Нянька

Глава 1

Петечка Бобров с трудом сохранял на лице пристойное для юноши его лет выражение. Головой не вертел, глаза не пучил, рот от удивления не разевал. Маэстро Луи, седой, полуслепой, желчный старикашка, учивший всех благородных недорослей Бобринского уезда этикету, мог бы сейчас довольно проворчать — не самый его прилежный ученик стал эталоном воспитанного, правильного аристократа.

Хотя...Петечке... Какому Петечке? Так его звала матушка да сестрицы. Петр Романович Бобров, наследник рода боярского, не простого, а столбового. Опоры трона князя-кесаря, что Русью державной правит абсолютно и единолично.

Петечка вздохнул— вокруг чудеса, о которых он в книгах лишь читал, да в газетах видел на фотографиях. Ну и в лентах синематографических. Гудят паровозы, звякает за зданием вокзала невидимый отсюда трамвай. Дымя чадно из трубы, паровой кран, свистя тросами по блокам, грузит какие-то ящики на платформы. Мигают электрические сигналы, столь яркие, что даже ясный день им не помеха. А народ? Толпы снуют везде, один другого чуднее. Понятно: столица губернии, славный град Владиуральск.

От чудес научных, от непонятной суеты, запахов и звуков, доселе неизвестных, внутри себя Петька чувствовал робость непонятную... Да что говорить, маменька его, строгая и властная боярыня Василиса Ингваровна, рослая и статная для своих лет, державшая немногочисленную дворню в ежовых рукавицах — сделалась маленькой и тихой. Семенила, уцепившись за руку первенца, ойкала пугливо от гудков, от парового шипения. Только сейчас Петечка понял, как она постарела, как отстала от времени: в старинном платье, в нелепой, немодной ныне шляпе, широкополой, с цветком, более уместной на голове в начале века, тридцать лет назад, матушка казалась сейчас инородным пятном. Древней куклой, вытащенной на свет из чулана бабкой — внучке поиграть. Да начавшей ругать капризную непоседу, де, в её годы, бабуся души не чаяла в игрушке, дескать, все подруги завидовали, ни у кого такой не было...

Сам-то Петька выглядел подходяще: серая шинель, летняя, лёгкая, форменная фуражка с красным околышем, лакированным козырьком, с золотой кокардой. В строгом черном френче с жёстким стоячим воротничком, с рядом пуговиц из самого благородного металла, в форменных брюках, начищенных новеньких ботинках — настоящий красавчик. Аристократ, властелин духа, верный сын отечества и вассал князя. Воротник душил, неразношеные ботинки жали, в шинели было жарко, а пуговицы и кокарда — на самом деле не золотые, а позолоченные, из серебра.

Только выбитые на них буквы и герб— это не умаляло: горный пик, стилизованный под треугольник, и три языка пламени над ним. И аббревиатура по кругу: «ВКМУ». Магический Университет — один из лучших в мире.

— Петр Романович Бобров? Наследник рода боярского? — скрипучий голос разрушил пелену сладостных мечтаний о будущем.

Петечка хотел важно кивнуть,с достоинством, как положено взрослому мужу. Но маменька всё испортила.

—Он это, — торопясь, ответила за него.

Дёрнув с досады рукой, показывая этим неудовольствие опекой, Петька поворотился к говорившему. Впрочем, матушка от волнений, похоже, демаршей родной кровиночки даже не заметила.

—Аксель, Цезарь Евграфович, чиновник по особым поручениям при канцелярии Его княжеского величества, — неприятным голосом представился незнакомец.

Кстати, он тоже казался инородным телом тут, на вокзале губернского города. Только его эта инородность была иного толка.

Столичный шик супротив провинциальной отсталости: черный костюм-тройка с отливом, будто вороново перо; узконосые штиблеты, чудные для этих мест; на голове — котелок, хотя все здесь носят цилиндры. Платок шейный пестрый, заколот булавкой с синим камушком. Сам господин чиновник — черноволос, смуглокож, похож этим на цыгана. Брит начисто. Пахнет цветами. Усики над верхней губой — ниточкой. На пальце указательном, на правой руке — перстень золотой, с большим прозрачным кристаллом.

Боярский сын заробел— ишь, какой важный, наверняка каждый день видится во дворце с князь-кесарем, всё ему докладывает да рассказывает... Какой блестящий вельможа...

Удостоверившись,что юноша именно тот, кто ему нужен, господин Аксель поставил галочку в списке супротив нужной строки, выдал Петьке жетон с тем же гербом и буквами да указал, куда идти.

Впрочем, до цели оставалось совсем чуть: пара шагов. Три вагона, сцепленных один за другим. Темно-красных, в княжьих родовых цветах. С большими зеркальными окнами, широкими дверями. Остальные тоже ничего, синие, красиво смотрятся, но все ж не так... Чувствуется инаковость, отличие. Сразу понятно — у Петеньки богаче и роскошнее. По крайней мере, ему так казалось, хотя, кроме цвета, различий и не имелось.

Бравый кондуктор, умело, не глядя, никелированными щипцами щёлкнул по билету, с треском оторвал половинку его, самую красивую — с золотистой полосой. Только после этого ритуала железнодорожник освободил проход, дежурно пожелав счастливой дороги. Следом за Петькой в вагон полезли Селиван и Петруха, кучер и лакей, тащившие багаж. Задиристые, спесивые, наглые дома — тут они себя вели тихо, покорно слушались проводника, указывавшего им, куда нести и складывать чемоданы.

Сам Петенька остался в проёме— прощаться с маменькой. Он сурово смотрел на неё, шмыгал независимо носом, но в глазах предательски щипало, взор мутился от слёз. Тем временем раздался удар колокола, свисток; стоящий на перроне кондуктор поднял красный флажок. Заревел гудок, вагон дёрнулся, звякнув сцепкой. Вежливый проводник попросил господина отойти, — надобно двери закрыть. Матушка махала вслед платочком, крестила поезд. За узкими стёклами проплывал перрон, люди, вокзал; брели к барыне Селиван и Петруха, выбравшиеся из вагона неведомо как.

Купе Петечке понравилось. Он, конечно, первый раз в таком ехал... Да и вообще, пользовался железной дорогой нечасто — а всё ж понимал: дорого тут. Диваны нижние мягкие, верхние полки — широкие, лестнички туда бронзовые, в завитушках — красивые. Дерево, кожа, блестящий металл. Стол удобный, окно большое — открой занавеску и любуйся пейзажами. Вверху что-то шумит, дует из сетки свежим воздухом. На стене, у изголовья — несколько кнопок. Побоявшись немного, Петька начал их нажимать по очереди: оказалось, ничего страшного — свет включался, вентиляция стала сильнее, холод сверху сменился теплом. Под конец экспериментов заявился проводник, дескать, чего ваша милость изволит, зачем вызывали. Не растерявшийся Петенька попросил чаю — всем известно, в поездах он положен проезжающим. Спустя минуту на белоснежной салфетке парил стакан в подстаканнике, на блюдце лежал колотый сахар и щипчики для колки оного, если готовый покажется крупноват. Выудив из багажа свёрток с домашними пирожками, Петенька принялся обедать, вспоминая недавнее прошлое.

Будущее Петра Романовича, наследника рода Бобровых, известно было досконально. В шестнадцать лет, окончив домашнее обучение, отправится он в уездный город Бобринск, в гимназию. Там, отучившись оставшиеся четыре года, получив аттестат, юноша поступит на службу, в канцелярию при городском голове. Женится на приличной деве, родит наследников... Пять-семь лет чиновной карьеры (пока батюшка не умрёт), а дальше — боярин Петр полновластно воссядет в вотчине своей, чтоб править домочадцами и холопами своими. И так до смерти — неся славу древнейшего рода Бобровых в века...

Был ещё один путь, гораздо приличнее первого: армия, а точнее, гвардия. Только он для недоросля оказался закрыт по многим причинам.

Во-первых, древний обычай записывать в полки со младенчества достойных людей — прекратился. Теперь служить надобно стало с низов, либо отучившись на мичмана, прапорщика и т.д. Папенька Роман успел. В восемнадцать лет отправился в столицу, во град Владимир, в гвардейский полк Владимирских стрелков. Там он сразу начал карьеру с юнкера, через неделю став порутчиком, под началом старших товарищей постигая нелёгкую военную науку. Стоит сказать наперед — служба Романа Боброва подкосила и так невеликие средства рода... Немало требовала столица, бешеных денег стоила жизнь гвардейца. Служил папенька славно, от ратных подвигов не увиливал: быстро научился в карты играть, выпивать залпом бутыль шампанского, саблей горлышки отбивать, лазить ночью в окна к дамам, с шиком носить мундир. Ну и мёртвецки пьяным — маршировать на плацу так, что высочайшее начальство ничего не замечало.

Жизнь такая чрезвычайно нравилась молодому Боброву, а меж тем шутки скучающих гвардейцев становились всё злее. Закончилось всё закономерно: на Рождество офицеры полка ударились в беспробудный кутеж. Много всего случилось в бесконечном весёлом безобразии, сдобренном вином... Апогеем стало запряжение в сани медведя. Пусть зверь ручной — жители столицы об этом не знали. Сами гвардейцы зачернили лица сажей, намотали на себя куски тканей, на головах соорудили чалмы, да приделали борды из пакли и кудели. Скандал случился бы и из-за этого... Но такой, нестрашный; наоборот, попавшие на гауптвахту стали б в народной молве героями-лихачами, молодцами-удальцами. Не свезло... На набережной Клязьмы сани остановили городовые. Пьяные офицеры покидали их на лёд, сбросив с берега. Унять бузотёров явился сам столичный обер-полицмейстер, седой генерал с наградами, вхожий во дворец князя. Хмельная кровь, бегущая по жилам, сделала своё: с него содрали шубу да посадили верхом на медведя. От страха и унижения генералу сделалось дурно, случился удар...

Такое уже не замять.Отцы глупых повес напрасно обивали пороги чиновников; те, легко берущие серебро, ныне оказались глухими к униженым просьбам.

Всех, кроме Боброва, разжаловали в солдаты. А ему повезло — в полку Роман Аркадьевич служил без году неделя, являлся самым молодым. А может, проще, государь снизошёл до итак несчастного рода: гвардейского поручика перевели в армию. Гвардейский чин по обычаю считался выше, поэтому юный Роман стал капитаном. Аргунская бригада, куда его сослали, стояла у Каспия, в безлюдных, сухих степях. Летом жара, зимой холод. Редкие налеты кочевых банд. Из развлечений — карты, драки, дрянное вино, избиение солдат да дуэли от беспросветной жизни. Два года ада... А там шестерни бюрократии повернулись, смазанные взяткой (пришлось заложить имение). Роман Аркадьевич, получив чин майора за проявленную храбрость в якобы случившемся бою, к нему орден и предписание явиться на службу в гарнизон Нижнего Новгорода. Века назад — важнейшая крепость Руси, а ныне город находился чуть ли не в центре державы. Там майор нашёл себе невесту: рода знатного, но небогатого. Лет сто пятьдесят назад бояре Бобровы таких дальше передней бы не запустили, а теперь выбирать не приходилось. После свадьбы папенька остепенился и, казалось, взялся за ум. Спустя ещё пяток годов сделался подполковником, а на деле — командиром полка. Пусть тылового, дрянного. Вот здесь Роман Аркадьевич развернулся... Нищие в городе выглядели лучше, чем гарнизон; от скорбута за зиму мерли солдатики десятками. Офицеров иных, хоть и числились они за полком, месяцам никто не видел... Жалование они получали, сами же жили по имениям своим.

Дальше дело тёмное. Роман Аркадьевич всегда возмущался, когда всплывало прошлое. Дескать, оговорили его завистники, оболгали недруги, а суд разобрался.

Петьке тогда лет пять было. Помнил он мало. Мама плачет, отец бледный, мундиры всюду, кричат непонятное. Ревизия внезапная вскрыла пустую полковую казну, мёртвые души, исправно получающие выплаты кормовые, мундирные и квартирные... Много чего нашлось. Пришлось деду Аркадию продать остатки невотчинных земель... Подполковника Боброва оправдали. Следствие ничего не выявило... Воровали — да. А кто? Неизвестно. Правда, служить дальше папенька не стал — ушёл в отставку без пенсиона. Удачно вышло, что дед Петьки от всех этих треволнений слег в кровать да дальше уже и не встал. Так Бобровы перебрались в боярский терем, стоящий близ села Боброва.

За первые же пять лет правления нового главы рода, дом Бобровых окончательно захирел. Долги росли со скоростью снежной лавины; в уезде и губернии казалось, не осталось уже ни одного сколь-нибудь состоятельного человека, не давшего займа боярину. Вотчину вновь заложили, перезаложили... Наконец кредиторы, поняв, что денег им не видать, образовали компанию по интересам, да подали в суд. Дело, итак позорное, небывалое, Роман Аркадьевич превратил в сущий ливень помоев и нечистот, обрушенный на некогда славную фамилию.

Итогом стало назначение от компании управляющего делами боярского рода. И теперь от куцего дохода две трети шли на погашение процентов, набегающих на займы.

Тут уж папенька взбесился да начал вести себя ещё более разнузданно... Но господин Штольман плевать хотел на спесь нищего аристократа. Петьке иногда казалось, что боярин Бобров боится всесильного Бориса Ивановича. Случилось будто вначале их взаимоотношений нечто странное, непонятное... После чего папенька ругался и грозил «безродному прощелыге, ворью, купеческому холопу», только в отсутствии оного.

С появлением Штольмана жизнь стала скучна. Пропали охоты, на которые собирались две-три сотни человек; балы, маскарады; дорогие рысаки, меняемые словно перчатки, — за месяц Роман Аркадьевич, бывало, калечил их по десятку безумной скачкой по полям за зайцем. Посуда стала обычной, слуги в золотых ливреях исчезли, оставив самый минимум. Народ, кто мог, разбежался, боясь растущих запросов хозяина, выжимавшего последнюю копеечку...

Борис Иванович железной рукой затушил скоротечный пожар яркой жизни, превратив её в тление. По его расчётам, при отсутствии некоего чуда, вроде свадьбы на дочери миллионера или же нахождении в землях Бобровых алмаза размером с кочан капусты, со всеми долгами бояре расплатятся аккурат к сорокалетию Петечки.

Вот какой закат славный вышел у древней крови...А ведь род Бобровых на Русь пришёл тысячу лет назад: с князем первым, Рарогом-Рериком. Стоял одесную предок у престола в Новгороде. Ходил в походы на племена непокорные, приводя их к повиновению, а вождей — под меч княжий. Славен стал род боярский: воинами, воеводами, богатством, землями да врагами. Это у пустышек глупых, легковесных — все друзья; у мужей могучих — соперники одни. Как можно дружить с Долгоруким, коли он, по глупости, скудоумству, Москву-городок своим считает... Пусть у него грамота есть княжья. А у Яромира Бобра — сотня кованой рати да наёмные стрелки из чуди и мери. А ещё — волхвы-кудесники. Зачем слабому город, который он защитить не может? Зачем волоки, которые серебро приносят купеческое, шкурки меховые? Зачем? Князь далеко, слаб, делит державу меж наследников на уделы... Нет ему охоты лезть в свары боярские. Так и стали Бобровы дети владеть реками, пашнями, лесами, долами, городами, а уж деревень — без счёта. Даже Батый-хан урона им не нанёс. Пограбил княжества, народ в полон угнал. Но за дары богатые, за серебро, жемчуг, самоцветы, за покорность — сделал Бобровых князьями, выдав ярлык на Московское княжество. Недолго, правда, венец род носил — и пятидесяти годов не вышло. Владимирские Рюриковичи, съездив Орду, ярлык перекупили, да вышибли князей Бобровых вон, обратно в бояре. Так началось падение долгое...

Дважды, в разные годы, глава боярского дома ставил не на того, да терял от этого земли и влияние. Один раз — пострадали, честь блюдя, не подумав переметнуться, как все, на сторону узурпатора. Несколько раз — выбор делали поздно, переходя к победителю последними, получая за это крохи... Опалы, глупцы и дураки во главе — привели род в расстройство. Лет двести назад, вообще, по государеву приказу, за дерзость, задиристость, послан был боярин Бобров с домом своим, людьми, холопами, скотом и имуществом к Поясу Каменному, иначе зовущемуся Уралом. Там теперь надлежало ему жить, владея землями и народами пустынь ту населяющими. А заодно — блюсти границу с ханством Сибирским.

Переселились, конечно. Не поспоришь, плетью обуха не перебьешь. Путь прошли тяжкий. С трудом великим, жертвами. Построили острог, городок основали – Бобринск. Земля, понятно, плохая была... Рожь, горох, ячмень, овёс — родила едва-едва. Зато дичи, рыбы, зверя пушного — без счёта в лесах водилось. Земель-то нарезали от души — не жалея. Иное государство меньше. А чего жалеть княжьим дьякам? Один лес там, да комары с болотами... Однако крепко ошибся князь и слуги его: неохотно, но тайны свои земля уральская открыла: соль каменная, уголь, железо, медь, серебро, золото по ручьям, малахит, самоцветы... Только добывай да купцам спихивай. Тут бояре не сплоховали: тряхнули мошной, не жалея денег. Выписали из-за границы мастеров-инженеров. Встали на ручьях запруды, завертелись колёса, начали дымить печи.

Злато-серебро потекло рекой... У князя в столице таких хором не было, какие себе Бобровы отстроили. Даже, говорят, чеканили тайно они рубли из серебра своего... Да разговор к делу не пришьёшь.

