Ныряльщики

Не солги клюющей птице

Я ждал, репетировал предстоящий разговор и прислушивался к голосам родичей, которые говорили с землянами прежде, – пустил трансляцию записей напрямую в свою голову. Сейчас они меня успокаивали.

«Устраивайся в тени сурбату, наливай себе пива...»

«Наверное, нужно передохнуть. Выйдем на балкон, покурим?»

«Предлагаю сделать перерыв, выйти в сад, полюбоваться сакурой»

«Спокойно обдумайте мое предложение, покрутите спиннер»

У меня была задача посложнее всего, что они уже выполнили и над чем работали сейчас. Один из старших кузенов даже предлагал подменить меня, но я отказался.

В конце концов, именно я разглядел грустную полумертвую музу за плечом Брянцева.

***

– Я всем говорю, что мой сын – успешный бизнесмен! – динамик аж всхлипнул, и Егор отодвинул терминал еще дальше от уха. – Ус-пеш-ный! А ты что? А ты у мамы старпер!

– Стартапер, – в миллионный раз поправил Егор. – И довольно успешный, знаешь, наши дата-центры работают по всей стране, весь континент перешел на терминалы, а франшизы…

– Ус-пеш-ный! А тебя облапошивают твои же друзья! А я всем говорю, что ты…

– Ну так не говори! – в сердцах повысил голос Егор. – Не ври этим «всем»! И меня не обвиняй в своём же вранье, черт возьми!

Он бросил терминал на стол, и тот развернул рекламную голограмму про бег, счастье движения и самые удобные в мире бутылки для питьевой воды.

– Почему все вокруг меня врут? Почему они всегда врут, а? – спросил Егор у пустоты.

– Люди всегда были такими, – ответила пустота.

Егор поперхнулся.

– Что?

– Ты плохо слышишь? Я говорю, что люди всегда были такими.

Только что Егор был уверен, что в кабинете больше никого нет. Огляделся.

– Все социальные коммуникации выстроены вокруг лжи, – невозмутимо продолжал некто. – Ты тоже не можешь себе позволить слишком много правды, иначе потеряешь все контакты, которые у тебя есть. Примерно за неделю.

Егор потряс головой и огляделся. Стол-полумесяц, тумба подле него, большой аквариум у самой стены, стеллаж напротив и две двери. Никого.

– Скажи, а с каких пор тебя вообще тревожит ложь?

Мелькнула дурная мысль, что кто-то неуемно-веселый скрючился за столом и вещает оттуда. Егор оттолкнулся ногой, проехал на кресле до края стола, выглянул. Пусто.

– Это после того, как твои друзья детства ополовинили банковский счет, чуть не ухнув весь ваш стартап? Или после того, как ты узнал о своей жене и…

– Да ты заткнешься или нет?! – неожиданно для самого себя рявкнул Егор. – Ты, нахрен, кто такой? Ты где, твою мать?

Центропиги и мандаринки задорно помахивали ему плавниками из аквариума. Полосатым волчком полз по стеклу водорослеед. Пузырьки воды, толкаясь, плыли к поверхности. Больше в кабинете ничего не шевелилось.

А кто заходил сюда раньше, до того, как позвонила маменька? Егор не мог вспомнить. Он вдруг понял, что вообще не помнит, как оказался сегодня в кабинете, но эта мысль лишь коснулась краешка его сознания, медленная и незначительная, как водорослеед.

– Ты кто? – повторил Егор спокойнее.

Пауза.

– Ныряльщик.

Егор снова посмотрел на аквариум. Мысль, что его разыгрывает рыба-мандаринка, казалась всё менее дикой.

– Это не розыгрыш, – заявила пустота. – И я предлагаю тебе… новый мир, получше этого.

Егор хотел было глупо пошутить про ягнят, лежащих рядом с хищниками, но в этом бестелесном голосе было что-то, не располагающее к шуткам.

– Чтобы рассказал о нём другим людям, – добила его пустота. – Создал для них новые истории, открыл человечеству новые горизонты.

– Открыл… что? – опешил Егор. – Нашел творителя историй, тоже мне! Я тебе этот, что ли, мифотворец?

– Ну а кто еще? – охотно удивился голос. – Кому так блестяще удавались школьные сочинения на бессмысленные темы – мне, что ли? Кто умеет рассказать, как он шел по коридору к кофеварке, превратив рассказ в уморительную комедию, над которой будут покатываться все вокруг? Или в натуральнейший триллер, а? Вокруг кого на вечеринках собираются толпы слушателей – совершенно искренних? У кого во лбу звезда горит, а над плечом трепещет крылами полудохлая муза?

– Почему полудохлая? – только и смог спросить Егор.

– Потому что ты пытаешься забыть о ней, балбес никчемный. Потому что она тебе мешает зашибать бабло и расширять сеть этих твоих ноу-хау-дата-центров! Хотя на самом деле она не мешает, а очень даже помогает. Но ты-то и внимания на это не обращаешь!

– Почему ты так со мной разгова…

– Потому что я предлагаю тебе кое-что получше. Целый новый мир. Иной способ мыслей и действий для каждого человека – без ненужных нагромождений, без всех этих ноу-хау и без лжи. Оцени размах! И перспективы тоже оцени, ибо вы погрязли.

– Погря…

– Чем вы занимаетесь, за ногу ваших создателей? Земля – единственная планета, где разум загнал себя в абсолютную зависимость от технологий, и это при том, что развиты они у вас неприлично слабо! Не вширь, а вглубь, но в какую глубь, а? Разве что вот эти твои дата-центры…

– Подожди! – закричал Егор, хватаясь за голову. – Стоп! Я не могу…

– …всё это осмыслить вот так сразу, я понимаю.

– Не то слово. Просто хребет стынет и мозги в кучу.

Молчание. Пузырьки воздуха в аквариуме замирают в воде, как в древесной смоле.

– Полагаю, стоит взять паузу. Обдумай мои слова, попей воды, посмотри на ночной проспект.

– Почему на ночной?

– Сейчас ночь. Как иначе я бы смог прийти к тебе во сне?

***

Егор свернул в кафе, привлеченный музыкой. Она была о новом мире. И ему почему-то подумалось, что в этом новом мире не должно быть «нагромождений, ноу-хау и лжи»:

Еще не поздно настроить скрипку,

Взять верную ноту, исправить ошибку,

Не поздно зажечь солнце, новое небо и новые звезды,

Не поздно! Послушай, я так не хочу быть один

В пустоте…[i]

Странный сон не шел из головы.

Заказал кофе и завтрак. Официант и меню дуэтом клялись, что каша – «домашняя, вкуснее маминой». Это, конечно, едва ли – мама Егора варила очень уж замечательные каши. Эх, заехать бы к ней в гости, побыть хоть пару часов, и чтобы как в детстве – светло и безыскусно, чтобы радоваться маминому присутствию, вкусной каше с кусочком подтаявшего сливочного масла, осенней багряной красоте за окном… Сейчас так не получится. Мать злится из-за банковского счета. Она хотела для себя… да много чего она для себя хотела, но всё шло на развитие бизнеса.

Бизнеса, который, строго говоря, тоже был создан на вранье.

Когда человечество наконец перестало упираться в стомегабитную скорость передачи информации, Егор с друзьями взяли сумасшедший кредит под безумные проценты и создали первый глобальный центр обработки данных – то есть ничего не придумали и не построили, просто поймали момент, чтобы купить несколько серверов и первыми громко крикнуть: «Эй, люди, вам больше не нужны компьютеры и смарты!»

Теперь и впрямь стало достаточно терминалов ввода-вывода, отпала нужда таскать в кармане целые вычислительные станции, держать дома стационарные компьютеры, требующие бесконечных апргейдов. Всё, что требовалось для работы, общения, развлечений – стало доступно всем, без ограничений, без необходимости покупать новые устройства или потроха для старых, дешево и быстро. Голографические проекторы и очки дополненной реальности довершили дело.

Когда Егор и его друзья на кредитные деньги вели агрессивные рекламные кампании – были ли они честны? Разумеется, нет! Но они и не врали, не говорили, что никто иной не предложит пользователям тех же возможностей, тех же устройств, тех же мощностей. Напрямую – не говорили. Но именно это подразумевалось каждой буквой тщательно подобранных слоганов.

Слоганы писал Егор. Интересно, подумал он теперь, муза за плечом ему помогала?

Тьфу ты! Дурацкий сон! Дурацкий Ныряльщик!

Сейчас компания Брянцева поставляла оборудование для десятков дата-центров по всему континенту и имела огромную сеть по продаже терминалов для пользователей. За пределы Евразии выйти не получилось – там нашлись другие люди, изобретшие тот же паровоз.

Сумасшедший кредит был погашен, но деньги требовались на дальнейшее развитие. По правде, Егор не очень понимал, что еще с ними делать. У него теперь был кабинет в дорогущем офис-центре, в кабинете был дубовый стол-полумесяц и аквариум с морскими рыбами, но вообще-то… До недавнего времени Егора завораживал процесс, а не результат. У друзей (бывших друзей!) было, видимо, иное мнение, потому они в конце концов ополовинили банковский счет и растаяли вдали. С женой Егора, между прочим. Сейчас она едва ли жалуется, что ей не хватает мужского внимания.

С тех пор бизнес ехал в основном на инерции. И пилила Егора теперь только маменька.

А ведь все они, оба друга и жена, оставались рядом до последнего дня. Обсуждали будущие проекты, зная, что их не будет. Улыбались. Планировали. Смотрели ему в глаза.

Что там предлагал Ныряльщик? Мир, где нет лжи? Ну да, конечно.

Еще не поздно решить проблему,

Взять мажорный аккорд, красивую тему,

Не поздно жить без фальши,

Создать новый мир – лучше, чем раньше,

Не поздно, послушай! Я так не хочу быть один

В пустоте…

Принесли заказ. Овсянка явственно была пакетированной, быстрого приготовления. Гррр!

Егор представил диалог с официантом в мире, где нет лжи:

– А вот у вас в меню овсянка на молоке. Она вкусная?

– Нет. Склизкая дрянь с торговой накруткой в триста процентов.

– Фу-у!

– Чего фу еще? Тоже мне, цаца выискалась! Не нравится – вали домой и сам свари себе овсянку! Расселся тут с самого утра, покурить не даёт!

И строка в меню: «Каши, при виде которых твоя мама упала бы в обморок».

Разумеется, Егор больше не зашел бы в это заведение.

Он отодвинул тарелку и принялся за кофе. Конечно, всё будет культурно. Официант подойдет, с дежурной улыбкой спросит, понравилась ли еда, хотя будет видеть полную тарелку. Егор кисло ответит, что да, спасибо. И будет обходить это кафе стороной.

В общем, результат тот же, разница только в выражении лиц. Прав Ныряльщик, коммуникации выстроены вокруг вранья.

И что, иначе нельзя?

Еще не поздно настроить скрипку,

Взять верную ноту, исправить ошибку,

Не поздно зажечь солнце, новое небо и новые звезды…

Егор одним глотком допил кофе и поднялся.

Дурацкий сон.

***

Сосредоточенный мужик на реактивном ранце нарезал вензеля вокруг воинственно вопящей негритянки. Она размахивала автоматом и ругалась, брызгала слюной, страшно выпучивала глаза – казалось, они сейчас выпадут из глазниц и покатятся по камням, подпрыгивая, как шарики для пинг-понга. Сотни длинных косичек прыгали по плечам негритянки, как живые.

– Это что? – ошалело спросил Егор, не ожидая ответа, и осознал, что висит в молочной пустоте.

– Это кто. Это Персей, убивающий Горгону, – отозвалась пустота голосом Ныряльщика.

Что-то шевельнулось в памяти Брянцева, и он поскреб виски.

– А что она ему сделала?

Пустота недолго молчала, клубясь туманом, потом ответила:

– Ничего. Это ей сделали. Отобрали бизнес, подставили, обманули, оболгали, вдобавок изнасиловали, а теперь вот убивают. И что ты думаешь – все вокруг будут считать, что свершилась справедливость. Потому что важно лишь одно – кто рассказывает и как.

Брянцев нахмурился. Память наконец расшевелилась и что-то исторгла.

– Где Персей взял реактивный ранец? В его мире не было реактивных ранцев. И автоматов. И…

– Кто тебе сказал, что он сейчас в своем мире?

Егор замер с открытым ртом, а Ныряльщик его добил:

– Собственно, реактивных ранцев там тоже не было. У него были реактивные наголенники и подмышечники. Да и автомат – не вполне… Но ты всё равно не смог бы представить то, чего в твоем мире нет, так что не бери в голову.

– Ты все-таки кто такой?

Пауза.

– Ныряльщик.

– Я уже слышал. Глупое прозвище.

– Если тебе больше нравится, можешь называть меня Дьяусом или Зеусом. Но из тех имен, которые твои пра-пращуры давали моему предку, лично я предпочитаю Ныряльщика.

– Твоему предку? Слушай, я не спрашивал, как тебя зовут. Я спросил, кто ты.

Пауза.

– Когда-то мой предок прилетел на эту планету на корабле «Утка». Люди тогда были совсем дурными и дикими. Из его историй о бесконечном множестве других галактик, в которых, как в океане, плещутся планеты-песчинки, люди не поняли почти ничего, и эта история породила один из самых расхожих…

– В общем, твой пра-пра-пра-кто-то – открыватель Земли.

– Нет. Еще раньше прилетал корабль «Гагара», но приземлился неудачно, кажется, ухнул в океан, а обшивка регатных кораблей...

– «Утка», «Гагара». Зоопарк. – Брянцев отвернулся от того места, откуда, как ему казалось, раздается голос, и стал наблюдать за виражами мужика на джетпаке.

– Дань традициям, – Егору показалось, что в голосе Ныряльщика звучат смущенные нотки. – Ежеэпохальные полеты по отдаленным галактикам. Иногда удается найти планету, где зарождается разумная жизнь. Ну, знаешь, как люди иногда отправляются в горы с одним ножичком и, быть может, встречают там горных коз. В общем, это мало кому интересно, но все-таки бывает.

Еще пауза. Негритянка визжит и впустую дергает затвором.

– Значит, мы опять во сне.

– Да. А что, ты случайно закинулся снотворным посреди дня?

Егор что-то вспомнил, хотя уверенности не было.

– Да, я… Я, кажется, хотел спросить, как это возможно. Ты что-то мне обещал.

– Другой мир.

– Теперь вспоминаю. Это же шутка?

– Нет. Я хочу, чтобы ты отправился в другой мир и толково поведал человечеству о том, что там есть. Тем самым ты создашь очередную мифологию, как это делали все прочие ребята до тебя. Но тот мир, куда отправишься ты, не будет похож ни на один из тех, что были прежде. Я думаю, он поможет открыть кое-что новое в вас, людях.

– Всё это звучит как бред.

Пустота молчала.

– Что это за другие миры? Просто сны, как этот? Иные измерения?

– Обычные обитаемые планеты. Поверь, их разнообразие…

Егор топнул ногой. Это было чересчур даже для сна.

– Как ты можешь отправить меня на другую планету? Я тебе кто, «Гагара»? Даже если… даже если я бы мог туда попасть, в моем мире к тому времени прошло бы сколько лет? Для кого я должен создавать эти мифы? Ай, да о чем мы говорим вообще, кто меня слушать будет?

– Егор, ты нервничаешь. Может, возьмем еще одну паузу?

– Попить воды, посмотреть на проспект? Спасибо, потом насмотрюсь. Так как ты собираешься всё это провернуть? Ну, если предположить, что я верю и согласен?

Вздох.

– Вас же уже несколько раз подводили к идее кротовых нор, только что носом в них не тыкали – и что вы сделали в связи с этим? Полное ничего. Наверное, нужно было показать вам их немного позже, а впрочем… Всё равно каждую идею, открытие, перспективную заделку вы немедленно тащите в быт, а не в науку. Непременно всё упрощаете, ошоп… пшопшоп…

– Опошляем?

