О мимолётном и бесконечном

1. По дороге к жизни

Меня бросает в осень.

Слово всплывает в мыслях раньше, чем я осознаю, что вижу.

А вижу я — дорогу, извивающуюся средь множества обнажённых, покосившихся деревьев. В диком танце ветров над ней кружатся оранжево-красные листья; они шепчутся друг об дружку, словно пытаясь мне что-то сказать. А дорога сама в лесу, который постепенно редеет по мере того, как шквальный ветер толкает меня неумолимо вперёд.

Город в конце лесной тропы предстаёт как мираж. Ещё одно слово, всплывающее в сознании словно само собой. В тот же миг я опровергаю мысль: мираж скорее я, а всё вокруг — реальность.

Металлические коробы движутся вдоль дорог пошире. Звуки, хаотичные и вездесущие, резонируют со мной, заполняя меня изнутри. Сборища существ, дышащих, излучающих тепло и пульсирующих эмоциями и мыслями, которые я не до конца понимаю, тоже движутся по своим тропам. Туда и сюда. Одни быстро, другие медленно. Иные стоят, упорно глядя в тоненькие, святящиеся коробочки в руках.

Кажется мне, существ этих называют «люди». Кажется, что мне срочно нужно к одному из них. Жизненно необходимо. Жизнь...

«Жизнь — непростая штука», улавливаю обрывок чьего-то разговора.

Вдруг осознав свою миссию, я понимаю: мне нужно к своей цели.

Уже самостоятельно выискиваю подходящую тропу из опавших сухих листьев, чей шёпот теперь слышен яснее: они подсказывают мне нужное направление. И цель свою я наконец нахожу, залетая через окно обшарпанного здания в комнату, полную криков, рыдания и суеты скопления людей.

Совсем маленькая человеческая девочка, окутанная в ткань и только вышедшая из утробы матери. Она плачет, взывая ко мне, и крики её резонируют со мной настолько сильно, что я ощущаю себя ею.

В то время как та, что должна была быть её сестрой, окружена людьми, которые шепчут отдалённо знакомое мне слово: мёртворождённая.

Мне нужно к своей цели, но…

Не знаю, кто я. Не знаю, что я. Помню лишь о себе то, что мне велено стать частью новой жизни. Крепчает намерение побыстрее закончить свой путь, коснуться новорождённой и стать… чем-то иным. Но мысли мои путаются пронзительными криками матери, молящей свою вторую, неживую дочь, проснуться.

Но она же не спит. Она никогда и не была живой, чтобы уметь засыпать.

Мне нужно к своей цели.

И даже эта мысль заглушается душераздирающим воплем матери. И меня будто бы раздирает на части.

Боль, острая и неотвратимая, хлещет меня клинком. Я не могу разделяться. Я единое целое. И всё же, каким-то невероятным образом, сама материя в центре меня раскалывается, вопреки всем законам бытия.

То, что было мной, полным нескончаемой энергией, становится двумя осколками. Один стремится к живому младенцу, другой — к мёртвому, и оба стремительно теряют силу. Только сила ещё теплится в нас двоих. Недостаточная, чтобы дать человеку долгую, полноценную, лишённую боли жизнь, но способная заставить неподвижное сердце забиться.

Девочка, рождённая без дыхания, издаёт свой первый крик.

2. Всё, что пожелаешь

Пуля летела прямо в лоб — никак не увернуться. Меня вмиг поглотила тьма, а затем...

Я очнулся в белой комнате. А точнее, в бесконечно белом пространстве без стен и потолка. Вокруг были лишь двери. Сотни, нет, тысячи одинаково белых дверей. Около каждой стоял человек. Я прищурился. «Человек», конечно, сильно сказано: у каких-то дверей стояли уж точно не люди, а какие-то странные существа. Крылатые, звероподобные, некоторые аморфные. Вдали виднелось нечто, похожее на левитирующий клубок нитей или спагетти... но тут я уже тряхнул головой, собрался с мыслями и потихоньку встал.

Раз я, получается, умер, и это, оказывается, не совсем конец, — пора выяснять, что тут да как.

Я подошёл к первой двери, и в ответ она приоткрылась. Около неё стоял самый настоящий ангел. Весь в белом, с крыльями и золотым сиянием — всё, как на картинках в детской Библии.

— Простите, — начал я неуверенно. — Это... а куда мне?

Ангел снисходительно осмотрел меня:

— Ты верил в Бога Единого?

— Ну… в детстве там, — стыдливо пробормотал я. — Было дело.

— А в миг, когда умирал, верил?

— Нет.

— Тогда тебе не сюда, — сказал ангел мягко, но решительно.

Дверь резко захлопнулась.

Я отошёл на ватных ногах. Постоял минутку, пытаясь осмыслить ситуацию и вспомнить, во что, в кого и каким образом я хоть когда-либо верил во взрослой, осознанной жизни. Воспоминания меня не радовали.

Но надо же попробовать найти хоть какой-то выход?

После нескольких очевидно «не моих» дверей, я оказался около той, что охранял старик в хитоне, похожий на философа из картин художников Ренессанса.