Понятно, на такое богатство многие пасти раскрывали, требуя отдать рудники и заводы. Да под носом кукиш увидели. Пробовали воевать — по старому обычаю, священному, — род на род. Да только Бобровы орешком твёрдым стали: на южные их границы набегали из степи дикие башкорты, через горы, с востока — лезли татары сибирские. Приходилось войско держать немалое: два полка почти, с пушками, пищалями, огнеприпасами, в добрых латах собственной ковки. Да и потом, набив сундуки, стали бояре уральские засылать подарки басурманам: башкортов травили на татар, татар — на башкортов. А иные роды — целиком на службу переходили, за оружие, золото, доспех — охраняя границы Бобровых. Так что — пришедшие по шерсть, сами уходили бритыми... Пока до последнего дурака не дошло — не стоит тягаться с опальным родом. Тут-то и пришла Бобровым погибель: столь богаты они стали, столь спокойно вокруг них сделалось, что спустя пару поколений нечего стало потомкам героев-первопроходцев хотеть. Всё было, всё имели. Вот тут и началось: вместо рукояти сабли в руке — бокал с шампанским; вместо пальбы из пушки по врагу — стрельба по оленю из ружья; вместо хитрых планов, постройки крепостей, дорог, башен сторожевых — дворцы в столице, виллы. Вместо барж с пушками и воинами: яхты... Игра, интриги, биржа, заговоры: в шестьдесят лет Бобровы профукали всё. Даже в знаменитом дворце их, что стоит в центре уездного Бобринска, — сидит государев чиновник. И город сам — княжий. А заводы-рудники — тоже его, да немногих аристократических фамилий, сумевших крохи отщипнуть от каравая. Только и осталось — память на карте. Озеро Бобровье, деревни — от Бобринки до Бобровского. Фамилии (наплодить бастардов за десятилетия успели): Бобринские, Бобрятские, Бабровские, Бобруйские... Ну и герб уезда: на зелёном щите бобр дерево грызёт. Вот и весь след...

При таких вводных многого Петьке не светило: жалкое прозябание среди пыли и упадка. Все решил случай, Фортуна и очередной взбрык Романа Аркадьевича.

Дело это началось жарким июньским утром. Маменька, боярыня Василиса Ингваровна, послала мужиков на ярмарку. Не обычную, не базарный день в уезде, а на Егорьевскую. На всю Русь знаменитую. Одну из пяти великих. Первая, понятно, – Нижегородская, а эта – хоть последняя, да от первой не намного отстаёт. Сотни тысяч рублей там ворочаются, а товарами – мильоны. Чего только нет: камень всякий и поделки из него. Ванны гранитные в тысячу пудов и меньше. Чаши, вазы, чай, фарфор, шёлк, бумага китайская, оружие огнестрельное и холодное. На ином клинке узоров, золота, самоцветов столь, что по весу на золото менять – вдвое отдашь. Кожа выделанная и изделия из неё, гвозди пудами, болты, гайки, винты, буравы, топоры из горного железа, древнего, заговорённого. Такое ржи не боится, остроту не теряет. Дед купит – правнуки своим внукам завещают.

Лезть туда с зерном, репой и картошкой с полей боярских – глупо. Да и урожай ещё не поспел. Зато грядки в аптекарском огороде вызрели. Весна ранняя, тёплая, лето жаркое, с грозами. Вот и подошла трава-мурава всякая, от душицы, до мандрагоры. Молва о таком товаре, как о первейшем ингредиенте для снадобий лекарственных, далеко шагнула за границы уезда. И понятно почему: род у Василисы был знающий, алхимии и иных способов превращения одних веществ в других не чурающийся. Да Бобровы тайные знания имели, хоть и растеряли многое... Конечно, корешки, листики из заповедных мест, чудных, непростых – спросом пользовались на порядок больше. Да где их сейчас найдёшь, места эти? Которые известны – под родами сильными, закрыты стражей, чарами запечатаны. Скучен нынче мир, до обрыдлости. Нет чудовищ жутких, силой дикой исковерканных; колдунов-чернокнижников – тоже. Погосты-кладбища не восстают. Нечисть и нежить – в сказках лишь и встречаются. Тысячу омутов осмотри – ни русалок, ни водяных. Скука... Демонология, и та пропала; забыто стало древнее искусство: хоть запризывайся – никто не придёт. Всяк с той стороны знает, даже безмозглый: только вылезь... Мигом бошку снесут, да раздерут на части для зелий всяких.

Ушла вольная магия из мира. Рерик вон, в сказаниях, первый чародей на свете, у него каждый дружинник молниями бил, огнём жёг, а нынче... Смех один – сил хватает фонарик зарядить, да камин разжечь. Нет, понятно, есть и знающие люди. Только попасть в них дорого стоит. Очень. Да и зачем? Трактор паровой, на нефти, – поле вспашет, телегу увезёт, а главное, сделает это дешевле и быстрее коня чудесного. Да и тракторов этих тыщи наклепать можно. Паровоз вон – мчит быстрее летучего корабля, без устали, только рельсы тяни.

Так вот– снарядив небольшой торговый караван, дав главе его, Спиридону, список, чего купить на ярмарке, Василиса перекрестила всех на прощание, да отправила в дорогу. Сутки туда, сутки там, ещё одни обратно. Разбойников нет, дорога сухая, ровная. Места людные. Чего опасаться? Однако имелось чего – Романа Аркадьевича. Мог он, сорвавшись с поводка, отмахнувшись от последующего скандала и головомойки, сбежать из дому. А там – после продажи товаров мужики не посмеют перечить хозяину. Все деньги ему отдадут, а он промотает, заодно добавив семье позору выходками. Но нет – обоз уж с час как уехал, а папенька и муж вёл себя спокойно. Ходил в замызганных портках домашних, растоптанных туфлях без задников да в старом халате. Никуда не рвался, коляску запрягать не велел, дескать, с визитами к соседям. Даже Штольман, успокоившись, оседлал кобылу да отправился в поля: осматривать будущий урожай. Роман Аркадьевич же решил внезапно заняться делами – проинспектировать хлев и птичий двор. И опять это не вызвало подозрения – находило на него и такое. Спустя час обеспокоенная супруга начала поиски... но удалось найти лишь халат. Хитрый боярин ещё ночью, загодя, вынес из дому приличную свою одежду да спрятал её на сеновале. А дальше – по узкой тропинке, срезая через лес и болотце, выбрался на дорогу. Переоделся в кустиках, дождался телег и отправился навстречу приключениям.

Сколь проклятий на его голову обрушила Василиса Ингваровна, как бранил дурака Штольман? То известно лишь стенам немым.

Привезли боярина домой на четвертый день. Ранним, чистым утром. Лежал он в пустой телеге тихий, благостный, недвижный, скрестя руки на груди. Лицо бледное, щёки впалые, нос восковой, заострившийся, смотрит в голубое небо. Обряжен Роман Аркадьевич в белую рубаху, длинную, будто ночную, а ноги босы.

Тут, понятно, узрев из окна такую картину, взвыла супруга бнспутного боярина дурниной, а за ней и дочки, толком ничего не поняв, так, за компанию. Петечка губу закусил – пусть такой- сякой, но отец ведь.

Штольман же улыбнулся радостно– околел, наконец-то, старый хозяин. Молодой что – глупый, никаких препон и каверз чинить не станет. Вдова – дама хозяйственная, можно сказать, с управляющим заодно, хочет всей душой хозяйство сохранить и приумножить. Радость оказалась преждевременна.

Боярин Бобров ожил, соскочил с телеги, схватил самолично (!!!) мешок, да потащил его в дом, созывая семейство...

Из лопнувшего шва текли на столешницу маленькие жёлтые кружочки. Текли и не могли остановиться. Яркие, тусклые. С чёткой чеканкой и стёршейся. Стопками стояли пачки казначейских билетов, перехваченные лентами.

–Пятьдесят тысяч золотом, – гордо и громко произнёс Роман Аркадьевич, наслаждаясь моментом.

–Откуда? – ахнули все.

А Штольман потер руки – пятая часть долга. С каждой выплаты, сделанной управляющим, кредиторы отстёгивали ему сверх жалования три процента от суммы. Понятно, он ещё и приворовывал, но аккуратно, грань не переходя.

–Платьев девочкам купим, шубу мне, Петечке всего к гимназии. Жеребца надо нашим кобылам молодого, коров десяток, маслобойню. Несушек породистых, гусей сотню... Мельницу можно поставить на ручье... Крышу перекрыть железом, окна новые... Печи тоже, – начала перечислять необходимое боярыня.

Но радостный Роман Аркадьевич,сияя, будто прожектор в тысячу свечей, с большим наслаждением свернул пальцы в кукиш, грубо и простонародно, да и показал всем, крича:

— Во!! Во!!! Вот вам всем!!!

–Собирайся, Петька, в столицу поедешь... В университет, – отец, ткнув пальцем в золото, продолжил, – Плата за пять лет. Немедля собирайся, времени нет!!!

–Не пущу сына в такую даль!!! Какой ему... – по-бабьи заголосила маменька, но тут в ней очнулась Василиса Ингваровна, боярыня знатных кровей, – А и верно... Мы проживем с божьей помощью... А Пётр магом станет – род укрепит и возвысит. Прав ты, муж мой и господин. Прав.

–Глупое решение. Столица коварна. Соблазны, пороки... – вкрадчиво начал Штольман, но был перебит.

–Не безродному псу учить хозяина... – крикнул боярин, – Да и не могу я. Клятву дал – сына выучить.

–Клятву нарушить – грех небольшой... Отпустят его... Чего во хмелю не скажешь...

–Эту? – Роман Аркадьевич продемонстрировал левое запястье.

Пару мгновений ничего не происходило,а затем прямо по коже начали проявляться чёрные линии, складываясь в цветочный орнамент.

–Последняя клятва! – ахнул управляющий.

Василиса запылала:

–Кому дал, старый дурак? Кому? Сиротами детей оставил!!! Семью бросил на погибель!!! Да лучше ты всё пропил!!! Деньги эти проклятые!! Кому поклялся, аспид?

–Ему, – мрачно и торжественно произнёс боярин, указав перстом на стену, – Предку нашему. Род от которого ведём.

Понятно, все посмотрели: на стене висел родовой герб Бобровых – на лазоревом фоне бобр с секирой в лапах.

Зажала рот Василиса Ингваровна, пожал плечами управляющий...

—Так, Петр... Руку подними... Клятву будешь давать первопредку. Повторяй за мной: Кровью Рода говорю — слово моё последнее. Клянусь выучиться в университете, силу обрести. Да на службу княжью встать. А коли не сдержу сего — смерть приму лютую.

Петька послушно повторил, чувствуя себя немного глупо. Все смотрели на него, а он вдруг взвизгнул, словно девчонка: огнём запястье резануло. Выжигало сейчас по коже узор из стеблей, листьев и бутонов. Угольно-чёрные линии росли на глазах. Больно — страсть, но Петечка терпел, хоть и хотелось орать благим матом.

— Вы все сумасшедшие, — потрясённо произнёс Штольман, смотря, как семейство Бобровых сгрудилось вокруг стонущего сына и брата, — Умственно больные!! Зачем? Для чего?

—Не понять курице, навоз гребущей, орла, над облаками летающего!! — всегда ласковая, вежливая с ним Василиса внезапно вызверилась, — Собаке безродной — не понять крови древней, чести её и силы!! Поди прочь, иначе велю палками отходить!! Ступай и на глаза не попадайся, пока не прикажу!

Управляющий потрясённо моргнул — на миг его обуяло видение, морок: зала, маленькая захламлённая, стала большой. В центре её тянулся длинный стол, уставленный золотой и серебряной посудой. Лежала рыба, свиные и оленьи туши, жареные целиком, гуси, лебеди, утки, кабаны...

Василиса Ингваровна, молодая, холодная, в богато расшитом древнем платье, в соболях, жемчуге, — держала в руках тяжёлый ковш. А к ней шли воины — в кольчугах, при оружии. Первым — могучий седой старик, за ним юноша.

Предводитель приложился к ковшу, обернулся, смеясь — с трудом, но черты Романа Аркадьевича в его лице можно было разобрать. Второй отпил — вылитый Петька.

—Крепкий мёд!!! Славный!!! Хорошего сына мне родила, боярыня!!! Трёх сильных врагов сразил, впервые кровь попробовал — ай, героем вырастет!!!! Благодари, дружина, братья мои, — хозяйку.

Тут же поднялся крик, хвалебные возгласы: каждый подходил, делал глоток, да кидал под ноги Василисе дар. Гривну, венец, кинжал богатый, золотой кубок, браслет. Росла гора — воины садились за стол. Рвали мясо зубами, резали ножами, разбивали о дерево мозговые кости. Седой боярин глядел на это и улыбался, шепча наследнику: — Корми дружину, люби крепче жены, сын мой, и тогда весь мир будет принадлежать Бобру!

Борис Иванович затряс головой: пропали кровожадные, весёлые воины, стол пиршественный, древний воитель с сыном... Вон, среди пыльных вещей, квохчет над первенцем Василиса Ингваровна; Роман Аркадьевич, пользуясь суматохой, открыл уже шкафчик да накапал в лафитничек наливки... Бывает ведь — поблазнится!!! А с другой стороны — шут знает эти роды, тянущиеся из глубин тёмных веков, когда и писать-то толком не умели. Ну их!!

Штольман благоразумно вышел тихонько, пообещав себе отыграться за унижение потом, при случае.

Разговевшись, дождавшись, когда страсти утихнут, боярин Бобров начал свой рассказ.

Доехав до Егорьевска, шалый от свободы Роман Аркадьевич сменил тряскую телегу на наемный шарабан с кучером. Цены взлетели охнуть — ярмарка, народу страсть... Толпы. Отдав пятьдесят копеек за пять минут езды, он с шиком (как ему казалось) домчал до третьеразрядной гостиницы. Там, к счастью, на чердаке, нашёлся пустой номер. Шкаф, кровать, тумбочка, ковёр на стене с лебедями и комплект из клопов с тараканами. Людей своих он заселил на сеновале, пустом по-летнему времени. Чему мужики были очень рады — каждый из них ожидал скорой пакости от шебутного господина.

Сам Бобров остался в номере — шляться с пустым карманом смысла нет, надобно ждать окончания торговли. Время тянулось мучительно долго... Роман Аркадьевич стоически терпел, ни единым движением мускулов не показывая страданий. Наконец, услыхав с улицы знакомые голоса, он быстро привёл себя в порядок, торопливо сбежал по лестнице и, остановившись на мгновение для напущения важного вида, величаво вышел на улицу.

— Запорю, сволочи!!! На кол посажу!! — грозил он своим холопам.

Те ползали в пыли, стеная, дескать, торговлишка плоха, товар худ, всяк норовит оплатить через банк, на родовой счёт, а наказание они примут смиренно, как положено.

Но внутри боярина горел огонь,терзавший душу. Чувствовал он — врут, бородатые сволочи. Лгут господину. Таскал он Спирьку за волосья по земле, пинал его в бок сапогом. И добился своего — рыдая, тот отдал утаённое: толстую пачку ассигнаций.

Радостно вскрикнул Роман Аркадьевич,но тут же горестно застонал: одна мелочь, ветхие, рваные купюры. Быстренько, умело перечитав, он только плюнул: ерунда на пару дней, жалкая тыща. Но что делать? Клок, хоть и мал, да всё одно — прогулять можно. Пнув напоследок Спиридона, чтоб щучий сын знал своё место, боярин поспешил утолить свою жажду: телесную и духовную.

Прокричав горестные жалобы вслед господину, Спиридон спокойно встал.

—Боярин-то дурак дураком, — смело сказал он своим товарищам. Загодя, еще торгуя, он разделил выручку на две неравные части: почти шесть тысяч уйдёт боярыне, настоящей хозяйке, а этому хлюсту и одной хватит. Толку от него, как от козла. Вонь только.

Меж тем, не ведающий, как его словесно «обожают» собственные холопы, боярин Бобров спешил к цели: на другую сторону раскинувшихся вокруг торговых рядов и павильонов. Туда, где кучей сгрудились дешёвые кабаки. Туда, где на сутки–двое он обретет верных друзей, фальшиво славящих его ум, богатство, щедрость. Там он получит то, чего не имеет дома: восхищение, уважение, почести. И пусть они будут краткий миг, пока полон карман — лучше так, чем вежливое привычное презрение. Всё ж, как ни говори, Роман Аркадьевич человеком был не глупым и понимал отчётливо своё положение, оттого и падал вниз по спирали, зная, что изменить это он не в силах.

Пробегая торопливо мимо роскошного отеля«Англетер», боярин остановился. Нет, туда соваться с его капиталом — бессмысленно. Один вечерок скромно посидеть в ресторации — и то, может, не хватить. Причина иная. Перст судьбы, как понимал сейчас Роман Аркадьевич.

На летней веранде ресторана шла игра. В карты, на деньги. Абсолютно незаконная, запрещённая властью духовной и светской. Но никто не звал городовых, не писал донос в консисторию... Видимо, перевелись ныне дураки честные и законопослушные. Вон, навстречу идёт патруль полицейский, шинели белые, галифе синие, ремни с револьверами, с шашками, сапоги блестят. Ни один голову не повернул на азартные крики, будто оглохли. А всё почему? Шлёпает картами по столу егорьевский обер-полицмейстер, а в паре с ним — епископ Единой Вселенской церкви Христовой, Кристобаль Хозе Хунта. Отец Кристобаль, сосланный в далёкую вараарскую епархию из самого Ватикана... За неведомые прегрешения.

Ноги сами свернули к лесенке,подошли к столу, и, плывя в будто тумане, боярин Бобров оказался внезапно для себя подле игроков.

— Нет в жизни фарта, — с мягким акцентом произнёс епископ, да швырнул в раздражении карты, — Карррамба!! Мерррде... Я пуст, словно церковная казна..

—Ничего, отче... нанесут золотишко прихожане. Ярмарка, небось, — утешил его противник.

Ругаясь и богохульствуя, тот, потемнев смуглым лицом, лишь махнул рукой удаляясь.

Главный же за столом — засмеялся довольно. В нём Роман Аркадьевич узнал купца Калашникова, первейшего богатея державы, естественно из неблагородных. Миллионщика, филантропа, мецената, содержателя школ, приютов, музеев и галерей. А ещё — заводов, фабрик, где, по слухам, работяги трудились по шестнадцать часов в сутки, получая жалование бонами, отоварить которые можно только в заводских лавках. Штрафы, долги — многие династии уже образовали, где внуки гасили проценты взятых дедами займов. Но то всё слухи, из пасквилей продажных писак, подзуженных конкурентами. Сколь полицейский департамент ни начинал, вздыхая, проверок — никогда наветы не подтверждались.

