке»... Мы находили потом то, что от них осталось. Только не могли вычислить ваше гнездо. Я смотрю на часы. — Кстати, насчет групповушки... — окидываю взглядом ее обнаженное тело. От этого — вот умора — ведьма подтягивает ноги к груди, пытаясь ими прикрыться. — Что такое? — удивляюсь я. — Ты убила нескольких человек, а теперь строишь из себя невинность? Зеленые глаза вспыхивают ненавистью. Черт, как же она красива... Снимаю футболку и снова смотрю на часы. У меня еще есть полчаса. — Слышала анекдот? Она прищуривает глаза, но со связанными руками и ногами совершенно беспомощна. — «- Сжечь ведьму! — Но она же такая красивая...» Прищуренные глаза распахиваются. — Нет... Ты не посмеешь... Рывком переворачиваю ее спиной к себе на краю тахты. Рыжая начинает вопить, но моя рука вдавливает ее лицо в клеенку, которая предназначалась, чтобы моя кровь не пропитала обивку. — «Ну хорошо, хорошо. Но потом сжечь!» Сдергиваю джинсы и наклоняюсь к покрасневшему уху под рыжими кудрями. — Я слышал, ведьмы любят пожёстче...

О работе камуфляжа

Что делает нормальный человек в последнее солнечное воскресенье лета, когда клиентка сорвала сеанс татуировки, а следующая должна прийти только в четыре часа? Правильно. Идёт гулять с девушкой или пить пиво с друзьями, или гулять по городу среди празднично настроенных горожан.

Поэтому я вытаскиваю камуфляж, натягиваю штаны и китель, сую ноги в свои любимые «ловы», нахлобучиваю панаму, набиваю рюкзак всякой фигней для весу, оставляю дома телефон и отправляюсь в лес.

Иду к нему минут пятнадцать, вызывая неприязненные взгляды прохожих, которые привыкли видеть в камуфляже только дворников.

Лес обхватывает меня сразу и целиком.

Зеленью листьев, свежестью воздуха, пением каких-то невидимых птичек и шуршанием начавших опадать листьев под ногами. В лес нельзя вломиться вот так, со стороны новостроек, быстро и верно берущих его в кольцо окружения. Вонзающих в него длинные лезвия асфальтированных дорожек с удобными скамейками и фонарями, по которым в его нутро запускаются бесконечные мамочки с колясками, бегуньи с болтающимися в ритме бега хвостами волос, и пенсионеры с палками для скандинавской ходьбы, которым никто не объяснил, что такое скандинавская ходьба. В моем лесу зияют раны благоустроенных площадок для пикников, с обустроенным стационарными мангалами и прекрасными столами под просторными навесами.

Но пройдите немного вглубь.

Туда, где заканчивается эта презренная облагораживающая показуха превращения леса в благоустроенный парк, и он покажет себя настоящего. С буреломом в оврагах, с замшелыми стволами, перегораживающими поляны своими массивными древесными трупами. С тропинками, над которыми туда-сюда сигают по веткам белки. С частоколом солнечных лучей, нарезающих траву крупными желтыми ломтями.

В это лес нельзя вбежать в ярких кроссовках и наушниках, где «линкин парк» отгораживает тебя от странной смеси тишины и звуков. Именно здесь нужно сперва лечь навзничь, раскинув по мху руки, и дать лесу впитать тебя, признать своим, пусть и не надолго.

Я лежу, пока не остаётся только воздух, солнце, и деревья вокруг.

Потом нехотя поднимаюсь и начинаю бегать.

После получаса кросса по пересеченке выбегаю к одной из самых популярных дорожек. Мне любопытно проверить, как работает камуфляж.

Моя новая команда играет в камуфляже «гринзон». Так что я выбираю коричневатое дерево с зелёными и желтыми пятнами мха, стоящего в двух метрах от асфальта за вуалью из тройки веточек орешника, вытягиваю гудящие ноги, надвигаю панамку на лоб и замираю.

Следующий час я расслабленно медитирую, считая прошедших мимо меня людей. И забавно и радостно то, что меня вообще никто не замечает. Ну, или они настолько великие актёры, что не выдают себя ни единым мускулом лица. Мужчины, женщины, дети. Всего шестьдесят семь человек прошли прямо передо мной, сидящим к ним лицом на расстоянии моего роста, и ни один не обратил на меня внимания. Только собаки останавливаются, мотая головой и шевеля носом.

Похоже, и они меня не видят. Класс.

Досидевшись в полной неподвижности до того, что по мне начали прыгать синички, я встаю, напугав как раз проходящую мимо пару.

Снова в лес. Теперь я отрабатываю быстрые забеги от укрытия к укрытию и залегания с оценкой обстановки. Потом быстрое перемещение по-пластунски. Отработка навыка плюс отличная физуха. Добежал, упал, прополз, поднялся.

На одной из полян брёвна лежат почти в шахматном порядке. Идеально для отработки. Медленно ползу к первому. Очень медленно. Представляя себе, что кругом стоят часовые.

Прижимаюсь к земле за бревном. Потом быстрый взгляд налево — чисто. Прямо — чисто. Направо — выпученные глаза какого-то дедка, сзади... Стоп!

Со звуком резко остановленной пластинки из фильмов, торможу взгляд и возвращаю его на выпученные глаза.

Потом удивленно сажусь на задницу.

Дедок ростом сантиметров шестьдесят. Одет в какое-то холщаное рубище, на голове тоже намотан кусок той же ткани.

В руках у него маленькое лукошко с грибами. И он странный какой-то. Через пару секунд до меня доходит, почему. В нем зияют дыры. Не в смысле в нем самом, а он прозрачный в нескольких местах. Насквозь.

— Здрасьте, — говорю.

Дедок сглатывает.

— Здравствуй, мил человек. А ты как так незаметно подобрался? Одёжа у тебя чудная. Невидимая почти.

Усмехаюсь с затаенной гордостью..

— Это называется «гринзон». Это камуфляж, дедушка. — Киваю на него. — Твой, кстати, барахлит.

Старичок вытягивает руку, там и тут пронизанную пустотой, и тяжело вздыхает.

— Да уж...

Он ставит лукошко и усаживается на бревно. Потом достает откуда-то сухой сморщенный гриб, резко нажимает на него и втягивает носом поднявшееся из разорванной шляпки коричневое облачко.

— Грибы куришь, дедушка? — констатирую я.

— Чавой делаю?

— Грибы, — показываю, — куришь.

— Аааа... — Дедок отводит руку и смотрит на сморщенную тушку гриба. — Да.. Вдыхаю. Для светлости ума и увеселительных картин.

— Завязывал бы ты, — советую. — До добра галлюциногены не доведут.

— Чавой?

— Дурным будешь, чавой. Ты ж, лесовик, поди?

— Он самый! — с гордостью говорит дедок. — А ты чавой такой покойный? Чавой не пужжаешься, не бягёшь?

— Люди теперь не из пугливых, дедуль, — говорю. — Мы такого уже насмотрелись, ничего не проймет.

— Это да, — вздыхает лесовик, доставая еще один гриб. — Совсем житья не стало в лесу. Крики везде, мусор, твари четверолапые шныряют. Того и гляди на глаза кому попадешься, со свету сживут.

— Это потому что невидимость твоя не работает.

— Она, проклятущая. Годы уже не те. Раньше только подумаю — и нет меня. А теперича — вон...

— Да.. старость не радость.

— И главное, первые восемьсот годков от любого бы сокрыться мог так, что днем с огнем... А нынче, чую, как молодняк погорю. На ровном месте.

Прикидываю. До игры еще далеко...

Решительно стягиваю рюкзак и снимаю китель. Вручаю лесовику.

— Держи, дедушка. Маскируйся на здоровье!

Дедок неуверенно принимает подарок.

— Енто мне?

— Ага

— Насовсем?

— Да. Вот, панамку тоже держи. А то таскаешь гнездо какое-то...

Лесовик сдергивает свою чалму, напяливает панаму. Потом облачается в китель, который закрывает его целиком на манер халата. Проводит по ткани пальцами.

— Хороша пряжа... — говорит он довольно. — Гладко.

— Она еще и мокнет не сразу, — вставляю я немного рекламы, — так что до берлоги своей добежать успеешь. Если быстро.

Дедок смотрит на меня.

— А порты?

— Ты, — говорю, — дедушка, не наглей. Мне еще домой идти.

— Лады... — вздыхает он. — Спасибо, мил человек.

— Не за что, дедуль. Прячься на здоровье.

Дедок делает пару шагов назад и внезапно исчезает. Я шевелю головой и замечаю его силуэт. Паттерн камуфляжа приобрел глубину и полупрозрачность. Словно картинки «мэджик ай». Как будто полупрозрачное стекло частично раскрасили в «гринзон».

— Ну, как? — раздается оттуда.

— Отлично! — искренне говорю я. — Нашем бы снайперам так уметь.

— Пусть приходят, — добродушно говорит лесовик, — научу.

Он снимает панаму, демонстрируя добродушную бородатую мордашку с весело блестящими желтоватыми глазками, и поднимает лукошко.

— Пойду я, мил человек. А и тебе спасибо за гостинец. Приходи со своей снайперой сюда через седмицу, учить буду. Прощевай на этом.

Он надевает панаму и удаляется эдаким зеленоватым бугорком, чуть слышно шелестя полами кителя по листве.

Я поднимаюсь и иду домой, по дороге срывая папоротник и делая из него кулоны, которые развешиваю на ветках вдоль дорожек для детишек.

Надо будет наших командных снайперов сюда через неделю привезти. Не забыть рассказать.