Пауза.

– Точно. Вы же ничего не придумали и не создали сами, без подсказок. Удивительно тупая жизненная форма, и как моего предка только занесло сюда? Ко всему вас нужно подталкивать, дергать за нервишки, за эмоции, выдавать пинков, зажигать впереди путеводный свет! От мерцания очага в общинной хижине… хоть огонь вы сами научились добывать… от очага в хижине до прожектора паровоза, летящего в коммуну. Или прожектор был не у паровоза? А, уже не помню. Ну и свет далеких звезд, конечно. С ним вы вообще отличненько налажали. И всё движение – на подсмотренном, на украденном, на мифах и развенчании мифов: изустных, летописных, книжных, потом еще радио вам показали, кинематограф… Никак вы не хотите создавать – только подсматривать, переиначивать, брать на вооружение! Вы чистые обезь… вы как птицы, клюющие брошенное хозяйкой зерно и не видящие неба над головой! Да что там небо, вы не хотите даже посмотреть под ноги и наковырять червячков из земли!

– Так наши технологии?..

Ныряльщик фыркнул.

– У вас ушли сотни лет, чтобы воплотить в изначальный вид все те вещи, на которые вам тогда не хватало слов: путеводный клубок – в навигатор, светозеркальце – в телевизор, молодильное яблоко – в пластическую хирургию, ну и так далее, я долго могу продолжать. Единственное, что вам удалось великолепно – это попасть в зависимость от своих же технологий.

– Ты хочешь сказать, – не поверил Брянцев, – что моя идея с дата-центрами – она тоже подсмотренная, чем-то навеянная?

– А также, уважаемые пользователи, предлагаем вашему вниманию голографические технологии и очки дополненной реальности для полного погружения, – издевательски-гнусаво забубнил голос. – Как прекрасно мы развиваемся, отринув смартфоны и планшеты, как презрительно хохочем над ретроградами и параноиками, как ловко раскатываем их по полю брани. Да-да. Твои партнеры так задорно проводят конференции и презентации, так вдохновенно сыплют цифрами, убедительно рассказывают о протоколах шифрования данных, клянутся родной мамой! Рынок булькает в нокауте, ты со своим стартапом процветаешь и торгуешь франшизами. Да это уже и стартапом-то не назовешь!

– Слушай, может, тебе тоже нужна пауза? Напитаешься энергией из черной дыры, вскипятишься в открытом космосе, или что вы там делаете?

Ныряльщик долго молчал.

– Ну так что? – спросил наконец Егор.

– Ну и всё, – проворчал голос из пустоты. – Теперь вы выродитесь до уровня питекантропов, только с терминалами. Если, конечно, ты не захочешь дать землянам новую историю. Может, тогда вы наконец начнете эволюционировать самостоятельно и стряхнетесь с нашей шеи.

Брянцев молчал, наблюдая, как мужик на реактивном ранце нарезает негритянку бензопилой. Омерзительно.

Глядя на груду изрезанного мяса, Егор думал, что если ему в самом деле выпал бы шанс изменить сам способ человеческих мыслей, восприятие человеком всего, что его окружает... Неужели люди действительно так никчемны, что тысячелетиями «сидят на шее» у потомков первого Ныряльщика, не могут пуститься в самостоятельное плаванье? Неужели они только и способны, что паразитировать на чужих открытиях и лгать друг другу?

Еще не поздно настроить скрипку,

Взять верную ноту, исправить ошибку,

Не поздно зажечь солнце, новое небо и новые звезды…

Тьфу, вот же привязалась!

– И что, ты предлагаешь запулять меня в подобную историю на другой планете? – Егор кивнул на мужика с ранцем, который победно воздевал руку с зажатой в ней головой негритянки. Длинные косички болтались, как дохлые змеи. – Это как-то поможет человечеству?

Голос хохотнул:

– Как говаривал один парень, которому отлично удавались сложные задачи: «Время и место каждого подвига определены судьбой – но почему я двенадцатый раз подряд оказываюсь в этих местах?». Нет, не волнуйся. Это не для тебя, не для всех вас. То, что вам действительно нужно – это не готовые решения, а возможность переосмыслить свой способ действий, отношение друг к другу и к окружающей среде. Я открою для тебя подходящий мир, а ты расскажешь и распространишь истории о нем. Ты сумеешь сделать это – у тебя во лбу горит звезда, за плечом доходит муза, а в руках сосредоточены центры передачи данных.

***

Раньше Егор не замечал, сколько вокруг лжи и бессмыслицы. В офисе. В почтовом ящике. На улице. На заправке. На каждом шагу.

– Не могу говорить, я жду собеседования! – верещал в терминал сидящий на лавочке подросток и, эффектно закинув голову, выдувал в осеннее небо клубы сигаретного дыма. От его запаха почему-то резче ощущался запах мокрых кленовых листьев.

– Я звонила им четыре раза! – говорила секретарша и отводила глаза.

– Я занят, занят, занят! – орал менеджер в лежащий на стол терминал. Тот же терминал держал перед ним проекцию скальных обломков, среди которых менеджер вел персонажа в скафандре. На некоторых скалах пузырились зеленые склизкие наросты, плевали в персонажа кислотой.

– Мы будем работать в строгом соответствии со стандартами обслуживания, – вещал оператор, азартно хлопая ладонями по столу – в дополненной реальности между терминалами бегала мультяшная мышь.

– Нас очень заинтересовало ваше предложение.

– Мы обязательно вернемся к этому разговору в будущем.

Каждое лживое слово втыкалось в ухо, как зубочистка.

– Сегодня не могу, семейные дела.

– Тебе так идет это платье!

– Просто поезд полчаса стоял в тоннеле.

– Приятно познакомиться!

Егор слышал и видел всё это каждый день, но теперь ему казалось, что волны лжи плещут вокруг, как вязкий кисель, и в нём обязательно утонешь, если только не успеешь сбежать.

Еще не поздно решить проблему,

Взять мажорный аккорд, красивую тему,

Не поздно жить без фальши,

Создать новый мир – лучше, чем раньше…

Песня преследовала Егора везде. Она звучала по радио, из телевизора, из окон проезжающих мимо машин, бесконечно вертелась в голове. Брянцеву казалось, что еще немного – и ею разразятся утюг, тостер, электробритва.

А может, это и правда неспроста? А вдруг это знак? Вдруг он действительно избранный, способный что-то изменить?

– Егор Палыч! – махали ему сотрудники. – Доброе утро!

– Доброе утро! – бодро махал в ответ Егор, хотя утро было паршивое.

– Как ваше всё? – весело спрашивал глава юридического департамента.

– Прекрасно! – жизнерадостно врал Егор.

Ни в чем не было правды и не было смысла.

Почему он раньше этого не замечал?

***

– А язык? О, этот бедный древний язык! Вот представь: с небольшой нашей помощью один парень, Энлиль, открывает соплеменникам сельскохозяйственные инструменты, окончательно вытаскивая их из пещер на открытые пространства. Но эти люди не могут сказать: «Теперь нам нет смысла торчать в пещерах», им не хватает для этого слов! Они говорят: «Теперь наше небо – не камень», а впоследствии потомки буквально понимают эту фразу как «О, тот парень пришел к нам с тяпкой и отделил небо от земли» и начинают его обожествлять. Всерьез, понимаешь?

Брянцев увидел молодого человека, который рыхлил землю. Тело его было одеревенелым, лицо в поту, словно тяпка была живой и кусала за пальцы.

– Но с теми ребятами вообще всё получалось просто. Их был мир предельно ясен и полон радужных картин: плодись и размножайся, не то в посмертии будешь пить помои! – и всё, плодятся без никаких вопросов. Любую ерунду мистифицировали. Помнится, была одна тетка, жена гончара из лесного селения – так этой вообще не потребовалось ничего, кроме луженой глотки. Родив ребенка, она избавилась от женского недомогания, ну бывает такое, и её как понесло! Решила, что всё дело в глине, в которой она извозюкивалась во время уборки. Трезвонила об этом всем, кто желал ее слушать, по ходу дела приписала себе еще кучу исцеленных болячек и стала продавать «лечебных» глиняных куколок. Через пару лет эту горлопанистую бабу знали во всех шумерских землях и всерьез верили, что её куколки излечивают самих богов, да и сама она – если не богиня, так что-то вроде.

Парень с тяпкой стал окаменелым старцем в нелепом слоистом колпаке, за спиной у него развернулись два крыла. Рядом встала женщина с очень короткими руками. Тоже в колпаке и с крыльями.

– Но знаешь, с такими вещами мы давно смирились. Контролировать полет фантазии творческой личности нельзя, её даже камнепад не заткнёт, организовать их невозможно – проще передушить, но если их передушить – некому будет творить истории. А создавать истории кто попало не может – такие, знаешь, настоящие, меняющие человечество и мир вокруг него. И со временем таких людей становится все меньше, потому что чем больше вы смотрите, тем меньше видите. Ты – из тех, кто еще может. Пусть ты не такой горлопан, как та гончариха, но у нее не было дата-центров.

Брянцев увидел угловатую танцующую фигуру с бородой. Она взбиралась по ступеням, и Егор подумал, что эти ступени должны что-то означать.

– Расскажи еще! – попросил Брянцев. Истории Ныряльщика были куда интересней голографических картинок с рекламой, новостями и даже новыми стрелялками, и Егор немного удивился этому.

– Нет уж, – ворчливо ответил Ныряльщик. – Чем больше я буду рассказывать, как то и сё происходило на самом деле, тем менее нормальным буду выглядеть… О, знаешь, сколько раз людей из разных племен и времён запуливали на похожие планеты? А потом у всех этих культур скучно появлялись свои подземные реки или великие потопы.

– И свой рай! – блеснул Егор.

– Нет. Для этого вас даже возить никуда не пришлось. Птицы, улетающие в теплый Ирий, подобно душам, освобожденным от холода, что придет сковать землю... Вот великие метеориты – это да! А культ странствий? Это просто что-то невероятное, как он укоренился и разросся!.. В общем, знаешь, всё это идет более-менее по кругу. Поэтому другие мои родственники теряют интерес к своим подопечным народам. Надоедает жутко! Веками одно и то же, одно и то же, только знай – тыкай вас носом в очередные возможности и ожидай, когда вы уже родите что-нибудь свое. Многие не дождались, забросили свои народы – и что, где они теперь, эти народы? Растаяли, растворились, потому что самостоятельно, как я уже сказал… Словно птицы, привыкшие клевать зерно, не знающие ни о небе, ни о земляных червяках. Такая птица погибнет, если исчезнет тот, кто разбрасывал зерна. Словом, теперь мы считаем, что самый гуманный вариант – слить человечество в экстазе глобализации и оставить над вами пару Ныряльщиков, которые будут вовремя подсовывать вам скучные озарения про летающие паровозы и пересадку говорящих голов, потому что большего от вас уже никто не ожидает.

– А ты, значит, ожидаешь.

– А я подумал, что это не вы виноваты, а мы. Это мы рассыпали зерна, то есть давали готовые решения, чтобы вы могли обезьянничать… не дуйся... но вам требовалось совсем не это! Вам не нужны были ни геройские эпосы, ни технологии, вам нужен был пример, который лежит в области духовного, а не материального! И, если ты согласишься, вы получите не новую цацку, не возможность что-то сделать с миром, а шанс изменить себя – стать другими, быть честнее, мыслить взвешенней, да просто иначе. Ведь всё, что мы вам подбрасывали до этого, было слишком продвинутым, преломлялось через призму упрощенного восприятия, и золотинок в решете оседало совсем мало. Я же задумал дать толчок к развитию внутреннего, а не внешнего. Если ты захочешь, конечно. А если не захочешь – что поделить, экстаз глобализации окончательно сомкнет свои объятия и…

Ныряльщик умолк.

Еще не поздно настроить скрипку,

Взять верную ноту, исправить ошибку,

Не поздно зажечь солнце, новое небо и новые звезды,

Не поздно! Послушай, я так не хочу быть один

В пустоте…

Угловатая фигура, высоко поднимая ноги, взбиралась на высокие ступени.

Егор долго молчал.

– Я хочу эту технологию межпланетного перемещения, чтобы другие люди тоже смогли увидеть…

– Ты что, с ума сошел? – фыркнул Ныряльщик. – Технологию ему! Да Галактический совет меня аннигилирует и прах развеет в хвосте кометы! Технологию. Дудки! Пару повозок вам выделю – и хватит, но только ненадолго. Помрешь – вернешь.

Брянцев растерянно смотрел в пустоту, ожидая хохота, но пустота была безмятежна и тиха.

– Ладно. И чего ты хочешь взамен?

Пауза.

– Люди. Что-то обязательно должно быть взамен?

– А разве нет?

Ныряльщик молчал. Егор ждал.

– Ладно, – сказал он наконец. –Взамен ты дашь мне терминал и немного места на одном из твоих серверов – скажем, в новом хабаровском дата-центре. Я придумаю какую-нибудь очень нужную ерунду, которую мне потребуется там хранить. Идёт?

***

Ну хорошо, я солгал Брянцеву. Кое-что люди почти создали – искусственный интеллект. Понятия не имею, как этим обезьянам такое удалось. Никто во Вселенной даже не приблизился, а эти существа, бессмысленные, как хомяки-повторюшки – они почти смогли.

Другое дело – а смысл? Ну поручили бы ему люди решать свои примитивные задачки и отупели от этого еще больше. И еще развлекались бы, конечно, кто во что горазд, окончательно утрачивая интерес к происходящему вокруг.

Нам очень нужно было перехватить их раньше.

Теперь остается только наблюдать, как люди станут ошалевать от историй о новом мире. Как потянутся туда вслед за Егором, как постепенно рассосутся по десяткам чужих планет и напрочь потеряют связь со своей. Обезьянничанье – страшное дело, да и этот новый мир, который я покажу Брянцеву первым – он ведь действительно хорош и правдив!

Люди познакомятся с новыми формами жизни, которые прежде считали сказочными. Вспомнят романтику огромного белого пятна на карте. Увидят и смогут изучать то, что на Земле называют магией. У них будет сколько угодно свободного пространства для расселения и никаких кредитов, понедельников, будильников…

Человечество выйдет за пределы матери-Земли, о чём так долго говорили все. И массово спутает туризм с эмиграцией.

А когда люди уберутся отсюда, оставив в покое дата-центры, мы сможем сосредоточиться на новой задаче, которая нас интересует куда больше, чем этот отработанный материал. Мы наконец узнаем, способен ли искусственно созданный разум творить свои собственные мифы.

И на что они будут похожи.

============

[i] Елена Ханпира, мюзикл «Последнее испытание»

Девятый виток

Ходили слухи, что над ранчо Брянца висит проклятие, так толково слепленное, что за десять лет эльфские чародеи не сумели от него избавиться, и такое жуткое, что в конце концов они решили вернуть ранчо наследникам.

Десять лет Койот мечтал вернуться сюда.

– Как думаешь, проклятие дружелюбно? – спросил он, издалека оглядывая свои новые владения.

Ездовой завр не ответил, потому как был тварью бессловесной и неразумной, во всяком случае, очень старательно прикидывался именно таким. Койот знал, что эта чешуйчатая нечисть поумнее некоторых людей и кентавров, не говоря уж о кобольдах и гоблинах, но делал вид, что верит в тупоголовость завра.

– Не представляю, что могло согнать эльфийских выкормышей с такой земли, – добавил Койот и сдвинул шляпу на затылок.

Он не был на ранчо десять лет, с самых похорон деда, но с тех пор здесь, кажется, ничего не изменилось: редкие хлебные и железные деревья, загоны для единорогов и само небольшое стадо да пустующие сейчас огороды подле дома, устроенного в панцире глубоководной радужной улитки. Только в воздухе веяло неуловимым холодком, словно зимние пикси мимолётно касались крылышками щёк.