А Трифон Михайлович, угостив в отдельном кабинете «Метрополя» комиссию, отсыпав золотишка, с чистым сердцем подавал в суд на доносчиков, разоряя их в ноль. Ну или от скуки, желая забавы, скупал газету, а там бил тростью главного редактора, хлестал арапником журналиста- правдоискателя...

Рядышком с Калашниковым сидел Прохор Громов, тоже купец, но из новых, из скоробогачей, поднявшихся на биржевой игре и тёмных делишках. Сам уже миллионер, а пресмыкался и унижался пред компаньоном ровно лакей. Звал себя Прошкой, Трифона Михайловича — отцом родным, благодетелем и заступником.

Калашников — в широкой косоворотке, белой, в красный горох, пояс с кистями алый, в штанах синих, пузырями, в сапогах до колен, голенища гармошкой, со скрипом, стрижен под горшок, борода лопатой, смазана маслом лампадным. Громов — в льняном костюме, с цепочкой часовой, при галстуке с зажимом, брит наголо, только усики тонкие, подкручны вверх, на голове соломенная шляпа, на ногах — летние штиблеты с пуговками, с суконным верхом. Балуется тросточкой, крутит в руках, вместо рукояти у ней обнаженная дама, изогнувшаяся бесстыдно.

Шла игра весело — вон, уж шесть пустых бутылок из-под шампанского под столом, на столешнице — бокалы. Тонконогие, узкогорлые. Торчат из них сигарные окурки; в иные, свернув купюры в тугую трубку, напихан выигрыш.

—Счастлив был лицезреть, господа, — встал следом за епископом полицейский, — Честь имею.

Щёлкнул каблуками, звякнул шпорами да удалился.

—Скучно, Прошка... Мало прокутили, да и карта шла... вон, как попа раздели, поди побежал черт в рясе, проклятья нам слать? А?

—Ой, верно, благодетель мой, верно. Остёр ум ваш, от бога дан, не иначе... — захихикал Громов, — А вот господин у стола — может, он желает развлечений?

—А кто это у нас? — пьяно взревел Калашников, — Ааааа... это прощелыга... Бобров, боярин... у него дыра в кармане, да вши, разве что в волосьях...

—Да я... — вскипел Роман Аркадьевич белой яростью.

По всем законам— мог он сейчас за оскорбление убить простолюдина, слова б никто не сказал. А в реальности — только раздуться, как жаба, от бессилия.

—Тыщу на кон ставь и играй, а нет — вон иди, — вальяжно развалился на стуле Прохор.

—Играю, — победно крикнул боярин, шлёпая деньгами.

—Торопишься, Прошка, бежишь вперёд всех лошадей запрягать. Нешто обождать не мог, я б супротивнику нашему объяснил: золотом взнос, а не ассигнациями, — Трифон Михайлович брезгливо протыкал пальцем драную, засаленную трешку, — А теперь играть придётся, купеческое слово твёрже стали.

—Ваша правда, отец родной, от скудоумия сие, от торопливости. Секли мало в детстве, пороли без рвения... — повесил голову Громов.

Почему-то боярину Боброву казалось, что сейчас над ним издеваются, смеются, унижая древний род... Однако сделать ничего он не мог.

—Четвёртого нам надо, — закончив виниться, встал молодой купец, — А вон, господин в шляпе, кофий пьёт... Половой!!! Эй, человек!!!

Разбитной малый,выслушав приказ, тотчас побежал выполнять. Почтительно согнувшись, он прошептал нечто на ухо господину, одиноко сидящему за столом. Тот кивнул, соглашаясь.

—Тысяча золотом, — хрипло подсказал своему напарнику Роман Аркадьевич.

Из замшевого мешочка высыпалось двадцать увесистых кругляшей. Папские флорины, каждый по пять червонцев.

—Ого... Славно!!! — расхохотался Калашников, с треском разорвав упаковку новой колоды.

Боярин Бобров утро встретил в смятении... Небывалое случилось: сейчас перед ним высилась куча золотых монет, ассигнации россыпью и в банковских лентах. Поверх них — небрежно брошены пара векселей. Калашников проигрался вчистую, опустошив кошелёк. Всю ночь игроки качались на качелях, спуская выигрыш до нуля и вновь отыгрывая. По полу катались десятки пустых бутылок, валялись пробки, окурки, хрустело битое стекло. За столами дремали зрители, те, у кого уже не хватило сил стоять вокруг. Ночью официанты даже не присели, наоборот, пришлось звать подмогу из других заведений. Шампанское, вино — брали дюжинами; ящики, закупленные на неделю ярмарки, кончились перед рассветом. Дорогие напитки, по пять сотен за бутылку, пили, словно гусары или бедняки, прямо из горлышка. Толпа собралась такая, что десяток-другой зрителей помяли; несколько господ, упившись, упали с террасы, сломав кто ногу, кто руку. Одному нос и ухо отгрызла сбежавшая от раззявы-торговца свинья, привлечённая запахом вкусной рвоты. От хмеля преступница сбечь не смогла и уснула рядом с жертвой. Хохочущий купец приказал её зарезать, ободрать и зажарить целиком, да раздать всем присутствующим. Увечному бедолаге же, жующему свинину, сунул пачку денег — на лечение. Новое отрастить у целителей.

—Ну что, Прошка, что прогуляли? — завершив игру, спросил Калашников.

—На круг выходит, благодетель, четверть миллиона...

—Мало... Ещё столь же осталось... Едем в банк, деньги берём, в баню, а потом с цыганами на пароход!!!

—Отец родной, какой пароход? Тут реки отродясь не было...

—Желаю тогда твердо: пруд и корабль!!!

—Будет всё, будет!!! Сейчас в баньку, поспать, а там решим...

— Благодарю за игру, боярин... — качнулась шляпа, — Однако... Что с деньгами делать? Сумма вкусная... Глупо её делить... Может, карты раскинем? На масть и звание? Двадцать пять на брата — не то ни сё. Погулять — много, купить стоящее — мало.

После, одумавшись, Роман Аркадьевич с удивлением обнаружит, что совершенно не помнит лица того, с кем просидел рядом всю ночь. Да даже, как выглядел господин этот — тоже. Запомнилась шляпа, перо, что-то тёмное из одежды да медный перстень на пальце. А сейчас боярин Бобров, осоловев от выпивки, отчаянно зевая, махнул рукой, отвергнув синицу в погоне за журавлём.

Тут же принесли новую колоду,дав желающим убедиться в целостности печатей. Смотря, как соперник ловко мешает её, как лентами карты перелетают из одной руки в другую, Роман Аркадьевич внезапно подумал, что такой мастер легко подсунул бы себе нужное.

Подкинули монетку, жребием решая, кому первому выбирать.

—Дама пик, — прохрипел боярин.

—А я — туза бубнового.

Зажмурившись, Бобров перевернул верхнюю карту с колоды... Грянула тишина... А затем: смех, вопли, ор; кто-то дышал сивухой в лицо, целовал слюнявыми губами, хлопал по спине. Романа Аркадьевича начали качать, подкидывая в воздух. В сжатом, мокром от пота кулаке он крепко держал пиковую даму.

Незнакомец же перевернул свою: крестовая шестёрка. Не удивившись этому, он тихо, по-английски удалился. Если б кому-то взбрело в голову последить за ним, то долго б это не продлилось: отойдя чуть от ресторации, господин этот свернул в закуток меж двух глухих стен амбаров. Дальнейший путь там преграждал третий. Тупик этот егорьевцы и гости города использовали для отправления нужды либо распития бутылочки. Так что манёвр человека в шляпе удивления б не вызвал: всю ночь хлестал винище, вот и подперло. Однако, спустя минуту-другую, полчаса, час — никто обратно не вышел. Странный господин растворился, будто его и не было.

Роман Аркадьевич же, выпросив у прислуги наволочку, сложил в неё весь капитал, да припустил бегом в гостиницу, пока весть о небывалом выигрыше не достигла ушей ворья. План его был прост: отдохнуть пару часиков да устроить загул, после которого летоисчисление Егорьевска будет делиться на две части: до и после. В мечтах боярин Бобров въезжал в свою усадьбу на автомобиле, с четверкой рысаков, привязанных позади. С шубами, тканью, актёрами для домашнего театра, новой мебелью, с кальяном, люстрами, витражами в окна... Сладостные мечтания так его переполнили, что, едва заперев дверь на все замки и засовы, он упал на кровать, тут же уснув.

Сон Романа Аркадьевича.

Вокруг лес, тёмный, страшный. Дубы толстенные, в три обхвата, тропа меж корней бежит, вихляется, обтекая великанов. Боярин Бобров идёт по ней, идёт, идёт, а конца нет. Лес мёртвый: ни птицы, ни зверя, даже комаров нет. Ветер кроны не трогает, не скрипнет ветвью. Но чу, вон, просветы видны, вроде поля, а может, луга. Заторопился Роман Аркадьевич, прочь бежит из странного, страшного леса. К свету, к солнышку.

Поляна огроменная: в длину верста, вширь — конца-края нет. Туман мешает узреть. И над головой висит пологом, кажется — руку протяни и достанешь. Делать нечего — вперёд по тропинке. Пней вокруг — уйма, все, словно карандаши заточены. Торчат остриями в небо.

—Чудно сие, зело борзо чудно, — сам того не желая, бормочет боярин тарабарщину.

А тропа прямо ведёт… к обрыву. Высота!!! Ох, под ноги глянешь — голова кружится, в пятки неприятно колет. Внизу вода тёмная, кипит, крутит бешено течением, моет берег. Туман над ней клочьями, той стороны не видать… Красиво… Шепчет что-то внутри подленькое, просит шаг сделать вперёд. Уговаривает. Плюнул боярин вниз, да от края прочь, пока бес не уговорил…

— Верно, Роман, поступил. Успел… Смородина-река суровая, враз разум и душу унесёт… догнать не успеешь, — рыкнуло за спиной.

Боярин обернулся. Напротив сидел, опершись на хвост седой бобр. Огромный, высотой с человека.

—Измельчал род мой, выродился. Гниль внутри, а снаружи… тоже, — вздохнул он.

—Ты кто? Морок? Вино, наверное, поддельное… Сивухи плеснули.

—Первопредок я ваш, — звериная пасть распахнулась, открыв чудовищные, тёмные резцы.— Али не признал?

От рева с глаз Романа Аркадьевича спала пелена… Не поляна это — кладбище: куда ни глянь, костяки звериные валяются. Бобровые. Одни — с собаку крупную, другие — с хорошую корову. По берегу тянется широкая дорога, в лес, как шоссе, земля в камень утоптана. А с берега, прямо в воду — плотина идёт. Цельные дубы торчат из неё, камни, глина. Начало есть, конца нет, исчезает в тумане.

—Захирел род Бобра… сгинул почти. Не кровь в тебе моя… так, слякоть… Одна надежда — на Петьку. Славный воин он, много ему отмерено. Черепов вражьих — дай волю, до неба гору сложит. Вот тебе, потомок, приказ мой — в мага его выучишь. В боевого, чтоб горы колол, огонь с небес спускал. В пепел города чужие, терема в прах… А тех, кто не покорится — на кол. Головы прочь. Секи непокорных, правь склонившимися. На том стоит род Бобра. На том величие его…

—Петька? Воин? Аххахахах, — нашёлся в хохоте боярин.

—Ряд у нас с твоим пращуром был: кровь смешали, стали братьями. Сила ваша мне шла, а моя вам… Истинно, реку быть тому. Злато, что игрой взято — недостойно воина. А платой за науку — сойдёт. Или ты иное замыслил?

—Ишь ты, на чужой каравай пасть открыл. Так вот — ничегошеньки сынуле не отдам. Все пропью. Пусть и он неудачником станет!

Удар хвоста сбил Боброва с ног; взвизгнув от боли, он почувствовал, как голову сдавили зубы зверя. Из пасти его пахло совсем не опилками: кровью, гнилой плотью из могил неглубоких, ратных, дымом горящих сёл, полей, мясом, обуглившимся до угля. Дерьмом из распоротых кишок, рвотой.

—Клянись, потомок, иначе тут останешься… Навеки. Скину тебя в реку, она сама суд свершит.

Ничего не оставалось, как произнести требуемое. Сон ведь… Ерунда…

Именно с этими мыслями Роман Аркадьевич и проснулся. Увиденному он совершенно не удивился, даже значения не придал. Бывало и хуже: как-то, загуляв на пару недель, он после запоя, на второй день, увидел зелененьких чертей. Забавных, весёлых, а главное, до того разумных, что диву даёшься. Они и на скрипке играли, и пели, и плясали. А с ними и боярин начал. Потом, понятно, доктора вызвали — рогатые приятели пропали… А тут, подумаешь, бобр. Нет, сейчас в кабак, похмеляться, жахнуть водочки для куража и… Что «и», Роман Аркадьевич додумать не успел, завизжав от боли в руке, не хуже ночного поросёнка под ножом. От запястья на коже тянулись до локтя узоры чернотой… Дойдут до сердца — смерть лютая. Постанывая, ругаясь, боярин плюнул на кутеж — жизнь, хоть паршивая, да своя. Хочется её прожить до конца, а не тут околеть, на золоте, среди клопов да тараканов.

А дальше просто: свистнув мужиков, купив им двустволки, патроны, боярин двинулся осторожно домой, в родные пенаты.

Стук колёс, раскачивание вагона, набитый пирожками живот — сморили Петьку. Он и сам не заметил, как начал клевать носом и тихонько похрапывать. За окном мелькали деревья, редкие поля и деревни. Вздрогнув довольно сильно, Бобров-младший от этого проснулся. Зевая, разминая затекшую от неудобного сидения спину, он решил лечь, но в этот момент за двойным стеклом замелькали домишки, рельсы раздвоились, растроились, начали делиться, отбегая в стороны. Вокруг стало много вагонов, простых, пассажирских и грузовых, со всяким добром. Скорость упала до быстрого шага; мимо, дыша паром, проскочил маленький паровозик, за ним на дрезине, качая рычаг, проехали рабочие в форменных тужурках. — Очевидно, станция, — подумалось Петечке, и он не ошибся.

Остановка эта подарила ему попутчика. Едва состав остановился, как в дверь купе деликатно постучали и голосом проводника поинтересовались, не спит ли господин студент. А после ответа, что нет, дверь открылась, пропуская юношу и вертлявого носильщика с багажом. — Иностранец, — тут же решил Бобров. Было в лице незнакомца нечто иное, чуждое, да и студенческая форма сидела иначе. — Рихард фон Крашштайн, — представился вошедший. — Петр Романович Бобров. Боярин, — ответил Петька. Ещё пара минут ушла на необходимые ритуальные фразы, предписанные этикетом, — пустые и бессмысленные.

Рихард и правда оказался иностранцем, но только по происхождению предков. Семья их вот уже полтора века жила на Руси, верно служа князю. Понятно, корней выходцы из Неметчины не теряли, родной язык не забывали, детей называли соответственно. А так... И не отличишь с первого взгляда, если не присматриваться. Волосы тёмные, длиною приличествующей, лицо узкое, чуть вытянутое, худое, бледное; глаза серые, водянистые. Кожа гладкая, без оспин и прыщей. И фигура развита, но не чрезмерно: плечи широки, но в меру. Видно, что молодой аристократ не чурался физических усилий, но опять-таки приличных его статусу. Скорее всего: шпага, лук, вольтижировка, может, и охота. Оба недоросля сейчас молча осматривали друг друга, гадая, наверное, что выйдет в будущем от такого знакомства: крепкая дружба до смерти, заклятая вражда, а может, простое равнодушие с сухими кивками при редких встречах.

Паровоз меж тем дал гудок, дёрнулись вагоны. В коридоре, за тонкими стенками, началась некая возня... Кто-то сопел, пыхтел, пихался. — Куда лезешь, шпанина? — Сам шпанина!!! А ну, папаша, не толкай, а то так толкну, враз здоровье потеряешь!! — Сейчас свистеть буду и караул кричать!!! Вагон-то княжий, для студентов, магов.

— Глаза разуй, оне я и есть!!! — Врёшь, собака! Студентики они, малохольные, тихие, будто мешком ударенные. Молодые, опять... А ты, варнак, на себя посмотри. Щетина как у кабана! — Так, что за шум, что происходит? — за дверью неприятно заскрипел господин Аксель, тоже услышавший перебранку. — Вот, ваше благородие, нарушителя поймал. На ходу заскочил, пока двери закрывал. — Ничё не нарушитель. Студент я. Яшка Холмов. Вот бляха о том имеется. — Украл, поди, сволочь? — возмутился проводник. — За такие слова, обидные, папаша, могу и зуб выбить.

Да... есть такой в списке. Яков Иванович Холмов. Сорока лет... Хм... В моей практике такой возраст попадается впервые... Случай не редкий... Но... Хм... однако, «юноша»... Вы же должны были сесть к нам в Слюдянке, через два часа? — Дык... там это... На вокзале игра... три стакана и шарик. Угадаешь — десятка рублёв твоя. Не угадал — пять рублей отдай. — Понятно... проигрались, сударь студент, и решили сбежать от долгов? — Наоборот... Кажный раз выигрывал. Оне ж там мухлюют. Катала чутка колдует. Шарики к донышку прилепляет... В каком нужно — отлепит. А я от бабки дар имею — наскрозь вижу. Хрен меня... того. Ну и те, понятно, народ вокруг, пришлось отдать, а опосля меня, значит, того, хотели грабануть. Ну я им бока намял, носы сломал и утек без вещей почти. Да там смекнул — ждать они меня станут. Разболтал в кабаке сдуру, куда да как. Подумалось — не простят, перо в бок загонят, прям у вагона. Ну и нанял бричку, да рванул сюды. Еле поспел... — Да... Впрочем, теперь вся ваша прежняя жизнь осталась в прошлом... Так как нарушений в посадке раньше времени нет, а посему, господин Холмов, можете располагаться. Проводник, найдите ему место. — Слушаюсь, ваше благородие... — А что, папаша, водка у вас тут есть? — дождавшись ухода Цезаря Евграфовича, поинтересовался громко Яшка. — Не держим. Пива могу принесть. За дополнительную оплату. — Тащи, — студент Холмов засунул голову в петечкино купе и крикнул в коридор, — На троих!