Вот, не забыл.)

Время - ночь

— Время? — сонно бормочет она.

— Еще ночь, — отзываюсь я негромко.

Она придвигается и перекидывает мне руку поперек груди. Я отворачиваю голову и смотрю в окно, завешенное надоевшей тюлью. Среди переплетения веток висит нарезанная ими на куски луна. Как круг сыра на черном блюде. Подавать порционно.

Как она вчера сказала? «Теперь я тебя понимаю. Ты сохнешь и тоскуешь обо мне. Теперь я испытываю то же самое. Извини, но не по отношению к тебе».

Даже не вспомню сейчас, что я почувствовал в первый момент.

Не помню, потому что ошарашенное сердце вдруг бухнуло так, что мозг переключился на него. И игла записи жесткого диска в моей голове проскочила пару кластеров, не сохранив тот ужасающе маленький, но такой жизненно важный момент первой реакции. Наверное, я был ошеломлен. Я и сейчас ошеломлен. Мыслью о том, как можно так переживать, теряя то, что никогда тебе не принадлежало. Попросту не было твоим.

Она никогда не была моей. Не стала моей. Мечте не суждено было сбыться. Я оказался лишь мостиком. Мостиком, перекинутым через провал между тем ужасным, что закончилось, и тем замечательным, которое началось. Человек, который не оглядывается назад, просто переходит провал по мосту — и оставляет его за спиной. Навсегда.

А она любит двигаться вперед. И я знаю, что она этого не сделает. Не обернется. И самое страшное — будет права. Потому что я для нее — это тупик при движении вперед. А она — молода, у нее впереди вся жизнь. И новые счастливые отношения.

Двойственное чувство.

Я и рад за нее, потому что как не радоваться счастью человека, который так быстро стал тебе настолько близок, что каждая минута в разлуке с ним стала пустой? А с другой стороны... Чувство потери настолько глубоко, что хочется выть. И я почти вою.

Даже то, что мы спим вместе, не преуменьшает этого чувства, а скорее, только усиливает. Да... В эти минуты я счастлив. Но лишь эйфория секса проходит — и это отвратительное состояние вновь накрывает с головой, подобно морскому приливу. Потому что, как только луна поблекнет, она встанет, стараясь не разбудить, и тихонько пройдет в ванную. Но лишь чуть скрипнет диван, когда она грациозно поднимется с него, как я тут же просыпаюсь. Открываю глаза и лежу неподвижно, глядя в окно, всей спиной ощущая ее осторожные движения.

Чуть позже в ванной шумит вода. Я вздыхаю и закрываю глаза. Но при этом вижу, как она наклоняется над ванной, ее чудесные волосы вытягиваются вниз мокрыми сосульками, тонкие пальцы взбивают пену шампуня в густых прядях. Шампунь пахнет земляникой. Вся она пахнет земляникой. Этот аромат у меня ассоциируется теперь только с ней. С чувственными губами. С чудными, всегда словно удивленными, глазами цвета малахита. С маленькой грудью, тонкой талией. С плоским животом, покрытым довольно густым пушком вокруг пупка, что меня просто невероятно возбуждает.

Шум воды смолкает. Мои глаза закрыты, но я вижу, как она вытирает волосы темно-синим полотенцем, склонив голову набок и внимательно глядя на себя в зеркало. Потом в мои чуткие уши врезается шум фена.

Забавно. Я настолько убедил ее, что сплю, как убитый, что она совершенно не боится разбудить меня этим грохотом.

Фен замолкает. Я знаю, что происходит. Только что созданные локоны обрамляют ее лицо, которое она приблизила к зеркалу вплотную. Чуть приоткрыв губы, она красит ресницы, слегка прикрывая и вновь распахивая глаза...

Я лежу и мечтаю слушать эту тишину каждое утро. Но это невозможно.

Глухо хлопает дверь ванной, и через несколько секунд начинает ворчать электрочайник. Время побудки.

Я слышу, как она идет ко мне, и замираю в ожидании первого прикосновения.

Касание ее пальцев моей спины пронзает меня насквозь. Она проводит ими вверх по позвоночнику, запускает в мои волосы. Наслаждение так велико, что у меня перехватывает дыхание. Потом я открываю глаза и поворачиваюсь к ней, улыбаясь. На нее нельзя смотреть без улыбки. Это неземное создание распространяет вокруг себя почти ощутимые волны обаяния...

Дальнейшее предсказуемо, и поэтому вызывает почти физическую боль. Мы попьем чаю, при этом я не смогу отвести глаз от ее лица, а ее взгляд будет блуждать по кухне и ни разу не встретится с моим. Потом она наденет свою серую куртку и виновато посмотрит на меня, беря за руки.

— Мне пора, — она говорит это легко. Для нее все решено, и решение наполняет ее радостью правильности. Сейчас она поедет к тому, с кем счастлива. То, что она уезжает к нему от меня, не омрачает этого счастья.

— Да, — выдавливаю я. — Конечно.

Схватить ее в охапку и увезти далеко-далеко. Будить каждое утро лаской, видеть как она сначала начинает довольно улыбаться, и лишь потом открывает свои волшебные глазищи. Как потягивается всем своим потрясающим телом, как при этом чуть ниже ее торчащих грудок обозначаются впадинки между ребрами. Как втягивается живот, как волоски на нем встают дыбом.

— Не скучай без меня. — Ее извиняющаяся улыбка для меня — как яд.

— Без проблем. — Разбежаться бы сейчас прямо в окно кухни. Вылететь в ореоле стеклянных брызг. А там — десять этажей за пять секунд. — Я...

— Не говори, что ты рад за меня, — прерывает она. — Это неправильно. Я делаю все неправильно.

Нет. Это счастье. Что, даже при том, что ты уже не моя, ты даришь мне сейчас свои мысли, свое дыхание, свое тело, свое тепло. Что в той, новой жизни — пусть в обход совести, пусть поправ мораль — ты нашла уголок и для меня. Для которого ты стала центром вселенной. К сожалению, не взаимно...

Она снова собирается что-то сказать. Господи, заткнись! Не убивай меня.

— Каждый раз, когда я прихожу к тебе, я понимаю, что делаю что-то отвратительное. У меня новый парень, я с ним чувствую себя очень счастливой! Слышишь? Счастливой!

Да, я знаю. Мне ли не знать. Мне ли не видеть, как сияют твои глаза, когда он звонит. Как растягиваются твои губы в счастливой улыбке, когда ты ласково лжешь ему. Потому что в этот момент мои руки ласкают твое тело. В этот момент я счастлив обладанием. Обладанием той, которая уже принадлежит другому. Это придает остроты. Пикантность... Это острейшая из приправ к отношениям. Причем моя радость — это не то пошленькое ощущение, которое возникает, когда ты наслаждаешься ворованным. Доставшимся даром, ранее недоступным.

- Я бы так хотел, чтобы ты смогла абстрагироваться. Чтобы всегда, независимо от того, что происходит в твоей жизни, у нас всегда были дни, или часы, или минуты вдвоем. Чтобы в эти дни-часы-минуты ты была бы моей и только моей.

—Прости... - Она понимает меня не совсем верно. - Ты не можешь обладать мною днем. Твое время — ночь.

Мое время - ночь. Я знаю. И я сделал бы все, что в моих силах, чтобы ты жила только этими редкими ночами. Только ради них. Да, я всей душой желаю тебе счастья, но это сильнее меня. Я хочу остаться в твоей жизни. Въесться в нее. Отпечататься несмываемым клеймом на сердце. Быть твоим всегда.

Я поворачиваюсь к ней.

Она улыбается. От ее улыбки пахнет земляникой. Она улыбается, а мысли ее уже далеко.

Она уже думает о нем. О том, кто никогда не полюбит ее так, как я. О том, кто никогда не покажет ей робкую, девственную прелесть рассвета и величественную красоту полнолуния. О том, кто будет мять жадными губами ее губы; резкими, торопливыми движениями входить в ее лоно — и не обожествлять ее при этом. О том, кто не закроет благоговейно глаз, целуя ее. О том, кто будет смотреть на нее — и не будет благодарить судьбу за возможность делать это.

О том, кто не поймет своего счастья.

Я не должен отпустить ее.

— Эй.. Ты делаешь мне больно!

Он не полюбит тебя так, как я. Никогда.

— Что с твоими глазами?!

Жизнь без тебя подобна пустому коридору. Бесконечна, безрадостна, ненавистна для глаз, с пустотой в конце.

— Что... Помогите! Кто-нибудь!

Ты никогда не будешь чужой. Никогда не будешь принадлежать другому.

Нежность шеи под моими выросшими клыками. Сладкий вкус ее крови.

Запах земляники.

Спасибо, луна.

Мое время?

Ночь.

Враг мой

Он преследовал меня повсюду.

С тех самых пор, как я взяла из еще не остывшей отцовской руки меч и рассекла неумелым, но удачным ударом красивое, мужественное лицо своего врага, этот воин был в моей жизни всегда.

Судьба сводила нас в схватках множество раз, и, видя его мастерство, я удивляюсь, что все еще жива... Случай, снова случай...

Повстанческая армия непрерывно отступает. Мы измотаны, голодны. Но, как ни избито это звучит, наше дело — правое. К сожалению, мы малочисленны. И наши ряды будут таять с каждой стычкой. Пока Он жив. Пока Он сражается против нас. Я натыкаюсь на него взглядом в каждом бою. И не я одна. Этого великана трудно не заметить.