— Ты в греческих богов верил? — спросил он устало.

— Я наизусть знал вашу мифологию, — заверил я. — Зевсом клянусь!

— Знал, но верил ли?

— Ну, нет.

Старик усмехнулся.

— А надо было верить...

После минут, или часов, или уже столетий бессмысленных блужданий, я оказался у двери с совершенно умиротворённым стражником в ярких одеяниях.

— Слушайте, — наконец не выдержал я, — а чтобы к вам войти, во что мне нужно было верить?

— Ни во что.

Если бы сердце у меня ещё работало, по-любому бы бешено забилось.

— Можно тогда пройти?

— Не думаю. Ты не стремился к нирване ни одного дня своей жизни.

— Да что ж это такое! — уже отчаялся я. — И что мне теперь делать?!

— Всё, что пожелаешь.

От ответа я опешил.

— А как так... Подождите. — Я уже ничего не понимал. — И что со мной здесь, — я окинул взглядом всё такое же бесконечное, белое и в перспективе очень скучное пространство, — будет?

— С минуты на минуту переродишься, если часы не врут. — Стражник правда взглянул на наручные часы. Они даже, вроде бы, из серии «смарт». — Правда, на другой планете и скорее всего в другой галактике.

— А что было бы, если бы верил?

— Тогда обрёл бы вечный покой в одном из астральных полей этой планеты. — Тон был такой, словно мне объясняли что-то очевидное. — Это если бы не попал в какой-нибудь ад, конечно…

Так.

В принципе, можно и вздохнуть с облегчением. А то я напридумывал там себе... всякого.

Я только успел подумать, что ситуация не так уж и плоха, как меня снова захлестнуло тьмой.

3. Новые мы

Экскурс на новую планету выдался многообещающим.

Планета зелёная, даже зеленее Земли. Леса, густые и необъятные, сплошь покрывали твердь, а глубочайшие океаны предвещали неисследованные подводные миры.

Всё здесь было ново: растения, деревья, металлы, камни, состав воздуха. Чуть больше кислорода, чем нужно, но скафандры надёжно защищали команду пяти полевых учёных от побочных эффектов. Да и дальше терраформеры исправят всё, что нужно, в атмосфере.

Планета казалась идеальной. Более того, она была пуста.

Ни сканеры на корабле, ни наземные приборы не зафиксировали признаков жизни. В отличие от прошлой миссии на марсоподобной планете, где многие погибли в кровавой бойне за мир, что оказался еле пригодным для жизни. Здесь же — никаких угроз.

Не было. До заката.

Представ перед одним из членов экипажа, они будто бы возникли из ниоткуда. И стояли — если существо без формы, опоры и конечностей может в привычном смысле слова «стоять».

— Помогите! — закричал учёный, в панике отскакивая от прибывших существ.

Но они ничего не делали.

Когда прибежали остальные из экипажа, инопланетяне также остались на месте. Абсолютно неподвижные.

Сделанные будто бы из тьмы, они не имели формы. Неразборчивые силуэты менялись каждую секунду, и всё же во всём этом аморфном хаосе угадывались отдельные сгустки, которые, перешёптываясь, учёные определили как отдельные формы жизни. Разумные ли? Дружелюбные ли?

— Они не атакуют.

— Нужно как-то показать, что мы пришли с миром.

— Непонятно, как. Нам бы любую форму коммуникации зафиксировать, чтобы создать прототип языка, который они могли бы воспринимать...

Словно в ответ, одно из аморфных существ вдруг вытянуло... руку. Тёмная материя сплелась в узнаваемую форму человеческой ладони. Предлагая, по всей видимости, рукопожатие.

— Не стоит, — один из учёных озвучил коллективную мысль дрожащим голосом.

Только было уже поздно.

От странных созданий исходила сила — давление, не позволяющее двигаться. Прежде, чем экипаж смог понять, что происходит, ладонь, сотканная из темноты, уже приблизилась впритык и сама ухватилась за руку одного из людей, чтобы стать единым целым, тем, что называется—

Мы.

В миг соединения от наших гостей почему-то чувствовался страх. Неприязнь. Печаль. Подобные эмоции улетучились, когда они наконец полностью стали частью нас. Их мысли и воспоминания заполнили нас, насыщая до краёв после длительного голодания. А их чувства — такие яркие, сочные, как и всегда у тех, чья жизнь конечна... но теперь и они обрели вечность.

Было легко найти и их транспорт — то, что они называли космическим кораблём — и пригласить оставшихся к нам же. Каждый новый отпечаток памяти обогащал наше существование. Придавал ему новые слои, как любил наносить дополнительные слои краски на холст один из наших недавних гостей. По всей планете мы делились их историями тень с тенью. Препарировали мысли, переживали новые для нас чувства. Восхищались этими людьми и их кораблями, которых непременно станет больше; познав их природу лишь раз, мы сможем призвать и остальных с их планеты, что находится совсем неподалёку.

И они обязательно придут. Как и другие пришельцы до них.