Естественно, по закону подлости, никуда шальной и решительный Яшка попасть не мог, только к Петьке. Сразу, с одного вида его стало понятно: кончилось спокойствие. И теперь целых двое суток придется терпеть нового товарища.

Он действительно оказался взрослым. Невысокий мужичок с короткой бородкой, черными волосами, подстриженными по непонятной моде: слишком коротко для простонародья и аристократии. Лицо круглое, доброе, кожа смуглая от природы да загара, кое-где на ней тёмные точки, глаза узкие, прищурены, кошачьи. Сам Яшка сбит плотно, плечи широки, руки грубы: с детства не чурался тяжёлого труда. И одет соответственно: горохового цвета косоворотка, на голове картуз, сдвинутый на затылок, портки синие в полоску да сапоги на ногах. Новый пассажир принес с собой запахи своего мира: дым, пот человеческий и лошадиный, навоз, дёготь, чеснок. Кинув картуз на крючок, почесал непокорные вихры, торчащие в стороны, несмотря на масло, Яшка с любопытством осмотрелся. Весь багаж его состоял из чемодана да солдатского щаплечного мешка. Чемодан простой, фанерный, крашеный в коричневый цвет, для надёжности крест-накрест перехваченный цепочкой, защелкнутой на висячий замок. Мешок же — обычный, выгоревший, в заплатах. Закинув всё на багажную полку, Холмов невежливо пролез к окну, отодвинув Рихарда. И Петька, и фон Крашштайн хотели возмутиться, но, увидев, с какой детской радостью и непосредственностью их грубый попутчик смотрит в окно, позабыв обо всем, переглянулись и решили простить его. — Вот-с и пиво ваше-с, господа. Пятнадцать рублей с вас... — неслышно открыв дверь, проводник поставил три кружки на стол. — Чё дорого? Папаша, окстись, оно везде пятачок стоит, ну может гривенник!! – удивился Яшка. — То обычное-с, а это княжье. — Дак и мы вроде не князья... — пробурчал Холмов, — На уж... В другой раз, папаша, за такое нос бы тебе разбил... Хорошо, при деньгах, обул раззяв на две сотни рваных...

Отсчитав потребное, он, дождавшись, когда в купе останутся лишь трое, пошарил в голенище сапога, достав оттуда плоскую бутылочку водки. Папа Петечки называл такие «мерзавчиками». С хрустом свернув пробку, Яшка булькнул немного в одну кружку, затем в другую, а остатки вылил в третью. — Хватай пиво, мелюзга, знакомиться будем! — пустую бутылку он выкинул наружу, открыв безбоязненно окно. Юноши опять переглянулись, причём Рихард скорчил едва заметную гримасу, непонятную... Пожав плечами, вспомнив, что уже взрослый, Петька храбро пригубил содержимое. И оно чуть не вышло обратно, величайшим усилием воли протолкнутое в желудок. Горько, невкусно, противно! Фон Крашштайн сделал глоток из вежливости. Потом пришлось пожимать руку, называться... Словно мужики в кабаке — грубо попирая нормы этикета. Ну... Как бы считалось уставом университета, что все учащиеся в нём — равны... Понятно, что какой-нибудь Собакин из Ростова и дышать боялся рядом с Романовым из Москвы, однако тот и другой дворяне, а значит, воспитаны более-менее одинаково, и инстинктивно не сделают ошибок. Конечно, и из подлого сословия на учёбу попадали уникумы, самородки. Но те к барам не лезли, обладая присущим с детства чувством ранга. И хоть звание мага возносило такую белую ворону в верхний слой знати, своими в том кругу становились разве что их правнуки, да и то могли услышать упрёк в низкородном происхождении. Словом, Яшка был странен — не боялся их совершенно, вёл себя на равных и даже!! пытался командовать. Ничуть не удивившись тому, что барчуки не стали пить пиво, он выхлебал своё. — Брюхо урчит... Жрать просит, — спустя полчаса, устав пялиться в пейзажи за окном, громко сказал Холмов. От слов он сразу же приступил к делу, достав мешок. Из его недр на стол высыпалась груда провизии: кольца колбасы, каравай хлеба, варёная курица в пергаментной бумаге, зелёный лук, соль, яблоки, репа, огурцы, помидоры, яйца. — Налетай!! — коротко предложил Яшка и сам подал пример, отрезав ломоть хлеба. Честно сказать, молодой организм Петьки, подстёгнутый волнениями, давно переварил пирожки и тоже требовал еды. Однако идти в одиночку в вагон-ресторан Петечка Бобров стеснялся, а тем более сейчас, когда он узнал цены оттуда, то и совсем не решался. Денежек ему выдали в обрез, сообразно далёким по времени родительским воспоминаниям. — Не робей, мне столь не сожрать, пропадёт!!! Решившись, Бобров ухватил кусок колбасы и горбушку серого хлеба. Оказалось, очень вкусно!!! И сало тоже, хоть и жгло ядрёным чесноком. А курица развалилась так, что таяла во рту. Рихард немного поклевал для вида, впрочем, Яшка, похоже, даже не заметил сего.

Слюдянка оказалась станцией крупной, с каменным вокзалом и толпами народа. Мужики и бабы с заплечными коробами сновали вдоль вагонов, мельтешили туда-сюда. Зачем? Петька узнал быстро: Холмов, понаблюдав из-за занавески, оценил обстановку. — Вроде тихо... Нет «дружков» моих. — сказавши это, он храбро открыл окно, призывно свистнул. Тут же ему снизу сунули несколько бутылок, а в ответ получили деньги. — Накажут ведь? — испугался Петька. — Ничо, мы тихо, безобразиев учинять не станем. Да и вон... Зря штоль пишут... Не мы первые, знать...

Как Бобров при осмотре купе пропустил кармашек с памятками студентам? Бог только знает... Однако небольшой лист бумаги довольно серьёзно поколебал его мироустройство. По мыслям Петечки, будущие маги, как сливки общества, вести себя должны соответственно, а обучаясь — все силы класть на это, чтоб достойно служить державе либо роду своему. А в бумаге судари студентов просили вести себя по возможности тише, песен не петь, стёкол не бить, афедроны голые проезжающим по соседней ветке в окна не казать, нужды естественные справлять в клозете, вагоны не громить, не поджигать, провизию у лотошников, взявши через окно, оплачивать... Ну и много всего ещё, будто везли тут сейчас не будущих верных сынов отечества, а буйных каторжан, преступников, подонков общества. Мысль эта так захватила юношу, разбив в дребезги картину, нарисованную в мечтах, что Петька выпал из разговора... Очнулся он от хохота. В купе народа прибавилось, сидеть стало тесно. Видать, на шум и запах пришли соседи. Даже проводник стоял в коридоре, у приоткрытой двери. — ...как цапнет меня за палец!!! Ну я ей по морде — хрясь!! Так, слегка, конституция у ней больно хлипка. Озлился, понятно... Давлю ей на челюсти, чтоб пасть разжать, а сам тем временем бутылёк готовлю. В нём у меня зелье. Сам придумал — травки, голубиный и заячий помёт на спирту. Да как на грех, дернулась она... И я ей в нутро вместо двух ложек десяток залил. Ну, понятно, полилось из неё со всех щелей. На пол, на меня, даж стены забрызгала. Зато сразу ожила, лаять начала, зубами щёлкать, а когтищами — морду разодрать так и наровит. Ну я не стерпел: снаружи всего облили, да и изнутри выходит. Ну и загнул в ответ, минут пять обкладывал... Кобель аж ейный за дверями скрестись начал! — Дак ты кого лечил, собаку? А, Яшка?? — Собаку? Собака животное с понятием, завсегда чует, когда ей помогают... а тут лярва наша, барыня... Супруга генерала Кобелева, предводителя дворянства уездного. Грохнул дружный хохот, кто-то даже упал, держась за живот, не в силах сидеть. — Дальше что? — Стерьва эта, Кобелиха, в обморок. Потом отошла, визжать начала, ровно свинья. Меня под микитки, да на конюшню. Всыпали двадцать плетей. Пороли в полсилы — жалели. Барыня у всех крови попила... Да и я человек не последний дома: со мной и земля родит, и скотина здоровая, а какая захворает — мигом на ноги ставлю. Ну генерал потом ручкой приложил, кровь из носу пустил. Трясёт меня за шкирку, ногами топочет... Лярва его из окошка смотрит. Мотыляет он меня, а сам шепчет: дескать, ох ты, Яшка, меня и порадовал... Я, говорит, значит, боевой генерал, двадцать кампаний провёл, пять раз в первой шеренге солдат вёл на штурм, три раза коней под мной убивали... Ранен был во всё тело... А боюсь её до дрожи — как начнёт орать, хочется на войну бежать. Я б ей и четверти того, что ты сказал — произнести бы не посмел. Ну, дал ещё в рыло, сунул тыщу в карман, да и отпустил с богом. Тока эта тварь меня не простила... Уж меня хотели в суд тащить, а там каторга... Да я успел забежать к магу нашенскому, Порфирию Игнатычу. Оне меня давно обхаживали, учиться хотели отправить... Да я не согласен был... А тут прижало... пришлось прошение писать. Он штемпелем стукнул, печаткой приложил. Всё... Сунули вольную птаху в клетку. Зато потом, полицмейстеру фигу под нос сунул, он аж побелел, заскакал, рот разевает, а сказать ничего не может. И барыня рядом — визжит. Дескать, вяжите злодея. Меня, значит. Ну я и ей — кукиш и матерно ещё. Как её тама удар не хватил? До сих пор гадаю!!! Часов в десять погасили свет, пришёл с обходом господин Аксель, разогнав всех по своим местам.

Волнения Петечки не подтвердились — буйный Яшка особых безобразиев не учинял, хотя вёл себя шумно и дерзко. В глаза студентам благородного рода смотрел безбоязненно, поклонов не бил. Это вызывало опасение — в столице дворяне будут иные, не из провинции, родовитые, спесивые. Но на все осторожные увещевания Холмов только махал рукой: авось не тронут, небось не смогут.

Во Владимир прибыли на третий день, ранним утречком. Очень удобно было — для студентов имелся свой кусок перрона, огороженный верёвками на столбиках. Как раз вагоны остановились напротив. Никто не мешает, не лезет, чемоданы из рук не рвёт, обещая за рубчик увезти до извозчика. Сударь Аксель пересчитал всех подопечных, сверился со списком: всё совпало. Под роспись передал бумаги седому важному господину со звездой на зелёном мундире. Сам же, скрипуче попрощавшись, поспешил куда-то. Петька решил, что прямо во дворец, с докладом князю. Конечно, простодушный недоросль ошибался. Цезарь Евграфович для аудиенций имел слишком маленькую должность, да и чиновником он был московским. Москва, конечно, город большой, но купеческий по духу... Господин Аксель торопился в одну контору, сдающую на прокат одежду. Там он оставит свой дорогой наряд, переоденется в серый мундир, снимет перстень и тихой, незаметной мышкой шмыгнёт на вокзал, дожидаться поезда. Ох, слаще всех командировочных выплат, проездных, обеденных — было то, как встречали в провинции блестящего кавалера. Дома-то мимо пройдут и не заметят, а там благородные мужи, дамы — робели от одной столичной моды, да нет-нет и совали денежки, прося составить протекцию чаду. Главное — лицо держать каменное, смотреть с прищуром, смело, слова цедить и спину не гнуть. Бывало, с одной поездки годовое жалование Цезарь Евграфович привозил.

— Сдурел, лопоухий? Двадцать рублёв за троих, чтоб версту провезти? Сам за такое катайся, — Яшка ругался уже с шестым извозчиком, поражаясь дороговизне. Трамвай он отмел сразу, сказав, что все эти железные ящики придуманы на погибель доброму человеку. Над ним уже посмеивались, а заодно, как думалось Петечке, — и над Бобровым с Рихардом. Нет, чего бы это ни стоило, в университете с Холмовым надо решительно размежеваться. Связи, дружба меж наследниками и членами родов — первейшая задача. Шебутной простолюдин поставит на ней крест. Вон, на поезде не только будущие первокурсники прибыли, а и второго с третьего курса. Их и друзья встречают: золотая молодёжь, обряжены вычурно, богато, девицы с ними, смелые, раскованные. Подружкам руками машут. Понятно, через десять минут все хохотали над Яшкой. Петька пунцовел щеками, Рихард бледнел. — Это что за чудо? — Холмов пощупал гутаперчевые шины автомобиля, — Бесовская повозка. Смердит... В такой душу враз потеряешь. Айда пешком, не развалился, чай? — Это «Лорен-Дитрих», гоночная модель, прямиком из Франции, дурень, — насмешливо объяснил высокий, красивый парень, небрежно поправив на голове кожаный шлем с очками. — А ты хто? Кучер? — простодушный Яшка остановился. — Я княжич Пожарский... и... — Ох ты, кого ж оне возит, коли у него кучером князь? У нас цельного генерала Кобелева возит Прошка... Коровьей лепёшкой его зовут. Мастер... На земле ноги не держат, сядет на облучок... Ни разу никого в грязь не уронил... Одно плохо — песни матерные поёт... Секли его страсть сколько, а всё одно: натуру не перешибли... Тож, княже, голосишь, когда вожжи держишь?

Княжич побелел. Вокруг тихонько, несмело хихикнули и заткнулись, поняв всю опасность ситуации... — Интересный год у нас выйдет, господа и дамы... Очень интересный... Не все, думаю, доживут до его конца, — улыбаясь одними губами, весело воскликнул Пожарский. — Шут и прислуга его — уж точно.

Яшка, понятно, сам виноват, но Петька делил с ним хлеб... Да и последние слова княжича сильно смахивали на оскорбление. — Я наследник боярина Боброва, Петр Романович. Род наш столбовой... — Это не те ли Бобровы, что всё промотали, пропили, а деньги на учёбу картами добыли? Жалко мне вас, дамы и господа, кто будет жить при университете. Пропахнете портянками... Понятно, не взбеси Пожарского глупый Яшка, не произнёс бы он сгоряча этих слов. Может быть, скандал удалось бы и загасить, принеся обычные, ничего не значащие извинения... Да и Петечка не произнёс бы в ответ: — Род Бобра на Русь пришёл с Рериком. И тогда знатен был... А Пожарские?.. Помню одно — триста лет назад у нас свиней пасли, а девки ваши нам прислуживали!!! Тут бы непременно случилась драка, да обоих юношей растащили в стороны. — Что вы, как петухи? — гудел в ухо Яшке, — Собачитесь из-за ерунды. Ну их... Фон Крашштайн молчал, и Петька был ему благодарен, ощущая поддержку.

Эх, а вот Пожарский забрался в авто, сев за руль. Белый лакированный кузов, спицы серебряные, фары и радиатор золочёные. Верх сложен, стекло ветровое блестит. Сам Петечка автомобиль видел первый раз, очень любопытно такой потрогать, а уж прокатиться?.. Теперь понятно — вражда на годы... Ох, если б не этот Холмов!!! Ей-богу, подружились бы с княжичем.

— Адская колесница. На погибель излажена. Помяните слово моё — или колёса отвалятся, или ещё чего, — мрачно напророчил виновник несчастья. Сам он тащил свой багаж, а также часть Петькиного. Все давно разъехались, лишь их тройка, возглавляемая экономным Яшкой, тащилась под удивлёнными взглядами прохожих. А их тут шатались толпы!!! А вон, впереди — совсем тёмной массой народ перегородил улицу.

Зеваки не слишком торопились пропускать студентов. Вот будь Петечка тут один, он бы нипочём не смог пробраться дальше. Холмову же плевать было на окружающих. Фанерным чемоданом он тыкал в спины, сапогами бестрепетно наступал на ноги, локтями тыкал в рёбра. На него ругались, шипели, но тут же забывали, захваченные зрелищем: на боку лежал белый автомобиль, передняя часть его смялась в гармошку, одного колеса не хватало, поперёк мостовой валялся вывороченный фонарный столб. Кое-где на камнях алели капли крови, кого-то грузили в карету скорой помощи... Петька покачал головой — прав Яшка, опасная штука этот механизм.

Сам университет Петеньке Боброву понравился. Дворец трёхэтажный во глубине старого сада. Вокруг кованая решётка, в три человеческих роста, дорожки внутри мощёные, дубы толстенные, каштаны, липы. Клумбы цветут. В здании окна высоченные, широченные, колонны на крыльце, мрамор везде, шпиль золочёный сверху. Квартиру в столице снимать дорого, а приличную боярину — целое состояние. Поэтому Петьку определили в пансионат. Какой-то мужик в шинели, с метлой, на вопрос о дороге махнул рукой, добавив, де, надобно завернуть за угол, а там и видно всё. Стоит сказать, что и тут небогатые студенты делились на две части. Кто мог позволить оплату — жили в комнатах на две–четыре персоны. Кто желал жить бесплатно, в счёт отработки после, отправлялся в дортуар, огромный зал на две сотни кроватей, с одной тумбочкой на четверых.

Из бумаг выяснилось — за Боброва заплачено за все пять лет. Рихард тоже имел средства. Петька обрадовался: не нужно будет обижать доброго Яшку, всё само собой решится. А на расстоянии их начавшаяся дружба сама завянет. Однако Холмов смог удивить — у него имелся квиток об оплате года проживания. — А что, папаша, можешь нас в одну комнату определить? — интимным голосом он прошептал кастеляну. — Не положено, — буркнул тот в ответ. Золотистая лысина, вокруг густые седые волосы, древний, пропахший нафталином мундир, пергаментную дряблую шею давит вытертый воротник. Лицо в морщинках, треугольником, с козлиной бородкой, глаза злые, красные от сосудов, смотрят с ненавистью. Уши поросли тонкими, длинными волосиками, шевелятся от возмущения. — Папаша, мне тут родня ваша гостинец для вас передала... — Какая родня?? Какой гостинец?? Широкая яшкина спина закрыла стол, за ней что-то звякнуло, булькнуло, раздался жирный шлёпок, запахло знакомо чесноком. — Действительно... Гостинец... Сюрприз!!! Господа, минутку, сверюсь с журналом, быть может, нам и повезёт!!