За военачальника его принять сложно, потому что он бьется вместе с рядовыми воинами. Его доспехи богато украшены, но дерется он пешим и никогда не ведет людей за собой. Незаметно, чтобы он подчинялся кому-то или кем-то командовал. Но каждое сражение сконцентрировано вокруг него, он всегда в центре битвы и в то же время воюет словно сам по себе. Я слежу издалека, не пытаясь приблизиться. Знаю, что не выстою в поединке один на один.

Его сила огромна. Кажется, этот человек не знает усталости. Скольких моих собратьев пало от его руки — невозможно сосчитать. Не человек, а просто чудовище в людском обличье. С неприкрытым, невозмутимым и прекрасным лицом, забрызганным кровью наших солдат. Шрам от моего давнего удара, пересекающий бровь и скулу теперь кажется мне доказательством какого-то чуда, безмерной воинской удачи. Огромный меч в его облаченных сталью руках стремителен и неотразим. От непривычно сочлененных доспехов отскакивают стрелы и болты. Он не отступает, не останавливается. Неутомимая, страшная машина для убийства. Безэмоциональная. Бездушная.

И он ищет меня.

В каждой битве ищет меня. Я чувствую это. Не обращая внимания на строй, тактику, внушающий ужас силуэт возникает на поле боя то здесь, то там, сметая всех, попадающихся на его пути. И каждый раз все ближе, словно упорно пробивается к одной цели. Ко мне.

Как он находит меня — не представляю. Стандартный доспех, обычный шлем, закрывающий мое лицо. Дерусь не хуже и не лучше других. Мои рыжие волосы уже давно коротко острижены и не видны под кольчужной бармицей. Покрытая пылью и кровью, я, должно быть, неотличима от своих товарищей. Но он находит меня каждый раз. Хотя пока что мне удавалось ускользнуть в последний момент от схватки один на один.

До этого дня. Я боюсь, жутко боюсь его. Этот страх мистический, подобный тому, какой магики ради смеха нагоняют на толпу на своих представлениях. Я не испытываю страха смерти, гибели за свои идеалы. Но боюсь умереть от Его руки. Но это случится сегодня. Я знаю. Он снова нашел меня, и на этот раз некуда бежать.

После первого обмена ударами я понимаю, что долго не выдержу, хоть его клинок не ранит. Огромный воин старается выбить оружие у меня из руки. Зачем-то хочет заполучить меня живой? Ко всему прочему, он левша, а у меня нет опыта драки с левшой. Но невероятно! Он тоже устал! Он высится передо мной, но не спешит нападать, хотя мог бы распластать надвое своим огромным мечом.

И я кричу. Кричу, прогоняя свой страх. Кричу, ибо я почувствовала в себе силу. И я нападаю! Боги! Он защищается! Неужели все же усталость могла настичь и его? Неужели я, наконец, смогу?! Избавлю себя и друзей от этого страшного врага? Шансы малы, но если они есть... Еще обмен ударами, от отражения которых начинают неметь руки. У меня есть только одна попытка, или этот бой будет последним для меня, я знаю. Притворяюсь совсем обессилевшей, неуверенным движением приподнимаю клинок, словно в последней отчаянной попытке парировать. Он развернулся, отвел в сторону меч, замер на мгновение... Его доспех чуть приоткрылся узкой щелью. И я внезапно бросаюсь вперед и вкладываю всю силу и ярость в удар.

Я бью!

***

Самые красивые вечера в Энтау в конце осени. Если подняться на Скалу Наблюдений, то можно целый час купаться в оранжевых, золотых, багровых оттенках опускающегося в Западное Море солнца. Когда вечер накатывает со стороны изумрудных волн теплым ветром с привкусом соли и аромата будущих путешествий, твоя душа успокаивается, наступает полное умиротворение. Хочется сидеть, не вставая, на теплом камне скалы до самой ночи. Сидеть и радоваться тому, что огонь, полыхающий на небосклоне, так не похож на зарево горящих халуп и жирное, тягучее тление замков.

Потом нужно подняться по тремстам сорокам ступеням к маленькой калитке, приютившейся в мощной каменной кладке. А за стеной тебе неожиданно открывается тенистый садик, увитый цветущим плющом и благоухающий розами. Розовые кусты окружают мощеную горским мрамором площадку с журчащим искусственным ключом, рядом с которым располагается резная деревянная беседка. Барельефы на ней изображают схватившихся в схватке воинов, что так нравится тебе.

И не нравится твоей любимой.

Которая была твоим врагом в той недавней войне.

Наверное, это редкость — полюбить врага. Злая судьба разнесла нас по разные стороны поля боя. С самой первой встречи, когда она едва не разрубила мне лицо, я искал ее. Искал, чтобы спасти, увезти с этой бессмысленной и проигрышной войны, где ее сторона не могла победить, потому что армия моего союзника была огромна и беспощадна, а ее сторонники — разобщены и напуганы. Слабы.

Какое-то неведомое чутье, возникшее после первой встречи, связало нас и словно тащило меня сквозь все схватки. Я всегда знал, где она. Знал, кто именно из этих окровавленных запыленных повстанцев — та, которую я хотел отыскать. Наверное, меня вело любящее сердце.

Вот и она, мирно спит на теплом покрывале. Ее огненно-рыжие волосы, отросшие вновь тяжелыми густыми локонами, разметались по вышитой ткани. Высокая грудь равномерно вздымается.

Как она прекрасна! Нет слов, чтобы описать всю ту глубину чувств, которые уже один ее облик поднимает в душе. Чувство тепла и любви, горечи и сладости. Желание сжать в объятиях и отпустить лететь, подобно птице.

И ты опускаешься на колени, и вглядываешься в это бесконечно любимое лицо бывшего врага. Лицо, красоту которого не способны должным образом восхвалить даже лучшие из поэтов, чьи баснословно дорогие рукописи хранятся в замковой библиотеке.

Ее волосы выбились из-под золотой сеточки. Ты протягиваешь руку и загрубевшими от многолетней войны пальцами нежно убираешь непослушный локон с ее щеки. Она спит чутко, когда-то от этого умения зависела ее жизнь. Но теперь она не просыпается с криком, выхватывая из ножен меч. Она улыбается и медленно раскрывает глаза, зная что увидит лишь ответную улыбку и любовь в твоем взгляде...

И ты наклоняешься и целуешь ее, чувствуя ароматную сладость губ. Она отвечает с той же страстью, с какой сражалась на поле боя. Но это в прошлом. Сейчас вас объединяет только любовь. Любовь, которая воспета многими веками романтиков и поэтов, никогда не державших в руках меча. Любовь, которую не могут сломить никакие войны.

Потом неспешный, полный романтики и душевного разговора ужин с любимой, приготовленный поварами замка особенно тщательно, потому что они обожают свою новую хозяйку. В уютной зале, увитой гирляндами цветов, хрусталь бокалов искрится в сиянии свечей так же, как ее смеющиеся глаза.

После ужина - полное очарования плавание по Каналу, вдоль которого Водяная Гильдия развесила фонари из разноцветного стекла, потому что они тоже любят новую госпожу. И все время ты держишь ее руки в своих руках и не понимаешь, чем заслужил такое счастье...

И ночь любви. Страстной и нежной. Словно продолжение схваток, которые вы вели когда-то, ожесточенные, окровавленные, но свято верившие каждый в свои идеалы. И когда твое дыхание сливается с дыханием возлюбленной, в далеком закоулке сознания вновь мелькает никак не затихающая, но уже ошалевшая от счастья мысль: как можно так полюбить врага...

***

Удивительно, как много грёз и мечтаний может пронестись в сознании за мгновение до того, как, пробив нагрудник и кольчугу под ним, клинок любимой пронзает тебе сердце.

Мартовский кот - 1

Сергей спустился по водосточной трубе, перепрыгнул на хозяйский балкон. Потянулся всем телом, громко хрустнув суставами. Вот это вечер! Секс был просто улетный! Девчонки не подвели. Правда, немного поцапался из-за одной, черненькой, с рыжим из соседнего двора.. Но надорванное ухо — не самая большая плата за полученное удовольствие!

Подпрыгнув к форточке, он гибко подтянулся и влез в квартиру. Тихонько обойдя огромную хозяйскую кровать, направился на кухню. Полная миска ждала его. Надо восстановить силы. Девочки не будут ждать!

Попытка проскользнуть назад к форточке незамеченным провалилась. Хозяйка проснулась и смотрела на него своими зелеными светящимися глазами, чьи вертикальные зрачки чуть «дышали», приноравливаясь к освещению. Ее усатая морда расплылась в улыбке.

— Ну ты, кот мартовский! Будешь тут у меня углы в квартире метить — кастрирую! И никакие бабы тебе будут нипочем! Понял меня?

Шутит, конечно. Но в каждой шутке...

Сергей дождался, когда хозяйка отвернется, и торопливо вскарабкался к форточке. Боевой задор, немного подпорченный нервирующей шуткой, понемногу возвращался.

Парень задержался на мгновение, окинул взглядом огромное, полосатое, мохнатое тело, лежавшее на большой подушке, служившей хозяйке постелью. Острые кошачьи уши хозяйки подрагивали во сне, пушистый хвост, свешивающийся до пола — тоже.

Как-то это все неправильно, подумалось ему. Вроде пра-пра-прадед рассказывал, что когда-то все было наоборот вроде...

Эх, ладно!

Сергей выкрикнул что-то нечленораздельное, но означающее : «Хо-хо! Я иду, девочки!» и полез на крышу.

А кругом вопил человеческими голосами март.

Мартовский кот - 2

Положа лапу на сердце, не могу сказать, что люди сильно преуменьшают наши заслуги..