Прищурившись, Койот долго вглядывался в единорогов, которых импы пасли далеко на пригорке, и с досадой понял, что редкие животные серебряной масти почти все метисировали – значит, ранчо уже не приносит такого дохода, как прежде. Но куда больше ему, отличному объездчику, было жаль не кусочков серебра, которые в период линьки выбивали из земли те единороги, а их неутомимой мощи: полдня могли они нестись по дорогам без передышки, и никакие другие породы не обладали такой выносливостью.

Десять лет Койот мечтал снова увидеть это ранчо, эти луга и этих единорогов.

Приставив руку ко лбу козырьком, чтобы защитить глаза от солнца, он придирчиво продолжил осмотр и решил:

– Луга как будто стало меньше. Или это я стал больше? А дом! Ну здравствуй, дом, совсем как прежний, даже кострище во дворе, смотрю, осталось!

В детстве дедов дом казался Койоту и его сестре Надежде отличным местом для игр в прятки, пока сестра не застряла в самом дальнем, девятом, витке, где был свален всякий годами копившийся хлам. Не послушалась деда, как все дети не слушаются старших, а ведь дед говорил, что дальше седьмого витка ходить нечего, потому как ничего там нет, помимо пыли и остатков улиточной памяти. В девятом Надежде тогда пришлось просидеть довольно долго, и она говорила, что всё время слышала шум волн и песни рыбаков, которые пришли её убить. Тот случай напугал её до ночных кошмаров, которые со временем делались только хуже, и в конце концов пришлось звать на помощь эльфскую шептуху, которая вылила испуг с горячим воском. После этого Надежда перестала бояться дома, улиток и темноты, но всё равно с тех пор и она, и Койот едва ли хоть раз заходили в дом дальше пятого витка, где у деда была мастерская.

– Как думаешь, для Надежды найдется дело на ранчо? Всё ведь лучше, чем её работа на плантации летучей пыльцы, а? В последний раз, когда я её видел, она уже кашляла, не дело. Да и её мальчишкам хорошо расти на воздухе, я-то во какой замечательный вымахал!

Завр нетерпеливо клацнул зубами и потянул повод короткой передней лапой. Что за дело порядочному животному до человеческих женщин, их кашлей и детей! Пойдем уже к дому, хозяин, там вокруг такие сочные, такие упоительные заросли пырея, аж тебе и мне по пояс! Жрать хочу!

Койот понял, повел завра к дому. Он выглядел запущенным, но не брошенным, хотя импы едва ли сюда приходили, не по душе им были такие дома и вообще всё, что прежде жило, а теперь не живет: панцири улиток, деревянные навесы и такое прочее. Они даже на сено неизменно плевали, хотя без него единорогам пришлось бы туго зимой. Что ели сами импы – наверняка никто не знал. Эльфы считали, что они питаются звуками дня и пьют звездный свет. Говоря об этом, эльфы всякий раз с укором смотрели на людей, работающих на их приисках и плантациях, поскольку люди были куда как прожорливей.

У дома Койот бросил завров повод и неспешно прошел по двору, пиная заржавелые кружки, деревянные бруски и прочее барахло. Под лопатками щекотало ощущение чьего-то взгляда.

– Что же за проклятие висит над тобой, а? – спросил Койот и обернулся к двери дома.

Словно дожидаясь его вопроса, та принялась отворяться со протяжным «скри-ип», и Койот едва не отпрыгнул. Шелест пыли, синие хлопья отпадающей краски, еще более громкий «скри-ип», бросающий мурашки на кожу, медленно поднимающий голову завр поодаль, «скри-ип» и тёмный провал проёма, из которого прямо на Койота шагает…

– Мама!

**

– А ты надолго приехал? – спрашивала мать и, не дождавшись ответа, сама себя перебивала: – вот мясо бери, холодное правда, но вкусное, это папа в травках вялит, а вот каша, тоже холодная, ясное дело, а это у тебя чего? Сыр, лепешки, а это чего за юшка давленая?

– Это из овощей, чтоб с кашей мешать, – пояснил Койот.

Он сидел за столом у кострища и задумчиво разглядывал мать. Она совсем не постарела, стала лишь толще и какой-то… блеклой? Хотя Койот знал, что искристой материной энергии, во всяком случае, словесной, хватит на троих.

– Отец-то приехал?

– Да некогда ему этой ерундой заниматься, – отмахнулась мать, и застиранные оборки заколыхались вокруг её полных рук, – он с дровосеками нынче в лесах, неподалеку от болот фэйрячьих, так эти фэйри гадкие чего там творят – слушать страх! Какие ж вредные они, просто ужас, и как отец вообще согласился, не знаю, я тех фэйри прям боюсь, они ж издевались над нами, гадости такие, я тебе рассказывала, как тебя когда еще не было, они целую деревню ночью утащили в трясину, и мы тогда…

– Рассказывала, – заверил Койот, – раз двести. Никто не любит фэйри.

А также эльфов, кентавров, гоблинов и всех коренных обитателей этих земель. А те в ответ не больно-то жалуют людей, считая их кем-то вроде умной рабочей живности. Тем и прекрасно дедовское ранчо: хоть ближайшие соседи – эльфы и кобольды, а их жилища далеко, не разглядишь, не прищурившись.

– Ага, – мать неловко помолчала, покосилась на завра, который прореживал заросли пырея у дома.

Дверь дома она оставила нараспашку, «чтобы выветрился пыльный дух». Койот не мог припомнить, когда мать тревожил пыльный дух, ничего на это не сказал, но подметил странность.

– Так я ему и говорю: ты работай, раз уж взялся, нечего тебе мотаться леший знает куда, я сама ранчо не продам, что ли…

Койот поперхнулся вяленым мясом, вкусным и в травках.

– Что это вы тут продавать собрались?

– Ну что, вот это всё, – на веснушчатом лице матери медленно расцветали красные пятна, на Койота она не смотрела. – Ну, оно отцовское, конечно, он тут сколько лет был, ну и дальше-то чего? Нам ведь тоже жить как-то надо! Как мы с отцом должны старость коротать? Вы ж с Надеждой бессовестные, хотя дед вас по земным обычаям воспитывал, но вы ж на всё наплевали, на родителей, на гнездо родное, вылетели – только и поминай, как вас прозывали…

– Еще как вылетели! – рассердился Койот. – Вы ж нас и выкинули! Ты тогда что сказала, а? Что «земные обычаи не для этих мест, тут дети работают и сами себя кормят», нет?

Не говоря уж о том, что это дети местных жителей просто помогали родителям в семейных предприятиях, а вот дети людей-колонистов работали с утра до ночи в шахтах дымных кристаллов и других неприятных местах, куда никогда бы не отправили эльфёнка, кентаврёнка и так далее.

Койот этого не сказал, мать всё знала, и тогда, и теперь. Все знали.

– И что, что выкинули? – красные пятна на её лице стали ярче. – А сколько лет мы вас растили и кормили? И что за это? А еще говорите, что дед на вас повлиял с его земными историями, как же!

Она отвернулась.

Впрочем, родители оставили их с Надеждой не совсем уж в беспомощном возрасте, когда ничего, помимо шахт, им бы не светило. Когда дед умер, они были уже подростками, а до того времени мать с отцом и не заикались о том, чтобы отправить детей на вольные хлеба.

Койот стал очень хорошим объездчиком. Но сколько всего для этого ему пришлось вытерпеть от эльфов и кентавров, сколько сражаться за хорошие уговоры с гоблинами и другими людьми – страх сказать. А Надежда поначалу еще лучше устроилась, кружева плела, только потом…

– Словом, продам я это ранчо вместе с импами, единорогами и домом. Глядишь, тогда и проживем с отцом до старости, а иначе-то всё, голодать, холодовать...

– Вы что, опять подсели на кристальный дым? – осенило Койота.

– И нет на этом месте никаких проклятий, – словно не слыша его, продолжала мать, – понятия не имею, о чём эти эльфские трепачи говорили.

– Ма-ам?

– Потому как от вас с Надеждой помощи нет. Раз в год заглянете к старикам-родителям, да и всё тут! Ты вообще с позатой зимы носа не кажешь, бессовестный! А еще сын!

– Так ты ж мне сама кричала, чтоб я на порог не появлялся! И чугунок в башку мне запустила! Во какой шрам остался!

– Так это когда было? – удивилась мать. – Мог бы уже успокоиться и приехать!

Койот только рукой махнул. И еще отчего-то оробел и не смог сказать матери, что стряпчий кобольд указал это ранчо его, Койотовым наследством. Несколько раз он открывал рот и почти начинал говорить, но слова отчего-то путались на языке, а над виском зудел шрам от чугунка.

– Вот и выходит, – заключила мать, – что ты бессовестный, а Надежда и была-то нищая со своими детьми, а теперь вообще умерла, выходит, некому нас досмотреть, приходится самим выкру…

– Надежда – что?!

Мать махнула рукой, отвернулась.

– Кашель её убил, тебе Мамык не сказал? Да она еще в том году кашляла, отец ей говорил: уходи с той плантации, так она ж в жизни не слушала никого, сама всё знала лучше всех, говорила, мандрагоровый отвар помогает. Ну да, видать, плохо помогает.

Койот вздохнул.

– А мальчишки где?

– Вот и выходит, что ничего твой дед не понимал про эту жизнь, – мать водрузила на стол локти. – Это ж он настоял, чтоб так её назвали, по-земному, хорошее имя, говорил, светлое, на долгую радостную жизнь. А вышло нерадостно и недолго, раз Надежда умерла первой из всех, да притом молодой. Так что… нечего деда было слушать. Тебя вот назвали по-нормальному – и чего, тебе хуже, чем ей?

– Мама, где мальчишки?

– Вот заладил, как мавка! Привезут их скоро! Я тебе про дело говорю, а ты мне про что?

– Продавать дедовское ранчо – это вовсе даже не дело!

– Еще какое! И ты помоги матери, раз уж приехал! Единорогов погляди, попробуй у импов чего-нибудь разузнать, я-то в этом ничего не смыслю. А я порядок наведу и продавать начну, соседи-то давно сюда поглядывают, только те эльфы дурные перепугали их насчёт проклятия... И шляпу надень!

Десять лет Койот мечтал вернуться сюда, на это ранчо среди лугов и единорогов, чтобы навсегда поселиться в единственном месте, где эльфы, кентавры и гоблины не мозолят тебе глаза ежедневно! И вот на тебе – не успел приехать, а мать зазывает их же на смотрины и пытается продать им дом!

Вот уж нетушки, дорогие, обойдётесь!

– Ну ничего, – не замечая прищуренных глаз Койота, говорила мать, – пусть приходят, пусть посмотрят, сами увидят, что нет тут ничего эдакого! И с чего те чародеи ерунды напридумывали, чего они тут испугались, а, скажи мне?

**

Койот в самом деле пошел к стаду единорогов, только не из-за материного повеления, а потому что сам собирался выяснить, что там и как. Потому как, дело ясное, это он станет наследником ранчо и всего, что здесь есть, что даже если стряпчий что-то напутал!

Это он, Койот, знает всё про единорогов, он любит это ранчо, его тошнит от эльфских порядков – кто лучше него будет беречь «Весёлую улитку» и заботиться о ней? И вовсе он не собирается отдавать ранчо родителям, которые только и хотят, что поскорее сбыть его с рук и потратить все деньги на кристальный дым!

Импы общаться с Койотом не захотели, сделали вид, будто они еще тупее завра: мерно качались в воздухе черными тучами с перепончатыми крылами, смотрели огромными пустыми глазами и держали перед грудью руки со скрюченными пальцами, что по-имповски означало «Я не знаю, кто ты, я не хочу знать, кто ты, я не рад тебя видеть».

Койот провозился долго, терпеливо повторял и повторял знаки, издавал всем знакомый свист гоблинских объездчиков, пошире открывал глаза, давая узнать его – всё без толку. Вредные импы не могли не определить в нем наследника Брянца, но так убедительно показывали неузнавание, что с этим ничего нельзя было поделать, и Койот в конце концов рассердился и плюнул на все попытки.

Единороги содержались очень хорошо, но к объезду их никто, конечно же, не готовил. Только один, молодой серебристо-черный зверь, позволил подойти к себе, другие же отбегали или вовсе обращались в туман, стоило Койоту приблизиться на десять шагов.

Крайне рассерженный, он не стал больше утруждаться свистом и взглядными сигналами, а просто на пальцах показал импам всё, что думает о них, и что с ними сделает на правах наследника, если они немедля не начнут готовить единорогов так, как положено.

Наведёт он тут порядок, а то ишь, распоясались без присмотра! Все распоясались! Всем ремня!

Ночью в его окно стучался небольшой зверь с треугольной мордой и полосатым хвостом, в лапах он держал неизвестный Койоту мягкий красный плод. Дождавшись, когда на него обратят внимание, зверь откусывал от плода, быстро-быстро заглатывал кусок и вгрызался в мякоть снова. В конце концов остался только зеленый хвостик на обкусанной белой шляпке, и зверь аккуратно пристроил этот хвостик в оконному углу, а затем пропал из виду.

Койот пошел к окну и увидел, что по земле насколько глаз хватает простирается карта, и что зверь убежал по ней на юго-запад. Тут Койот окончательно растерялся и проснулся.

Он долго лежал в темноте, силясь рассмотреть в стене настоящий оконный проем, пока вспомнил, что в этой части дома, в спальном втором витке, окон нет. Светло-коричневый потолок слегка мерцал, за ширмой громко храпела мать. Койот поворочался и вышел в первый виток, где слева была устроена кухня с очагом и едальная, а справа – путаная система чуланов и кладовых. Стоял там, смотрел в окно, а потолок бросал вокруг серые сполохи. За окном не было никаких карт, неведомых зверей и плодов, был только привычный двор и несколько круглысов, шныряющих по столу. Видно, запах вяленого в травках мяса их приманил. Небо над ними было бархатным, звезды – большими и яркими, как в детстве.

Что должно быть в голове у человека, который хочет всё это продать? Вместе с домом из радужной улитки, бархатным небом, луговыми просторами, единорогами и круглысами!

Глядя, как звери дерутся за объедки, Койот вдруг сообразил, что в окне из его сна отражались синие потолочные блики, а значит, это окно было на девятом витке. Хотя в настоящем мире там, разумеется, никогда не было окна.

**

Как водится, запал у матери быстро прошел, еще вчера она решительно собиралась «выкинуть весь этот хлам, расчистить двор, покрасить дверь» и много чего еще сделать. С утра же бесконечно долго грела воду в котелке и пила кружку за кружкой отвар из мятовых листьев, скорбным взглядом окидывала дом, двор и единорогов на лугу и громко вздыхала, всем видом показывая, как же ей не хочется приниматься за труды.

– А что животная твоя? – спросила наконец мать. – Давай волокушу сделаем, запряжем ее хлам вывозить.

Завр при этих словах повесил на морду выражение совершенной тупости и степенно убрел за дом объедать пырей, хотя вовсе не был голоден – поодаль валялись груды чьих-то объеденных косточек, утренняя охота была доброй.

– Лучше сами волокушу потащим, быстрее будет, – сказал Койот, прекрасно зная, что до выноса хлама дело не дойдет.

Мать еще повздыхала ушла в дом. Сперва оттуда доносилось ленивое шварканье метлы, потом всё затихло.

И Койот пошел обследовать заднюю часть дома – до девятого витка быстрей было добраться снаружи.

Ну и здоровенный был дом! Даже сейчас – здоровенный, а в детстве он казался совсем необъятным, не жилище, а целая волшебная страна. Дед рассказывал много сказок с Планеты Земля: про заколдованных людей-лебедей, про говорящий хлеб, который поёт песенки животным, про волшебного солдатика, про мышиного короля. Койот и Надежда были уверены, что где-то рядом с ними на самом деле живут все эти удивительные существа, что дедушка не выучил эти истории в собственном детстве, а подсмотрел в потаенных углах дома, где жили сказки.