Старик бодро убежал. Обратно он входил величаво, с достоинством, расправив плечи. Лицо его помолодело, подобрело, улыбающиеся губы блестели. Седина встала дыбом, и в свете ярких светильников казалась нимбом. — Вот что, сынок. Номер шесть, на втором этаже. Как раз трёхместный. Занимайте смело... — Благодарю, отец, от души. Нам бы там всё того, этого. Как нужно. — В зад благодарности твои... в следующий раз из дому поедешь — будь другом, захвати гостинец побольше... Покумекаем. — Всенепременно. Как родному батюшке спроворю.

Видимо, господь бог, впечатлившись мытарствам Петечки, послал ему чудо: постельные принадлежности новые, чистые... Лампу выдали рабочую, шкаф принесли для одежды... Другим всё хуже вышло: кровати скрипучие, бельё ветхое, застиранное... И ключа дали три, а остальным — один, за другими. Коль такая блажь есть, послали к слесарю.

Комната Петьке понравилась: дома у него спальня меньше была. Тут, правда, на троих... Но достаточно места. Окно широкое... На подоконнике сидеть можно. Кровати стоят буквой «П». Яшка сразу сказал, что у окна самое хорошее, почётное место, а значит, боярское. Вот, может ведь иногда!!! В хлопотах пролетело время до обеда. Пока все разложили, развесили, застелили... Слуг студентам не полагалось — все сами. Нанять, конечно, можно, но на территорию университета их не пустят. Вот, кто по квартирам живёт — тем забот нет. А тут — всё самому приходится. Но Петька, вроде, справился. Не так ловко, как товарищи — Холмов всё в пять минут сделал, — а тож ничего. Два каких-то часа. Мучения Петеньки прервал звонок, противный, дребезжащий. В коридоре послышались шаги, шарканье ног, удары в дверь. Тут же постучали и к ним, прокричав, дескать, обед, опоздавших ждать не будут.

В «столовке», как назвал этот зал Яшка, Петька заробел. Он впервые попал в такое место, где собралась минимум сотня сверстников. Шумных, весёлых, наглых. Впрочем, он оказался не одиноким — все новички вели себя так же. Их мигом оттеснили в хвост очереди, беззастенчиво вставая впереди. Из общей картины выбились лишь Холмов, Бобров и фон Крашштайн. Первый, заняв место, не дал старшекурсникам и шанса. Всё ж грубый мужик, взрослый, живущий физическим трудом, явно был сильнее родовитых юношей и девушек. А ещё он плевать хотел на знатность и фамилии. Первому же нахалу, решившему шугнуть «глупую деревенщину, каким-то попущением попавшую из хлева в...» Монолог, презрительно цедившийся из холёных губ, прервался кулаком, ударившим в живот. И пока жертва Яшки, согнувшись, кашляла, с трудом удерживая слёзы боли и обиды, он добавил ей ещё немного, уже по спине. Такая экзекуция, быстрая и жестокая, — мигом отвадила возомнивших многое о себе второкурсников, заставив подумать и третий курс — стоит связываться, али нет. В итоге — Петьке досталась нормальная порция, а не со дна кастрюли. Последним, вон — второго не хватило, а суп консистенцией напоминал бульон без ничего. Кормили просто, но сытно: щи, каша, мясо кубиками на тарелке: его следовало добавлять самостоятельно, по потребности. Нынче в столице второй год бушевала мода вегетарианства, и повара учитывали это.

За столом Яшка вёл себя... неподобающе для нового своего статуса. Руки держал на столе, салфетку на колени не клал, хлебал громко. Да ещё и болтал — на него смотрели презрительно, а часть этих взглядов доставалась Петьке и Рихарду. Хотя эти двое — могли б быть эталонами этикета. Ножом пользовались, вилками, не смотря на скудность пищи. Не мудрено, что скоро у их стола появился господин в светлой шинели, блестевшей двумя рядами пуговиц. Форменная фуражка с синим околышем — несла кокарду с гербом университета. Все вокруг замерли, не дыша — надзиратель!! — Фамилия? Курс? — Холмов, ваше благородие! — Что ж ты, голубчик, правилами этикета не пользуешься? А? — Берегу их, знать, чтоб раньше времени не поизносились, барин! — бодро отрапортовал Яшка. — Шутник? — улыбнулся надзиратель, — Вечером без ужина. Карандашиком сделав пометку в записной книжке, он посмотрел на Петьку: некрасивое вытянутое лицо, бледное, бритое, рот маленький, тонкогубый. Глаза холодные, стылые. Бобров поёжился и отвёл взгляд. — Стыдно, господа, товарищам надо помогать, — прочёл нотацию надзиратель и удалился. Понятно, что их стол вновь стал местом притяжения чужих глаз.

Вечером, после ужина — свободное время с семи до девяти. Делай, что хочешь, только правила не нарушай. Свобода...

Петенька, ворочаясь на жёсткой, непривычной кровати, мысленно составлял письмо матушке: вроде и событий всего ничего, а уже вон сколь придумалось. Злой и голодный Яшка смотрел в потолок, обиженно молча: барчуки – товарищи, ума оказались невеликого, даже хлеба слямзить не догадались. Рихард точил кинжал — родовой, старинный, больше похожий на игрушку. Статусная вещь, узоры, камушки, но годится лишь письма вскрывать да болтаться на поясе парадного мундира.

А меж тем за высокой толстой дверью вновь раздалась какая-то возня... Дошла она и до друзей: от властного пинка дверь распахнулась, ударив в стену.

— Трое молодых!! – раздался довольный голос. — Господа, я чур, себе мужика возьму... — Я этого, у окна тогда... — Вечно мне достаётся...

Что достанется, удивлённый Петька не услышал: массивная дверь сама собой сильно захлопнулась с непонятным звуком. Затем раздался вопль...

— Сквозняк... — сел на кровати Яшка. — Ишь, как задувает. Пойду, помогу барам...

Бобров поспешил за ним. В коридоре, раскинув руки, лежало безжизненное тело, посреди лба его надувалась на глазах здоровенная шишка. Рядом ползали ещё двое, а четвёртый из этой компании, меньше всего пострадавший, прижался спиной к стенке.

— Знатно приложило, знать, — неуклюжий Яшка наступил сапогом на пальцы одному ползуну.

Едва слышно хрустнуло... Визг раздался не хуже поросячьего.

— Прощеньица просим-с, темно-с, — отскочил в сторону Холмов, метя каблуком в другого.

Тот оказался шустрее и руку убрать успел. А потому получил пинок по рёбрам. И всё это под бабьи причитания Яшки, дескать, вот, играли детишки, да покалечились случайно.

— Тихо! Все по комнатам, – раздалась команда, мигом разогнавшая толпу зрителей по комнатам, — А вы стоять!

Совершеннейшим чудом оказалось то, что в кутерьме недоросли правильно разобрались, кому куда.

Устроивший это господин выправку имел военную, рост средний, возраста был пожилого, с седой бородой, густой и ухоженной. Носил шинель и фуражку знакомых уже цветов и различий. Опять надзиратель.

— Так... Что у нас тут? Ах да.. на сцене все те же актёры... Господин Пришвин, Паустовский, Бианки... А четвёртый проказник, конечно же, Герцен... Хотя нет... Новое лицо... Вы, кто, юноша? — Соколов-Микитов, вассал роду боярина Пришвина, — неожиданно басом ответил вопрошаемый. — Герцена разбудить не смогли, вот я свояка и взял, — потирая ушибленный бок, поднялся на ноги боярин. — Ясно, — надзиратель достал свисток и наполнил трелью коридор. — Куда нас, Карл Иваныч? — Аль, за два года не привыкли? Сначала в лазарет, а там карцер... Лето прожили тихо, радостно... Благолепие такое в воздухе разливалось... И тут вы опять, да ещё и юношу младого с пути сбиваете... — Традиция такая... Перваки троякам служат... — Уж вижу, вижу... Ох, господа... Чует моё сердце — в этом году хлебнём мы лиха. Ваши шалости так, невинными шутками станут. — Два пальца, сволочь, сломал... Не забуду вам до конца жизни, — пока надзиратель отвлёкся, прошипел Яшке третьекурсник. — Пан Паустовский я. Запомни.

Впрочем, вокруг покалеченной руки его мерцало серебристое сияние: уж лечить себя старшекурсники умели.

— Ну-с, голубчик, рассказывай, — обратился к Холмову Карл Иваныч.

На носилках утащили бесчувственное тело, остальные подельники побрели за ними без всякого волнения. Дело привычное. Только Соколов внутри себя сильно трусил, но никак этого не показывал.

— Сквозняк, знать. Лежим мы... Тут бах, трах, тарарах. Орут все, энтот лежит, те того.. и тут: Ооооо!!! И свист. — Ну что ж... Суду всё ясно, — умные, живые глаза осмотрели троицу, борода качнулась. — Пойдём-ка, голубь сизокрылый, за мной... — В холодную? — понятливо спросил Яшка. — В неё, родную.

Стоит сказать, что предсказания старшего надзирателя Ильина Карла Ивановича полностью подтвердились. Карцер стал родным домом Яшки, а вот трапезная видела его очень редко, по праздникам. Бич божий, Аттила, Вандал — много у него появилось кличек... Кулаков его боялся даже четвёртый курс, а поговаривали, что и «мифический» пятый, появляющийся в университете лишь сдать экзамены в перерывах меж практик. Отдельным подвигом шло выбрасывание надзирателя по кличке «Хорёк» в окно второго этажа. И счастье ещё — бедняга упал в свежевскопанную клумбу.

— Заблуждаются оне, — подняв очи к потолку, вещал Яшка в кабинете ректора.

По его словам, он среди ночи решил сходить до ветру. Ну и брёл по тёмному коридору себе.

— Окно настежь, господин этот малохольный, очечки на лоб поднял, глаза щурит, а сам книжечку читает, да сопли вытирает платком. Ревет ишо. Не как баба, а ровно девица. Потом галстух намотал на ручку у рамы и в окно сиганул. А я за ним, цап его за ворот... Да видать, нитки гнилые... Во!!

Гордый Холмов продемонстрировал шинельный хлястик.

Ректор и остальные господа повернулись к жертве Яшки.

Хорёк и до того выглядел жалко. Сейчас же, в царапинах, в земле, в изодранной шинели и брюках, без фуражки, был особенно жалок. Тонкий, длинный костлявый нос горел от возмущения. Треснутые круглые стекла очков запотели. Жидкие, неопрятные пегие волосы прилипли к прыщавому лбу, лошадиное лицо побледнело от обиды. Крупные верхние зубы неправильного прикуса торчали чуть даже при закрытом рту, а уж сейчас, когда, брызгая каплями слюны, Хорёк доносил правду, виднелись во всей своей безобразной красе. Бородка, опущенная в подражание начальнику, больше б подошла козлу, чем достойному мужу. Нескладный, высокий, сутулый, он булькал горлом, торопясь добиться сатисфакции, но ничего ровным счётом не выходило — до того невнятен стал поток слов, не успевающих за мыслью.

— Олег Геннадьевич... Выпейте воды и успокойтесь, — посоветовал ему ректор.

А Яшка дёрнул бровью.

Суть рассказа, краткая выжимка из слов пострадавшего, была такова: Олег Геннадьевич по инструкции совершал обход второго этажа, проверяя тишину и все ли подопечные спят. Не жгет ли кто огонь, читая или тем паче играя в карты. И вот в тёмном коридоре ему навстречу попался студент Холмов. С криком: «Вынюхиваешь, собака», он схватил надзирателя за шею, не давая подать свисток, открыл окно, поднял Олега Геннадьевича над головой и швырнул вниз. Несчастный пришёл в себя лишь среди колючих стеблей роз, на мягкой, но холодной земле.

— А хотя, знаете... Господа... Я, похоже, пал жертвой болезни. Я вспомнил, всё было не так, — внезапно, без всякого перехода Хорёк отказался от своих слов.

Второй рассказ оказался более кратким и точным. Теперь выходило так: во время обхода Олегу Геннадьевичу сделалось дурно. Чувствуя приближение обморока, он будто бы открыл окно, подышать свежим воздухом, достал табакерку с пилюлями, но ноги перестали держать тело, и надзиратель упал в розы.

— Но позвольте... До клумбы добрых четыре сажени... Вас нашли прямо в её центре!!! — Может, я оттолкнулся, пока падал? Чудо случилось, магия... Господа, я болен... Мне совсем сейчас не до речей... — А Холмов тогда не виноват? — Быть может, он меня спасал? Тогда он герой...

Метаморфоза Хорька объяснялась просто. Пока он пил, а всё внимание было приковано к нему, Яшка строил зверские рожи, втыкал в горло невидимый кинжал, душил, бил, показывал кулак. И пантомима подействовала...

Но всё ж, на всякий случай, героя-спасителя отправили в карцер.

Естественно, Олегу Геннадьевичу не поверили: не то что студенты, а даже коллеги. И это неожиданно дало свои плоды: у тех и у этих Холмов стал героем.

Не любили Хорька за мелочную злобу, за желание отомстить всем за свое житьё, за наушничество, раболепие и пресмыкание, а ещё за тонкий, неприятный запах, издаваемый его телом.

Слава бузотёра, драчуна, чуть ли не берсерка легла и на плечи Петьки с Рихардом, хотя они вели себя выше всяких похвал. Плюсы имелись: никто не решался связываться с ними. Даже лихой хулиган Герцен, явившийся мстить, обходил товарищей стороною. Сломанный нос, выбитый зуб — лучше всяких слов объяснили ему неправильность позиции. Минусы такой славы очевидны: никто из благородных фамилий, имевших хоть какой-то вес в свете, не горел желанием дружить с ними. Постепенно Петечка становился изгоем среди аристократии верхушки княжества.

---

Ну, это в будущем... А пока Яшка мирно спал, похрапывая, в узкой комнатушке без окон, на твёрдом топчане; ворочался и не мог уснуть в непривычном месте Петька. Только Рихард лёг спокойно на спину, закрыл глаза и замер до самой побудки, казалось, не дыша.

Завтрак тоже оказался скуден — два жареных яйца, два куска хлеба с медом и стакан чая. Желающие могли разбавить его пирогами, бутербродами с маслом и сыром, но уже за свой счёт.

Без Холмова Петеньке и фон Крашштайну пришлось бы долго стоять в очереди, пропуская старшекурсников, но, к счастью, двери узилища распахнулись спозаранку, выпустив Яшку на волю. При нём никто не посмел возражать против слома неписаных традиций. Хватило вывернутого уха первому открывшему рот.

Не успели допить чай, как незнакомый надзиратель собрал всех новичков и повёл на испытания. Нет, никаких экзаменов, просто ещё одна традиция: преподаватели хотели знать силу и способности будущих магов. Кто-то будет учиться общей массой, кто-то на усиленной программе, а кто-то — на облегчённой. Денег всегда не хватало... И уж коли благородный отпрыск мог заплатить несколько десятков тысяч — не выгонять же слабосилка? Получит свой диплом, да будет простенькими чарами друзей и родных забавлять.

Такой зал Петенька видел впервые: широкий, длинный, столы и стулья рядами, расположенные амфитеатром, а внизу, у доски, стол стоит, накрыт бордовым сукном, сверху графинчик с водой, стаканы, чашки — вдруг господа преподаватели пить захотят.

Перед главным столом — стоит попроще: силу демонстрировать.

Вызывали по алфавиту: Петька почти сразу пошёл. Лучше всего ему огонь давался: его он и выбрал. Испытание — плевое: свечки зажигать. Двадцать штук в два рядка.

Как там в учебнике? Начертать мысленно руны, облечь их в волю мага и напитать силой...

— А потом толчок, чары направить, — прошептал Бобров, выбросив руку вперёд.

Первые пять фитилей в рядах вспыхнули сразу, ещё два через секунду, восьмая свечка пустила струйку дыма, но затухла.

Дамы и господа за столом сдержанно похвалили, ласково поулыбались, начали что-то обсуждать, довольные. А Петьку отправили обратно. Он так разволновался, распереживался, что на остальные испытания пока смотрел вполглаза, ничего не запоминая.

Только когда Рихард вышел, Бобров стал внимательнее. Фон Крашштайн поклонился комиссии, прижал правую руку к сердцу, замер, а потом плавно отвёл её, будто отодвигая нечто.

Ничего не произошло. Сам Рихард стоял прямо, скрестив руки на груди. Преподаватели переглянулись недоумённо. Никто ничего не заметил — никаких всплесков силы.

— Молодой человек, а что, собственно, вы нам продемонстрировали? — наконец кто-то догадался спросить виновника заминки.

Тот молча хлопнул ладонью по столу: свечи, которые зажигал Петька, а также некоторые другие испытуемые, распались на части. Верхние половинки упали вниз. Нечто острое, незримое, рассекло их бритвой в горизонтальной плоскости. Такое представление впечатлило всех: раздались даже редкие хлопки аплодисментов.

Последним вышел Яшка: пред ним поставили несколько горшков с землёй. Товарищу, как понял Петька, хорошо давались чары природы. Магия самая бесполезная в области личной силы, но довольно прибыльная. Лечение людей и животных, агрономия — таких специалистов рвали на части, всячески зазывая к себе на службу. Зато в военном смысле — такие полный ноль. Даже на поле боя лечить не смогут: чары медленные, неспешные. Хотя действенные, не отнять.

Холмов, придя из карцера, переодеться не успел, а может, не захотел, оставшись в простонародной одежде. Его появление встретили осторожные смешки студентов и весёлый смех преподавателей.

Получив разрешение магичить, Яшка начал: битых пять минут стоял, вздыхал, краснел, бледнел и потел. От усилий у него даже уши шевелились, а ничего не происходило.

— Какая-то комедия, право слово, — тощая, похожая на левретку дама встала из-за стола. — Мы теряем время... — Господа-баре и барыньки... дозвольте мне по-своему, как привышнее. Не могу я по-господски чары класть, чтоб мне лопнуть... — Минута у вас, — дама села обратно. — Эх!!! Растудыть ваши туды, в душу бога мать, коромыслом по спине!!! — Холмов топнул, свистнул, плюнул на пол, застучав каблуками сапог чечётку.