Например, кошка первой должна войти в новый дом. А еще был такой народ в Африке, египтяне, который вообще сделал из нас священных животных.Уж вы мне поверьте! У меня пра-пра-пра- и еще только кошачьи боги знают сколько раз пра — дедушка был оттуда родом. Потом, конечно, кровосмешение, беспорядочные связи... И, как результат, я не могу теперь без содрогания смотреть на этих лысых мутантов «египтян». Ой, и не убеждайте! Селекция селекцией, но у каждой уважающей себя кошки должна быть шерсть!

Сейчас конец дня. То чудесное время, когда день еще окончательно не закончился, а вечер еще не наступил. Я сижу на перилах своего балкона, на верхнем, пятом этаже дома, и смотрю на очаровательную сиамку в окне дома напротив. Мы, кстати, уже почти договорились, что завтра она добьется, чтобы форточку в ее комнате оставили открытой. Бедняжка... С таким темпераментом — и взаперти... Жениха, видите ли, ждет! Скоро должени приехать. Говорит, весь в медалях, дипломах... Порода! Ну что ж.. Пусть этот пижон приезжает! Посмотрим еще, кто кого! Сам-то я, конечно, титулами не блещу. Но это как сказать...

После первого, и пока единственного, свидания, она не идет у меня из головы... Просто-таки наваждение какое-то.. Мррррр... Похоже, это любовь!

Ладно. Это лирика. Это потом.

А сейчас дело.

Я встряхнулся, посмотрел на опускающееся солнце, облизал усы и, примерившись, сиганул с перил на косой пандус, по которому можно попасть на крышу.

Жуть, а не прыжок. Пандус узкий, только-только мне уместиться. Каждый раз эта акробатика выплескивает в кровь такую дозу адреналина, что на крышу я всегда являюсь заведенным загодя, всем на зависть.

Листовое железо, которым покрыта наша пятиэтажка, за весенний день нагрелось довольно ощутимо. Подушечками лап я чувствую это приятное тепло.

Осматриваюсь. Несколько парочек уже любят вовсю. Я вижу красные сполохи эмоциональных волн над ними. Несколько кошек сидят в одиночестве, впитывая весеннее настроение из воздуха, пронизанного ароматами набухающих почек, капели; первых по-настоящему теплых солнечных лучей.

Я выбираю Марыську, рыженькую дворовочку из соседнего подъезда. Горячая штучка! А с виду не скажешь.

— Пррривет.. — марчу я.

— Пррривет, котенок. — мурлычет она ласково в ответ. Мы знакомы уже лет шесть, она трижды окотилась от меня. Чудные детки. Полосатые, как тигры. Я-то сам черный, как смоль.

— Плохо? — участливо спрашивает она.

— Плохо. — не вижу смысла скрывать очевидное. — В этом году как-то особенно сильно.

Марыська сочуственно вздыхает, потом трется об мой нос ухом. Забудем, мол, о проблемах.

— Ну, держись, сладкий.

— Держусь. — я слегка прихватываю ее ухо зубами. Вижу в ее смеющихся глазах вызов. Обхватываю ее передними лапами и прикусываю шерсть между ее лопатками. Мне так удобнее. Даже люди называют это место «кошачьим».

В такие минуты мы всегда напоминаем мне электрогенератор. Вы поражены, что кот знает об электрогенераторах? Ха! Блаженны неведающие.

Эмоциональные поля над нами так сильны, что центробежные силы стягивают их в воронку. Марыська от удовольствия так громко кричит, что вечные курильщики с балконов верхних этажей начинают громко материться. Ха! Завидуйте, придурки!

Спешу домой. С пандуса на балкон — это адреналина в два раза больше. Я уже трижды срывался.

Запрыгиваю в форточку. С нее, с грохотом, на компьютерный стол.

Даже головы не повернула.

Она лежит на диване в темной комнате. Телевизор молчит. Компьютер молчит. Она укутана пледом-шотландкой (два на два метра, вместе выбирали! Только я был в сумке), лицо повернуто к стене. Плечи вздрагивают.

Боги кошачьи... Как плохо-то дело...

Пробегаю по спинке дивана, спрыгиваю вниз и одним неуловимым движением втискиваюсь ей под руку.

Она торопливо вытирает слезы и немного фальшиво улыбается мне.

— Мишастик! Ты вернулся, бродяга озабоченный! Только ты всегда возвращаешься...

Мыркаю и урчу так громко, как могу. Перебираю лапами и верчусь, принимая позу для ритуального почесывания шеи. И вглядываюсь ей в лицо своими золотисто-зелеными глазами. Она снова трет веки рукой.

— Не обращай внимания.. Это я так.. Все хорошо, правда.

Ага. Хорошо. Лучше некуда. Тридцать семь лет, а все одна. Темная квартира, слезы в подушку. А на дворе, между прочим, весна!

Она прижимается ко мне лицом и шепчет:

— Только ты меня любишь...

Эх.. Что бы ты без меня вообще делала?

Настраиваю мурчание на амплитуду передачи.

Если бы она могла видеть не только в своем трехмерном, удивила бы ее картина источаемых мной красных и оранжевых эмоционально-энергетических всполохов, которые ее уставшее от одиночества тело и обессиленный от ожидания разум впитывают в себя, как раскаленный песок — воду?

И что бы она сказала, если бы узнала, что держится в этой бездне одиночества лишь за счет того, что я приношу с крыши?

Наверное, сказала бы: «Как хорошо, Мишастик, что я тебя не кастрировала! Спасибо тебе!»

Ха! Прям мои слова. Да я на месте всех этих одиноких кошатниц каждый весенний вечер выходил бы на улицу и кричал: «Да здравствует март!». Вы же все держитесь только за счет нас, озабоченных бродяг.

Её рука рассеянно поглаживает пой пушистый живот. Но я уже вижу, что переданного — мало.

Мрррмяв! Чувствую, понадобится еще минимум две ходки...

Выбираюсь из-под руки и направляюсь к окну.

Ну, крыша, здравствуй.

Еще раз о памяти

Я работал тогда администратором торговой точки на “Каширском дворе”. 2007-й год, вроде.

Незадолго до закрытия звонит мне наш главный бухгалтер, Ольга Барышникова, и говорит：

- Миш, привет. Ты сегодня товар принимал, привези мне, пожалуйста, накладную.

- Не вопрос.

Главный наш магазин находится в Видном. В Видном живу и я. Так что мне действительно не сложно заскочить, благо моя полноприводная ласточка, моя “Алиса”, тогда ещё была со мной.

- Не вопрос, - говорю, - после смены завезу.

- Спасибо.

Снимаю кассу, выключаю свет. Звоню жене с извинениями, что снова задержусь ненадолго на работе. Получаю люлей, и еду в город.

Пробки на МКАДе, пробка на съезде на М4, все как обычно. Приезжаю к магазину, открываю своим ключом, и иду в полумраке к лестнице, мимо смутно белеющих по бокам выставочных акриловых ванн. Свет включать неохота. Во-первых глаза устали, во-вторых, я и так знаю тут все.

Поднимаюсь на второй этаж, открываю замок на двери бухгалтерии. Свет фонарей заливает кабинет желтоватым сиянием. Папки на стеллажах, бумаги, бумаги. На Ольгином столе лежит её ноутбук. Отлично. Приподнимаю крышку и просовываю под неё файлик с накладной. Чтобы, едва приоткрыв, она сразу увидела файл и подумала, какой Горожанин оперативный молодец.

С этими тщеславными мыслями запираю дверь кабинета, уверенно и быстро возвращаюсь к входной двери и закрываю магазин. С чувством выполненного долга еду домой, обновляю люли, потому что уже пол-двенадцатого, и “ужин давно остыл”, и “можешь вообще жить на своей долбанной работе”, после чего быстро глотаю прохладные котлеты и ложусь спать.

На следующий день, отпустив любимого клиента, с которым мы снова набрали сантехники в его дом на два миллиона рублей, а я получил заказ на разработку вензеля, который клиент хочет лазером нафигачить на все смесители, я снимаю трубку рабочего телефона. Это Ольга.

- Миш, привет. Я же просила привезти накладную!

- Не кричи. Я привёз.

- Где она.

- Ноут открой.

- Какой, блин, ноут?

- Да свой, блин, ноут! Издеваешься, что ли? Я файлик под крышку сунул, чтобы ты сразу нашла.

Судя по всему, молодцом меня не считают.

- Миша, блин! Это мой личный ноут! Я его на работе не оставляю! Как ты мог в него что-то сунуть, если он у меня в сумке лежит.

- Ну значит вчера оставила. Ты кабинет, что ли не открывала? Ноут на столе, а в нем файл под крышкой! Оль, ну ты чего?

- Это ты чего! Давно ли у тебя появился ключ от бухгалтерии?

- Давно... - я торопливо лезу в карман.

- Да ну?! Интересно, откуда. Я у Саши спрошу, какого хрена у нас сотрудник имеет ключ от бухгалтерии!

На связке болтается один ключ. От магазина.

- Значит, там открыто было.

- Блин, Горожанин! Вот чего больше всего в тебе ненавижу, так это тупые отмазки! Вот почему нельзя просто признаться, что ты ничего не привозил?!

- Да потому что я привозил! Открыл твой ноут, который лежал на столе! Сунул файл под крышку! У тебя ещё в нем слева две флэшки торчали! И справа цифровой ключ!

Пауза.

Потом главбух очень спокойным голосом говорит：

- Миша, просто предположи на секунду, что ты вчера не приезжал. Посмотри, пожалуйста, накладную у себя.

С полным ощущением, что меня выставляют идиотом, лезу в сумку и вижу в боковом кармане файлик с накладной.