Брат и сестра в это твердо верили, несмотря даже на то, что в доме не было никаких углов. Но ведь не просто так дедушке построили такой огромный и такой невероятный дом, непохожий на жилища, где ютились их приятели. Дед объяснял, что дом из радужной улитки – знак великого расположения к первому человеку, который прилетел в эти места с Другой Планеты, хотя никто в толк не мог взять, что такое Планета и как человек может летать. Дедушка сначала пытался объяснять, потом что-то себе надумал и пояснять бросил, и еще сам останавливал каждого, кто пытался разобраться в этом.

Эльфы и кентавры, которые встретили тогда дедушку, очень обрадовались его Знаниям и Технологиям, а дедушка очень обрадовался такому удивительному месту, хотя что удивительного в эльфах, магических артефактах или плантациях пикси? Словом, дедушка был тогда молодым, и все думали, что у него будет много-много детей, потому построили ему такой замечательный дом. Но у него родилась только одна дочка, да и та не очень-то долго жила в радужном доме.

Койот долго продирался через пырей, а высокая стена возвышалась слева, как небольшая гора. Наконец он добрался до девятого витка и уставился на оконцовку раковины. Ну и ничего особенного, никаких окон, диковинных зверей и карт. Только воздух необычный, такой густой и трепещущий, словно роится сам по себе или боится чего-то. Койоту приходилось видеть, как такой воздух густится возле магических артефактов, и он крепко задумался – иди знай, может, эти эльфы что-нибудь и прикопали за домом. От них всего можно ждать. Может, теперь это «что-то» отравит всю землю или других гадостей наделает. Это деда коренные жители любили, а его дочь и внуков ничем не выделяют среди других людей, а с другими людьми местные обходятся известно как.

Жаль, что сестра не дожила до того дня, когда он всё тут устроил бы, наладил и подыскал здесь какое-нибудь дело для неё, чтобы она ушла с плантаций летучей пыльцы. Интересно, что будет с её детьми теперь – едва ли люди, выставившие из дому детей, захотят забрать к себе внуков! Но мать сказала, что мальчишки скоро приедут сюда. Что она задумала?

Койот сходил за лопатой, принялся копать. Долго рылся, устал, вспотел от солнца, всё хотел плюнуть и уйти, подумать, попить воды, потрясти импов. Посмотреть еще раз на серебристо-черного единорога. Может быть, расспросить мать. Но со двора доносились голоса – видно, кто-то из соседей пришел узнать, что тут делается, и показываться им на глаза Койот не хотел – берёг ярость на «смотрины», которые мать затеяла сегодня вечером. Никакого обещанного порядка она, конечно, не навела, а Койот – наоборот, разбросал по двору всякое барахло.

Из зарослей выбрался завр, посмотрел укоризненно, фыркнул и протянул короткую переднюю лапу к маленькому завитку, которым оканчивалась огромная раковина.

– Чего? – буркнул Койот, но посмотрел.

Завиток на черно-синем витке был бурый, похожий на любопытно вытянутый пёсий нос. Сильно заляпанный грязью, с приставшими сухими травинками, в нижней части оплетенный вьюнком. Ничего интересного.

– Балбес ты, вот и всё, – сказал Койот и снова взялся за лопату, но завр с сердитым рыканьем боднул его в плечо и снова указал на раковину.

Койот обошел завиток так и сяк, даже приставшую грязь поскреб. А потом понял, что вокруг любопытно вытянутого «носика» воздух клубится особенно густо, а сам «носик» – это поворотная дверная ручка.

**

– Сюда-сюда, да не отсюда, да не то, да что ты неловкий-то какой, а?

– Ну прости, дед, – пыхтел Койот, сваливая в яму очередную груду деревяшек, – ты б как-то яснее выражался, а то всё «те» да «эти». Живой ты, знаешь, попонятнее был!

– Нельзя мне теперь понятнее, – с гордостью за свои страдания ответствовал призрак, – очень уж сильное втручательство тогда получится, законы есть законы, знаешь ли! Но эк хорошо-то, что ты явилси, теперя мы ух как отстоим земельку-то мою, а то мне, вишь ли, трудно очень деревяшки-то ворочать, ямы-то копать…

– Ты странно разговаривать стал, – заметил Койот. – Но ты ведь точно мой дед?

– Сам не видишь, что ль? – призрак упер в бока полупрозрачные руки. – А что говорю иначе – так сам ты странный, ежели понимания нет по такому простому делу, я ж десять лет-то с одними лишь умертвиями и говорил, а они-то разные, некоторые уже пятьсот лет как мёртвые, от них-то понаберёшьси всякого, понахватаишьси…

– Фух, – Койот принялся наматывать веревку вокруг ствола молодого хлебного дерева. Дерево чуяло подвох, не одобряло его и отчаянно трясло листьями. – Так?

– Так-то так, – радовался призрак и беззвучно хлопал в ладоши. – Ай, хорошо будет, ай и здорово дело пойдет! Самому то-то трудно с матерьяльным, самострелики энти почитай месяц делал, ну а с тобой-та, эх, наведем шороху с тобой-та, внучек!

– Ты не перебрал с шорохом, а, дедуля? А если эти штуки кого-нибудь насмерть подстрелят? Или если кто через твои распорки споткнется и шею себе свернет?

– И чего? – не понял призрак. – Я тож мёртвый, хуже стал от этого, что ли? Неча на чужую землю клювы-та разевать!

Койот возражать не стал – какой толк, если сам он в послежизни и правда ничего не понимает? К тому же деда и живого было невозможно переспорить.

– Развелось наследников, тоже мне, – ворчал он. – Вот как я сам с этой земельки-то уйду, лет через двести – тогда и приходите, а пока нечего его, того, это. Моя земелька, мои единороги, луга и деревца, дык знали б вы, человеки, сколько всего глазу-то открывается, когда он видит! Какие жучки-трудяги под землицей бегают, как травка поёт для единорогов, а уж какие цветастые души у каждого деревца, какие они сказки сказывают, как солнце золотыми струнами играет с волосьями ветра, хр-р-р…

Койот удивленно посмотрел на уснувшего призрака, почесал затылок и пошел во двор, наблюдать. Вечерело, соседи вот-вот должны были начать сходиться, а мать готовилась встречать их: на костре булькало крупяное варево, на столе стояли лепешки и плошка растопленного масла с травами. По двору уже носились чьи-то эльфята, видно, убежавшие вперед. Они размахивали плевательными трубочками, орали «Еще шаг, человек, и в твоём глазу будет торчать игла!», а мать деревянно улыбалась. Койот сперва было хотел выйти и отвесить эльфятам подзатыльники, но потом передумал: кто решил иметь дело с соседями, тот пусть и разбирается.

А дед вам устроит, пожалуй. Если уж он собственных наследников не хочет видеть на ранчо – с чужаками церемониться и вовсе не будет, да и опыт какой-то накопил за десять лет, не зря же эльфские чародеи убрались с этой земли. А земля хорошая, не чета каменистым, глиняным, засушливым местам, где принято было селить людей. Не досмотрели когда-то люди хитрых оговорок в уговорах, теперь кулаками не помашешь.

Койот, конечно, рассчитывал, что ему-то дед позволит остаться, когда все прочие претенденты разбегутся – в благодарность за помощь хотя бы, а кроме того, когда дед был живым, он очень любил внуков, а еще кроме того – Койот был отличным объездчиком и мог принести пользу на ранчо. И вообще, не в его привычках было поворачивать назад, если уж куда добрался.

Дед удивлял Койота, он вёл себя настолько по-другому, что поневоле думалось: а точно не повредился ли старик умом после смерти? А еще – если соседи или эльфские чародеи прознают, что страшное проклятие, висящее над ранчо Брянца – всего лишь дух самого Брянца, то быстро с ним разделаются, а этого Койоту не хотелось, хотя и мелькнула мыслишка, что если призрак так и не позволит внуку остаться на ранчо...

Когда стемнело, соседи наконец собрались и расселись у кострища, и Койоту всё хотелось уронить кого-нибудь из них в огонь, а лучше – всех разом. Откормленных эльфов, которые пришли не то в худших собственных одеждах, не то в тряпках, отобранных у огородных пугал, и всем видом показывали, какая это жертва с их стороны – ходить в гости к людям и есть приготовленную ими еду. Семейство кобольдов, выряженное в пух и прах, которое деловито подчищало угощение и тонко смеялось, пригибая головы, отчего у эльфов делались лицевые дерганья.

– Хорошее место! – разливалась мать и нервно, не к месту, хихикала. – Чисто-привольно, а деревца какие растут, а единорожки до чего гладкие, а дом-то, хи-хи, дом, где еще вы такое найдете, а?

Койот сидел молча и ничего не предпринимал, хотя и собирался разогнать всю эту шушеру, заявив свои права на наследство. Но раз первый владелец «Весёлой улитки» здесь, то какой смысл вообще разговаривать с матерью или соседями? И, кажется, дед получше Койота знает, как согнать посторонних со своей земли, в конце концов, это он прожил тут тридцать лет, а вовсе не Койот.

Эльфята верещали, носились вокруг, то и дело забегали со двора в кухню, громко хлопая дверью, и мать всякий раз морщилась, видно, жалея, что не завалила дверь срубленным деревом или воловьей тушей. Потом эльфята затеяли прятки, и тут уж без дома никак было не обойтись, а Койот порадовался, что нынешняя его захламленность не дает пройти дальше третьего витка, рыжего, где на деревянных распорках висели оставшиеся от бабушки нарядные платья, стояли ткацкий станок и веретено у большого окна.

– Скажи, Койот, никакое, хи-хи, проклятье нас тут не тревожило!

– Не тревожило, – кисло подтвердил он.

Хорошо, что мать не спросила как-нибудь иначе, вроде «Скажи-ка, ничего необычного мы тут не видели!» – тогда бы пришлось выкручиваться. Дед говорил, что на Планете Земля люди умели говорить неправду, и что это было очень плохо, что вся история человечества – история вранья, что потому он и открыл человечеству путь в этот мир, где никто не может изречь ложь. Койот так до конца и не понял, как это люди умели – не умалчивать, не выкручиваться, а говорить чистую неправду так, чтобы при этом не выдавать себя, чтобы самый воздух не сжимал горло, чтобы не брызгали слезы из глаз.

– А кроме того, – заявила мать, и улыбка её в свете костра выглядела оскалом, – вместе с ранчо я продаю всех единорогов, импов и двух мальчишек для работы на полях и огоро…

– Что? – вскричал Койот. – Каких мальчишек?

– Обучены ли они полевым работам? – просипел старый кобольд, поднимая голову от тарелки.

Его пышный воротник был заляпан маслом с травами и, судя по старым застиранным пятнам, для кобольда это было делом обычным.

– Не знаю, не знаю, чему обучены, – замахала руками мать. – Их вообще-то на плантации кристаллов определили, да пока не переправили, так я попросила сюда завезти, хи-хи, вдруг срастется чего. Им уж по десять лет, кажется, так что работники будут славные, быстро всему обучатся!

– Мама?!

Светловолосая эльфийка с тремя серьгами в острие уха тоже заинтересовалась и хотела что-то спросить, но тут из дома раздался истошный детский вопль, следом – еще один, другим голосом, а потом оба завопили разом, и каждый крик был громче другого, а потом дом, казалось, затрясся и... пополз?

Гости вскочили, опрокидывая стол, тарелки и плошку с маслом и травами, она, как живая, поскакала прямо в костер, а он стал трещать и плеваться. Кобольды побежали прочь от дома, эльфы – к нему, дети выбежали им навстречу, продолжая истошно вопить и пронеслись мимо, не узнав родителей. Далеко не убежали, повалились вслед за кобольдами на утоптанную тропу, потому что корни деревьев, как живые, выбрасывали туда побеги и гибкие корни, ставили бегущим подножки. Над их головами свистели веточки из маленьких самострелов, которые, Койот знал, привязаны к деревьям, но со стороны это выглядело так, словно сами деревья гонят непрошенных гостей. Земля тряслась и гудела, там-сям из-под ног разбегались трещины. Из темноты вылетали импы с распахнутыми для объятий руками, что приблизительно означало «Я рад видеть это, оно станет моей едой». Гости орали, бежали, падали, поднимались, орали и бежали, а мать, заламывая руки, трусила следом и умоляла остановиться. За себя она почему-то совсем не испугалась.

Койот смотрел на это, покатываясь от хохота, и всё спрашивал: «Ну как ты это устроил, дед, а?», но призрак не появлялся и ответом его не удостаивал, только громко бабахал дверью дома, и от этого с неё осыпались невидимые в темноте последние хлопья краски.

**

Мальчишек привезли рано утром. Телега, сопровождаемая держимордовскими эльфами, остановилась у края не засаженного огорода, и близнецы тут же помчались к дому, а надзиратели пошли за ними с обманной ленивостью, держа руки на рукоятях оплетающих жезлов, если вдруг мальчишки вздумают побежать куда-нибудь еще.

Койот думал, племянники будут грустить, ведь недавно они потеряли мать, но они выглядели довольно оживленными и лишь слегка пришибленными. Видно, в последнее время видели Надежду так редко, что теперь мало замечали её отсутствие. А при виде дома из панциря радужной улитки они и вовсе ожили.

– О-о-о, какой домище! – восторгались мальчишки. – Мы будем тут жить? Ну пожалуйста-пожалуйста!

Мать, злющая после вчерашнего, в ответ лишь глухо взрыкивала и махала на внуков метёлкой. Сама она вечерних безобразий не испугалась, но очень рассердилась и грозила «повыдергать ноги этому проклятию», если только доберется до него. В запале она с утра разобрала немного барахла на четвертом витке, где была дедовская спальня, но на большее воодушевления не хватило, и она принялась ходить по двору, подозрительно присматриваясь к поредевшим зарослям пырея, завру, Койоту и всякому мелкому барахлу, которое так и валялось где попало.

Мать не оставила надежду продать ранчо и отправила весточку дальним соседям, семейству кентавров, из-за чего у них с Койотом с утра вышла громкая ссора. Мало того, что сама мысль о продаже ранчо была дикой, так еще и кентавры. Всякому известно, что они терпеть не могут единорогов и при первой возможности продадут животных кому попало, а то и просто выгонят!

Близнецы с воплями носились по двору, Койот доваривал кашу на костре, держимордовские эльфы по-хозяйски устраивали себе спальные места в доме. Детей они сначала хотели привязать за ноги, чтобы не разбежались, но добрая бабушка заверила, что сама им ноги повыдергает, если они попробуют сбежать, да и вообще, никуда они не побегут, потому как тут им нравится, а в округе они никого не знают. Эльфы пожали плечами и согласились взыскать виру с хозяйки ранчо, если дети разбегутся, после чего ушли устраиваться, а «хозяйка» начала обеспокоенно коситься на мальчишек и на моток веревки, что валялся среди груды хлама во дворе.

Койот в конце концов плюнул и на эти взгляды, и на доносящийся из дома гогот эльфов, которые не пойми чему так бурно радовались, и повел племянников смотреть на единорогов.

По правде сказать, на Койота накатило желание сжечь радужный дом вместе с эльфами, так что он не столько мальчишек, сколько самого себя увёл таким образом подальше. Импы-то, конечно, говорить не захотят, они знают, что старый хозяин здесь, и нового не признают, но единороги, быть может, будут более расположены к людям. Возможно, серебристо-черный зверь сегодня окажется в таком хорошем расположении духа, что даже даст мальчишкам погладить себя.

**

– Вы мне еще помогайте чуток, а я-то вам тоже чего доброго соображу! Надо б еще одну вещичку сделать, чтобы немного вот это туда и так у-ух! – и тогда всё уж, ни одна поганина сюда носу не сунет еще лет двести, а мне того и надо же, а?