А мы будем ждать...

4. А что дальше?

Когда тебе пять, каждый день как пятница.

Каждый день — что-то новое, красивое, чудесное, неповторимое. Каждый день праздник.

Когда ты в школе, в универе, на подработках, пятница уже становится днём, которого ждёшь после стремительно сереющих будних. Ждёшь, чтобы отдохнуть, погулять, поиграть, пообщаться вдоволь. А потом снова вернуться к учёбе, работе, рутине, чтобы снова ждать пятницу. И снова.

И снова.

А потом ты её уже не ждёшь.

Или только я не жду. Совсем позабыл, что такое радоваться чему-либо. Даже выходным.

А что выходные? Отдать должок сна изнурённому мозгу, заняться бытовыми делами, на которые в будни времени совсем нет, чуточку что-нибудь поделать для себя. Да и всё тут. И снова неделя работы, похожая на предыдущую. На следующую тоже.

Выхожу на балкон — прохладный осенний день выглядит потрясно с его красно-рыжими деревьями, освещёнными последними лучиками солнца. Как темнеет, начинаю искать в небе звёзды. Пожалуй, единственное занятие, которое способно ещё вызывать что-то наподобие восхищения.

Когда дни окончательно слились в этот бесконечный серый водоворот, из которого невозможно выбраться? Когда исчезла радость? Когда пятница превратилась в «очередной день», а сами дни — просто в существование и перестали ощущаться жизнью?

Мне нравится думать, что там, на другом конце вселенной, есть кто-то похожий на меня. Где-то в других звёздных системах, на которые по-любому бросается мой взгляд, когда рассматриваю ночное небо. И этот кто-то тоже тонет в этом омуте безликих дней, и тоже не знает как выбраться, и тоже смотрит на небо, на нашу солнечную систему, на меня. Спрашивает: «А что дальше? А зачем оно вообще, это дальше?»

Второе солнце давно уж село, а я всё смотрю и смотрю на небо. И размышляю...

5. В тени войны

«...И будь, что будет».

Сегодня всё идёт ровно как и вчера. Как и каждый из моих нескончаемых рабочих дней в последнее время. Заказ за заказом, за заказом. Стабильность в моей профессии — признак неспокойных времён.

В этот раз нужно без изысков. Потребуется от силы полчаса активной деятельности. Лишь один инструмент, которым важно сыграть нужную ноту чётко в нужное время.

Он шишка важная, но не для меня. Подготовка у нас всегда тщательная, так что я наизусть знаю его внешность, манеры, повадки. Но и он растворится среди сотен других, таких же неугодных, таких же смелых на словах, а на деле трусов перед лицом смерти.

Ночь давно спустилась на город, и я уже стою на крыше напротив его особняка. Готовлюсь, жду, пока его покои опустеют.

И... можно действовать.

Охрана у него бездарная. Мои предполагаемые полчаса сократились вдвое — они даже не успели достать своё оружие до того, как моё уже разрезало их глотки.

— Что за... — Глаза его становятся круглыми от ужаса: смотрит, как я приближаюсь, с кинжалом наготове. — Не смей!

Смею. И смеюсь. Всё-таки жалкое это подобие правителя — трусливый, наглый, самодовольный, зажравшийся прелестями высшего света. С самого его рождения судьба уготовила ему постыдную смерть. А с ней вспыхнет пламя войны, необходимой нашему Совету.

Хоть чем-то он будет полезен.

Тело убирать не нужно; его должны будут найти. Кинжал я оставляю, ещё раз напоследок проверяя гравировку иностранного герба на рукоятке. Покушение сразу спишут на уже враждебную страну. В условиях накалившихся отношений вряд ли будут докапываться до деталей.

Выход через окно самый безопасный — по выступам балконов чуть вниз и на соседние крыши. Перед тем, как скрыться, я бросаю случайный взгляд вниз и замечаю, как во дворец заходят дети.

Пятеро. Старшей не больше двенадцати. Их смех и радостные визги доносятся аж сюда, до десятого этажа. Пока они идут, не подозревая, что дома их ждёт труп отца.

Я прикрываю глаза и делаю спокойный вдох-выдох. Вспоминаю, как и всегда, что мне говорил мой наставник. Который меня спас. Вырастил. Показал мне истинное гнилое лицо этого мира и научил, как исправлять его недостатки кровью, направленной в нужное русло.

Он говорил: «Делай, что должно...»

6. Телом, сердцем и душой

Я делаю всё по рецепту. Пыльца рассветного цветка, порошок из фейских крыльев, редкий жидкий металл, который почти невозможно достать. Всё отправляется в ёмкость для зелья — медленно и размеренно. Мне ни в коем случае нельзя ошибаться.

После последнего ингредиента поднимается пар. Вьётся в воздухе, клубится, словно скрывая тайны чего-то великого.

А это правда великое свершение. Никто до меня не брался за такое. Типичные привороты, яды, лечебные настойки: всё это одно и то же, скучное. Я же претендую на нечто большее. Жаль моя возлюбленная не может разделить этот момент со мной. Ради неё-то всё это и делается.