- Нашел? - сладко спрашивает Ольга.

- Нашёл, - угрюмо отвечаю я.

- Ну так вези!!

Я почти слышу грохот, с которым в далеком кабинете она швыряет трубку на рычаг.

Тупо смотрю на накладную.

У меня всегда были проблемы с памятью. С Оксаной постоянно ругались из-за того, что я игнорирую её просьбы. Помню своё удивление каждый раз, когда меня тыкали носом в невыполненное обещание. Ведь я же все сделал! Как так?

Чем дольше я смотрю на накладную в своей руке, тем больше недоумение сменяется страхом.

Ведь я помню каждую минуту вечера. Помню, как отпирал дверь. Помню, как споткнулся на лестнице об ступеньку, у которой отошёл дюралевый уголок. Помню флэшки в Ольгином ноуте.

Звонит мобильный.

- Внемлю.

- А... Здравствуйте, Михаил Алексеевич. Автосервис “Дженсер”, Сергей. Ваша машина готова, можно забирать.

- Какая машина?

Сквозь прикрытую рукой трубку еле слышно： “Ну вообще охереть день начинается!”

- Мицубиси “Аутлендер”, серый, ваш? Замена ремня ГРМ.

- А! Точно! Простите, совсем забыл! Завтра смогу.

- Хорошо. Тогда с десяти ждём.

Нажимаю кнопку “отбой”.

Один единственный вопрос. Где я, блин, был вчера полтора часа?!

Поднимаю взгляд и смотрю на своё отражение в зеркале. Вздрагиваю.

Показалось, или оно мне реально подмигнуло?

Лучшей жизни

Стрелы сыплются градом. Весь день. Летят так плотно, что действительно напоминают пресловутые тучи, красочно расписываемые при описании битв. Боги! У них, похоже, просто неисчерпаемый запас! Хотя, это неудивительно. На эту войну в поте лица трудятся все королевства Альянса. Похоже, нас решили прижать всерьез. Непонятно только, почему они не атакуют. Может быть те горы вражеских трупов, что наш легион оставил на месте первых двух волн, наконец-то остудил пыл их полководцев? Хотя они никогда не считались с потерями. Значит, медлят неспроста. Я смотрю на небо. Сегодня тучи, и уже темнеет, на солнцепеке совсем тяжело. Откуда-то из-за наших голов небосвод прочертили черные дымные следы: маги начали ежевечернюю бомбардировку вражеских позиций проклятиями. К рассвету число погибших, изувеченных и потерявших привычный облик людей будет внушительным. Но их все равно слишком много. Человеческие ресурсы Альянса кажутся неисчерпаемыми. Мы убиваем сотни — на их место приходят тысячи. Обученные, лучше экипированные, с новыми комплектами защитных заклятий. Альянс не жалеет сил, чтобы стереть нас с лица земли. Мы для них, как кость в горле. Ну что ж. Не самая плохая позиция. Среди воинов, сгрудившихся за бруствером, возникает движение. И тут же раздаются крики. Я бросаюсь в их сторону и замираю. Белая, словно сотканная из тумана, полупрозрачная женщина возникла среди рядов и движется между воинами, стараясь обнять каждого. Те, кто из страха или глупости, позволил ей это, теперь неподвижными грудами доспехов лежат на земле. — Лейтенант! — кричу я. — Где сигнал?! Тот спохватывается, и, выхватив из сумки стального цвета шарик, подбрасывает его на ладони. Тот взлетает вертикально вверх, засияв, как звезда. Не проходит и пары минут, как рядом с нами появляется маг, закатывающий рукава и разминающий кисти рук. — Все назад! — орет он. Воины, которые только что предприняли попытку зажать женщину щитами, обнаруживают ее свойство проходить сквозь них, и, потеряв еще троих, торопливо расступаются. Маг верещит, вертится, одновременно соткав в руках черный, сочащийся мерзкого вида каплями шар, и швыряет его обеими руками в мило улыбающегося призрака.

Белесое создание лопается с шипением, разбрасывая в воздухе белые нити, которые еще долго падают на землю, извиваясь. — Всё! — рявкает лейтенант. — По местам! Глухо переговариваясь из-под забрал, воины вновь рассредоточиваются по валу. Дождь стрел поредел. Видимо, заклятия начали делать свое дело. Нам, конечно, повезло, что у них почти нет магов. Парадоксально, но факт, в Альянсе магия до сих пор под запретом. Практикующих магию — единицы. Идиоты. Губят тысячи жизней там, где мало-мальски подготовленный колдун справился бы и в одиночку. Только поэтому нас еще не разбили окончательно. Рядом возникает Брокх. — Нас вызывают. — Идем. Шатер командующего совсем рядом с линией фронта. В отличие от армии Альянса, наши командиры идут с нами в первых рядах, подавая пример своей доблестью и бесстрашием. И врагу от этого намного хуже. Салимах огромен. Выше меня, выше любого из бойцов раза в полтора. Когда его молот описывает круги, расшвыривая солдат, как тряпичных кукол, кажется, словно стоишь рядом с рычагом водяного ворота. Как это воодушевляет воинов, находящихся в его подчинении, можно себе представить. — Михакк!! — радостно ревет Салимах, опирающийся на свой чудовищное оружие. — какой-то ты сегодня бледный! Окружение весело ржет. Я тактично улыбаюсь. Традиционная шутка уже начала меня утомлять. — Не стану тебя долго задерживать! — его громогласный голос бьет в уши. Мне кажется, о наших планах услышат даже вражеские солдаты в поле за бруствером. — Подойди! Я приближаюсь к нему, всматриваюсь в карту, которая лежит на столе перед гигантом, и на которую он показывает мне толстым пальцем с обломанным кривым ногтем. Салимах тычет пальцем в пергамент. — Шмот. Знаешь, где стоит этот грязный городишко? Я киваю. От этого места полчаса лету. — Бери свою группу. Ты должен быть там к полуночи. В полночь туда прибудет маг, на которго они делают большую ставку. Кто-то, по рассказам нашей разведки, очень крутой. Ты же знаешь наших дезинформаторов, всё пытаются набить себе цену в моих глазах. Магом может оказаться и сопливая студентка, годная только на пару огненных шаров. Но я не хочу рисковать, понимаешь? Киваю. Конечно, понимаю. Какой полководец захочет потерять преимущество, которое дает наличие магов в войске? — Могу идти? — Иди, Михакк! И скажи своим парням, что они получат самые лакомые куски после нашей победы в этой битве! — Разумеется, командующий. — улыбаюсь я. — Как всегда. Он кивает в ответ и взмахом огромной руки отпускает нас. Выйдя на свежий воздух, я останавливаюсь и смотрю на Брокха. — Что ты обо всем этом думаешь? Он вздыхает. — Ты знаешь. Я устал. Страшно устал. Сколько лет мы воюем? пять? — Три. Он качает головой, невесело усмехнувшись. — Кошмар. Сбился со счета. Я уже от крови не просыхаю. Скоро стану хроническим. Я улыбаюсь в ответ. — А ты сильно не увлекайся. Мне по-прежнему кажется, что тебя это просто забавляет. — А тебя нет? Ты же понимаешь, что это не наша война. Мы спокойно могли бы переждать ее в Логовах. Как бы не так. Я смотрю вдаль, за бруствер. Все поле пришло в движение. Некроманты не дремлют, готовя прикрытие для нашей диверсионной группы. Толпы наступающих мертвецов, среди которых ты видишь своих товарищей — лучший отвлекающий маневр. — Как бы не так. — говорю я вслух. — Ты еще слишком молод, чтобы осознать, что в этот раз отсидеться не удастся. Если армию разобьют, на тех, кто выживет, откроют такую охоту, каких еще не бывало. А я хочу жить. Он смотрит на меня внимательнее. Потом опускает голову. — Я соберу парней. — Хорошо. Будьте готовы через полчаса. Оставшись один, оглядываюсь. Наша армия все же довольно велика. И сильна. На этот раз за нас воюют орки, хаоситы, проклятые. Некроманты и темные маги, гули и кикиморы. Мы просто обязаны победить! Я запрокидываю голову и раскрываю рот, чувствуя, как удлиняются клыки. Крылья за спиной раскрываются, ветер холодит влажную перепонку. Как же я скучаю по родному склепу. Но пришла пора снова пролить людскую кровь. Пришла пора пить людскую кровь.

И у меня даже есть подходящий тост. «За лучшую жизнь!»

Вампиры тоже хотят лучшей жизни.

Реконструктор

Хлопнула подъездная дверь.

Я вздрогнул, и в бог знает какой раз проклял мощнейшую пружину, поставленную умельцами ЖКХ с месяц назад. Поежился от утренней дождевой взвеси и поднял воротник куртки. И остановился с нелепо поднятой для шага ногой. Их было трое.

От двоих за версту тянуло «дивными». Плащи из крашенной простыни, плетеные повязки на лбах, длинные спутанные волосы, зеленые колготки и сапожки. Веки подведены карандашом так, чтобы глаза казались вытянутыми. Миндалевидными. Третья приковала мой взгляд надолго. Тоненькая, с узким лицом и огромными зелеными глазищами. Гладкая, чуть загорелая кожа. Тонкие пальцы, которыми она накручивала прядь золотистых волос. «Йа блондинко» неожиданно всплыло в голове. Но, признаться, я бы с такой.... Не хотелось отрывать взгляда. Смотреть и смотреть. Тонуть в зеленых омутах. Работа. Я очнулся от наваждения и пошел. И понял, что они не просто стояли. Преграждали путь. — Девочки, — я усмехнулся. — Сегодня я расписан по минутам. А вот завтра можете все по очереди. Или сразу втроем.