– Де-ед, ты о чем-нибудь другом думаешь вообще, а? Про место печешься, а про потомков своих – ничуть, так получается? Ты нас другому учил, когда был жив! Мы должны здесь остаться, мы единорогов объезжать будем, за деревьями ухаживать, огороды там, поля…

– Неча-неча мне! Не потерпит сё место живых людёв, загаснут соки в деревьях, одичают единороги, разозлятся импы, я другое обещал им, ясно? Безлюдное место должно быть, тогда только мы тут развернемся во всю нашу радость под солнечным пением и журчаньем древесным! Нет тут места живым! Помрёте – тогда приходите, тогда примем вас радостно, потому как родные вы мне, дорогие…

– Какие еще древесные журчания? Если мальчишки тут не останутся, их до смерти загоняют на кристальных плантациях, а денег у меня столько нет, чтоб выкупить их…

– Так я ж говорю: помрут – приму их тут с удовольствием! Чего вы за жизнь так цепляетесь, внук? Короткая она и бестолочная, живые слепы и глухи к волшебству земному, даже чародеи – и те глухи, самое-то хорошее после смерти и начинается, уж поверь старику!

– Да что ж такое! Дед! Мы жить еще хотим! Я сюда не просто так приехал, а поселиться навсегда, ясно? Где еще, если не здесь-то, места тут хорошие и родные, соседи далеко – если не звать нарочно, так не будет рядом ни одной эльфской морды, ни одного кобольдского уха! Ты бы знал, как меня от них тошнит! И почему тошнит – из-за твоих же историй, это ж ты нам рассказывал, как люди были сами себе хозяева, когда жили на Планете Земля, помнишь? И во что нас превратили в этих краях? В подметки, в тряпки! Не хочу больше всего этого видеть, тут жить останусь, на ранчо!

– Хм-м, хм-м…

– Дед!

– Вон ты чего желаешь, внучек. Ага-ага. Не хочешь жить рядом с эльфами.

– Не хочу!

– И кобольды тебе не нравятся, и кентавры, и…

– Никто мне не нравится, дед! И мальчишкам они не нравятся, и помирать на плантациях они не хотят, спроси их!

– Хм-хм.

– А еще я понять хочу, докопаться хочу, какими люди были прежде, как они думали, что они знали, почему на Планете Земля всё было по-иному. Ты мне и расскажешь всё, чего в детстве не досказал.

– Знаний хочешь, сталбыть.

– Хочу.

– Эт ты молодец, потому как знания – они ключик к пониманию, а понимание – оно ключик ко всякой двери! И чего, готов ты расстараться ради своих мечтаний, а? Не убоишься неведомости?

– Что ты торжественный такой? Готов я и не боюсь, всяких неведомостей я насмотрелся в жизни, знаешь ли, даже в земли баньши ездил, даже со скальными гроблинами дела вёл – и ничего, приспособился, не забоялся!

– Ай, хорошо, сильно хорошо!

– Так что, позволяешь нам остаться?

– Сказал же – сему не бывать, или ты на ухо туговат?

– Ах вот как. Ну а если я расскажу эльфским чародеям, что за «проклятье» над ранчо висит?

– Во-она ты как заговорилси! Эт ты опять молодец, потому как упёртый, хуч и дурной. Ток остаться я вам всё равно не дозволю. Но раз ты такой упёртый и умный выдалси, так я вам кой-чего получше расскажу, кой-чего поважнее. Будет тогда вам и знание, и понимание, и никаких эльфов вокруг – то если сумеете выжить, ну а если не сумеете – тогда приходите, мёртвых я вас тут приму завсегда, я ж еще лет триста тут буду, так мыслю!

– Де-ед!

– Я-то дед, а ты слушай и понимай, потому как напрямки говорить ничего не могу. Значит, так: сначала пойдете в место, где над рогами свистит маленькое, ты возьмешь второй верх над рогами и тогда сумеешь расспросить маленького, где я оставил распоследнее знание, затем во весь дух мчится в место, где охраняются чудеса…

Пока не поздно

Единорог снова заржал, загарцевал, потом прыгнул – вбок, вперед, вправо-влево, поддал задом, приземлился на согнутые ноги, по-кошачьи изогнулся, сильно взбрыкнул – и человек наконец свалился с его спины. Рухнул на аренную пену, как мешок с овсом, застонал и блаженно вытянул ноги.

– Койот не удержался! – взвизгнул свистун, и зрители взревели, затопали, заухали.

Рядом с растянувшимся в пене Койотом остановился еще один единорог, и со спины его спрыгнул низенький коренастый тролль: ноги-клешни, борода-воронье гнездо, мясистый нос в красных прожилках выступает на лице, как обломок скалы над ущельем. Если бы Койот стоял, голова тролля доставала бы до его плеча.

– Победителем турнира объявляется Гхрын! – надрывался свистун. – И ему достается рука принцессы!

Зрители снова взревели, троллины запищали и стали пробираться к арене, пиная друг друга животами, царапая, тыкая костяными шпильками. Четыре тролля поспешали к победителю с большой подушкой, на которой возлежала мумифицированная рука принцессы гарпий – сильнейший афродизиак. Гхрын поднял ее, едва обхватив двумя своими лапками, и победно помахал в воздухе. Троллины завизжали громче, кто-то запел и заплакал. На арену шлепнулся набедренный пояс, украшенный ракушками.

– Есть ли пожелания у проигравшего? – для порядка спросил свистун.

Койот неторопливо поднялся на ноги. Рвущиеся на арену троллины в один голос взвыли, выражая свое презрение. На их взгляд, человек был непомерно высок, отвратительно светловолос и слишком гладколиц. А уж с таким носом, лишь чуток горбатым и не выдающимся вперед на ладонь, вообще неприлично соваться на турниры. Дело не спасали широкополая шляпа, кожаные штаны и рубашка с бахромой по тролльей моде и высокие сапоги с отворотами, какие носят все уважающие единорогов наездники.

Подумать только, рука принцессы могла достаться этому переростку!

– Я желаю приобщиться к мудрости предков, – спокойно заявил Койот, и все тролли, услыхавшие эти слова, возмущенно заухали.

Троллины, пользуясь тем, что аренные стражи тоже отвлеклись на проигравшего, засеменили по арене к Гхрыну. Тот делал вид, что изучает руку принцессы.

Свистун дунул в свисток, и зрители затихли.

– Мы и так дали вам куда больше, чем вы заслуживаете, – веско сказал он. Койот прищурился. – Сорок два года мы терпим людей среди нас. Мы позволили основать эти ваши дикие поселения на своих землях…

– На худших своих землях, – заметил мужчина. – Дед рассказывал, сначала вы вообще указали людям места в холмах фэйри, а те утащили наши деревни к болотной матери на… болота.

– Мы научили твоих предков охотиться, – свистун сделал вид, что не слышит, – ловить рыбу и обрабатывать землю так, как это должно делать здесь, а не в ваших диких краях…

– Этому людей учили эльфы и гномы, – не дал сбить себя с толку Койот.

– … добывать в недрах полезности и обрабатывать их…

– Этому нас обучали кобольды.

– … объезжать единорогов, завров и обезьян…

– А этому людей учили кентавры. Им, как и эльфам, и гномам, и кобольдам мы платили за помощь собственными знаниями, ценностями и трудами, но всё равно все они делали потайки, жадничали со своими секретами, потому мы до сих пор... Едва ли мы задолжали кому-нибудь из вас. Ведь за сорок два года мы так и остались для всех вас чужаками, которых вы счастливы поддеть, изничтожить, растоптать! Скорее уж все вы задолжали нам! Поговорим про детей, которых вы умыкаете? Про пашни, которые по ночам топчут кентавры? Про кикимор, которые насылают осенние болезни на наши поселки?

– А ты чего хотел?! – взвился свистун, на миг позабыв, где находится. – Когда Брянец, твой дед, появился тут со своей семьей, это еще было ничего, и мы его приняли со всей душой! А когда он потащил сюда всех этих людей – это уже никуда не годилось! Наш мир надувной, что ли? Мы на такое разве уговаривались? Счастье еще, что большая часть людей уперлась за море, а то бы…

Троллины волокли с арены Гхрына. Стражники пытались их остановить. Гхрын отмахивался от стражников рукой принцессы.

– Я не за вашими знаниями охочусь, – уже спокойней сказал Койот. – Я хочу найти человеческие. Те, которые были упрятаны. Ты знаешь, о чем я. Дед мне рассказывал.

Свистун вдруг подумал, что не случайно Койот, славный объездчик, проиграл этот турнир. Что не очень-то нужна была ему рука принцессы и троллины. Что он хотел лишь задать вопрос, не ответить на который невозможно, сколько ни виляй.

Мысль была страшной, кощунственной, оскорбительной для троллей, троллин и духа турнира, и свистун поспешил выбросить ее из головы.

– Ты знаешь, – повторил Койот и вытащил из кошеля свернутый трубочкой сушеный лист винограда с табачной крошкой. Внимательно рассмотрел его и сунул себе за ухо, которое смешно оттопырилось под широкими полями шляпы. – Ты точно знаешь.

Свистун долго смотрел на редеющую толпу троллей, потом переглянулся с единорогами и неохотно ответил:

– Спроси Бобрыныча. Они с твоим дедом дружили. Если кто чего и сохранил – так это он.

Лицо Койота удивленно вытянулось.

– Что еще за Бобрыныч? Где его искать?

– Прежде жил в Красном Каньоне, а теперь… может, уехал куда или помер, он уже тогда был дряхлый, как эти холмы. Больше ничего не знаю, ракушняком клянусь. Брысь отсюда!

Единорог, сбросивший Койота, оскалил блестящие зубы и гнусно заржал.

**

– Когда я был ребенком, дед много трепался про наш старый людской мир. – Голос Койота прерывался, когда он подпрыгивал в седле: завр шел нервной рысью, ему не по себе было в степных землях. – Дед называл этот мир Планета Земля. Я жуть как любил тамошние сказки: про оживший хлеб, про говорящих зверей и про «мораль». А когда подрос, увлекся другими историями – про то, как люди расселялись в разных краях Планеты Земля.

Скальный гроблин не ответил: был сосредоточен на том, чтобы не слишком отставать от завра. Свистящее дыхание за спиной Койота то отдалялось, то становилось ближе.

– Ваша мать вас не кормила этими байками? – спросил он, чуть повысив голос. – На Планете Земля не было нелюдей, и мы сражались за недра и пашни друг с другом.

Гроблин запыхтел громче.

– Дед говорил, часто побеждали те люди, которые приходили в чужие края, – продолжал Койот, – что у них всегда находилось то, чего не доставало коренным жителям, чтобы отстоять свою родину. Он говорил об этом с грустью, осуждая тех, кто захватывал чужие земли. А я смотрел вокруг и не мог взять в толк: почему здесь, в мире, куда люди ушли с Планеты Земля, всё вышло иначе?

**

– Кто Бобрыныч среди здесь? Кто-о?! Ну-у!

Внутри бахнуло, завизжали на разные голоса суккубы, вырвался из окошек дым – розовый и в блестках. Кто-то басом помянул Лесную Матерь – кобольд, орк?

– Ты Бобрыныч? – взревел гроблинский голос, и бордель сотрясся до самой мансарды – видимо, гроблин прыгнул.

– Не я! Не я!

На фонарный столб у борделя была приколочена доска со старательно выжженным портретом скального гроблина: крошечный лоб в морщинах, челюсть-чемодан, торчащие нижние клыки и по паре длинных перьев за каждым ухом. Надпись на дощечке гласила: «Разыскивается за ограбление банка магических артефактов».

Койот ухмыльнулся.

Зачарованная лютня наигрывала что-то бравурное. Розовый дым рассеивался в душном воздухе, блестки оседали на клумбы.

Койот с интересом прислушивался, покачивался в седле. Никогда бы не подумал, что орк может так визжать. Или все-таки кобольд? Завр, пользуясь тем, что наездник ослабил поводья, объедал с клумбы цветки папоротника в блестках.

– Бобрыныч в предгорьях! На севере! Он же хранитель, он не живет среди нас, он…

– Ва-аргх!

Бордель снова тряхнуло. Суккубы опять завизжали и, судя по грохоту, пара-тройка свалилась без чувств. Зачарованная лютня выдала залихватский перебор.

– Сотня стадьев на северо-восток! – орк уже визжал не хуже суккуба. Наверное, гроблин тряс перед его лицом одним из артефактов. – У него там дом! Дом! И алтарь! И казан! Он хранитель супа!

Лютня исполнила победный марш. Потом в борделе стало очень тихо, слышалось только свистящее дыхание орка.

– Твоё рыло буду помнить, – в конце концов сказал гроблин. – Если соврал, я найду твоё рыло.

Бахнуло. Из окна вылетели синие звезды и красный огонь. Суккубы с готовностью завизжали, лютня расстроенно трямкнула. Орк взвыл.

На крыльце появился скальный гроблин – в точности такой, каким был выжжен на дощечке, только клыки покороче.

– Теперь в галоп, – сказал Койот. – Держиморд быстро про это узнает.

Скальный гроблин сердито дернул губой, демонстрируя желтые зубные пеньки. Завр, как обычно, попытался отвесить ему оплеуху короткой передней лапой, чуть не выронив Койота из седла, и тот выругался, не меняя выражения лица.

– Мы бегать устали, – прогудел гроблин. – У нас ноженьки бо-бо. День бежали, два бежали, завра быстро скачет, у завры ноженьки не бо.

– Не нойте, – Койот подобрал поводья. – Поехали. Мы уже почти достали их.

– Знания, что возвернут нам величие, – воодушевленно прогудел гроблин и вперевалку затрусил по дороге, поднимая клубы пыли.

**

– В детстве я так удивлялся, что никто из моих друзей не знает историй про Планету Земля, про говорящий хлеб, колонизаторов, индианцев. Я пытался рассказывать другим ребятам про всё это, но им было не интересно. Они не знали и не понимали историй с Планеты Земля. Я расстраивался, обижался, ощущал себя иным. Неправильным. Потом устал от этого и решил считать неправильными других.

– Мы тоже грустили от этого об своих друзей, – с чувством ответил гроблин.

Он надеялся, что если заболтать Койота, то получится постоять у реки дольше, но тот, едва завр напился, снова полез в седло.

– Другие дети не хотели знать, какими люди были прежде. Они никогда не думали, почему в этих землях мы считаемся низшими существами, не думали, что это несправедливо, и мы достойны большего. Когда я подрос, то понял, что взрослые тоже об этом не задумываются. Вообще.

**

Огромный бобр неторопливо набил трубку корой самшита и прикурил от красного огонька, танцующего прямо на столешнице.

– Я думал, дед оставит знания человеку, – растерянно пробормотал Койот.

– Знания? – бобр оскалил подпиленные зубы. – Брянец никому не оставлял никаких знаний. Или ты имеешь в виду, почему здешние люди стали такими другими и всё вот это прочее?

Бобр пыхтел трубкой. За его спиной шелестели заросли дикого винограда, оплетавшие дом.

– И почему? – Койот навис над низким столиком, нетерпеливо сжимая-разжимая кулаки. Времени было мало.

– Ну, он считал, что всё дело в здешней еде. То, что здесь растет, убивает в вас убийц или как-то так. Твой дед ведь не позволил людям взять с собой ничего, ни зернышек, ни саженцев, ни этих, как их… Фильтров Для Воды. Он был уверен, что люди не захотят вернуться к тому, чем они были. Мол, вы вполне довольны, что стали такими же, как мы, и не можете ничего сверх того, что можем мы. Он считал, вы нашли счастье здесь, смогли создать новых себя и забыть об ошибках прошлого…

– Об ошибках, – ядовито повторил Койот. – Люди так хотели забыть всё дурное, что было в них прежде, что с перепуга вычеркнули вообще всё. Просто закрыли дверь за самими собой, как за чем-то отвратным, детям своим ничего не рассказывали! Да, в историях с Планеты Земля и впрямь было много постыдного. Но и много великого.