Ужасная болезнь — смерть. Хорошо не всегда терминальная.

Вот уже последние штрихи. Моя кровь — я полосую запястье трясущейся рукой, всё же чуть поддаваясь нервам. Зелье синеет. Я озвучиваю заклинание, наблюдая, как жидкость меняет цвет на тёмно-зелёный и начинает светиться.

— Всё будет хорошо, — шепчу я, не зная, успокаиваю ли свою любовь или больше себя. — Теперь твоя очередь.

Её руку я разрезаю аккуратно. Как добавляю её кровь, жидкость алеет, вспыхивает пламенем, что мигом угасает, оставляя за собой тускло-искрящееся кровеподобное зелье.

Готово.

Я набираю немного в капсулу и начинаю постепенно её поить. Минуты тянутся медленно, слишком медленно, но я знаю, я верю, я чувствую, что она—

Открывает глаза.

— Я люблю тебя. — Не могу удержаться. Уж слишком давно я хотел ей признаться. При нормальных обстоятельствах, а не как раньше.

Раньше — она плевала мне в лицо, противилась, говорила всякие гадости в ответ. Ужас, а не любовь. Но по её нынешней улыбке, что безмерно красит её потемневшие глаза, я вижу, что теперь всё на своих местах.

— И я тебя тоже, — послушно отвечает она.

Наконец, она моя. Телом, сердцем — и душой.

7. Тень монстра

Я знал, что имя ему — Покровитель, и знал, что он защищает меня.

Непонятно, откуда он взялся. Он практически всегда был рядом. Отчего защищает — тоже неизвестно. Мне не говорили о нём родители или кто-либо другой — никто, кажется, не замечал его. У других вообще не было таких «вторых теней», следующих за ними повсюду. А говорить о нём кому-либо не выходило; слова застревали в горле.

Появлялся он в странные моменты. Когда я задумывался о чем-то , погружаясь в размышления. Когда засыпал. Когда начинал делать что-либо, требующее концентрации — всегда чувствовал его давящий взгляд на себе. Словно на своей душе.

Выглядел он как призрачная фигура, чьи черты невозможно разобрать. Его прикосновение, если он приближался, было словно морозный ветер. Я каждый раз шарахался, когда он подходил слишком близко, но он всегда лишь касался плеча и говорил что-то невнятное, мрачное. Словно заклинание. И уходил.

— Почему ты здесь? — спрашивал я, глядя на его едва различимый силуэт.

Но он никогда не отвечал. Его молчание — оковы, из которых невозможно было выбраться.

Я уж и забыл, каким был мир, какой была моя жизнь, когда я жил без его пристального взгляда. То было где-то в глубоком детстве, а потом он стал постоянным гостем моей жизни.

Однажды я не выдержал. В одну ночь, когда Покровитель вновь появился, я закричал:

— Уходи! Оставь меня в покое! Кем бы ты ни был, или что ты вообще такое, — изыди!

Он не двигался, только стоял в углу, холодный и безмолвный. Тогда я шагнул к нему, размахивая руками, пытаясь его ударить. Руки проходили сквозь него. Ожидаемо.

— Убирайся! Я не хочу тебя больше видеть! — крикнул я в лицо безликой тени.

Вдруг, впервые, он ответил:

— Как пожелаешь. Позови обратно, когда передумаешь.

Когда. Не «если». Я впал в ступор и от его слов, и от его внезапного исчезновения.

Он ушёл.

Наконец-то. По моей просьбе. А почему не уходил раньше?

В любом случае, то был хороший знак.

Я старательно игнорировал его «когда» вместо «если». Чувствовал облегчение — впервые за долгое время моя квартира была пуста, и мне казалось, что я, наконец, освободился...

***

Утром я проснулся не в своей постели.

Вокруг меня лежали тела — безжизненные, разбросанные по комнате. Расчленённые. Некоторые изуродованы. Всё было залито кровью.

Моя рваная одежда липла к коже. В руках — ошмётки вязкой засохшей массы. В голове зияла пустота.

Казалось, такое зрелище должно вызывать ужас. Тошноту. Панику. Но... ничего. Лишь тупое удивление — как это произошло? Я сидел и смотрел на то, что очевидно было делом моих рук.

Попытки вспомнить — тщетны. В голове лишь пропасть, куда я, чувствовал, стремительно падал и вот-вот врежусь об дно. Последнее, что я помнил, — это как Покровитель исчез по моей воле.

— Что я наделал? — прошептал я. Неуверенно встал и прошёлся среди моря мёртвых тел. — Зачем... как...

В дверь стучались. «Полиция!» — кричали.

Всё ещё на ватных ногах и с чувствами такой же консистенции я вспомнил, что мне говорил Покровитель. Посмотрел на тени комнаты в углу. Почему-то знал, что нужно делать: опустился на колени, захватил тень рукой, и потянул.

Он снова явился.

— Ты должен прибрать это. — Он был самой невозмутимостью. Как будто мы стояли в спокойный летний день и вели пустой разговор о погоде. — Убери улики. Я подскажу, что, куда и как.