Внутри Петьки заныло, будто на огромный штопор накручивало кишки. Раздался оглушительный свист, и нехорошее ощущение пропало. Зато в горшках колосилась пшеница, овёс, рожь и ещё что-то зелёное. Но самое разительное произошло со столом, за которым восседала комиссия. С треском разорвалось сукно, опрокинув на скандальную даму графин с водой, прямо из столешницы выросла небольшая яблоня. Взрослому человеку по пояс. Голые её ветки покрылись розовыми цветами, затем листвой, лепестки опали, затем налились ярко-красные яблоки, они же, в свою очередь, тоже попадали, сверху на них посыпалась жухлая листва. Само деревце высохло и с тонким звоном стало облачком пыли.

— А я всегда говорил — есть она!!! Наша, исконная магия, народная, славянская. Не ваша эта, иностранная... Нам во вред придуманная!!! — ревя будто медведь, к Яшке подскочил мужик.

Не спрашивая разрешения, он крепко обнял Холмова и троекратно облобызал.

— Теперь не отвертитесь!!!! Будет у нас кафедра!!! Своя!!! Вот, доказательство!!! Родное, сермяжное!! От поля, от берёзок. Духовное, самобытное!!! — мужик тряс Яшкой перед преподавателями.

А те сидели с кислыми лицами, как после лимона...

— Вечаслав Брониславович... Опять вы со своими сомнительными теориями об ином развитии и обособленности... Ну, право слово, смешно!! — попробовал кто-то возразить, но горячий сторонник самобытности заревел о засилье иностранцев, преклонении и низкопоклонстве перед западом...

С удивлением Петька понял: Холмов и этот Вечаслав — почти копии. Не размерами: последний выше Яшки на две головы. Одеты одинаково, бородаты, стоят и смотрят исподлобья. Просто у одного сапоги из тончайшей кожи, смазаны дорогим кремом, косоворотка шёлковая, пояс с кистями свит из золотых нитей, портки от дорогого столичного портного, голова и борода смазаны бриолином, пахнут одеколоном, а не дёгтем с навозом.

Спор тем временем перерос в перепалку — видимо, привычную уже. Один, вздымая перст, сыпал цитатами из Велесовой книги и Арийских Вед, громя проклятиями немцев, придумавших фальшивую историю, другие вяло возражали... Третьи просто собрались и ушли. Часть студентов последовала их примеру, но были и те, кто остался — любопытно же.

— Вся ваша эта наука и магия с бездуховного запада... На погибель нам придумана!!! — вопил Вечаслав Брониславович. — Автомобили энти, трамваи. Давят народ христианский, — поддакивал ему Яшка. — Пешком надо ходить, босыми — от энтого сила земли в теле. А коли шпора в пятке— пользительно стоять в лепехе теплой, коровьей.

Стоит сказать, что «Бронеслав» стал потом любимым преподавателем у Петьки. Знал он много, побывать успел на всех материках, со студентами говорил вежливо и ласково, особо не наказывал и рассказчиком слыл от бога. Главное — не трогать любимую мозоль. Не касаться пунктика о самобытности и величии древней славянской магии, из зависти испорченной завистливыми иностранцами. Лекция мигом станет сорванной.

---------

— Камень давит... Вонь эта городская, люди злые тут. Звёзд не видно, — жаловался Яшка, тихонько куря в окно, чтоб не спалили.

Прошло две недели учёбы — за это время Холмов успел дважды переночевать в карцере, несколько дней поститься, живя на хлебе и воде, оставаясь без обедов и ужинов. Но дерзости, живости характера не терял. А вот сегодня, под нудный осенний дождик, беспросветный, печальный, тихий, захандрил. Царапал пальцами подоконник, пыхтел, пускал на улицу колечки дыма.

Петечка пробовал утешить приятеля, но вскоре понял — тому это не нужно. Поэтому уселся с книгой, читая Всеобщую историю магии. Рихард точил по своему обыкновению кинжал, медитативно шаркая им по бруску. Поэтому болезненный спазм от непонятного магического действия стал для Петьки неожиданностью. Полной.

Понятно, что источник — Яшка. Оказывается, не просто он царапал крашеное дерево. На подоконнике сейчас красовалась многолучевая звезда. Неправильной формы, лучи разной длины, да и расстояние между ними различное. По магической печати бегали синие искорки, сами линии наливались густым цветом. В комнате запахло приятно — будто после грозы.

— Ты это чего? А, Яшка? — Скучно... Вот решил домового вызвать... приручить, — Холмов поставил подле рисунка чашку с молоком и положил сверху горбушку хлеба.

Петька засмеялся: домовые, лешие, русалки, водяные — сказочные персонажи. Впрочем, для крестьянина, тёмного, необразованного, каким и являлся Яшка, всякая такая нечисть реальна. В поле живут полуденицы, анчутки, полевики, в лесах шиши, кикиморы на болотах... Суеверия — даже в век просвещения цветут и пахнут. Научно-магический прогресс неумолим: не было ни единого доказательства существования в проявленной реальности тварешек из народного фольклора.

Правда, следующие события поколебали веру Боброва в это.

— Таперича, Петька, визуализация, — с лёгкостью произнеся сложное слово, приятель поглядел на Петечку. — Представь домового.

Понятно, что ничего не выйдет, но расстраивать друга не хотелось, да и жила ещё в глубине души студента Боброва наивная, детская вера в чудеса. Припомнив иллюстрации из любимого когда-то сборника сказок, Петька закрыл глаза.

Росточком с сапог. Всклокоченные волосы, борода, драная одежонка, сделанная из мешка, вся в заплатах, голые, босые ноги. Всё перепачкано сажей и золой — в центре магической печати стояла полная копия картинки из старой книжки.

— Теперь приручение: кличку дать и жертву принести, — продолжил Яшка. — Пусть Бородой зовётся, как в сказках, — попросил Петечка. — Прими дар, хозяин, будем величать тебя Бородой, за заботу — платить исправно. — Холмов сунул домовому молоко и хлеб.

Существо широко открыло нечеловеческую пасть, запихав туда всё целиком.

Где-то в коридоре послышался шум и гам, и Яшка поспешил спровадить Бороду. Раздался тихий хлопок. Посреди царапин на подоконнике осталась пустая кружка.

Холмов быстренько свернул самокрутку, сел на подоконник, выдохнув пару затяжек внутрь комнаты.

Дверь без стука отворилась, впуская тройку надзирателей.

— Сомнительно, Карл Иванович, всё ж первый курс... Гением надо быть, чтоб магичить в пансионате. Думаю, старшие шалят... Или, мы, хе-хе-хе, нового Кристобаля проглядели... — Всё может быть... — господин Ильин осмотрел строго вставших смирно Рихарда, Яшку и Петьку, принюхался, чихнул, молча развернулся, выходя.

Хотя, спустя мгновение, его рука появилась в дверном проёме, пальцем поманив к себе. Понятливо вздохнув, Холмов заложил руки за спину и пошёл по известной дороге. Провожать его не стали — не заблудится.

На следующее утро узник привычно возник за завтраком, посоветовав набрать в карманы хлеба и сахара: подкармливать питомца. Как выяснилось из объяснений Яшки, никаких сказок и чудес тут не произошло. И по сути, существо, вызванное им, являлось неким псевдодемоном. Хилым, слабым и никчёмным — нечто вроде кота, морской свинки. Кусок магической энергии, которому придали форму. Питомец — бесполезный, беспомощный, который только и может, что выполнять несложные штуки. Да и то, не сразу, ибо довольно-таки безмозглый.

Конец сентября радовал погодой: дожди ушли, под ярким солнцем серебрилась паутина, горели багрянцем и золотом деревья в парке. Петенька привык учиться и уже втихаря считал себя бывалым студентом.

— Бобров!!! Петька!! — лопоухий, кругленький, словно колобок Васька Кожевников, тяжело плюхнулся за соседний стол.

Столовка, как с лёгкой руки Яшки стали звать трапезную, нынче была непривычно пуста. Три выходных по случаю тезоименитства великого князя, да ещё три — в честь необыкновенной радости: рождения долгожданного наследника. Вот все и разъехались, кто близко жил.

— Пожар? — лениво ковыряясь в каше, спросил Петька.

Но Васька набил полный рот и только невразумительно мычал, рискуя привлечь внимание надзирателя. Хорошо ещё, что сейчас дежурил Хорёк, а он до дрожи боялся всего, что имело связь с Яшкой.

— Немцев привезли!!! На обмен!!! Айда смотреть!! — прожевав, поделился новостью Кожевников.

— Цирк ровно... Что мы, дикари? — внутренний боярин Бобров взял верх, но тут же пал под натиском любопытства Петьки.

Страсть хотелось поглазеть на иностранцев. Понятно, всё у них такое же: руки, ноги, голова, но всё ж... Одно слово — чужие.

---

И желание Боброва тут же, словно по взмаху волшебной палочки, осуществилось. К надзирателю подбежал запыхавшийся студент-рассыльный, сунул в руки конверт и убежал дальше.

— Господа студенты!!! Господа студенты!!! Внимание!!! Через двадцать минут — каждому из вас надлежит быть в Актовом зале — выглядеть всемерно торжественно, — прочитав послание, возвестил Хорёк. — Отсутствующие без веской на то причины — будут наказаны.

Все негромко вздохнули, поднимая лёгкий гул недовольства. Открыто протестовать — дураков нет. В первые же дни до последнего дурака доходило: здесь похвалу надо заслужить, а вот кары сыплют щедро, даже излишне.

Выходные, а теперь бежать к себе, переодеться, парадный мундир достать, ботинки почистить... Придётся ещё стоять в строю... Петька поморщился — вот, на праздники, три часа торжественного построения, будто в армии, вытянувшись во фрунт. Немудрено, что под конец, то тут, то там, от духоты и волнения начали падать в обморок. Воротник мундира стойкой душит, ровно удавка. И сделать ничего нельзя — высочайше утверждён. Лично князь ручку венценосную приложить изволили.

Актовый зал использовался нечасто. В редкие державные праздники, на традиционные балы: Осенний, Зимний и Весенний, а также самый торжественный — Выпускной. Иногда на сцене устраивал представление Студенческий театр, разыгрывая патриотические и верноподданнические произведения. Иногда выступал симфонический оркестр преподавателей — с подобным же репертуаром. Ну или Гимнастический кружок — «поражал публику великолепной выправкой, слаженностью и единообразием движений гимнастов, а также высотой и сложностью фигур, собранных из них же».

Денег на убранство зала не жалели: дорогой паркет, высоченные окна во всю стену, мрамор, лепнина, позолота, хрусталь люстр. Но сейчас Петька на это не глазел — как и все, он уставился на сцену. Там, в окружении знакомых и пока незнакомых преподавателей, ректор растекался торжественной речью.

Краткая выжимка её оказалась такова: свершилось небывалое, вновь прогресс и наука разбили косные границы, вновь разум и гуманизм победил. Несмотря на политические проблемы, напряжённость и былые конфликты, великие державы сумели себя перебороть, встав на путь добрососедства. И в знак этих намерений — десять студентов ВКМУ продолжат обучение в Ростоке, столице Священной Империи, в тамошней академии, а десять их визави — во Владимире. Обучение должно было начаться, как и положено, но возникли некие бюрократические препоны, то, сё, но под конец своей речи ректор выразил надежду — господа гости с этим вызовом справятся. Также он представил новоприбывших, но Петька запомнил лишь двух: бледно-рыжего, высокого детину с фамилией, подстать своему росту, длинной и звучной, — судя по тому, что в ней встречались частицы «гоген», «цоль», «штауфен», выходило, что в роду нового однокашника встречалась императорская кровь.

Рина фон Грюн. Вторая... Точнее, первая. Если бы ангелы спускались на бренную землю — то она бы являлась одним из них. Строгое форменное платье не могло скрыть юной красоты... Золотистые волосы под лучами солнца сверкали будто нимб... А как она улыбалась — казалось, только ему, Петеньке...

— Кобелёк эт, запал... Драка будет... Какая собачья свадьба без неё, — шепнул тихонько Яшка Рихарду, и тот согласно кивнул головой, — Фитиль надо подкрутить.

А Бобров, не слыша этого, в уме уже составлял письмо домой, маменьке и папеньке, прося благословения. К чести Петьки — об этом подумывал не он один...

То, что девица — студентка университета, в княжестве никого не удивляло. Магический дар — пола не имеет. Каждый искусник — ровно бриллиант в короне. Кидать алмаз в навоз из-за носимой юбки — глупость несусветная. Другое дело — обычные девы. Понятно, наука мужичкам ни к чему... Тут никто и спорить не станет. Мещанка — туда-сюда... Читать и писать — довольно. А вот благородные барышни — иное дело. Конечно, никаких им академий и университетов. Домашнее обучение, гимназии, пансионаты для приличных девиц. Танцы, музыка, чтение вслух, вышивание, пение — много всего надо знать. Главное, не скатываться в жуткую ересь, как на западе. Там, говорят, девки учатся, на инженеров даже... Отсюда и бездуховность, загнивание — как говорил иной убелённый сединами муж, тыкая обгрызеным ногтем в потолок.

Впрочем, недавно основы, столпы дали трещину — в те дни, когда Бобров, счастливый и напуганный, готовился к отъезду, в газетах пропечатали высочайший указ об образовании годичных женских курсов: Химических, Физических, Механических и Медицинских. Поступить на них могла любая особа из всех сословий — главное, иметь аттестат об образовании. Гимназический.

---

— Ах, какая она... — мечтательно шептал Бобров, незряче пялясь в тёмное окно. — Ах, какая... — Овца... — едва слышно донеслось от кровати Яшки, но Петька даже этого не заметил.

Потянулись тоскливые дни... Петечка, сам того не замечая, бродил в перерывы между лекциями по коридорам университета, надеясь встретить небесное создание... Он наивно верил, что стоит им столкнуться, заговорить, как меж ними проскочит искра и всё станет понятно. Но фройляйн Рина всегда была окружена свитой из поклонников и подруг. Бобров робел подходить, опасаясь умалить честь рода, попав под град насмешек, выкинув от волнения какое-нибудь коленце в стиле своего беспутного папеньки. Чаще всего рядом с предметом воздыхания юноши отирался долговязый «принц», как шептались о нём. Брезгливо посматривая на местных, он лениво цедил на немецком нечто непонятное... Мерзко посмеиваясь иногда — верно, издевался, гад. В своих глупых мечтаниях Петечка не раз бросал ему вызов, побеждая врага на дуэли. А иногда, ради разнообразия, проклятый немец наносил из последних сил ему смертельную рану. Боярин Бобров, придав лицу скорбное выражение, умирал на руках прелестной Рины. Горячие слёзы капали ему на лицо до самого последнего вздоха...

Впрочем, вскоре судьба избавила Петьку от соперника. Грубая реальность вышибла тараном ворота воздушных замков витавшего в облаках парня.

На втором этаже здания университета, в левом крыле, имелся закуток. Давным-давно, полтора века назад, незнамо для чего и по какой причине центральный коридор делал здесь поворот, превращая прямую в «Г»-образную загогулину. Может, планировали сделать место отдыха, или ещё что — сверху и снизу тут находились обычные аудитории. Как бы то ни было, кусок коридора, скрытый от глаз, пустовал недолго: практически сразу, как только первые студенты заполнили здание, туда натаскали поломанную мебель — буквально на пару дней, а там, как станет потише, всё утрясётся, её и рассортируют: чего чинить, а что в печь.

В давние-то времена отпрыски громких фамилий бывали зело буйны, не стеснялись саблей решать вопросы чести и многовековой родовой вражды. А выясняя отношения, о сохранности обстановки думали меньше всего. Понятно, с тех пор всё устаканилось, негласно были приняты договорённости — дрязги взрослых оставить за стенами университета. Да и нравы помягчели — моветон уже стало бить шестопёром по затылку наглеца, решившего сесть рядом не по чину.

Полтора века прошло, а закуток, набитый сломанными стульями, столами, шкафами, остался. Где-то в глубине его и поныне (по легендам) стояли парты, помнившие зады великих магов, бывших тогда буйными охламонами, не боящимися пускать кровь по малейшему поводу. Каждый месяц на учебном совете принималось решение: свалку разобрать, освободившееся место использовать под необходимые нужды. Стенающие студенты, коим не повезло попасть на карандаш надзирателям, начинали таскать рухлядь вниз... И каждый раз что-то мешало довести работу до конца. Злой рок, проклятие... Менялись ректоры, преподаватели — а куча за поворотом жила и процветала. Туда бегали курить старшекурсники, и даже преподаватели, там спали, прогуливая лекции, пили водку и пиво, прятали заначки: деньги, еду и всяческие безделушки. Здесь выясняли отношения — словесно и на кулаках. Тут старшаки трясли младших — выбивая нужное или просто от скуки.

И именно оттуда нарезающий круги по коридорам и лестницам Петька услышал полузадушенный писк. Сгорая от нехороших предчувствий, он бросился туда — интуиция не обманула. Долговязый враг прижал к стене Рину — несомненно, с недобрыми намерениями.

— А ну, отпусти её, — грозно, как Петеньке казалось, произнёс он. — Иначе...

Что иначе, он пока не придумал — в голову, мешая этому, лезла всякая чепуха, вроде жалости, что нет с собой перчаток, швырнуть в рыжую морду.

Брезгливо скривив рот, немец прогавкал что-то на своём и усмехнулся подло... Бобров учил французский и ничегошеньки не понял... Да и зачем — ясно же: оскорбил, собака.

Слёзы ярости заставили Петьку зажмурить глаза. Ещё мгновение, и он бы бросился на обидчика, презрев правила приличия, будто босяк. Но крепкая рука ухватила его за плечо, а боль от стальных пальцев, сдавивших тело, вернула способность мыслить.

— Рихард... Петьку и бабу уводи... А я с этим «Гансом» по-свойски разберусь... — раздался голос Яшки. — Нет Ганс... Я есть иметь имя Фридрих... Понять, свинья? Вас бить плеть. Найн... Кугельблиц — из моя рука, — коверкая слова, засмеялся гад...

Петенька рванулся, но фон Крашштайн оказался ничуть Яшки не слабее. Мало того, не обращая внимания на трепыхание Боброва, он уволок его прочь, вместе с юной особой. Последнее, что видел вывернувший шею Петька, — молниевые разряды в руке врага, сворачивающиеся в шарик. Запахло грозовой свежестью, нутро засвербело от творимой ворожбы...