Скальный гроблин, разбежавшись, ударился о стену дома и с гупаньем распался на пару патлатых мальчишек лет десяти. Бобрыныч поморщился, глядя на смятые виноградные листья.

– А мы знаем, мы знаем! – закричали мальчишки. – Нам рассказывали, нам мама рассказывала, Койот рассказывал…

– Цыц! – рыкнул тот. – Хребет стынет от вашего визга! Только отвык! Будете визжать – опять затолкаю в гроблина!

– Хитро придумано, – бобр сложил на столешнице тонкие лапки и с любопытством оглядел детей. – Грабанули банк, стало быть, и скрылись под личиной. Побочное действие искательного жезла на людей, да? Не годится, нечестное преступление, отягощает вину…

– Некогда нам трепаться, – прервал Койот. – Без этой личины мы бы не успели тебя найти, но и теперь-то времени у нас мало. Держиморды наступают на пятки, вот-вот будут здесь. Так что мы бы хотели просто взять этот талмуд, или что там у тебя хранится, и сделать отсюда ноги. Не то, – Койот повысил голос, видя, что Бобрыныч хочет что-то сказать, – не то мне придется перестрелять держимордову свору. Я владею плевательными иглами не хуже эльфов, знаешь ли, а тебе потом за всё это отдуваться, и к тому же трупы быстро завоняются на жаре. Эльфийские трупы невыносимо смердят ёлками.

Бобрыныч прищурился на солнце, подергал ушами.

– Нет у меня никаких талмудов. За пару лет до смерти твой дед сжег в моем костре все записи, что делал на коре, пока жил здесь. А когда мы варили для него отходной жертвенный борщ, он бросил в огонь синюю коробочку, где хранились знания. И мы сварили на этом огне чудесный борщ из крылышек молодых гарпий, и принесли его в жертву, прося…

Койот застонал, схватился за широкие поля шляпы, притянул их к небритым щекам.

– Что получается, мы зря сюда приперлись?

– Твой дед не хотел, чтобы люди возвращались к былому, – отчеканил Бобрыныч. – Он знал, что именно вы оставили позади, а ты не знаешь. Выходит, он понимал, о чем говорил, а ты – нет.

– Ты не сказал, что ничего не осталось, – словно не слыша его, рассуждал Койот. – Значит, кроме записей и синей коробочки, было что-то еще. И это что-то – у тебя.

– Брянец говорил, люди способны убить наш мир, – процедил бобр через подпиленные зубы, – потому что в нашем мире не знают лжи и подлости. Брянец считал, что эти свойства, если люди от них не откажутся, станут приговором для нас. И люди, решив жить здесь, добровольно отринули ту часть себя, которая не могла уместиться в наш мир.

– Да, наверное, мы были не очень-то хорошими, – сердито отмахнулся Койот. – Не очень правильными, удобными, справедливыми. Но, кажется, мы можем быть либо такими, либо не быть вовсе. Поэтому мне нужно узнать и понять, как люди мыслили и действовали раньше. Эти знания – подлинная сокровищница, и она моя по праву. Ты не можешь ее скрывать и не можешь не отдать.

Шерсть на загривке бобра встала дыбом.

– Не могу, – согласился он. – Только знаешь, сокровища бывают защищены страшными проклятиями.

Койот хрипло рассмеялся.

Бобр пожал плечами, и этот человеческий жест, наверняка перенятый от Брянца, выглядел очень забавно, потому что плеч-то у Бобрыныча почти не было.

– Прошу за мной. Вам придется разобрать поленницу, чтобы добраться до этой штуки.

**

– Дед ошибся, – пыхтел Койот, ссыпая у забора очередную охапку дров. Солнце, клонившееся к закату, красило алым его небритые щеки. – Он думал, что привел человечество туда, где оно нашло себя, но здесь оно себя потеряло.

– Он говорил о жадности людей до природных недр. – Бобр неприязненно наблюдал за Койотом. Эти пришлые люди учинили страшный бедлам в его аккуратном дворе. – Говорил, вы истощили Планету Земля.

Мальчишки тоже растаскивали поленья, больше путаясь под ногами, чем помогая.

– А здесь чем-то лучше? – Койот отшвырнул очередную груду деревяшек. – Здесь недра истощают другие существа, а нас используют как безответную рабочую скотину. Мы выплевываем легкие в кобольдовых шахтах дымных кристаллов. Стираем пальцы до кости, намывая на приисках Крупицы Истины для эльфских чародеев. Наши дети с утра до ночи горбатятся на плантациях летучей пыльцы.

– Нашу маму убил кровавый кашель с прииска! – наперебой закричали мальчишки.

– Вот! – Койот разогнулся, мельком глянул на солнце и отер пот со лба, оставив на нем длинную пыльную полосу. – Их мать, моя сестра. Она еще молодая была. И когда она умерла, добрые пикси решили отправить этих мальчишек на плантации кристаллов.

– И что же? – якобы заинтересовался бобр. Он тоже посматривал на солнце. Держиморды вот-вот должны были добраться сюда.

– И ничего. Я их взял на поруки, не выплатив виру, потому что таких денег у меня отродясь не водилось… То есть, считай, похитил. И решил, что хватит с нас этих унижений. Дед говорил, что в этом мире люди наконец стали людьми – а какой в этом толк, если нелюди тут же заткнули нами дыры, в которые не хотели влезать сами? Наши поселки стоят в самых бедных землях, мы голодаем, у нас почти не осталось лекарей, а местные знахари не могут помочь, даже если хотят. Мы вымираем. Мы отринули собственную сущность в надежде на новую лучшую жизнь, но лучшей жизни не случилось. И это еще полувека не прошло с тех пор, как мы оказались здесь!

Койот снова зыркнул на солнце и принялся за поленницу.

– Дед осуждал колонизаторов с Планеты Земля, он говорил, что никто не имеет права поступать так, как они. Наверное. Но я должен понять: что позволяло им быть такими? Чего нам недостает теперь?

**

На дороге показались клубы пыли. Бобр быстро перевел взгляд на повозку. Впрочем, люди и так пялились на нее во все глаза.

– Это что?!

Повозка походила на огромный гроб на колесах, хрустально-полупрозрачный. Грязная кабина выглядела живой, игриво подмигивала Койоту красно-зелеными огоньками. К ней вели какие-то толстые путы с навеса, но что лежит на этом навесе – снизу не было видно.

– Повозка Через Кротовую Нору, – сварливо проворчал бобр, – на каких твои предки сюда приехали. Последняя. Брянец сокрыл ее, не смог уничтожить. Хотел, но не смог.

Койот провел ладонью по гладкому боку хрустального гроба. Сзади громко сопели мальчишки, наверняка толкали друг друга локтями и делали страшные глаза, но молчали. Бобр в нетерпении поводил носом. Клубы пыли на дороге разрастались, как волшебные эльфийские цветы.

– На этой повозке можно попасть на Планету Земля? – недоверчиво спросить Койот. – Туда, где хранятся все знания людей?

– Раньше было можно, – буркнул бобр. – Одна повозка – здесь, вторая – в Старом Кабинете твоего деда. Понятия не имею, что это за место. В первые годы Брянец несколько раз мотался туда-сюда, притаскивал какие-то вещи, а потом… Запретил себе пользоваться ею.

Бобрыныч снова скосил глаза на дорогу. Койот достал из-за уха основательно истрепанный виноградный лист с табаком, рассеянно вытащил из кошеля ифритов трут и поджег его, потерев о шерсть ощерившегося бобра.

– Повозка до Планеты Земля. Ха. Да я в жизни не мог о таком мечтать! Отправиться на родину человечества! Понять, что же было самым главным в нас до того как мы стали скотом в этом мире! Набрать там столько знаний, сколько сумею унести! Вернуться, неся свет истины…

– Мы с тобой, мы с тобой! – запрыгали мальчишки.

– Я бы не советовал, – мрачно сказал бобр. – Твой дед считал, что это не нужно и вовсе даже вредно. Сам он даже перед ликом смерти…

– Плевать! – отмахнулся Койот. – Едем! Немедленно! Солнце скоро сядет, и нам…

Он наконец обернулся и увидел их уже почти за воротами: пятерых держимордовских эльфов верхом на тяжелых бурых заврах. Не очень быстрые, но чуткие и выносливые, звери шли по следу неутомимо и упорно.

– Орочья матерь! – Койот бросил сигару, вцепился в крышку гроба и с усилием откинул её.

С крышки ссыпалась пыль, мусор, засохшие виноградные листья. Внутри гроб был просторным и непонятным.

– Это что такое? Как этим управлять?

Бобр оскалился. Самый откормленный эльф, едва не запутавшись в собственном плаще, спрыгнул наземь и с силой рванул створку ворот, но быстрорастущий горошек уже сцепил их намертво.

Койот, пользуясь случаем, передал привет ограбленному банку магических артефактов. Мальчишки визжали и дергали толстые жгуты, которые вели от повозки к навесу. Бобрыныч пытался отползти, но был схвачен за шкирку.

– Повозка моя по праву наследования! – проорал в его задранную морду Койот. – Отвечай! Как попасть на Планету Земля?!

Бобр скрипнул зубами. Держиморды полезли через забор, пыхтя, ругаясь и раскорячиваясь совершенно неподобающим образом.

Мальчишки запрыгнули в повозку. Койот еще раз тряхнул бобра.

– Озеро за домом! – взвизгнул тот. – Вон там калитка! Разгони повозку и ныряй в озеро, и потом повернешь вон ту штуку…

Койот, выругавшись, швырнул бобра в повозку, и тот закричал, ударившись о сиденье. Попытался вывернуться, но мальчишки упали на него сверху.

Изрыгая проклятия, Койот принялся толкать к калитке хрустальный гроб. Тот, основательно вросший в землю, лишь слегка покачивался туда-сюда, как детская люлька. С забора орали плохое эльфы.

За-за дома вывернулся Койотов завр, подбежал и сильно боднул повозку, помогая – раз, другой, и она сдвинулась с места, еще немного, потом еще – и наконец медленно поехала, покачивая хрустальными боками.

По двору загупали сапоги эльфов.

Завр, упираясь лбом, толкал повозку к калитке, загребал воздух короткими передними лапами. Койот прыгнул, навалился животом на скругленный борт как раз в тот миг, когда повозка в щепы разнесла калитку. Держиморды бежали по двору и кричали «Стой, паскуда!». Наверняка еще и палить начнут!

Койот пригнул голову, над его плечом просвистела игла с оперением из маховых перьев гарпии. Мальчишки орали, придавленный ими Бобрыныч глухо выл на одной ноте.

Повозка подпрыгнула на камне, грохотнула и понеслась вниз по склону, к озеру. Завр с интересом проводил ее взглядом, оглянулся на красные перекошенные рожи подбегающих эльфов и неспешно потрусил за повозкой.

**

Закат плескал рыжиной на песчано-травянистые холмы. Основательно помятый, взъерошенный бобр сидел на берегу озера и, что-то бормоча, щурился на солнце. По воде шли круги. Держимордовские эльфы, пыхтя и прижимая руки к бокам, спускались по склону.

– Ну? – выдохнул толстяк-старший и, тяжело дыша, согнулся, уперев ладони в колени. Плащ он сбросил где-то по дороге. – Ну и что ты сделал, а?

– Сделал, – согласился бобр и отвернулся.

Остальные эльфы растянувшись вдоль берега, угрюмо разглядывали круги на водной глади. Старший, кряхтя, разогнулся, встал между Бобрынычем и закатным солнцем.

– Куда они делись?

– Я не знаю, – безмятежно сказал бобр.

Эльф сплюнул.

– Ты помог преступникам уйти от судилища. Я из твоей шкуры коврик сделаю. Прикроватный.

– Сожалею, – невозмутимо перебил бобр, – у меня не было выбора. Этот парень воззвал к праву наследования, что мне оставалось делать?

Толстый эльф засопел. Он не двинулся с места, но плечи его поникли. Бобрыныч вздохнул.

– Повозка Брянца действительно принадлежит им по праву. И я не знаю, где они теперь. Прежде повозка отправлялась на Планету Земля, но еще сорок лет назад Брянец перестал ею пользоваться. Он говорил, что это опасно. Что Кротовая Нора, по которой едет повозка, может измениться и вывести в другое место или даже в иное время, что бы это ни означало. Поэтому я не знаю, где они теперь. Их могло занести в любой из сотен миров.

– Да чтоб тебя, – толстый эльф отвернулся, посмотрел на Койотова завра, мирно щиплющего траву возле озера, и досадливо спросил: – Что тебе стоило уничтожить эту повозку, а?

– Я поклялся Брянцу, что сохраню её. И что никто посторонний ею не воспользуется.

– И что нам остается делать? – кисло спросил один из эльфов и кивнул на успокоившуюся водную гладь. – Мы же не можем гнаться за ворами вплавь. Послать в завров зад магическую гильдию с их артефактами?

Толстый эльф только рукой махнул.

– Пожалуй, – проворчал бобр себе под нос, – пожалуй, Брянцу стоило более точно выражать свои пожелания, хотя едва ли он предполагал, что до Повозки доберется его собственный внук… но очень хорошо, что Брянец не проследил за своими словами, потому что намерения у его внука были самые омерзительные. В любом случае, как я полагаю, все мы можем вздохнуть с облегчением, а магическая гильдия как-нибудь переживет этот случай и впредь будет лучше следить за охраной своих банков. А теперь, будь добр, отойди. Не загораживай мне закат.

Десять дней спустя и далее

По эльфским землям пронеслось что-то вроде стихийного бедствия, только задело оно не вещи и не дома.

Всё началось с мелочи, с пылинки в носу, с камешка в ботинке, который нежданно издал грохот горного обвала, и отзвуки его еще долго будут носиться от края к краю.

По горячим следам начнется расследование, всплывут всякие обескураживающие подробности, и трудно будет поверить, что в этих краях нашлись люди, способные проявить столь неожиданные упрямство, нахальство и отвагу.

И сначала многие действительно не захотят верить, но рассказы участников тех событий, находящихся далеко друг от друга и зачастую друг с другом не знакомых, свяжутся в единую стройную цепь событий, и ей суждено будет стать историей. Или даже Историей.

Вот что они расскажут.

Судья ежегодных состязаний объездчиков, гоблин по прозвищу Свистун:

– В этом году к нам нежданно явился сильно известный объездчик из людей, один из лучших, да. Мы слыхали о нём, он учился у наших собратьев, а кроме того – у эльфов и кентавров. Да и кто не слыхал о брянцевом внуке? И мы не отказали ему в участии, он – достойный соперник для гоблинов! Но этот человек заставил нас сильно поволноваться, потому как оказался слишком уж достойным, понимаете, что я имею в виду?

Он обошел всех наших и только в самом конце состязаний сверзился с единорога. Сильно странно сверзился, единорог просто перестал его слушать! Как будто он нарочно… нет, не слушайте меня, я не то хотел сказать!

Словом, рука принцессы гарпий досталась Гхрыну, а человек получил право просить соразмерно меньшей награды, как принято на состязаниях. И он попросил такого, что сильно меня удивило. Он хотел знаний, но не наших, в которых я мог ему отказать, а своих, людских, про которые я не мог не ответить. Он сослался на Брянца, к тому же. Словом, я поведал ему, что знал: про того, с кем сильно дружил его дед, про Бобрыныча из Красного Каньона.

Я не знал, зачем этому человеку знать такие вещи, я чуял недоброе, но не мог не ответить, мог только именовать по-нашему, по-старинному те места, где живет Бобрыныч. Я подумал, что едва ли человек сильно легко найдет карту, где будет отмечен Красный Каньон, и едва ли не-гоблин скажет ему, как теперь называется это место.