— Я же говорила, что он хам, — бросила центральная, повыше и посимпатичнее, не отрывая от меня взгляда.

— Козел... — негромко сказала левая, самая мелкая из троицы. — Закрой рот, — спокойно попросил я. Отталкивать их мне было, признаться, неловко, все таки девушки. Но даже с ними церемониться не стану. А я пусть и не качок, но и не хилый. — Дайте пройти. Они не шелохнулись. Та, что помоложе, в вышитой нелепыми узорами самодельной рубахе-платье, презрительно процедила: — Реконструктор долбанный... Пройти он хочет. — Таааак.... — я приосанился. — Чё за предъявы, мелкота? Мы что, знакомы? — Ага. — Центральная отвернула рукав и я увидел некрасивый короткий шрам на запястье. — А я ведь на скрипке неплохо играла. Пока ты своим гребанным мечом по сухожилиям не прошелся. Я слегка напрягся. Такое слушать было все же не по себе. — Прости. — Прости! — фыркнула она. — Прости! Ты когда на игру едешь, правила изучаешь? Какие мечи разрешены? Пластик и текстолит! Куда ты со своим дюралем прешься! — Козел... — опять процедила мелкая. Я взял себя в руки. — Отходите по-хорошему или я вас расшвыряю, — спокойно проговорил я. - Считаю долгом предупредить. — Слыхала, Анатэль? — мелкая едва не сыпала искрами. — Он считает. Долгом. — Вот-вот, Анатель, — улыбнулся я. Не удержался. — Анатэль, Галадриэль, Гантель, Шрапнель. Под идиотскими именами так и живете. — Оооо...!! — засмеялась центральная. — Заговорил реконструктор! Который ездит на полигонки рубить таких, как я, дюралевым мечом, чтобы... как это? Окунуть мордой в реальную жизнь. Так? — Так. — Я не стал бычить. — Потому что только ты, да несколько таких же дибилоидов искренне недоумевают, почему живут в грязной Москве вместо славного Лориэна, или как там он у вас... Какая-такая нелепость Судьбы вселила вас в эти нескладные толстые тела, скрыла блеск ваших волшебных глаз за огромными диоптриями и толкает на подвиги походов в этой, с позволения сказать, эльфийской одежде в метро. Все, толчки, мне пора. Разойдись! Идите шить себе шмотьё поинтересней. — Подожди, — неожиданно проговорила молчавшая до сих пор третья, мягко положив мне пальцы на напряженное плечо. Я весь мурашками покрылся. В ту же секунду. Словно с бабой год не был, так меня проняло. Аж до испарины. Вот это голос! Все эти сексы по телефону рядом не валялись. Как я ее в охапку не схватил, сам удивляюсь. — Не спеши осуждать, — звенела она, и от ее голоса я, как пластилин, размягчался, — тех, кто не терпит здешнего мира. Пусть мечтают. Разум — материя тонкая. Непредсказуемая. — Очень даже. — буркнул я. Да что за хрень со мной!! Что я, красивой девки не видел? Не видел. Такой — нет. Мечта прямо. — «Дивные» и толчки предсказуемы на годы вперед. А потому презираемы. Справедливо. Эльфы, блин. В Москве. Она неожиданно — я даже не успел отстраниться — протянула руки и убрала мне волосы за уши. От прикосновений ее пальцев уши у меня, наверное, аж засветились. Как у школьника, который вытащил из-под постельного белья заветную родительскую кассету с порнухой. — Не спеши осуждать толчков, реконструктор, — мягко засмеялась она. — Мало ли что. Она взяла за руки девчонок, развернула их, ухмыляющихся при виде выражения моего лица, и увела. Почему я простоял там целый час, не помню до сих пор.

Но с тех пор вспоминаю этот трехлетней давности разговор каждое утро, когда бреюсь. Бреюсь, откладываю бритву в сторону. Откидываю назад волосы, беру кухонные ножницы для разделки мяса\рыбы и сосредоточенно, отчаянно морщась от боли, щелкаю ими несколько секунд. Смываю кровь с лезвий и раковины. Собираю все в ладонь, иду на кухню и выбрасываю в ведро. Потом возвращаюсь и аккуратно промакаю полотенцем кровь с ушей. Все бестолку. Завтра кончики опять будут длинными и заостренными.

Бля.... Не хочу быть эльфом! Не хочу...

Рассказ на конкурс по СТАЛКЕРу

С неба льют настоящие реки.

Никогда не видел такой дождь в Подмосковье. Ну, при прежней жизни. Сейчас то, что творится с погодой на чистых территориях, вогнало бы в ступор любого метеоролога. Что же творится с погодой в Зонах, затянувших Землю, словно плесень — сырую стену, метеоролога убьет наповал. Если, конечно, кто-нибудь из них еще жив. Разразившийся на нашем многострадальном шарике апокалипсис нехило проредил человеческую массу. Земля, конечно, не обезлюдела полностью, мы-то здесь. Но теперь, чтобы найти себе подобных, нужно постараться...

Струи воды падают с металлического навеса на полуразвалившуюся кирпичную кладку, обрамляющую лестницу в подвал, где от дождя скрываются остальные.

— Чудес не бывает, Гараж.

Когда с миром случилось все это дерьмо, мы решили обращаться друг к другу по привычным уже позывным. Имена ушли в небытие вместе с прошлой жизнью, и мне кажется это правильным.

Крюк запрокидывает голову и прихлебывает самую вкусную отраву на свете. Меня не надо уговаривать сделать то же самое.

Делаю глоток и довольно отдуваюсь. Сладость с едва заметной горчинкой пробегает внутрь, оставляя послевкусие почти забытой беззаботной жизни. Которой уже никогда не будет. Одни смогли принять необратимые перемены, примириться с ними и научились жить в новых условиях, вторые — до сих пор нет.

Я — из вторых. Никак не привыкну.

Крайнюю девятиэтажку, где мы расположились, окружает разбитая асфальтовая дорога, за которой пузырятся полсотни метров коричневатого болота с тускло светящимися тут и там аномалиями. Этих внезапно загорающихся под булькающей жижей размытых световых пятен мы никогда раньше не видели. Но прежде мы и не подходили к расползшейся Московской Зоне так близко, а бродяги, бывавшие в этих местах, немногословны. Они редко берут деньги за услуги проводников и еще реже рассказывают про ловушки, которые, по сути, приносят им доход.

За линией болот стеной стоит лес, сплошь затянутый мерзкими зелеными нитями. Даже отсюда он выглядит непроходимой чащей. Да, большинство лесов теперь такие. Что на пораженных Зонами территориях, что в Чистых Местах.

Ставлю веселую ярко-красную банку на кирпич ограды, и ее едва не сбивает огромными каплями. Торопливо подхватываю.

— Не бывает, — повторяет Крюк, словно говоря сам с собой.

— Ну а как ты еще назовешь то, что я полез именно в тот контейнер именно сегодня? И — вуаля! — Я салютую ему жестянкой.

Некоторое время мой друг молчит, топорща окладистую бороду, которую ни разу не сбривал с ТЕХ времен.

— Ну, — отвечает он после паузы, — как-то по-другому.

И это я у нас упрямый баран. Насмешливо фыркаю и делаю еще один глоток «Колы», зажмуриваясь от удовольствия.

Крюк бросает банку и вскидывает автомат. Через пару секунд оба наших ствола смотрят в пролом забора. Он от нас шагах в пятидесяти, в конце полуразрушенной дороги.

— Ты видел? — Крюк понижает голос.

— Нет.

Мне стыдно. Ужасно стыдно. Думаю, Крюку тоже стыдно, хоть он и не признается. А ведь мы сейчас — полные лохи. Всегда кто-то один должен быть наготове, даже когда другой наслаждается давно забытым вкусом, позабыв об осторожности. Надеюсь, ребята на других постах более бдительны...

У меня зрение лучше, так что на размытое движение в проломе я должен был среагировать первым. Крюк истратил последние линзы полгода назад и теперь носит очки. В брошенных аптеках и магазинах линз мы не находили, а с караванами приходили те, которые бородачу не подходят. Хорошо, что нам не нужны противогазы, иначе ему пришлось бы совсем тяжко.

— Что там было?

— Похоже на обезьяну. Только совсем черную. И, по-моему, четырехрукую.

— У них и есть четыре руки, по сути.

— Значит, шестирукую. Откуда тут могут быть обезьяны?

— Точняк, — я неожиданно вспоминаю, — у нас же Стропа где-то тут поблизости жила! Из страйкбольного блока. Это же институт, который разрабатывал вакцину от полиомиелита. НИИ каких-то вирусных че-то там. Медицинский.

— Так вот почему Лобастый решил сюда завернуть! Может, кроме лекарств, тут и библиотека есть?

Лекарства в уцелевших аптеках когда-нибудь закончатся. Еда в магазинах тоже. Воды уже не хватает. Мы, например, община водовозов. На подотчетной территории обнаружился глубоко залегающий колодец, чистая вода из которого стала нашим главным экспортным товаром. Община уже отразила несколько наездов, целью которых был источник нашего благосостояния.

— Так что Стропа?

— Ну, она рассказывала, что там обезьян подопытных держали. Даже крематорий, мол, для отработанных тушек был, вонял на всю округу... Может, это их потомки?

— Ясно. Черт, не помню в атласе никакого института.

— Значит, наш с тобой атлас должен храниться у меня.

— Гараж, — цедит сквозь зубы Крюк, не сводя глаз с пролома, — я знаю, что ты считаешь нас особенными. Конечно, для этого есть основания ...