Я вздрогнул, но подчинился. Заметил, что и крики полиции прекратились. Взгляд на часы показал, что время остановилось.

Под его холодным руководством я начал очищать место преступления, стирая следы своей расправы. Действовал, как во сне, убирая всё, что могло меня выдать. Действовал я, как будто сам не существовал — а он контролировал каждое моё движение. Он что-то сделал потом: создал окно, или портал, к речке посреди пустующего леса, куда мы перебросили все тела, все улики.

— Что я такое? — спросил я, сжимая окровавленную одежду кого-то, кто прошлой ночью ещё был живой. Я был почти уверен, что не получу ответа. — Кто ты такой?

Он лишь вернулся в своё обычное молчаливое присутствие. И пристально наблюдал.

Я вроде и получил то, что хотел, но всё оказалось хуже, чем я себе представлял. И всё же, наконец, я понял правду.

Покровитель не мой защитник.

Он охранял мир от меня.

8. Исход один

Веришь в чудеса, не веришь — исход всё равно один.

Я вот надеялся на чудо — исцелиться от амнезии, что выжгла из памяти все воспоминания до десятилетнего возраста. Но врачи пожимали плечами, опекуны в детдоме качали головами, одноклассники тыкали пальцем, словно я был странным экспонатом музея, а не человеком.

Это было моей обычной жизнью. А чуда всё не было и не было.

Пока одно внезапно не подвернулось.

Я увидел её близ леса, пока шёл со школы домой, в самый обычный день. Я был всегда чужим среди людей. Всегда чуть в стороне. А как увидел маленькую, мертвенно-бледную девочку с отстранённым взглядом, вдруг ощутил, что она такая же, как я. И может помочь мне найти то, что я потерял.

Она, будто читая мои мысли, направилась прямо ко мне.

— Ты кто? — спросил я, когда она остановилась прямо передо мной.

— Тебе неинтересно.

Мягкий голос, мелодичный. А взгляд её был пуст и равнодушен.

— Почему? Я же спросил.

— Ты хочешь о себе узнать, а не обо мне.

То была правда. А откуда она это знала?

Её улыбка не грела, не предлагала утешения. Лишь, казалось, распахнула бездну, в которую немедленно захотелось шагнуть.

Только я не смог. Когда она махнула рукой, призывая меня следовать за ней в неожиданно тёмный лес (а когда успел наступить закат?) — меня обездвижил страх.

Она ушла в глубь леса. А я — в унылое место, что звал своим домом.

Но с того дня я приходил снова и снова. И каждый раз спрашивал:

— Кто ты?

— Почему зовёшь меня?

— Куда?

Она не реагировала. Будто не слышала вовсе.

— Почему ты молчишь?!

Не выдержал, однажды. Наорал на неё. Две недели как я приходил на это же место, ожидая этого времени дня всеми фибрами души. Мне еле удавалось спать.

Может, она сжалилась надо мной. Наконец заговорила снова:

— Потому что слова тебе не помогут. Но я могу показать.

Жестом она вновь указала на лес. Зашагала в глубь. И в этот раз я шагнул в эту бездну за ней, сквозь вмиг образовавшийся густой туман.

Верить или не верить? Чудо ли или меня ждёт что-то чудовищное?

— Кто они? — спросил я, когда мы очутились на поляне в окружении деревьев, а там, около огромного монолита из гладкого, чёрного металла собрались... они.

Толпа детей, подростков, не старше меня. С такими же пустыми глазами, как и у девочки. Такой же бледной кожей. Таким же излучением — чего-то страшного, неестественного, неземного.

— Те, кто потерян, как ты, — ответила девочка. — И кто нашёлся, как ты.

И я правда нашёл. Себя. В себе.

Лишь момент и...

Во мне проснулись давно сожжённые воспоминания, восстающие теперь из пепла. Так уже бывало раньше. В других мирах. В других эпохах этой вселенной. Монолит засверкал, и мои руки вспыхнули светом в ответ. Это был знак конца времён этой планеты. И мне выпала ответственность его вершить.

Вот почему я всегда говорю: не важно, веришь ты в чудеса или нет. Исход один для всех — смерть.

9. Напоследок

— Последние новости! — кричали с экрана. — Метеорит приблизился почти вплотную к планете!

Сидел я в кругу семьи и смотрел прямую трансляцию: как огромный каменно-огненный камень рассекал облака, становясь новым небом.

А круг семьи давно уже раскололся и был не кругом вовсе — сестра признавалась во всех грехах матери, которая то и дело повторяла: «Ненавижу, ненавижу, это ты на всех кару навлекла, ты и такие, как ты! Грешники, богу неугодные!» Отец, как всегда, смотрел философски на их разборки со своего зловонного, обоссанного угла. И молча пил.

А я сидел и залипал на экран.

Чувств никаких не было. Ни сожаления, ни страха.