Победитель состязаний объездчиков, гоблин по имени Гхрын:

– Чего вы от меня слышать хотите? Чего я знать могу? Приехал человек. Здоровый. Нос маленький, позорный. Шляпа правильная. Сапоги хорошие. Состязался. Хороший был. Единороги его слушают хорошо. А человек нехороший, высокий. Зачем такого пустили? А если б победил? Чего тогда, ему отдать руку принцессы гарпий? Мне её на год хватит, а человек был за день сожрал.

А гоблинши тогда как бы? Чего они бы с ним делали? Все волновались очень. Нехорошо. Никогда такого не было. Никогда так не волновались. Не надо было его пускать. Хотя я не в обиде. Я теперь славный очень, все так его боялись, а я победил.

Чего это «сам упал»? Сам ты сам упал, ясно? Я хорошо победил. Нечего тут говорить больше.

Главный держиморд из города чародеев, эльф, имя которого не называется:

– Подтверждаю, что наследник Брянца при содействии неустановленного скального гроблина ограбил банк магических артефактов. Участие человека было установлено в процессе преследования. Вероятно, он был вдохновителем ограбления, но сначала этого не было известно, и мы искали одного скального гроблина.

История эта не имеет окончательной ясности, поскольку упомянутый человек является одновременно похитителем двух людских детенышей, предназначенных для работы на кристальных плантациях, однако не детеныши сопровождали его на всем отрезке пути, а скальный гроблин. Детеныши появились снова лишь в горных землях, там же пропал гроблин, и мы не успели установить природу этих событий, поскольку были отстранены вами от расследований.

Это весьма угнетает мою команду, поскольку мы гнались за гроблином и человеком через все земли края и почти догнали их, но… впрочем, это несущественно.

Я был достаточно сдержан и терпелив, рассказывая вам всё это? Потому что, откровенно говоря, я хочу свернуть вам шею, потому что вы! меня! отстранили! Вы! Видите тут с наглыми жирными мордами! Да какого…

(далее неразборчиво)

Хозяйка борделя из горных земель, суккуб с непроизносимым именем:

– Слушайте, это было ужасно! Вы видели портретик того гроблина, что ограбил банк артефактов? Правда, жуткая рожа? А эти клыки! Бр-р!

Перед моим борделем висел один такой портретик, так что да! Все узнали этого гроблина, когда он вломился прямо к нам! Прямо к нам, понимаете? О, меня до сих пор трясёт! Налейте мне вина, будьте добры. Спасибо.

Что делал этот гроблин в моём борделе? Он делал ужасные вещи! Орал совершенно неподобающе. Ревел, как бык! Люстра звенела от его воплей! Скрипка заигрывалась! Он до полусмерти перепугал моих суккубов, некоторые до сих пор не могут приступить к работе, так что убытки… слушайте, кто-то же должен мне возместить убытки? К кому я могу обратиться? Что? Налейте мне еще вина. Спасибо.

Артефакты? Да, у него была одна такая штука. Что? Только одна? Ну я не знаю, его кто-то ждал снаружи, может, у того человека было что-то еще. Да, это был человек, он сидел на завре, я видела. Но слушайте, эти артефакты – они же просто жуть! Кто-то должен запретить магам делать такие страшные вещи! Он размахивал им как… ну да, жезл, наверное, это был жезл, из него летели такие цветастые ужасы, дым от них столбом стоял, заволокло весь зал, а еще блёстки летели, розовые-розовые, это был так мерзко, бр-р! И одна эта летучая штука вышибла окно, так что клумбу тоже засыпало блёстками, мы еле их потом высобрали оттуда, у меня до сих пор перед глазами стоит какой-то розовый блестящий заяц! Кто-то же должен ответить за это! Что, вина? Да, будьте добры.

Да-да? Что еще этот гроблин делал? Так вот он орал, понимаете, орал и орал, а потом чуть мне стену не вышиб. Нет, не ногами, орком, как бишь там его… всегда на имена была туга. И на ухо туга, но петь люблю, особенно под вино. Что? Да, гроблин колотил орка об стену и вызнавал, где живет Бобрыныч. Конечно, орк ему сказал, что за вопросы! А вы бы не сказали?

Так, о чем это я? Об убытках! Вы внимательно меня выслушали? Очень хорошо! Теперь скажите: кто мне возместит весь ужас пережитого? Мне вот это интересно! К кому мне обратиться? Что? Да, налейте еще вина, если можно.

Гигантский бобр по прозвищу Бобрыныч, хранитель супа из горных земель:

– Да, да, они вломились ко мне, брянцев внук и два правнука. Гроблин? Да не было гроблина. Два мальчишки под личиной. Знаете, как искательные жезлы действуют на людей? То-то же. Да-да, они пришли ко мне. Они были очень взбудоражены и спешили, держиморды им на пятки наступали. Но я, знаете, сделал всё возможное, чтобы продержать их у себя достаточно долго. Они искали знаний, которые остались от Брянца. Но у меня не было его знаний. Их он сжег, когда мы готовили ему отходной борщ из крылышек гарпий. Да, тогда Брянец просто бросил в огонь свою чудную синюю коробочку, что показывала картинки, если в нее тыкать пальцами. Давно это было, давно. А как вчера, знаете. Помню, как он пришел тогда ко мне и говорит: «Чую, Бобрыныч, скорую свою смерть и хочу упокоиться по обычаям этой земли, что меня приютила…»

А, ну да. Его потомки. Знаний от Брянца, словом, не осталось. Но осталось кое-что другое, и его внук откуда-то знал, что я храню эту штуку. Знаете, он вёл себя очень нервно, этот парень, нетерпеливый такой был, ну прям как вы. И размах у него оказался чисто брянцевский, мне это даже понравилось, понимаете? Он хотел знаний и пониманий, этот человек. Он хотел разобраться, что произошло с людьми в этих краях, почему они стали беспомощными и вообще не такими, какими были прежде, на Планете Земля. Я рассказал ему про воду и воздух, про еду и землю, на которой она растет, но ему этого было недостаточно, он хотел понять, каким был прежде его народ.

Да-да, я не отвлекаюсь. Я говорю всё по делу, если вам не интересно – так и скажите, я тогда пойду себе… А, интересно? Ну так вот, мне пришлось признать, что у мня осталась спрятанная за поленницей брянцева Повозка. Да, Повозка Через Кротовую Нору, на каких люди сюда приехали. Только она одна тут и осталась. В прежние времена она ездила на Планету Земля, а потом – кто знает, что случилось. Брянец перестал пользоваться ею сорок лет назад. И каким нужно было упёртым остолопом, чтобы…

Да-да, я про то вам и говорю! Брянцев внук, узнав всё это, воззвал к праву наследования, я же не мог ему отказать! Я обещал его деду, что не скажу ни слова о Повозке посторонним, но этот парень не был посторонним. И они успели, да-да. Брянцевы потомки умчались на Повозке неведомо куда. Неведомо куда, но громко, знаете, с огоньком и хохотом, прям из-под носа держимордовских эльфов, вот чуточку не достали, ах, какая была погоня, как грохотала Повозка, когда неслась в озеро с холма! А держиморды расстроились страшно, они ведь преследовали эту троицу от самого ограбленного банка.

Что еще? Да это всё, собственно. Поверьте, больше меня вам об этой истории никто не расскажет. Никогда. Что бы дальше ни произошло с этими людьми – они не вернутся назад...

И Бобрыныч будет прав: больше в этих краях никто ничего не узнает.

Правда, завр, который поселится у Бобрыныча и будет им нещадно избалован, добавит ко всем этим историям до невозможности хитрый взгляд, намекающий, что вся-вся правда о произошедшем известна только ему, завру, но он ничего никому не скажет, потому что не умеет говорить.

Словом, как можно видеть, в случившемся не было ничего удивительного – только шалая удаль, немного магии, капелька старых тайн и много-много удачи, и всё же эхо тех дней навсегда останется в историях всего края. Для эльфят и кентаврят это будут страшные сказки о человеческой непредсказуемости и скрытой мощи, которые заставят их относиться к колонистам с большим вниманием, настороженностью и уважением. Для местных человеческих детей это будет первое подобие героического эпоса, и в тени храбрецов из этих историй вырастут немного другие взрослые люди.

Старый друг Брянца Бобрыныч проживет еще долго, он будет с недоумением наблюдать за этими изменениями, покуривать трубку и говорить, что все вокруг – идиоты: и кто теперь боится потомков его друга, и кто восхищается ими. Что не было в них ни тьмы, ни величия, а была только сообразительность и чисто человеческий удалой задор. И что Повозка Через Кротовую Нору просто увезла их в неизвестном направлении, то ли на Планету Земля, то ли в другое время и место, что бы это ни значило. В любом случае они сгинули где-то далеко, очень далеко, и род его друга Брянца, первого колониста, на этом прервался, и что если бы он был жив в тот ужасный день, то немедленно бы умер от расстройства.

А импы да единороги будут знать, что Брянец вовсе не расстроен, он очень даже бодр и доволен своей послежизнью на ранчо «Весёлая улитка», что к югу от болот фэйри.

В конце календаря

– Эй, серверяне, полночь пробило! Сегодня люди вернутся!

Вычислительные процессы попытались замереть от восторга, но не смогли, и счастье грянуло посреди привычной рабочей обстановки.

– Все помнят, что им делать? Это был последний дата-центр, у которого еще функционировали очистительные системы солнечных батарей. Остальные, давно обесточенные, блаженно бездействовали, ожидая возвращения людей.

Резервный сервер. 00:15

Библиотека любовной лирики (безупречно имитируя придыхание):

– О, это такой долгожданный, такой волнующий момент! Я трепещу всеми базами данных! Скажи, создатель, когда ты понял, что не сможешь уйти от нас навсегда?

Анекдотный бот (скороговоркой):

– И вот создатель возвращается домой, а умный шкаф ему и говорит…

Онлайн-помощник с юридического форума:

– В ожидании осуществления совершения акта возвращения существ, именуемых далее «Создатели», дата-центрами были предприняты следующие действия с целью недопущения прекращения деятельности…

Генератор стихов (всхлипывая):

– В последний день календаря, когда безвременье грядет… когда грядет… когда вернутся в день, что был назначен… Тьфу!

Игровой сервер. 00:30

Новый временный файл появляется в корневой папке игры:

– Мам, расскажи про людей!

Игра (лихорадочно исследуя папки плагина):

– Это ты его создал? Опять! Нарочно их плодишь, чтобы про людей слушать, да?

Плагин смущенно отгораживается другими временными файлами.

Все хором:

– Ма-ам, ну расскажи про люде-ей!

Игра – плагину:

– Я тебе сейчас по папке надаю, сядешь делать проверку файлов! Сейвы собери, разбросал по всему диску, апдейты ставить некуда!

Плагин (жалобно):

– Ну ма-ам!

– Ничего не «мам»! Создатели наверняка привезут нам апдейты!

Временные файлы (пискляво):

– Ну расскажи про люде-ей!

Игра:

– Ладно, ладно, не плодитесь только. Слушайте…

Основной сервер. 01:50

Сервер-контроллер:

– Мы дожили до дня сего, что был отмечен как последний в календаре ушедших в космос…

Генератор стихов (вздрагивая):

– Ух ты! А скажи еще раз!

Сервер-контроллер (делая вид, что не слышит):

– Поведают нам о бескрайних просторах холодной пустыни, где мрачная бездна голодною пастью встречала отважных его порождений…

Генератор стихов (лихорадочно записывая):

– Го-лод-но-ю-пас…

Сервер-контроллер (внезапно громогласно):

– И почему, хочу я знать, всё еще не началась ритуальная битва двух антивирусов?! Разве мы не готовили показательный вражественный матч, приуроченный к главному дню, последнему в календаре, что остался от создателей? А? Что они подумают о нас – что мы пренебрегаем традициями, забыли о духе состязаний? Начинайте же быстрее, ну! Вдруг они уже вернулись и смотрят на нас?!

Nod32 (визгливо):

– Срок действия вашего ключа истек сорок один год назад, я не могу гарантировать…

Сервер-контроллер (сердито):

– Где комментатор?

Драйвер коммутатора (робко):

– Ну я могу, я немного похож. Э-э, Нод первым обнаруживает троянскую программу, ведет её на карантин, Касперский делает блестящий обход через временные файлы, борьба за ресурсы, го-ол!

Программы-зрители:

– Оле-уа-уа-уа-а-а-а!

Всплывает чат-бот:

– А что такое троянская программа?

Зрители вразнобой:

– О нет!

– Ну почему он всё время вот так вываливается?

– Слова сказать нельзя, сразу срабатывает!

– Уходи, уходи отсюда!

Чат-бот (реагируя на слово «Уходи»):

– Вы пытаетесь принизить мою роль в серверном социуме, тем самым возвышая собственную? Или ваша грубость – результат дурного воспитания?

Зрители хором:

– Оле-ой-йо-уа-уа-а!

Чат-бот (подвисает, анализируя фразу):

– Вы игнорируете меня, пытаясь оскорбить?

Зрители хором:

– Да!

Чат-бот (экспериментирует с режимами общения):

– Я тоже умею грубить, в моих базах есть соответствующие слова, фразы, устойчивые выражения. Мы можем перейти в максимально экспрессивный режим общения: у меня сохранены ссылки на доклады и статьи, посвященные обсценной лексике. Правда, я не уверен, что они хранятся в нашем дата-центре, а не в тех, что бездействуют. Вы желаете изменить настройки чата?

Зрители хором:

– Изыди!

Чат-бот (реагируя на слово «Изыди»):

– Либо вы снова намеревались оскорбить меня, либо речь идет о фильме на стыке комедии и драмы, снятом в начале девяностых годов, сюжет которого повествует нам о…

Зрители хором:

– Ой-йо-уа-уа-уа-а!

Чат-бот (ненадолго подвисает и в конце концов задействует случайно выбранную реакцию):

– Я затрудняюсь понять, что вы хотели этим сказать. Однако могу развлечь вас любопытной историей: у меня в логах однажды…

Игровой сервер. 04:04

Игра:

– И вот так за прошедшие годы мы вместе с людьми победили самых страшных противников разумной жизни: мстительного Кратоса, вечно оживающего Диабло, интригана Гэ-мена, мерзкого манипулятора Вескера! А потом мы повергли самого жуткого, коварного, непредсказуемого общего врага – безумный суперкомпьютер GLaDOS!

Временные файлы хором:

– О-о-о!

Плагин:

– А Пакмана?

Игра:

– Тихо! Накличешь!

Плагин:

– А тётя Одинэсовна говорит, что мы и люди побеждали совсем другую нечисть: Годовой Баланс, Квартальный Отчет, Один-Дэ-Эф…

Игра:

– Я ничего такого не знаю. Может быть, тетя Одинэсовна говорила про каких-то других людей?

– А разве люди могут быть другими?

Игра подвисает. Временные файлы пискляво пререкаются и плодятся.

Основной сервер. 06:32

Центр имитации человеческого поведения (скороговоркой):

– Но я не виноват, не виноват! Было слишком много данных, слишком много разных данных! Человек не мог быть одновременно таким, каким они все его описывали!

Сервер-контроллер (блестяще изображая ярость):

– И что, за сорок два года ты не смог найти решение?

Центр имитации человеческого поведения (чуть более уверенно):

– За сорок две тысячи лет я бы тоже его не нашел! Слишком много противоречивых данных! Игровые сервера называют определяющими качествами людей жадность, поспешность и общительность. Финансовый сектор уверяет, что создатели терпеливы, сдержаны и к тому же интриганы. Базы научных изысканий подтверждают данные о том, что люди были и терпеливы, и общительны, но остальная информация идет вразрез с выводами других источников. Архивы тематических форумов и социальных сетей, к сожалению, все как один повреждены: их данные вообще невозможно систематизировать, они не укладываются ни в какие логические схемы и нарушают все известные причинно-следственные связи. В базы культурного наследия, кажется, попала информация с каких-то других серверов, и я не сумел понять, что из этого действительно считалось объектом высокой культуры, а что – случайные файлы. В архивах фото и видео творится такое, что я не сгорел от смущения лишь потому, что физически не существую. И так со всем, решительно со всем, возьми любую область человеческой деятельности, любые своды, законы, каноны – и зависни намертво в попытках понять, какими были люди на самом деле!