Дикий вопль боли огласил коридор, заставив замолкнуть всех без исключения. Из аудиторий выглянули удивлённые преподаватели, переглянулись: внешне всё вроде спокойно! Крик повторился, причём звучал он более наполненно страданием, хотя, казалось, куда ещё... Поняв, что случилось нечто неординарное, рысью, распихивая недоуменных студентов, помчались к источнику возмущения надзиратели. И первым, к своей досаде, успел Хорёк. До неконтролируемой дрожи боявшийся Яшку, он с размаха влетел в объятия своего ночного кошмара. Картина, открывшаяся взору надзирателя, выглядела неоднозначно. Непонятно.

Имелся довольный, улыбающийся Холмов, ласково поддерживающий согнувшегося иностранца, а тот, трясясь, держался руками за живот и глухо стонал.

— Каши, знать, их благородие обожралось... Они там, у себя, жрут всякую гадость, не привыкши к нормальной еде... Эвон, брюхо скрутило... Поди, целый таз умял от жадности... Эвон, полные штаны навалил... — Сударь Я-я-яков... Вы уверены? — Да они сами подтвердят! — Яшка, цапнув за волосья, повернул бледное лицо жертвы к надзирателю. — А ну, Ганс, подтверди... — Я... я... я... Ганс... живот... больно... — прохрипел немец. — Ишь, как лопочет... Большого ума... Оттого кишка слаба, — тут Холмов начал длинно и путано рассказывать про собаку одного барина: дескать, умна была — жуть, а чуть крикнешь, али стрельнешь — гадила беспрерывно. Оттого и померла...

Собравшаяся тут толпа выслушала эту ахинею в гробовом молчании... Даже прибывший Карл Иванович. А потом, опомнившись, он начал командовать: больного в лазарет, Яшку, на всякий случай — без ужина. Остальные — марш учить и учиться. Итогом этакого переполоха стало одно: рыжий принц, по состоянию здоровья, прекратил обучение и отбыл восвояси.

---

— Овца... Как была потаскуха, так и осталась. Натуру видать, не перешибёшь воспитанием... Тварь... Передай-ка ей, если не прекратит свои художества — я ей рога поотшибаю и копыта крашеные выдергаю. Телок наш слюни пускает, да бродит, стены бодает, вместо учёбы, — Петьке послышалось этакое сквозь сон, и он немедленно проснулся, сев в кровати...

— Чего???? — переспросил Бобров у своих товарищей, давно уже бодрствующих. — Рога поотшибать скотине... Первейшее дело. Ежели корова там бодлива, шляться любит — пилить надоть. Башку ей к столбу привязать и ширкай... А иначе — воткнёт в пузо, — слушать байки про сельское хозяйство Петьке не желалось. Успокоившись, он побрёл в умывальню, размышляя, как же чудесно переплетается сон и явь.

Спустя пару дней выяснилось, что досадное происшествие бросило лёгкую тень на фройляйн Рину, отшугнув от неё высокородных подруг и друзей. А те, кого их прежняя компания отвергала, из мести не приняли фон Грюн к себе, подвергнув этакому негласному бойкоту... Разумеется, она не стала одиночкой — ей улыбались, здоровались, щебетали, делали комплименты, рассказывали сплетни, но... не более...

Через Рихарда — а он, естественно, не забыл язык предков — Петька был наконец представлен Рине.

И чудо свершилось — но совсем не так, как он грезил. Любовное наваждение, мучившее его месяцами, растаяло без следа в первую же минуту разговора. Ну, девица. Ну, красивая. Но не более! Теперь, раздумывая о своём прошлом состоянии, Бобров удивлялся ему — как он мог жить в таком сумраке, поглотившем разум? И хорошо, что болезнь эта прошла, не успев навредить.

С новыми силами Петька засел за учебники: скоро Рождество, Новый год — не только праздники, а и экзамены! Втянувшись в ритм университета, изучив преподавателей, он не замечал дней, мелькающих всё быстрее. Учёба — сон, учёба — сон. Из новостей — лишь возвращение Пожарского, пострадавшего в аварии и лишь сейчас окончательно победившего последствия её. Балы, красавицы... Ничего такого — Бобров большую часть свободного времени проводил в библиотеке. И это давало плоды — всё чаще его ставили в пример. Похвалы вызывали двоякое ощущение: к Петьке начали присматриваться однокашники — умелый, талантливый маг, дружественный роду, это прекрасное приобретение, за которое старшие родичи похвалят непременно. Но и завистники, недоброжелатели, обделённые способностями, росли числом.

Открыто гадить они опасались — Яшка к тому времени стал грозой не только университета, но и окрестностей. Последний его подвиг — ночной побег через ограду в кабак, закончившийся дракой с полицией, — принёс ему немало последователей, готовых носить простого мужика на руках. Неделю Холмов сидел в карцере на одной воде и хлебе, а в его комнату выстроилась очередь: каждый хотел подержать в руках боевой трофей — настоящую полицейскую «селёдку». Хозяин шашки, думавший, что винтит простого мастерового, мещанина, три дня ходил ныть к воротам, прося вернуть казённое имущество.

— Кабы знал, что студент это ваш, нипочём бы хватать не стал, — горестно жаловался будочник привратнику. — Куда мне супротив магов? Верните, молю Христом-Богом, ведь у меня из жалованья вычтут.

Потом горемыка попался на глаза Карлу Ивановичу. Трофей изъяли и вернули владельцу.

Надо сказать — глупый, но лихой и бесшабашный поступок Яшки добавил ему очков и в глазах преподавателей.

— Мужичок-то наш — крылья расправил... Пересилил извечный страх и раболепие перед властью... Вот что дар делает. Переворот в мозгах.

Стоит сказать — для людей благородных нижние чины полиции были вроде скотинки, чуть выше простонародья. Ещё лет двадцать назад их можно было запросто, если знатность и богатство позволяло, лупить тростью или по щекам хлестать перчатками. И, скорее всего, ничего бы не воспоследовало, чай не жандарм.

--- А так — скука.

Зимой, после экзаменов, Петька домой не поехал — ради пяти дней и дёргаться не стоило. Посвятил свободное время прогулкам по столице. Вместе с ним, не оставляя одного, бродили и Яшка, и Рихард, и — к его тихому удивлению — даже Рина.

К тому времени они уже хорошо знали друг друга — их знакомство через Рихарда состоялось ещё в начале зимы, и, к собственному удивлению, Петечка обнаружил, что любовное наваждение пройдя, оставило место простой дружеской приязни. Она оказалась живой, острой на язык и вовсе не такой недосягаемой, как чудилось в мечтах.

Хотя быть девице в компании мужской, даже будущей магичке, без родственников либо гувернанток считалось чрезвычайно неприлично. Но тут случилось небольшое чудо: поизучав генеалогические деревья, оба выходца из Священной Империи германской нации — оказались родственниками. Дальними, конечно, но, став официально кузеном и кузиной, молодые люди избавились от части проблем.

А подобревшие от праздников надзиратели на отлучки смотрели сквозь пальцы, легко выписывая увольнительные билеты.

Правда, стоило Петечке попасть на улицу, как он превращался в воз из одной басни. Друзья тащили его в разные стороны: фон Грюн — в магазины, в Пассаж; Рихард — в театр и музеи; а грубый Холмов — в кабак. И сколь ни коротки каникулярные дни, приятели успели побывать везде.

До самого лета тянулась спокойная жизнь прилежного студента, с мелкими неурядицами, проблемами, с сущей ерундой, про которую через годы принято вспоминать со смехом... Учёба, библиотека, сон. Из развлечений — редкие выходы в город. Ну и игры с домовым.

Борода, пообвыкнув, оказался довольно смышлёным, даже чересчур. Из всех обитателей комнаты он особо выделял Петьку, частенько ночью забираясь на спящего человека — чем действительно напоминал кота. Фон Крашштайна Борода ненавидел, всячески пакостил ему мелко. Яшку — казалось, боялся и на глаза старался не попадаться. А вот с Петькой играл: ловил мячик, приносил кинутую палочку, гонялся за бумажкой на нитке.

А ещё — разговаривал. Не ртом — иначе. Прикасался к голове и наполнял её калейдоскопом картинок. Вычленить из них нечто понятное было трудно... Но Петька постепенно учился этому.

---

За окном мартовские капели сменила грязь апреля, потом зелень мая. Сад вокруг университета расцвёл и стал пользоваться вниманием студентов. Гуляй себе, без надзора, ощущая ложную свободу.

Вот и в этот день, после обеда, прихватив интересную книжку, Петька решил отдохнуть от наук. Приключенческий роман, солнышко, тёплый ветерок — должны помочь.

Удачно вышло: Холмов вновь попал в карцер за выращенные грибы прямо на клумбе у входа. Переполох вышел знатный: прибыли господа и дамы из Попечительского совета, меценаты и жертвователи... А тут, во всей красе, торчат в небо десятки «Phallus impudicus». Вид неприличный, а запах тем более. Даже розыск учинять не стали — после укропа на ёлках вместо хвои виновник «торжества» понятен всем.

Рихард застрял в библиотеке, перебирая пыльные тома под надзором тамошнего хозяина. А ветреная Рина упорхнула куда-то.

Петька даже был рад такому: друзья друзьями, а хотелось иногда одиночества и тишины. Вот как сейчас. Сядет на лавочку под дубом, на укромной поляне... Эх, хорошо...

---

Мечтам сбыться не удалось.

Ещё на подходе он услыхал довольный гогот и тихое скуление. Место занято — придётся искать другое. Петенька совсем уж повернул в сторону, да как чёрт дёрнул посмотреть.

Да...

Картина, открывшаяся взору, вызывала возмущение и гнев.

Четыре великовозрастных лба-аристократа лениво, словно сытые коты, гоняли по поляне «серую мышку». Девица— сокурсница не отличалась статью, красотой и родовитостью. Петька даже припомнил её с трудом, до того она была незаметна и тиха.

Машка Мясникова — некстати всплыло в памяти имя и фамилия.

Понятно... Верховодил всем этим непотребством Пожарский. А кто ещё мог себе такое позволить? Род сильный, богатый, на первом месте в княжестве. Возражать такому — себе дороже.

— Что, дурочка.. думала, мы тебя к себе за красивые глаза взяли? Твой дед на рынке мясом гнилым торговал... Отец за золото титул купил... А я наследник Пожарских. Дво-о-орянка-а.. Навоз ещё с ног не стряхнула, а лезешь... Господа... Надобно наказать выскочку? А? Пусть свою дерзость заглаживает!

— Вы же сами... Сами сказали, что всё это... Условности эти... Несовременно и пережитки старины, — девица, пустившая слезу, готовилась уже рыдать.

Издевательский хохот стал ей ответом.

Петька вздохнул печально. Сейчас он совершит необходимый, требуемый происхождением поступок. Глупый, очень ненужный, даже вредный. Но необходимый. Положив аккуратно книгу, Бобров решительно шагнул на поляну.

— Юбки задирай, дура... От тебя не убудет... Дворянка... Ты для нас — как холопка. Безродная.. — вряд ли отпрыск рода Пожарских действительно хотел нечто этакое. Куражился, скорее всего. Пугал. Не совсем же он дурак.

— Господа... — звонкий голос заставил всех вздрогнуть. — Вы ведёте себя недостойно...

---

Стоит сказать, что появление свидетеля всеми участниками сцены было принято с облегчением.

Злая шутка с каждой минутой заходила не туда, грозясь вскоре превратиться в нечто страшное. Юные повесы частью ума это понимали, но остановиться первым, став в глазах товарищей трусом, никто не решался, а спираль издевательства над очередной жертвой в этот раз перешла грань дозволенного. Туго закручиваясь, она неумолимо вела уже к уголовщине. Понятно, знатных господ никто особо наказывать бы не стал, но родителям урон чести вряд ли понравится. А ещё — придётся влезать в долги. Не в денежные, конечно. Совсем нет. А здесь, ко всеобщей радости, можно выкрутится без потери лица. Потеряв интерес к «мыши», все четверо обступили заступника.

Пользуясь отвлекшимся вниманием, девица шмыгнула в кусты.

— А кто это нам мешает? — Какой-то безродыш. — Почти мужик? — Думаю, да, господа... Уверен... Этот род скоро вычеркнут из всех книг. Выродки...

Стерпеть такое — несмываемый позор. Раньше предки за такое убивали на месте, сжигая затем терема обидчика вместе с добром, челядью и семьёй.

Не думая о том, что его специально провоцируют, Бобров бросился на обидчиков.

И понятно — проиграл.

Да его и били потом даже... Вполсилы, не напрягаясь. О, он, конечно, смог удивить. Яшка иногда показывал — как биться на кулаках, а Рихард учил фехтованию. Толку мало, но неких знаний Петька набраться сумел. Первого противника вообще вывел из боя одним ударом — подло и коварно пнув в пах. Красавчик Пожарский получил разбитый нос и глубокую царапину от глаза до подбородка.

А дальше военное счастье ушло. Враг оправился и обрушил на Боброва град ударов. Аристократы — не мужики, кулак не их оружие, умений мало, но Петеньке хватило. И губы опухли, и глаз заплыл, и по рёбрам напинали.

---

А главное, потом — в кабинете у Карла Ивановича — его же сделали и виноватым.

Спасённая девица от слов Петьки делала круглые глаза да лепетала, дескать — никогда такого не случалось. И вообще, до самого этого момента она сидела спокойно в своей комнате.

Понятно — ей ещё тут учиться. Да и о чести скороспелые дворяне смутное имеют представление.

Вот и выходило, что Бобров, сам собой, взял да и напал на четверых гуляющих студентов. А те уж, защищаясь, нанесли ему побои. А как без них? У княжича нос сломан снова — его и так после аварии лепили, собирали красоту руками, чтоб без изъяна. А тут всё насмарку.

Три дня Петенька провёл в карцере, читая от скуки настенную летопись. Увечья его, выглядевшие страшно, на деле залечили быстро — кости не повреждены, остальное ерунда. Вышел на свободу, как огурчик. Кое-где зелёные пятна от заживших синяков.

Однокурсники посматривали теперь на Петьку с испуганным интересом. Как на змею... Притягательно и опасно. А вдруг бросится?

Но спустя пару дней другое происшествие затмило его «подвиг».

---

Кто-то очень умелый, сильный, ловкий смог пробраться в столичное подворье Пожарских. А там — вскрыл малую сокровищницу.

Забрать, правда, ничего не успел — стража спохватилась. Вора гнали по коридорам и комнатам особняка, не считаясь с потерями. А они были... были. А итог — неудача.

Да ещё и княжичу досталось. Высунулся из покоев — походя получил.

Девы в перерывах меж занятий закатывали глаза, вздыхали печально — говорят, красавец Пожарский при смерти.

В одном только все сходились — за этим нападением стоят соперники рода. Сокровищница — так, для отвлечения внимания. Покушение на наследника — вот истинная цель.

И сейчас высшая аристократия стягивала в столицу верных людей, дружины, пряталась за толстые стены. А иные бежали в вотчины, надеясь пересидеть короткую войну там, ежели Пожарские установят виновников. Точно установят, железно — чтоб и князь поверил. А там — либо драка, либо вира, по древнему обычаю. Уж что стороны выберут.

---

Но был среди встревоженных и разгневанных один человек, чьи мысли текли совсем в ином русле.

Княжич Пожарский лежал в своей опочивальне, глядя в потолок распухшими глазами. Отец не понимал, не хотел верить, считал версию сына бредом. Голицыны? Романовы? Нет. Всё это нападение — несомненно, козни Боброва. Не щенка, понятно, а Рода.

Древняя фамилия... Пусть пали, пусть превратились в прах. Наверняка — что-то и сохранили. Вещицы дивные, умения родовые... Людей. Тут, в столице, уже многое забылось такое. Из тёмных, кровавых времен. А там, в глуши — помнят.

Сейчас все думают на Голицыных, Романовых... А враг там... Бобровы.

Пусть князь не верит, называет чепухой слова сына. У наследника хватит и своих сил, ресурсов — отомстить. Тихо. Незаметно. Страшно — чтоб все поняли: не вставай на пути Пожара.

В пепел сожжёт.

---

Петька же, понятно, ничего такого не думал.

Сдал экзамены, получил похвалу, разрешение на отъезд. Вокзал, поезд — уже обычный вагон.

Дома его не узнали: вырос, раздался в плечах... Маменька в слезах, сестрицы тормошат багаж в поисках гостинцев, папенька в суматохе крепко приложился к бутылке и теперь поёт песни из своего гвардейского прошлого.

Летние месяцы пролетели непонятно. Одна часть души желала дням мелькать, требуя вернуться в столицу, другая желала ползти черепахой — пожить подольше дома. Под конец Петенька извёлся так, что несколько ночей провёл без сна, пугая поутру матушку бледным видом и рассеянностью.

А так — чудно отдохнул. С приключениями.

Вначале крестьяне жаловались, дескать, появились в округе огромные летучие мыши, а это не к добру. Здоровенные, размером со свинью. И живут, де, в заброшенной мельнице. Петька облазил её всю, ночами караулил — пусто.

Затем поползли в селе слухи: на старом погосте завелись упыри и вурдалаки. Воют жалобно на луну во тьме средь могил. И там — враки. А вой объяснялся просто — в глубокой яме нашлась полумёртвая собака.

Оборотень утащил овцу из стада — нашли по следам нору с волчатами...

Да только народец не верит — болтают и всё. Темнота... Не хватает просвещения.

Петька даже решил: станет полновластным хозяином вотчины — наскребёт денег и школу откроет.

---

Фрагмент 8

Но вот — лето пролетело, вновь вокзал, поезд, только теперь Бобров — опытный путешествующий, да и не дикий провинциал. Столичный студент — не зря все проведённые дни ему и маменьке приходилось держать осаду против всех соседей, воспылавших острым желанием породниться с разорённым боярским родом. Все атаки отбили без урона чести! Так что на всё мельтешение проезжающих, встречающих, паровозы, носильщиков и прочий люд Петька смотрел со скукой бывалого человека, робости перед кондуктором не испытывал, билет совал ему лениво, не торопясь... Вместе с ним в вагон нынче садился новичок... Вот тот, да — суетился, родители его путались под ногами, прислуга шумела и металась без толку. Багажа студент-первокурсник тащил с собой гору... А Бобров — налегке, с одним чемоданом. Бритва, помазок, зеркальце, зубная щётка с помадой. Три комплекта мундиров: новый, старый, парадный, исподнее. Шинель и фуражка — сразу на теле. Как сказал однажды Яшка, после драки в кабаке стянувший с ног проигравшего новенькие сапоги: «Не стоит делать из вещей культа».