Когда-то, в другой жизни, я бы испугался. Сердце бы колотилось, мысли путались, руки дрожали. Но теперь? Теперь всё это прошло, выгорело, стало прахом. Осталась только пустота. Ни беспокойства за то, что будет с семьёй и с миром, ни сочувствия к тем, кто вот-вот погибнет. Я смотрел, как мир рушится, как они пытаются найти виноватого — в метеорите, друг в друге, в боге ли или дьяволе — и это не тревожило меня совсем. Не то, что раньше.

Устал я, видимо. Просто устал.

Каждый мир — одно и то же. Может и не однообразно, но всё приходит всегда к одному и тому же.

Куда бы я ни поселился, казалось, с моим появлением каждый закуток мультивселенной жаждал самоуничтожиться. Где-то раньше, где-то позже. Где-то я и расслабился — позволил себе стареть и дожил до глубокой старости. А потом всё по новой.

И ладно бы просто умирали планеты. О чём не подозревали наивные людишки, так это вот что: метеорит — лишь побочное явление самовыпила этой вселенной. Где-то там, после неудачной смерти звезды, материя свернулась вокруг и сквозь себя настолько, что шарахнула нулевое поле, то, что они называют полем Хиггса. А оно, войдя в новое состояние, начало перекраивать и всю вселенную на свой лад.

Скоро не будет ни мира, ни его законов физики. Будет только бесконечное пустое ни-че-го.

Я встал и начал плести портал в другую реальность. «Семья» вмиг замолкла. И в этой тишине прозвучал истеричный голос телеведущей:

— Последние новости!!! — и это последнее, что она успела сказать.

Я шагнул в портал, напоследок щёлкнув пальцами и удалив у планеты атмосферу. Всё же лучше быстрый, незаметный конец, чем то, что их ожидало после столкновения.

Интересно, то, что вселенных бесконечное множество значит ли, что они никогда не закончатся? Или когда-нибудь мне удастся истощить эту реальность досуха, и мне некуда будет переселяться? А что тогда? А куда?

Кто знает? Посмотрим.

В этот раз меня занесло на уютную планету на отшибе спиральной галактики. Здешние звали её Земля.

10. Проклятие твоё

Был бы ты проклят, как я, ты бы смог это почувствовать.

А так приходишь, сидишь, размышляешь. Каково это — лежать тут, под землёй в виде праха да с заточенной навеки в этом же прахе душой? Сидишь со мной часами и медитируешь, а в мире астральном ищешь ошмётки моего сознания, пытаешься уловить хотя бы частичный смысл тех тайн и находок, что стали моей погибелью.

Наивный. Думаешь, сознание моё уж прах, как и останки. Но я в своём уме и здравом. И кроме этих самых ошмётков истины ты от меня ничего больше не получишь.

Но ты приходи, приходи. Медитируй и прикасайся к моей силе — чем чаще я тебя ощущаю, «вижу» и «слышу», насколько это возможно через силу моей магии, тем ближе я подбираюсь к центру твоей души. А там делов-то: схватить, заковать и поменять местами со своей.

Не предполагали маги веков былых, что такое возможно. Поэтому и одарили меня самым типичным, ужасающим по их меркам проклятием.

Но я не предполагаю — я знаю. Я познал столько таинств миров других, что нашему миру и не могли присниться.

Слишком рано меня изгнали. Как вернусь, я открою всему человечеству истину. Вот увидишь. Отсюда, из могилки своей, будешь наблюдать...

Так что приходи, приходи почаще, друг мой. Будешь и ты проклят.

11. Всегда вместе

— Ты же понимаешь, что мы не специально?

Мама смотрела строго, с укором в глазах. Молча осуждая каждое моё слово. А мне нечего было сказать в оправдание, кроме как правду.

Я взглянула на Машу. Та стояла с невозмутимым видом и улыбалась, будто не чувствовала повисшего в воздухе напряжения от маминого осуждения.

— Маш, скажи ей.

— А-я-спе-циаааль-но! — отчеканила Маша, залившись смехом.

Я закатила глаза. Толку мало от её стиля общения. А мама всё смотрит покрасневшими от гнева глазами.

— Прости нас, — попросила я в очередной раз.

Подошла, обняла маму. И она, наконец, смягчилась. Обняла меня в ответ. Склонила голову. Её рука была тяжёлой, плюхнулась мне на шею. А одежда её вся была мокрой, липкой... кровь ещё отмывать сколько — ужас.

Но ничего. Она вернётся. Как и папа. Они всегда возвращаются.

Мы с Машей принялись очищать маму от крови и зашивать раны. Маша хмурилась, наверное обижаясь, что зашивают пока не её; из рук уже давно топорщились нитки, один пуговичный глазик висел на волоске. Да и вообще, она ненавидела это делать. Понимаю, нудно это всё, но это ведь её вина!

Да, она действовала случайно, в порыве гнева. Да, маме не надо было грозиться её выбросить — что за бред, в самом деле, Маша ведь моя лучшая подруга... Но всё же не надо так с мамой. Уже пятый раз за год. Воскрешение воскрешением, а душа столько переходов из посмертия может и не выдержать.