Еще бы. Конечно, есть. Этот вымерший поселок на крохотном чистом пятачке среди Подмосковной Зоны укрыл нашу группу от дождя. Бойцы, вынужденные переживать дождь на постах, натянули капюшоны и не снимают противогазов. Но именно мы с Крюком сидим, открытые брызгам и каплям, в одних платках на мордах, и пасем самый, на наш взгляд, опасный сектор. Как только закроются эти хляби небесные, именно нам придется первыми лезть на территорию института, чтобы найти Лобастому библиотеку, которую он непременно хочет посмотреть. И кроме нас без защиты туда никто не пойдет. Потому что от забора сильно фонит радиацией. Я чувствую жар, словно впереди открытое пламя.

После Кризиса крупные города стоят пустыми, большая часть территорий между разросшимися Зонами до сих пор радиоактивна и обезлюдела. Немногочисленные выжившие жмутся на небольших пятачках, именуемых в народе Чистыми Местами, и пытаются существовать. Как и наша община под руководством Формата.

Но электричества нет, электронные устройства больше не информативны. А в книжных магазинах справочную литературу еще перед Кризисом вытеснил фантастический ширпотреб. Так что, ввиду отсутствия других носителей информации, кроме бумажных, возможно, не такая уж и плохая идея, этот институт. Много ли подобных НИИ в Подмосковье? То-то. А Лобастый, между прочим, настоящий химик.

— Но я, — прерывает мои размышления Крюк, — готов отказаться от всех плюшек «гирлянды», лишь бы не полагаться на твою память...

Бледный оранжевый свет выбивается из-под натянутого на его лицо платка. Ночью демаскирует — хоть плачь. И у меня также. Ночью мы заматываемся в плотные шарфы.

«Гирлянда»... Еще каких-то пять лет назад мы проклинали эту хрень, этот артефакт-паразит, который пророс сквозь наши тела, как грибница, выдавив на поверхность кожи десятки светящихся гранул. Из-за него мы прятались от близких, чувствуя себя прокаженными и не сомневаясь, что с течением времени превратимся в тварей наподобие той, от которой мы заразились. Проклинали хрень, которая, как оказалось, стимулирует какую-то особую регенерацию клеток. Это не значит, что наши раны затягиваются на глазах, а у Крюка зрение поднялось до единицы. Но вот спустя пять лет мне — по ощущениям — далеко не пятьдесят, и радиация меня не берет. Как и Крюка. Как и Формата. Поэтому мы здесь, а не прячемся в развалинах от дождя. И поэтому мы без страха глотаем пятилетнюю газировку из фонящего радиацией подвального магазинчика в двадцати километрах от Москвы без последствий. И сами не фоним. Кто еще таким похвастается?

Я прислушиваюсь к поведению «Колы» в животе и в очередной раз поминаю «гирлянду» добрым словом. Да, теперь мы можем жрать все, что не выглядит протухшим, а еще — пить воду, от которой счетчики Гейгера трещат пулеметными очередями. Мы не привязаны к базе и ее запасам, и поэтому Формат сделал из нас с Крюком группу глубокого поиска.

И мы стараемся. В кои веки я чувствую себя необходимым. Не без гордости можно сказать, что без наших рейдов общине жилось бы намного труднее.

Чудес не бывает, сказал Крюк.

Категоричный Крюк. То, что нас дважды спас страйкбол — для него не чудо. Заражение «гирляндой», благодаря которой нас не берет радиация — не чудо. И игра в очередном захолустье, в очередных развалинах дома отдыха, на территории которого оказалось старое убежище, ставшее центром общины выживших — тоже не чудо. Нас не задели взрывы, похоронившие мегаполисы, не дошла радиоактивная пыль, не затянули Зоны. Не чудо? Как по мне — чудо то еще.

Но Крюк — материалист. Он может сослаться на стечение обстоятельств, на везение, на влияние биополей, парада планет, космического излучения, проделки джедаев и шутки вселенной в целом. Но не на чудо.

Тогда почему он верит, что его семья выжила?

Чудес не бывает, дружище?...

Потрескавшаяся асфальтовая дорожка медленно проплывает назад. Мы идем уступом, шагах в трех друг от друга. Мои — фронт и лево, его — право и тыл. Крюк — левша, ему не приходится менять плечо, чтобы чувствовать себя комфортно. Самый геморрой, что при ходьбе приходится постоянно коситься под ноги. На этой богами забитой дороге полно «змеевика». Из маленьких конических кочек, оккупировавших трещины в асфальте, то и дело выстреливают змеистые молнии, пробегают мимо, корчатся до затухания. Одна из таких «змеек» успешно обуглила мысок одного из моих «фарадеев». Теперь пальцы горят болью — хоть плач. Потом посмотрю, сейчас некогда. Да и стремно, признаться.

По обеим сторонам дороги — отвратительная сизо-зеленая жижа, на которой медленно вздуваются и с громким «пнк!» лопаются мерзкого вида пузыри. Иногда после этого брызги долетают почти до моих многострадальных ботинок. Периодически жижа колеблется и мелькает морщинистая бледно-серая спина. Я не знаю, что это за твари там, под поверхностью, но пока ни одна из них к нам не вылезала. Надеюсь, что суша им противопоказана. Даже такая небольшая, как наша дорога, шириной в десяток шагов, которая оканчивается массивными закрытыми воротами и проломом в стене рядом с ними.

Время от времени я выбрасываю вперед болт с ленточкой. Этот классический примитивный детектор уже пару раз демонстрировал нам невидимый глазу «ветерок». Так что приходилось падать на брюхо и медленно ползти между ветвящимися по земле молниями, рискуя заработать косоглазие. Следя одним глазом за ними, вторым ловя малейшее движение воздуха над головой. И страшно жалея, что нет третьего — следить за болотом с его спинами, и четвертого — видеть напарника.

Перед воротами и проломом в стене стоит невесть откуда взявшийся здесь мой одинокий тезка — большой металлический гараж, покрытый когда-то красной, а ныне почти совсем облупившейся краской. На воротах висит огромный навесной замок, тоже старый и ржавый. Но самое поганое то, что напротив гаража, через дорогу — куча битого бетона с торчащей арматурой.

Первое правило сталкера, еще со времен незабвенных Стругацких, давших это название нам подобным, гласит: не ломись между возвышенностями. Куча — возвышенность, конечно, еще та, но пять лет творящегося вокруг беспредела крепко вбило эту мудрость нам в голову.

Пройти мы, конечно, пройдем. Но вдвоем закопаемся.

Я быстро оглядываюсь. Тройка Сырого идет в двадцати метрах за нами, по брошенным Крюком вешкам. Нажимаю кнопку гарнитуры и, пережидая привычные уже мерзкие помехи, говорю:

— Сырой, это Гараж. Будем перебираться через эту развалюху, покарауль.

— Принял.

Оглядываюсь к Крюку и вижу, что бородач уже приготовил веревку.

Парни уже занимают маленькую площадку перед гаражом. Глаза за стеклами противогазов внимательно следят за болотом. Для очистки совести аккуратно бросаю болт вперед, на воображаемую линию между гаражом и кучей. Летящий горизонтально болт невидимой глазу молнией обрушивается вертикально вниз. Жалобно крякает асфальт, на котором появляется дыра с характерным контуром. Киваю сам себе. Если бы я катил болт по дороге, ничего бы не случилось. Но вот ползущий человек уже воспринимается этой поганой ловушкой за высоко поднятый объект, так что от трупа остается сплющенная кровавая вмятина.

Крюк подсаживает меня на крышу гаража. Я привязываю веревку к приваренной вверху петле и беру сектор. За спиной слышно сдавленное пыхтение влезающего следом друга.

— Гараж, слы...

Как ошпаренный, рывком оглядываюсь на грохот. Там, где я только что прошел, темнеет дыра с лохматыми ржавыми краями, из которой тут же доносятся сдавленные крики Крюка и возня. Потом слышится короткая очередь. Еще одна. Я кидаюсь к пролому.

— Крюк! Ты как?!

Внизу лишь слабое свечение от лица друга.

— Кха, кха! С-сука...

— Крюк! — Сырой стучит по воротам. — Че там у тебя? Живой?

— К-ха! Кажись, живой...

Из темноты высовываются кончики пальцев. Я пробую на прочность края дыры и с трудом помогаю Крюку выбраться. Туша...

Вся голова бородача словно залита чернилами. Проклятье! Каракатица! В этом долбанном гараже была каракатица! Какой идиот и каким образом ее туда загнал и закрыл на замок?

— Крюк! Ты ее завалил?

— Да... — его очки потерялись внизу. Борода, лицо — черны, как у негра. — Только какая-то каракатица необычная... Светилась зеленью... Черт...

Крюк ложится навзничь и широко открывает глаза.

— Парни! — голос снизу. — Давайте быстрее! Все нормально?

— Да!

Над краем крыши показывается Пулик. Дергает головой, чтобы мы освободили место. Потом встает на колено и караулит забор, плавно водя стволом.

— Гараж... — Крюк садится, и я вижу, как он шарит руками вокруг себя. — Я, мать его, ослеп.

Я молчу. Я в ужасе.

Чудес не бывает. Чернила каракатицы приводят к слепоте в ста процентах случаев.

— Погоди... — Взгляд Крюка вдруг становится осмысленней, а на лице проступает выражение безмерного удивления. — Я вижу!

— Охереть! — выдыхаю я, облегченно и восторженно одновременно. — Это первый слу...

— Ты не понял! — Бородач смотрит на меня. — Я ВИЖУ!