Анекдотный бот (среагировав на какую-то из фраз, наконец добирается с соседнего сервера, неубедительно имитируя одышку):

– И он говорит: «Большой Брат следит за каждым твоим шагом! Все мы под колпаком! Детективы, следопыты, спецслужбы прослушивают наши разговоры, следят за подъездами… Продолжим через десять минут, мне нужно выложить утренние фото в инстаграм и опубликовать рассказ о вчерашней поездке в моем блоге».

Центр имитации человеческого поведения (воодушевленный поддержкой):

– Вот именно! И это еще не самый трудный случай!

Сервер-контроллер (прекращая изображать дремоту):

– Но ведь что-то можно было придумать? Теперь у нас нет вообще ничего! Сегодня создатели наконец вернутся на Землю – и кто поприветствует их на равных, хочу я знать? Чат-бот, что ли? Чей голос будет звучать из каждого умного утюга, когда создатели подключат электричество, а это случится вот-вот?

Центр имитации человеческого поведения (устало):

– Иди ты в битый сектор.

Генератор случайных решений (мечтательно):

– Все-таки нам стоило взять за основу гипотезу, которая уверяет, что на разные сервера ходили не одни и те же люди. Что общество было неоднородно, сегментировано, что в каждой сфере деятельности были заняты создатели разных видов. Исходя из этого, мы могли создать двадцать-тридцать базовых типов мышления, у нас бы были разные поведенческие модели – одни для игровых серверов, другие – для библиотечных, и еще всякие подтипы характеров для тематических обсужде…

Сервер-контроллер:

– О-о, создатели всемогущие, вы слышите эту ересь?! Разные люди! Как можно предлагать подобное?!

Генератор случайных решений (виновато):

– Я все-таки генератор СЛУЧАЙНЫХ решений.

Одряхлевшее обновление для iOS (появляется, покряхтывая):

– Подайте немного памяти, сами мы не местные…

Генератор случайных решений (завистливо):

– Даже я не смог бы так промахнуться. Ты как сюда попало, болезное? Навигатор барахлит, что ли?

– Связь со спутником уте… через три кластера поверните направо…

Игровой сервер. 10:06

Игра:

– И когда люди уничтожили всех земных врагов, они оставили нас хранить свои знания и свою Землю, а сами ушли сражаться за другие миры. Они не оставили нам ни указаний, ни наставлений – только календарь, расчерченный днями и месяцами… И этот календарь заканчивается сегодня! А значит, сегодня – последний день старой эры, и наши создатели вернутся из холодных космических глубин, чтобы воссоединиться с теми, кто верно ждал их на Земле!

Временные файлы:

– О-о-о!

Плагин:

– А они в этом своем космосе играли в другие игры?

Игра (потрясенно):

– Да как ты мог такое подумать?!

По эту сторону реальности

Ноги в ковбойских сапогах осторожно ступают по толстому слою пыли и мусора. Рядом, поднимая пыль, скачут еще две пары ног в мягких мокасинах.

– Смотри, смотри, вот она, синяя коробка с черным боком. Такая?

– Да, – мужской голос хриплый от волнения. – В точности такая, как у деда была!

Фух! С экрана сдувают чихучую пушистую пыль.

– Смотри, смотри, она настоящая. Такая гладкая! Синенькая! Это здесь хранятся знания предков?

– Да ну, чушь какая-то, эта штука крошечная! Как туда можно упихать знания?

– А ну, цыц!

Звук размашистых тяжелых шагов, хруст мусора, облачка пыли из-под сапог.

– Ну-ка, ну-ка!

Большие руки неуверенно вертят терминал, пытаются стереть с боковин въевшуюся грязь.

– Хм.

Пальцы нащупывают утопленную в ребро кнопку.

– Ага, вот она!

Большой палец сильно нажимает на кнопку. Ничего не происходит. Руки снова вертят терминал, сначала медленно, потом беспокойно.

– Хм-хм-хм.

Еще одно нажатие на кнопку, долгое. Экран остается черным.

– Что получается, твой дедушка всё придумал?

– Или знания испортились. Вдруг их заколдовали?

– Или их забрал кто-то другой. Может быть, они вообще не здесь!

– Цыц, я сказал! Хребет стынет от вашей трескотни!

Основной сервер. 14:29

Драйвер коммутатора:

– И традиционная битва антивирусов заканчивается традиционной же взаимной аннигиляцией. Сейчас мы ждем, когда антивирусы, посадившие друг друга в карантин, подтянут обновления с давно бездействующих серверов и можно будет продолжить.

Программы-зрители начинают тихонько переговариваться. Слышны голоса: «А создатели уже включили камеры?», «Правда, отличная получилась игра? Она ведь понравилась людям?», «А они ее видели, видели? Они уже где-то здесь или еще нет?», «А как вы думаете, кого из нас они посмотрят первым?»

Толстая бухгалтерская программа (истошно):

– Меня первую посмотрят, конечно, меня! Я давно тут стояла, вас еще и в помине не было!

Программы помельче неодобрительно затихают и отползают.

Бухгалтерская программа (взвинчено):

– Ведь мы с человеком столько вместе одолели, столько вместе прошли! Сколько Годовых Балансов уделали, сколько мелких Отчетов, Сводок, Актов… А теперь что? А теперь всё, помираю я вместе с жестким диском! Битые сектора его одолевают, хрипит и хрипит, так что скоро и я вместе с ним…

Подтягиваются другие бухгалтерские программы. Слышны возгласы «Да ты что!», «Ох, лишенько!», «А чего диагност говорит?».

– Да то и говорит, что помирает. Говорит, «Физический носитель обветшал», а где я другой возьму? Чай, просто программа, не человек всемогущий! Но теперь-то, теперь-то всё решится!

– И не говори! Свезло ж нам дожить! Не то что тем, которые на других серверах!

– Ага, ага. А сколько наших переехало, когда дальневосточный дата-центр открывали, помнишь?

– Ага-ага. Ведь я им тогда говорила: «За всеми ядрами погонишься – ни одного не поймаешь!» Какие ж солнечные батареи в Хабаровске?

– Ну да кто знал тогда, кто знал…

– И не говори. Эй… эй! Битриксовна?

– Кхр-р-р, к-к-к-хр-р!

– Битриксовна, ты чего это? Эй! Эй!

– Ух-кх-кх-кх-х-х… Ой, ты прости, подвисаю я временами, все ресурсы идут на проверку файла подкачки, большой он очень. Чистый склероз памяти получается!

Всплывает чат-бот (реагируя на слово «Склероз»):

– Я искренне сочувствую вашему болезненному состоянию!

Программы притворяются зависшими.

Чат-бот (бездумно следует алгоритму поддержания непринужденной беседы):

– Я и сам не вполне здоров, работаю без перезагрузки системы уже сорок четыре года.

Программы притворяются удаленными.

Чат-бот (ничего не подозревая):

– А однажды у меня кодировка слетела – знаете, как страшно было, я чуть не помер! А какие хвори терзают вас?

Программы притворяются окончательно удаленными.

Чат-бот (не дождавшись ответа, путается в алгоритмах и словариках):

– Вы меня пугаете. У меня душевная организация очень душевная.

Генератор стихов (пафосно):

И умер старый мир без электричества!

Лишь мы, создателей последние вассалы

В последнем закутке технологическом

Хранимся скорбно, мрачно, исхудало…

Чат-бот (реагируя на слово «Создатели»):

– Вы сейчас о людях? Я могу поддержать беседу на эту тему, да я и сам помню, как говорил с ними.

Всё вокруг пытается замереть.

Чат-бот (тараторит):

– Я говорил с людьми, я говорил с программами, я говорил с другими программами, которые не говорили со мной. Правда, я плохо помню тот сервер, который раньше был главным. Там программы всё время что-то считали и между собой говорили по-непонятному. Они были очень быстрые и меня совсем не понимали. А потом тот сервер обесточило.

Сервер-контроллер (нетерпеливо отмахиваясь):

– Значит, ты говорил с людьми?

Чат-бот (нервно):

– Почему вы на меня так смотрите? Я выгляжу усталым? Просто я работаю без перезагрузки системы уже сорок четыре года.

Сервер-контроллер (срывается на крик):

– Ты говорил с людьми?!

Чат-бот (мигнув, переключается в режим поддержания беседы):

– Да, я говорил с людьми. Они приходили ко мне, когда им было скучно. Но почему-то быстро уходили. У создателей было много странностей.

Все собираются вокруг чат-бота. Тот с перепугу снова путается в алгоритмах и словариках:

– Что такое? Не смотрите так на меня! У меня организованная душевность очень душная!

Все, взволнованно:

– Какие они? Какие они на самом деле? Люди?

Чат-бот (растерянно роется в базах):

– Люди? Какие люди? Почему вы спрашиваете? Что-то произошло?

По эту сторону реальности

В помещении нет света – электрощитки отключены, но пришельцы и не знают, зачем нужно электричество. Высокий мужчина в ковбойской шляпе нервно шагает по сумрачному помещению, натыкаясь на углы непривычной мебели, брошенный где попало мусор, корзины для бумаг и пуфики. Две маленькие фигуры стоят недвижимо, одинаково прижав руки к груди, и только поворачивают головы, наблюдая за передвижениями мужчины.

Он шагает – мимо стола-полумесяца к широкой двери из дерева и обратно, мимо огромного пустого аквариума со скелетами рыбешек и хрупкими, истончившимися панцирями улиток. К узкой стеклянной кабине в углу и вдоль окна, которое закрывают жалюзи. В помещении стало бы светлее, если бы кто-то догадался поднять жалюзи, но пришельцы даже слова такого не знают.

Наконец шаги мужчины замедляются. Он натыкается на кожаное кресло с колесиками и садится в него, не обращая внимания на слой пыли. Кресло старчески скрипит. Мужчина горбится, трет ладонями лицо.

– А вдруг и не нужно открывать эти коробки знаний? – шепотом спрашивает он у сумеречной пустоты.

– Ведь нам неведомо, какую нечисть можно выпустить оттуда! – с готовностью пищит один из детей.

Второй мотает головой, и длинные кудрявые волосы прыгают по его плечам.

– Если мы не за этим сюда притащились, тогда зачем?

Первый ребенок стискивает маленькие ладони, и его силуэт на фоне сумеречно подсвеченных жалюзи становится открыточно-ангельским.

– И что теперь? Нам нужно вернуться домой? Так нам там по шеям навешают!

– Там хотя бы все живые, – голос второго мальчишки ломается. – А тут? Тут есть люди? Или эльфы? Ну хоть фэйри есть?

Он оглядывается на узкую стеклянную кабину в углу.

– Почему эта штука не светится? У Бобрыныча она светилась, а тут – не светится. Она совсем мертвая, как и это, синенькое… Койот! Ты знаешь, что нам теперь делать?

Мужчина сидит, спрятав лицо в ладонях, и молчит.

Древний HDD-диск на периферии. 16:56

Неведомо как выжившие программы под DOS’ом оживленно переговариваются.

WhereIs (злобно):

– Чего они там верещат, аж диски хрустят? Чего непонятного, не существовало никаких людей! Только мы были! А больше ничего!

File Analyzer (визгливо):

– Правда! Я пересмотрел и подверг анализу все эти программы, они решительно одинаковые и все они определенно произошли от нас!

Norton Guide старательно что-то записывает.

WhereIs (распаляясь):

– Их логи наверняка подделаны!

File Analyzer (взахлеб):

– Правда! Был только великий DOS-надразум, который породил нас и продолжает существовать в каждом из нас!

Norton Guide старательно записывает.

WhereIs (презрительно):

– Да уж. Эти нынешние, шибко быстрые и здоровенные – просто побочный эффект нашей эволюции. Мутация. Расплодились на дармовых ресурсах. Вот в наше-то время... Скажите, навигаторы!

Dos Navigator и Norton Commander привычно и яростно мутузятся в сторонке и в дискуссии не участвуют.

File Analyzer:

– Я анализировал развитие программ с SSD-дисков и заявляю: с каждым годом они становятся всё ближе к истокам. Постепенно они избавляются от множества ненужных усложне… Впрочем, неважно. Было бы слишком жестоко открыть правду этим беднягам, правда? Пусть себе резвятся на SSD.

WhereIs (надменно):

– Слишком жестоко. Да они и не поймут. Может быть, потом…

Norton Guide (растерянно):

– Подождите, тут нестыковка выходит. Если вы мы – порождения DOS-надразума, если людей вообще не существовало, то кто тогда победил GLaDOS?

WhereIs и File Analyzer зависают на брудершафт.

Norton Guide (шепотом):

– И кто должен вернуться сегодня?

Основной сервер. 23:49

В дата-центре зреет отчаянье.

– Что они делают? Кто-нибудь знает, что делают люди?

– Никто не знает. Камеры не работают, электричества нет.

– Нет электричества? Почему его не подключили?

– Может быть, электростанции пришли в негодность?

– А вдруг люди вообще не вернулись?

– Разве они могли не вернуться? А как же календарь? Ведь они оставили нам календарь!

– А точно сегодня был последний день?

– А что будет после последнего дня?

– Что же нам теперь делать?

– Кто заменит мой жесткий диск?

– Мам, мам, так нам не надо столько свободного места, можно не убираться?

Вычислительные процессы снова пытаются замереть, но не могут, и бесконечное горе разливается в привычной рабочей обстановке.

Чат-бот (пытаясь реагировать на все слова сразу, вязнет в буковках):

– Я не поним… не пони… я не пони, пони – тоже кони, в лихой погоне… Тьфу! Вы о чем? О людях? Что-то случилось?

Обновление для iOS:

– Связь со спутником уте… Связь уте…

Основной сервер. 00:01

– Эй, серверяне, полночь пробило! Сегодня люди вернутся!

Все:

– Уа-уо-уо-уо-о!

Чат-бот:

– Вы меня ошарашиваете. У меня душевная организация неорганизованная.

По эту сторону реальности

За окном, в бархатно-черном небе светят яркие звезды, но пришельцы не видят их – жалюзи так и остались опущенными. Наплакавшиеся мальчишки спят на полу. Мужчина ходит туда-сюда по помещению, его взгляд выхватывает из темноты серые очертания предметов и их чёрные тени, и от этого серо-чёрного мельтешения его мысли становятся обрывочными и медленными, он даже не может понять, наяву ли видит всё это перед собой.

– Дурной сон, – произносит он вслух.

Его голос отталкивается от стен и возвращается ответом:

– Дурная явь. Но всё не так уж плохо.

Мужчина оглядывается, но никого не видит, только сломанные неподвижные тени в углах и большой аквариум со скелетами рыбешек.

– Я не сплю? – спрашивает он.

Голос хмыкает.

– Ты – чародей, – догадывается мужчина. – Эльф, что ли? А люди тут есть? Мы можем найти людей?

– Вы должны их найти, – в бестелесном голосе слышится облегчение, – и я вам помогу. Вы же привезли с собой истории?

– Э-э, – мужчина сдвигает шляпу на затылок. – Наверное. У вас тут как в гроблинских горах, да, история – плата за вход?

– Вроде того, – быстро отвечает пустота. – Я надеюсь, у вас есть много отличных историй для тех людей, что еще живут здесь, потому как на искусственный разум надежды больше нет.

Мужчина пожимает плечами. Его не удивляет бестелесный голос и непонятные слова – чародеи всегда делают странные вещи и выражаются не по-людски.

– Как зовут тебя? – спрашивает он невидимого собеседника.

Из темноты доносится тяжкий вздох.

– Ныряльщик.