О рассвете и закате

Глава 1

В тот вечер я встретил ее совершенно случайно и с тех пор не расставался. Она не знала, что я слежу, и меня это устраивало – не люблю привлекать к себе лишнего внимания: оно приносит лишь беспокойства и не ведущую ни к чему суету. Я наблюдал. За всю свою долгую жизнь – если можно так охарактеризовать мое существование – я не встречал человека, что заинтересовал бы меня сильнее. На первый взгляд в ней не было ничего особенного, но ее движения, ее мысли, задумчивое лицо…казалось, весь мир должен пасть перед ними. Однако начнем по порядку.

Тем днем у меня еще осталось одно незавершенное дело, но я весьма разумно решил, что это подождет. Недолго, но подождет. В конце концов, мало кого радует моя работа, если они вообще замечают ее – виден то только результат, но никак не труды. А она… она была восхитительна – девушка, а не мой вид деятельности разумеется. Могла подолгу сидеть на подоконнике своего окна и смотреть на рассвет, отражающийся в ее темных глубоких глазах. Недвижима, словно каменная статуя, совершенное произведение искусства руки невидимого мастера. Через час или два ее кожа покрывалась мурашками – даже летней ночью ветер холодный, но она никогда не закрывала форточку: продолжала сидеть, порой прикрывала глаза. Могло показаться, словно она спит, но, не знаю от чего, она никогда не ложилась раньше рассвета – может, не хотела пропустить это удивительное буйство красок природы. Я ее понимал: нет лучше холста, чем небо, нет лучше живописца, чем засыпающее и просыпающееся солнце. Конец и начало дня. Наилучшее время для раздумий. Я не раз замечал, как самые смелые мысли проносятся сквозь ночное небо от человека к человеку. Забавно, что люди принимают их за падающие звезды: никак не хотят осознать прелесть другой вселенной: вселенной, заключенной в них самих. А эта девушка, казалось, понимала. Хотя я и не могу утверждать точно, но она словно чувствовала событие, неумолимо к ней приближающееся, а потому все в этом мире встало для нее на свои места, выстроилось в единую систему, не имеющую изъянов. Если вдруг вы могли подумать, что так бывает у каждого перед подобным переворотом, то глубоко заблуждаетесь – кто, как не я в этом разбирается, верно?

Мне запрещено так делать, но я приходил к ней почти каждый день и знал, что еще вернусь, и боялся, что следующий раз будет последним. Она же просто жила в ведомом одной ей ритме. Порой всю ночь рисовала: считала, что акварелью у нее получается хуже всего, а мне нравилось: пусть не идеально, но зато интересно рассматривать все спонтанные движения красок, мазок влево и вот уже прекрасная алая река разлилась среди белоснежной долины, мазок вправо и над ней возникло изумрудное небо. Необычно? Да. Уродливо, как кажется большинству? Возможно. Меня же цепляло. Когда мир ясен тебе настолько, что перестает уже удивлять, хочется чего-то нового, и она умела это создавать. Иногда такие рисунки летели прямиком в урну. Я не признался бы ей даже спустя сотню лет, что тайком их сохранял, ведь это личное, и мне думалось, что каждое живое существо желает чувствовать себя в безопасности. А какая же это безопасность, если твои работы, да еще и ″неудавшиеся″ ворует незнакомец? Тут уже не просто нарушение личного пространства, здесь словно душу под лупой разглядывают. Словом, она ничего не подозревала о моем присутствии и некотором не совсем законном вмешательстве в ее материальный мир. Я узнал ее имя. Догадываюсь, вы скажете, что это уже верх наглости и неприличия, а потому я не буду его вам называть. Пусть такие подробности останутся между нами двумя. И все же, в свое оправдание скажу, что произошло это совершенно случайно. Просто как-то к ней в комнату заглянула мама и позвала по имени, а я ненароком услышал. Клянусь, больше ничего. Подслушивать чужие разговоры вроде неприлично, да? Странно было находить такие мысли в своей голове, но я в то время игнорировал собственное поведение.

Кажется, пришло время прояснить читателю некоторые вещи, способные ввести его в заблуждение. Я способен на эмоции, очень приглушенные, но эмоции. При этом я не способен на чувства, так что ответ на ваш немой вопрос: нет. Я не влюбился. Мои слова о ней не более чем слова ученого о своем предмете наблюдения, только в более возвышенном смысле этого сравнения. Она – Сикстинская Капелла. Я – турист, не видавший ничего прекраснее до поездки в Рим. Если вы бывали в Ватикане, то с легкостью меня поймете. Если нет, то немедленно покупайте билет. Времени у вас не так много, как кажется.

Вы, конечно, знаете, как много о человеке говорит его одежда. По ней буквально можно прочесть все. Порой бросишь взгляд в толпу и ясно видишь: вот статная женщина в костюме – офисный работник, двое детей, которыми занимается муж, позволяя ей строить карьеру; вот подросток-максималист – свободный стиль одежды, татуировка, сделанная по глупости – полагаю, хочет создать иллюзию свободы и независимости, когда на самом деле боится возвращаться домой к строгим родителям. Я могу описывать так часами: бывший хиппи, закрывшаяся в себе домохозяйка, неудавшаяся модель (бросила все ради семьи) и так далее, и так далее, и так далее. Попробуйте, подобные выводы довольно просты – стоит лишь включить мозг. Она же носила свободного кроя рубашки и легкие платья. При этом словно и не смотрела на то, что одевает. Никаких украшений, кроме кольца, что нашла как-то в дупле дерева и решила оставить в качестве счастливого талисмана. Если кто и был в этом мире ДЕЙСТВИТЕЛЬНО свободен душой и сердцем, то это она. Ее не заботил внешний вид, и при этом она всегда выглядела хорошо. Точнее будет сказать: свежо. Так, словно эта молодость сохранится и через двадцать, и через шестьдесят лет. На миг, всего на миг я мог бы в это поверить. Но, увы, нам не узнать то, что не имеет шансов случиться.