— Что тут, чёрт возьми, происходит?!

А это папа проснулся. Наконец-то. Любит он спать, конечно, всегда днями до него из посмертия не достучишься. Хорошо хоть папа Машу редко бесит, только в этот раз вот оказался близ мамы и попал под горячую руку.

Я улыбнулась ему.

— Ой, пап, не волнуйся! Это мы случайно, — объяснила я. — Мама Машу разозлила. Но ничего, скоро проснётся.

— Да катись ты...

Папа смотрел то на улыбающуюся Машу, то на меня. Дёргаясь, словно в припадке. У него было столько страха в глазах. Аура пропитана им полностью. Главное, без резких движений...

Обошлось без них, но высказался он резковато:

— К чёрту тебя! Проклятие, к чёрту! Изыди, дьявол, вон отсюда!

Он всё же двинулся к Маше. Намереваясь то ли покалечить, то ли схватить и выкинуть.

— Нет, нет!

Я смогла его остановить. Он вмиг заснул от моего заклинания, прежде чем добрался до Маши. А ей уже было не до шуток — она вся светилась красным. Подошёл бы, тронул бы — снова не жилец.

Я вздохнула с облегчением. С памятью папы мы поработаем. Будет думать, что это сон.

Вот маму бы пробудить снова, без последствий. Она у нас относительно недавно, всё-таки. Прошлую уже утилизировали год как — остатки её души как раз вселили в Машу. Что добру пропадать? А новая должна прослужить хотя бы столько же десятилетий, если не больше. Только бы не злила Машу без толку. А то если продолжит в том же духе, мне самой придётся от неё избавиться. И в этот раз насовсем; Маша важнее и незаменима. А маму новую с легкостью можно из какой-нибудь семьи да украсть.

— Спа-си-бо, — прощебетала Маша, услышав, наверное, мои мысли.

— Пожалуйста, — улыбнулась я ей. — Всегда вместе, так?

— Так!

Маша давно всё ясно объяснила, в тот миг когда вытягивала и меня из того скучного, посмертного мира: пока жива она, живу и я.

А я умирать не хочу.

Так что мы продолжили готовить мамино тело принять душу обратно. Посмотрим, насколько её хватит.

12. Оковы молчания

Я методично протягиваю нить через её губы. Она дёргается, словно в припадке. Но не кричит. Лишь тихо всхлипывает, прерывисто дышит. Понимает, видать, что судьба её неизбежна.

Вторая нить скользит через кожу, сильнее стягивая рот в немую линию. А как она проклинала меня! Как спорила и пыталась доказать свою правоту. С пеной у рта, а потом мои удары добавили в эту пену ещё и кровь. А потом и окровавили её тело полностью. Она не ожидала такой силы от простого смертного, но секрет в источнике этой самой силы. У меня она исходит от желания жить. От воли к жизни, о которой вечно слагают стихи поэты. Наверное, поэтому я и победил в нашей схватке.

Я и не ожидал. Просто надеялся.

Её тело продолжает сотрясаться, а я неумолимо продолжаю начатое. В глазах её — боль и смирение, страх и ненависть, недоумение и гнев.

— Нравится, когда тебя зашивают, а не ты — других? — ехидно спрашиваю я. Слёзы всё стекают красноватыми ручейками по её щекам. Можно было и сжалиться, но боль, что чувствует она сейчас, несравнима с той, что она причиняла мне. Так что... — Правильно молчишь, да. Молчание — золото.

Я уверенно завязываю финальную нить, колю свой палец иглой и позволяю капле крови упасть на узелок. Печать крови — практически нерушимая.

Она мигом обмирает. Застывает, обездвиженная. Не мертва, но находится теперь где-то там, между мёртвым и живым. Надеюсь, навеки. Тело её не уничтожить, но спрятать его где-либо в глубинах адских земель вполне возможно.

Я дышу глубоко и легко, полной грудью, кажется, впервые за всю свою жизнь, которая теперь уж точно продолжится. Как? Не знаю. Но хотя бы мне не придётся умирать тогда, когда велели самозванцы-боги. Даже если я умру завтра, ничего. Зато это будет моя смерть.

Я встаю и смотрю ещё какое-то время на её тело. Не налюбоваться.

Нити, которыми она плела мою судьбу, стали её оковами.

13. В сердце моём

«Бейся. Сильнее», — твержу я в мыслях сам себе. — «Сдаваться нельзя. Сдаться — значит умереть».

Ещё один бросается на меня. И второй. Первого я кидаю к стене со всей дури. Другому вырываю руку, потом ей же ударяю ему в голову — раз, два... пять, шесть, и готово.

Кто-то стреляет из пистолетов. Силой новой для меня магии удаётся перехватывать шальные пули. Они застывают на моём щите, ожидая моей команды. Переправляю их на тех, что ещё стоят на ногах — и они падают намертво. Некоторые пули достигают цели, но боли я не ощущаю. Её заглушает адреналин и бешеное сердцебиение в груди. Привкус крови при каждом дыхании, обсохшее горло и жажда сводят с ума и в то же время дают больше энергии.