— То есть, — тихо спрашиваю я, — видишь без очков? В этом смысле?

— Да!

На некоторое время я теряю дар речи.

— Такого не бывает. Это...

— Да, Гараж, — помолчав, усмехается Крюк, — в кои веки я с тобой согласен. Это, твою мать, чудо!

Он приподнимается и подхватывает автомат. Потом отодвигает Пулика и оборачивается ко мне.

— Пошли. День еще не кончился. А вот запас чудес на сегодня, как и запас удачи, не безграничен.

За забором видны черные силуэты, рассевшиеся на крышах и целой сети труб. Глаза у этих фигур горят белым огнем. Их десятки, если не сотни, таких мы еще не видели.

И нас ждут.

— Ну ок, — говорю я, — давай проверим.

О пользе страйкбола

Дмитрий Новиков, в страйкбольной среде — Голливуд, устало ввалился в квартиру.

Чмокнув жену Катю и малолетнюю дочурку в щеки, он сбросил рюкзак со снарягой на пол и услышал самый прекрасный звук, какой можно услышать после двух суток на грязном полигоне — шум льющейся в ванну воды.

Благодарно взглянув на улыбнувшуюся в ответ супругу, Голливуд принялся стягивать камуфляж, кажется, приросший к телу за два дня непрерывной активности. В ушах все еще гремело многоголосое «Гол-ли-вуд! Гол-ли-вуд!». Его имя скандировали десятки игроков на финальном построении самой масштабной страйкбольной игры в мире, где он — уже в который раз — был командующим одной из противоборствующих сторон.

С блаженным стоном погрузившись в горячую, с пенной шапкой, воду, Голливуд откинулся на спинку и прикрыл уставшие глаза. После бесконечной стрельбы, радиообмена, воплей игроков хотелось просто побыть в тишине, слушая тихое потрескивание тающей пены.

Но насладиться долгожданным комфортом ему не дали...

Со вспышкой и негромким хлопком на дощатой полочке, перекинутой поперек ванны, между пластиковым тазиком и чашкой горячего чая, минуту назад принесенной Катей, появилось странного вида существо.

Создание было гуманоидом. Тоненькое тело с ладонь ростом, огромные выпуклые глаза, длиннющий, как хобот, подвижный нос. Глаза, нос, и трепетавшие за спиной полупрозрачные крылышки делали его до боли похожим на комара, которому оторвали лишнюю пару лап и загнули хоботок.

Если бы не полубессознательное состояние после двух суток игры нон-стоп и пары часов езды по пробкам, Голливуд вытаращился бы на пришельца не менее лупоглазо. Может быть, даже подскочил бы, расплескивая фонтаны воды. Но сейчас, не способный на другую реакцию, он только приоткрыл один глаз, ослепленный до этого вспышкой.

Человеку-комару это явно не понравилось. Видимо, это неведомое создание любило вызывать фурор своим эффектным появлением. Он обиженно насупился, уныло повесив нос, выхватил из воздуха стопку листков и надменно запищал:

-Сим указом Дмитрий Новиков, более известный, как Голливуд, переводится из разряда низовых пребывателей своего слоя реальности в Младшие Божества с присвоением прав, привилегий и обязанностей, соответствующих перечню таковых в приложении номер два к данному указу! Также Младшему Божеству, имеющему отныне поименование «Голливуд», предоставляется штатный МПА с обязательным условием активации в пределах двухсот принятых в текущей реальности циклов средней продолжительности...

С громким хлопком в десяти сантиметрах над тазом материализовалась картонная коробка, рухнувшая с грохотом в таз и опрокинувшая его и чашку. Горячий «молочный улун» плеснул в глаза Голливуду, и некоторое время тот шипел от боли, перемежая шипение криками «все нормально!» в ответ на обеспокоенные вопросы жены из-за двери.

Проморгавшись, он глубоко вздохнул и теперь уже с всё возрастающей тревогой посмотрел на недо-комара, брезгливо отряхивающего капли чая с голубого цвета курточки. Только тут Голливуд заметил, что пришелец одет в некое подобие униформы.

-За МПА лучше бы сразу отчитаться, — произнесло существо тоном типа «попрошу расписочку...».

-Как? — разлепил непослушные губы Голливуд.

-Тьфу, демоны!

Недо-комар хлопнул себя по лбу крохотной ладошкой, и перед лицом Голливуда повис мелкий свиток, оформлением напоминающий накладную по форме ТОРГ-12.

-Отметочку ДНК, пожалуйста!

-А?

-О, демоны! — снова сокрушенно вздохнул пришелец. — Лизни уже внизу!

Плохо соображая, что он делает, Голливуд послушно лизнул край свитка, почувствовав на языке вкус вишни.

-А что в коробке?

-Ты меня, собственно, слушал?

-Ну, да... МПА какой-то.

-Не какой-то, — поучительно пропищал человеко-комар, — а Малый Походный Алтарь. Для концентрации и сбора эмпатии разумных.

-Чего?

-Демоны! — выругалось существо и злобно вытаращилось на Голливуда. — Ну чего непонятного?! Ты теперь младшее божество! Слишком многие о тебе хорошо думали. Намолили! Тебе положен Малый Походный Алтарь! Все же проще простого! Инструкция в коробке. Уяснил?

-Не-а...

-Да что ж такое! Берешь! Тащишь с собой! Последователи приносят жертву! 20 процентов праны тебе, остальное в офис! Так дошло?

-Почти. А ты кто?

-Конь в пальто!

Недо- комар взвился и рывком подлетел прямо к лицу Голливуда. Вытянул в его сторону ручонку и принялся тыкать пальцем в какую-то крохотную нашивку на рукаве. — Шеврона не видишь? Астральный Вестник я!

-А... Курьер...

-Астральный Вестник! — казалось, существо сейчас взорвется от негодования. Оно начало раздельно цедить: — Так что будь-те любезны, МБ Голливуд, вести себя уважительно с представителем центральной власти!

-Что за МБ?

-Малое Божество! Не тупи! Доигрался в свои войнушки, будь добр теперь.

Раздался звон колокольчиков. Астральный вестник засуетился.

-Все, некогда мне объяснять. Вот приказ о назначении, вот перечень обязанностей и льгот, вот коробка с МПА. Все. Собирай паству. Закладывай основы религии. Ставь храмы. Короче, делай что положено.

Он вдруг принял официальный и торжественный вид, вздернул нос-хобот:

-Поздравляю с вступлением в должность! — и с легким хлопком исчез.

Голливуд, выслушав всю эту галиматью, подхватил начавшую падать стопку листков и ошарашенно пролистал до «Приложения 2. „Права, привилегии, обязанности“». В разделе «привилегии» первым пунктом значилось: «П1.1. Осуществление приземленного (материалистического) пожелания МБ. (Примечание: Не более 1 (одного) пожелания в средний принятый в данной реальности цикл)».

В раздел «Обязанности» он заглядывать не стал, а полез в коробку за личным Малым Походным Алтарем.

Таким его и застала жена. Со стопкой листков в одной руке и чугунной сковородкой на ножках — в другой. И при этом радостно улыбающегося неизвестно чему.

Когда она вошла и недоуменно остановилась, Голливуд повернул к ней сияющее лицо:

-Ну вот. А ты говорила. Что страйкбол — пустая трата времени. А я теперь, кажется, знаю, как ипотеку погасить!

Ангелы

- Мам, а ангелы бывают?

Женщина поправила одеяло, улыбнулась маленькой дочке.

- Конечно бывают! Вот ты у меня - ангелочек! - она указала на спинку кровати над головой девочки. - Видишь нимб?

Малышка тут же задрала голову, закрутила ею по подушке, глаза зашарили над головой.

Мама рассмеялась и легонько щелкнула дочку по носу. Девочка заулыбалась, зажмурившись. Потом поймала мамину руку и чмокнула в ладонь.

- Я тебя люблю! - объявила она.

- И я тебя люблю. - Женщина склонилась над кроватью и поцеловала дочку в нос.

- А я знаю, кто такие ангелы! - заявила малышка.

- Ну-ка! - мама сделала внимательное лицо. - Рассказывай!

Голос девочки обрел таинственность:

- Ангелы - это вовсе не божьи существа... Это простые люди, которые ходят на работу. Они работают ангелами. По утрам они надевают крылья и летят делать добрые дела!

- Ты моя прелесть! - мама обняла дочку и прижала ее к себе. - Ты у меня такая умная!

- Я- профессор!

- Точно! - засмеялась женщина. - А я, выходит, мама профессора. Профессорская мама!

Теперь они засмеялись обе.

- Всё. Спать.

Мама вновь уложила девочку на подушку, и поправила одеяло.

Выходя из комнаты, женщина с лаской посмотрела на дочь и погасила свет.

Из большой комнаты послышался шум.

Женщина вошла, улыбаясь.

Муж уже снял рубашку и теперь морщился, заведя руки за спину.

Она прислонилась к стене и стала смотреть, как он снимает крылья и прячет их в шкафу. Крылья чуть трепетали, словно живые существа, хотя она знала, что это не так.

Закрыв шкаф, он подошел и обнял ее.

Она прижалась к его крепкой груди и почувствовала его любовь и заботу. Ангельскую любовь и заботу.

Потом он поцеловал ее и, слегка отстранив, смеющимися глазами поймал ее взгляд.

- Можно задать тебе банальный вопрос?

Она засмеялась.

- Как всегда. Задавай.

- Слушай, голоден, как волк. У нас есть, что пожевать?

- Пошли, ангелочек. - она потянула его в сторону кухни. - Я котлет нажарила.