Жалею ли я? Нет, ведь не имею чувств. Будете ли жалеть вы? Скорее всего.

Еще один ее скрытый талант – писать стихи. Господи, сколько я их прочел: тысячу раз, а потом еще тысячу, после всех исправлений. О любви и горе, о войне и свободе, о величии и пафосе, о ничтожности и бедности. Она словно видела всю суть жизни и старалась описать ее со всех сторон. Поведать о ней другим, сказать мол «вот же, все так просто, как можно не понять?». Поразительный ум. Такой я встречал, наверное, раз шесть на своем веку. Маленький факт: ничто вам не расскажет о человеке больше, чем его творчество. Так что если хотите лучше узнать кого-то – ненароком взгляните на его картины, прочтите маленькие записки, что он оставляет в углу тетрадки просто так. Самое же интересное, как правило – это, что он рисует во время телефонного разговора с кем-то: на первый взгляд незначительные линии оказываются потом целой инструкцией по эксплуатации, только пользоваться ей следует неимоверно осторожно. Один неверный ход, и хрусталь доверия разобьется навсегда, а склеить его, увы, практически невозможно. Невозможно, но у меня получилось. Не склеить, а напротив: сохранить. Наблюдая за ней, я словно ходил по тонкому канату, как акробат в цирке – неверный шаг, потеря равновесия и все: зритель разочарован. Так случилось и с ней. Но то, как она все восприняла, меня приятно шокировало. Последнее ее стихотворение было посвящено мне. Тогда я осознал, что, наверное, она меня рассекретила, почувствовала и… ведь ни словом не упрекнула – удивительно. С этого момента наши судьбы были не просто связаны – скованы, как бы иронично не звучало, ни на жизнь, а на смерть. Но время – это мгновение, когда счет переходит на секунды, вместо положенных недель.

День нашей встречи настал, и она это знала.

Город спал. Улицы тонули в белом тумане, освещенном тусклым светом фонарей. Накануне сухой, серый как все здания и переулки, асфальт омыла холодным душем гроза. Воздух посвежел, и дышалось в ту ночь особенно легко. Среди этого глухого затишья скрипнула одна маленькая дверь непримечательного ничем дома, выпустив такую же миниатюрную и незаметную ни для кого девушку. Она встала посреди улицы посмотрела вверх. Сквозь дымку черных облаков как алмазы блестели звезды. Ее грудь наполнилась всем разнообразием запахов волшебного ночного воздуха и издала облегченный вздох. Никто не видит. Никто не слышит. Никто, кроме меня, но я не в счет. Ее глаза не ведали, куда идет хозяйка, когда ноги, словно заранее знали направление. Когда-нибудь вы, возможно, поймете, каково это: идти в незнакомое место, душой чувствуя, что путь верен.

Она не спешила: старалась насытиться всем, что видела и чего касалась: мокрыми листьями деревьев, бетонными шершавыми на ощупь стенами города, светом фонарей и собой. Запускала пальцы в свои мягкие волосы, любовалась, как при свете фонарей они обретают медовый оттенок. Нарочно наступала кедами прямо в лужи, наблюдая, как темнеет ткань, создавая витиеватые мокрые разводы. Пускала подол платья на волю ветра. Звучит, как вечность, на самом деле – всего минуты три, но она прожила их словно сотню лет. Так быстро состарилась разумом, но сохранила юность души.

Поворот. Она задумчиво смотрит по сторонам, как учили в детстве. Затишье, затишье перед бурей. Она знает, что сейчас произойдет. Никто бы не узнал, а она поняла, что именно сейчас. И сделала шаг. Прислушайтесь. Ну же, вы уже догадались, да? Опоздавший на секунду звук торможения колес о дорогу. Всего на секунду, а какая трагедия. Трагедия ли? Для вас – возможно. Для меня – привычное дело. Я честно пытался поймать ее взгляд в этот момент, но не успел. Зато узрел дикий ужас в глазах другого человека. Водитель выскочил из машины как ошпаренный, приготовился начать кричать, но ком отчаянья и страха застрял у него в горле. Было уже поздно. Больше он не представлял для меня интереса.

Ее тело застыло в непонятной позе на дороге. Ему не суждено впредь подавать признаки жизни. Я отвернулся, огляделся по сторонам и увидел ее. Потрепанная, она все понимала, но лицо исказилось в гримасе легкого испуга. Ее можно понять. Иные начинают биться в истерике при виде своего мертвого тела. Она же просто смотрела, уйдя в минутное размышление. Признаюсь, для меня эта минута длилась дольше, чем следовало бы. В следующий момент произошла вещь, которую даже я не мог предугадать.

Она заметила меня. Заглянула мне прямо в глаза, и то, чего, говорят, в моей груди нет, дрогнуло. Все мускулы ее расслабились. Зрачки расширились, и в них словно собралось все тепло этого мира. Это покорило меня, но дальнейшее действие… Тонкая линия губ разомкнулась, открыв вид на зубы цвета теплого молока. Уголки рта медленно, как будто боясь спугнуть момент, поднялись вверх, показав волшебные ямочки на щеках. Ее вид ослеплял своей красотой и невинностью, своей благосклонностью и широтой души. Передо мной стояла не малая часть от погибшего человека. Передо мной стояла личность, освободившаяся от последних оков, мешавших ей жить. Именно жить.

Она улыбнулась мне, как равному. Улыбнулась, как другу, искренне радуясь долгожданной встрече. Улыбнулась, зная, что через секунду я невольно отвечу тем же.

Улыбнулась в лицо смерти.