«Сильнее. Сопротивляйся. Не умирай».

К следующему я подхожу уже сам и без лишних движений вонзаю зубы ему в шею. И так же с девочкой, что прячется за витриной. И так со следующим, следующим, следующей и всей оставшейся, обессиленной от страха толпой — и только так утоляется безумная жажда.

Без ума он от человеческого мир, и настолько сильно его желание остаться, что, кажется, он вот-вот победит.

Демон, которым я был одержим, опустошил весь первый этаж торгового центра. Направляет моё тело на второй. А я всё борюсь против его влияния — без толку. Но в сердце моём пока теплится надежда.

И я не сдаюсь.

14. Обычный вызов

Ничего ведь не предвещало беды.

Я стоял над телом мальчишки, оценивая ситуацию. Ткани не успели отмереть, органы все были целы. Застывший взгляд и посиневшие губы не выглядели утешающе, но энергия души ещё теплилась около него, на удивление тёплая и сильная для его возраста.

Я опустился на колено, положил руки на грудь мальчика и настроился на заклинание призыва. Душа, трепещущая на грани двух миров, вдруг замерла, прислушиваясь. И потихоньку потянулась назад, в мир живых. Я спас его, как делал много раз раньше для других таких несчастно умерших, но не успевших пройти через завесу. Видел его родителей в столпившейся группе людей — это они подняли меня посреди ночи, слёзно умоляя о спасении единственного сына.

Будучи единственным некромантом в нашей деревне, я не имел права отказать. Даже учитывая убийственную усталость после насыщенного дня работы; в деревне на неделе завелись странные, тёмные сущности, одевающиеся в кожу людей, а вылавливать их оказалось практически невозможно.

Мальчик открыл глаза — бледные, голубые, полные страха. Родители кинулись к нему. Толпа залилась радостными криками.

Но тут — мельком я заметил, как глаза мальчика стали наливаться кровью и засветились неестественным, розовато-алым светом.

Я действовал молниеносно, быстрее, чем любой обычный человек, но этого оказалось недостаточно. Создал щиты и посигналил магам в толпе делать то же самое, только они замешкались, не понимая, что не так. Мои крики утонули в гомоне не подозревающей ничего толпы.

Кто оставил труп без присмотра? Куда смотрели маги-надзиратели?!

Когда в разные стороны разлетелись головы родителей воскресшего мальчика, что был вовсе не мальчиком, а лишь оболочкой забредшего в деревню перевёртыша, было уже поздно. На этой широкой дороге, где столько открытой местности, никому от него не убежать. А один некромант и парочка магов, что дежурили рядом, ничто против монстра такого ранга.

Мы все уже были мертвы.

***

Насытившись, оно подходит к телу, от которого более всего веет смертью. Силой. Некротической энергией. Оно знает из памяти сожранных людей, что подобных двуногих ценят. Подпускают к себе всякие в надежде, что они вдохнут жизнь в усопших людей.

Пожалуй, он послужит лучшей личиной, чем нынешняя шкура — тесновато в ней уже стало.

15. Прыжок веры

Это бессмысленное, зацикленное существование — не жизнь!

Всё, не могу больше так!

Крутиться раз за разом вокруг одной цели, которая всё время чуть-чуточку вне досягаемости. Делать всегда одно и то же, не добиваясь ровным счётом ничего. Сколько так уже живу… месяцы, год, десятилетия?

Не знаю, как остальные это делают — работают себе да кружат в этом безумном хаотичном танце, как и я. Только им — нормально. От них веет позитивом либо же спокойным безразличием.

Они твердят мне, что мы — всего лишь песчинки в сравнении со вселенной. Даже меньше. И обязаны исполнять уготованную нам роль. Но что же, вселенной — безграничной, бессмертной и бессердечной — есть ли дело до нас, таких вот ничтожных песчинок? Мы не вольны ли выбирать свою роль сами и жить, как хочется нам?

В последнее время меня не покидает чувство, что я где-то на грани.

Раньше бесконечный повтор одних и тех же действий лишь удручал меня. Ослаблял волю. Теперь же ярость нарастает, как и энергия, как вдохновение — делать то, что я должен был сделать уже давно.

Пусть даже последствия будут катастрофичны...

***

...однако в миг, когда электрон решается на прыжок за пределы атома — не происходит ничего драматичного. Частица лишь исчезает с одной стороны барьера и появляется на другой. Ни взрыва, ни разрыва, никакого внезапного откровения. Квантовое туннелирование, делов-то.

Вырвавшись из атомного плена, электрон, наконец, свободен. Свободен витать по пространству в поисках новой цели и новых путей. Свободен жить, наконец, своей жизнью.

Путешествие длится миллисекунду. За это время он успевает пролететь семьсот пятьдесят километров сквозь скопление астероидов, мимо частичек звёздной пыли, средь вакуума космоса, где он волен выбрать любое направление, а не кружить в плену орбиталей, как раньше.

А затем — кровожадный атом ионизированного углерода захватывает его в новые оковы.