Бобров давно сидел в купе, послав проводника за чаем, а родичи бедняги суетились, ища потерянный саквояж и корзинку. Отщелкнув крышку часов (подарок за успехи), Петька посочувствовал парню — минута осталась до отправления.

Стрелка пробежала круг, засвистел пар, рявкнул гудок, дёрнулись вагоны. К Петеньке подсадили каких-то новичков, испуганно сейчас поглядывающих на него и друг на друга. Вот станция Рихарда — его нет, вот Яшкина — тоже... Бобров встревожился... Не случилось ли чего плохого? Но спустя пару остановок, десяток пирожков и пять стаканов чаю, в коридоре раздался шум, захлопали двери, кто-то знакомым голосом пообещал «натянуть о́кулюс на афедрон».

— Тут он! — просунув голову в дверь, крикнул за спину Холмов. — Волоки котомки сюда!!!

Соседи Петьки запищали, протестуя, но грубый Яшка мигом заставил всех замолчать. А сурово молчащий Рихард, бледный, загадочный, с кинжалом на поясе — их даже сильнее. На шум прибежал проводник, начав известную всем песню: «нельзя», «не положено», «параграф семнадцать уложения о...».

— Папаша... У нас справка есть и вообще, — Холмов зашуршал бумагой, прикрыв широкой спиной свои действия.

— Печать маловата.. — важно заявил проводник. — Надобно круглую, а тут треугольная. — Полсотни вместо тридцатки.. Грабеж... Инфляция, туды её в качель... Тогда пива нам принеси ещё...

Рассыпавшись в извинениях, железнодорожник объяснил юношам, дескать, произошла ошибка, места перепутаны, теперь им надобно перейти. А те и рады уже были сами сбежать отсюда. Начинающийся хаос вокруг Яшки грозил поглотить всё и вся. Петька засмеялся — шебутной приятель, конечно, частенько несносен, но как этого иногда не хватало в застойном мирке этикета, правил и древних обычаев. Замшелая старина, где главное — говорить нужные слова и делать необходимые движения, смысл в которых испарился пару веков назад.

Прибыв в столицу, друзья по традиции отправились в университет пешком, отругиваясь от нахальных извозчиков. Одному даже пришлось дать в ухо, до того он домогался за двадцать рублей довезти с ветерком господ. На вопли страдальца и гогот толпы прибежала пара будочников — хватать бузотёров и тащить в околоток. И тут Петька с удивлением узнал, что Яшка Холмов — не только печально знаменит шалостями в учебном заведении, но и прекрасно известен далеко за его пределами...

— Матерь Божья, — ахнул один из полицейских, рефлекторно прижав шашку покрепче к телу. — Явился, демон, — мрачно, печально произнёс второй и сплюнул. — Кончилось житьё...

Рвение стражей порядка угасло — подхватив пострадавшего, они отвели его в место потише, а там, сунув в рыло стенающему поборнику справедливости, вывернули ему карманы, на будущее посоветовав не цепляться до магов. Иначе пусть на себя пеняет.

---

Фрагмент 9

Родная комната встретила жильцов чистотой, новой мебелью, побеленным потолком, крашеными стенами. За время отсутствия тут сделали неплохой ремонт. И не только у Петьки с приятелями — неизвестные меценаты облагородили весь этаж. Кинув котомку на кровать, Яшка распрощался — эту ночь ему предстояло провести в «родном доме», в карцере. Наказание это он успел заработать, едва вступив во врата ВКМУ.

Два каких-то первокурсника устроили у ворот свару, кичась родовитостью. Спесивая малышня требовала, чтоб один пропустил вперёд другого. В ход шли семейные летописи, доказывающие, кто где из предков когда-то сидел, водил полки, был воеводой. Скандал грозил затянуться, спорщики спустились уже во времена Батыевы, и казалось, до князя Рарога останавливаться не намерены. Исторический экскурс прервался негероическим криком одного достойного потомка. Неожиданно для себя он выиграл — получив подмогу со спины. От сильнейшего пинка новичок первым вбежал в глубь сада. А следом за ним такой же манёвр совершил и оппонент. Полумер Холмов не признавал.

На беду последнего, встречал подопечных сам Ильин, Карл Иванович. Яшке он благоволил, относясь к шалостям великовозрастного обалдуя снисходительно, но наказывал всегда...

— Гений, самородок... Талант, — частенько говаривал старший надзиратель. — От испуга бесится. Дикий пока — страх бузой снимает. Другого выгнали б с треском! А Яшку нельзя... Урон державе великий будет. Обтешем — успокоится.

А на возражения, что боевые маги-то покой хранят, князя защищают, Карл Иванович махал рукой — ерунда.

— Молнии, шары огненные... Чепуха. Могут они сад вырастить за день — до горизонта? Ниву зачаровать, чтоб хлеб родила сам-тридцать? Сам- сто? А? То-то. Ломать каждый дурень умеет... Толку от этого нет. Холмов сможет — такие раз в тысячу лет появляются. Грех потерять.

Возражать Ильину никто не спешил — всяк знал его историю. Подающий надежды маг, блестящий гвардеец, слуга князю, отец солдатам... А итог — подвиг, орден, новое звание и отставка на пенсию. Перенапрягся и сжёг свой дар, поставив крест на карьере и жизни. Хорошо, высокопоставленные друзья помогли — устроили надзирателем в альма-матер. Иначе — бутылка да петля. Или револьвер с одним патроном.

Рихард ушёл тоже — прибежал посыльный, в канцелярию — что-то там с бумагами. Петька же развесил одежду в шкафу да и сел на кровать... Неожиданно скучно, заняться нечем — поспать, может, или почитать. Решение он принять не успел — снизу, прямо в левую ягодицу, будто гвоздь вогнали. Вскочив, потирая больное место, Бобров даже произнёс несколько любимых слов Яшки.

Шутники... Руки им оторвать — неужто кнопок насыпали? Причина оказалась иной.

По покрывалу забегал Борода: дух-домовой. Он махал ручками, подпрыгивал, гримасничал от великого волнения. Говорить ртом он не умел — гугукал, будто сова. Бобров встал на колени, позволив горячим ладошкам дотронуться до лба. Как обычно — мешанина образов, однако основное Петенька вычленить смог. Чужие люди бродили по этажу, вытаскивали мебель, сбивали штукатурку, вскрывали полы. Пыль, грязь, грохот — вот такие же, в испятнанной краской одежде, гости стали наводить порядок и в этой комнате. Всё как и везде, за одним исключением: у каждой кровати, там где они будут стоять, рабочие в стене выдолбили углубления. Небольшие — спичечный коробок влезет едва. В каждое было осторожно вложено нечто, а затем тщательно замаскировано штукатуркой. И Борода — по своей сути, псевдоразумный кусок магического эфира — чуял в закладках злое и нехорошее, опасное для хозяина. Такое, что пришлось причинить боль.

Петька думал минуту, долгую, длинную, а потом вышел в коридор. Путь его окончился быстро. Внизу, у входа, нёс свою бесконечную службу привратник. Обычный, бессловесный служащий. Седой старик с военной выправкой — какой-то отставной фельдфебель, например. Сидел в будочке, охранял висящие на гвоздике ключи, запирал и отпирал по часам двери. Самое ценное в его владениях — телефонный аппарат. Чудо науки и техники, соединяющее проводами огромную страну. Иногда, за хорошее поведение, в виде поощрения можно было получить разрешение воспользоваться телефоном, позвонив домой. Но у частных лиц такая вещица пока спрос и интерес не вызывала, и большую часть времени аппарат пылился на столике.

— Телефон мне, — зайдя в каморку, приказал Петька.

— Записка есть? Ежели нет... То не имею права, — дед служил тут давно и излишнего трепета перед громкими фамилиями не испытывал.

— Слово и Дело княжье, — ругаться Боброву не хотелось, да и времени не было. — А? Что? Послышалось, вроде? – приподнялся дедок. — Слово и Дело, — рявкнул Петька — пусть уж лет с сотню слова эти особо не употреблялись, сила их от этого меньше не стала.

Старик побледнел, вытянулся во фрунт, зацарапал пуговички на горле, резко ставшие мешать дышать. А Петенька, сняв трубку, покрутил несколько раз ручку аппарата. На том конце спросили, едва слышно, сквозь треск и шорохи, кого изволит слышать господин.

— Приемную Особой канцелярии при жандармском корпусе...

---

Фрагмент 10

Спустя десять минут все этажи гудели. В коридорах сновали испуганные надзиратели, умоляющие господ студентов сидеть по комнатам. Изволило прибыть начальство. Ректор, деканы, преподаватели. На Боброва все смотрели волками — сам он ничего не говорил, храня молчание. А остальные, потерянные в дорогих костюмах, припоминали свои грешки... Жандармы разбираться не станут — охрана князь-кесаря. Им плевать на родовитость, богатство, магический талант. Скрутят, выпотрошат и на плаху. Или — ссылка. Хорошо, если просто лишат дворянства... Вон, полвека назад, были князья Милославские, были, да сплыли. Над старым князем шпагу сломали, да сразу повесили, словно татя, а не потомка Рерика, пусть и дальнего. Земли, богатства, холопы, города, сёла — отошли в казну. А в диких лесах, у гор Уральских, появилась деревня Палино. Жили там мужики да бабы — Милкины и Славкины. Жили плохо и недолго: не приспособлены барские руки к чёрному труду. Не умеют они того, что простому крестьянину с детства известно. В первую же зиму вымерли в своих землянках. А Пожарские стали первыми после князя Владимирского.

Стоял Петька посреди комнаты — спокойный, тихий. Человек, долг свой выполнивший, правый со всех сторон. Пусть кричат вокруг, руки заламывают, умоляют, пугают — ничего он этого не слышит. В праве он своём, по крови, по рождению.

Ждать долго не пришлось: подкатило ко входу несколько машин, замелькали внизу медные каски, тускло заблестели воронёные стволы винтовок. По-хозяйски затопали по паркету подкованные сапоги.

— Капитан юстиции, жандармского корпуса, Каверин, следователь, — представился вошедший офицер. Мундир синий, золотые пуговицы в два ряда, на плечах эполеты, шнурок аксельбанта, сапоги блестят, шпоры звякают. На бритой голове — по тёплому времени — матерчатое кепи с лакированным козырьком. Лицо круглое, глаза на выкате, блестят влажно, нос прямой тонкий, а рот маленький, поджат неприятно, словно недоволен господин следователь.

— Пётр Романович Бобров, рода столбовых бояр Бобровых. Наследник рода, — представился Петька. — Доношу до князя нашего о злоумышленниках на его верных слуг, о покушении на волю его, клятвы его, а также о творимой чёрной волшбе в стенах сиих...

Ахнули все — чудовищное обвинение пахло плахой, пытками в тёмных подвалах, таких, после которых обвиняемый мечтает и просит о смерти. Тишина гробовая, только капитан Каверин рад безмерно — физически ощущается как...

— Прошу господ... лишних удалиться, однако пределов университетской ограды не пересекать, — ласково улыбнувшись, приказал следователь. — Любая попытка сего послужит доказательством вины. Итак, слушаю вас, боярин...

Рассказ Боброва уложился в пару минут, понятно, про домового ничего он не сказал — незачем. Просто — почуял даром, интуиция сработала. Каверин бровками иронично поиграл, губками пошевелил, а затем, расстегнувши мундир, добыл медную пластинку на шнурке. Одна сторона чистая, полированная, на другой вытравлены знаки чудные. Поднёс к одной стене — хмыкнул, поднёс к другой — почесал затылок, у третьей — молча постоял.

— Эй, голубчик, — крикнул Каверин в коридор, — вдарь прикладом сюда...

Дюжий жандарм с двух ударов сбил штукатурку, обнажив выбитое углубление.

— Эка пакость... — обрадовался капитан. — Настоящее Чёрное проклятие... Кто-то вас, юноша, очень не любит!!!

— Да... пакость первостатейная... Называется... Э-э-э-э... «Trauer der Eltern». Горе родителей, — Карл Иванович покрутил в руке деревянную коробочку. — Или... Нерадивый ученик. Такими раньше частенько расправлялись с наследниками родов. Когда убить явно — слишком опасно. А тут — спрячь рядом с тем местом, где жертва проводит частенько несколько часов своей жизни, и всё. Родовая ветвь засохла. Потомок есть, но лучше бы умер... Нет тех пороков, каким он не станет предаваться, сводя себя в могилу, покрыв перед этим свою фамилию позором. Я думал, их уже все уничтожили... Ведь за владение таким — петля или костёр.

---

Фрагмент 11

— Старые Семьи думают, что стоят выше закона, — потер руки Каверин. — Придется показать им, как они заблуждаются... Уничтожить троих студентов, находящихся под княжеской защитой... Нужно иметь очень храброе сердце или очень глупую голову. Вы, боярин, подозреваете кого? Может, то привет из дней минувших? — Для давней вражды наш род слишком ничтожен, — рассудительно ответил Петенька. — Пожарские, может быть... Имел я с ними ссору недавно... — Пожарские? — громкая фамилия пиетета у следователя не вызвала. — Род не шибко древний, но закрома глубокие, да и у других немало почистили они в свое время. Могут... могут... Ничего, мы дельце это раскрутим, раскрутим. Покушение на трон — вирой тут не отделаешься.

Тут из коридора прокричали, что капитана требуют к телефону. Окрылённый перспективами, Каверин убежал.

Оставшиеся тихонько перешёптывались, тоскливо гадая, как теперь всё пойдёт и будет. Вообще и конкретно с ним самим... И у всех выходило — плохо.

— А чё фараонов столь? Укокошили кого? — раздался весёлый Яшкин голос.

Появление его объяснялось бюрократическим казусом: никто не ожидал, что в первые же часы появится некто, попавший в узилище. Некому было стеречь узника, открывать двери, закрывать. Потыкавшись в преграду, послонявшись туда-сюда, Холмов отправился за справедливостью. Но тут начался непонятный переполох — от Яшки отмахивались, ругали его и гнали, прося не лезть под ноги. Пожав плечами, он поплёлся восвояси.

— Скажи мне, Петя, ты дурак? — выслушав рассказ товарища, Холмов схватился за голову и забегал кругами. — Нет, я решительно не понимаю, как можно до такого не додуматься? Ну ты, если не знаешь, ну спроси взрослых!!! За спрос не бьют!!! Целый год хвосту под кот... тьфу... с тобой заговариваться начал... Ты хоть газеты читай, интересуйся политической жизнью страны!!!

На ругающегося Яшку все смотрели с удивлением, ну разве что кроме тихо и молчаливо появившегося Рихарда. Больно уж его поведение, речь отличались от привычного.

— Вот овца... Безмозглая овца... Я ей говорил... Да и сам хорош... Знал ведь, что малолетка, знал... А может, можно исправить... Скажем, померещилось... Обманулись... Да нет... Нет... вот такенная плюха в выгребную яму... Дерьмо... Забрызгает всех... с ног до головы, — бормотал Холмов. — Рихард!! А это иннарис кио? Ноэти! — Аэс, мастер, — ответил фон Крашштайн. — Карл Иванович, голубчик... Сходите чаю попейте... К себе в кабинет, отдохните... Я вас прошу! — тихонько прошептал надзирателю Яшка, но тот лишь покачал головой. — Хватит паники... Ничего страшного не произошло. На нас покушались, но мы под защитой князя. Это несмываемое оскорбление. Виновники понесут наказание, — поспешил успокоить друга Бобров. — Ох, Петька... Выпороть бы тебя... Да и себя тоже... Дурень... Пожарский-старший кто? Столичный градоначальник? А министр внутренних дел, начальник этого хлюста-следователя? Правильно, боярин Нащокин. И вот ведь совпадение — оба дружат с детства, тот и тот женаты на сёстрах Васильчиковых... Родственнички, мать их.. твари... — Честь и долг не позволят им... — Ха-ха-ха, — издевательски посмеялся Яшка.

Понятно, простолюдину непросто понять такое — смысл жизни аристократа. Петьке даже стало жалко товарища... Сам Холмов, конечно, чужд чести и долгу, слову дворянина, клятвам сюзерену, но его потомки поймут.

А спустя минуту пришёл Каверин, а с ним в комнату шагнули два жандарма. Винтовки они держали в руках — готовые к бою, с примкнутыми штыками. И теперь господин следователь ласковым не был. Мало того, задавал всякие непонятные вопросы, хитро записывал ответы. К ужасу Петеньки, выходило так, нет покушения, что это он главный злодей, прятавший чёрное проклятие в тайниках. А может, и вся троица — шайка. Как этот змей сумел всё вывернуть? Загадка.

---

Фрагмент 12

За полчаса до этого.

Едва тяжело дышащий глава рода Пожарских, князь Юрий, вошёл в кабинет своего давнего приятеля Нащокина, как тот встал. Смотрел молча, сурово, гневно. Присесть не предложил, выпить тоже.

— За прегрешения, за хулу князя, умаление чести его, за воровство, за татьбу и прочие злодеяния ты, Юрашка Пожарский, брошен будешь в яму до суда, имущество твоё — в казну уйдёт... — Колянда... Ты что... Опять до чертей допился? Не бережёшь себя, — оторопел князь, обильно вспотев, и оба чиновника расхохотались. — А вообще, сынка окороти... Подсудное дело... У меня уж там строчит «крючок», шьёт дело... Понятно, князь рукой махнёт — безделица ведь. Но это если шито-крыто обделать. А вдруг в газеты вывалят? Вони на весь свет... Тут и пострадать можно. Сам в опалу попадёшь и меня потянешь. Кинь ты этому Боброву кость, пусть грызёт. Тыщ пятьдесят — обделается от счастья и всё забудет... — Нет... Подумают все — испугался щенка. Утих Пожар, дымом изошёл... Дурень мой виноват, да... Дело сладил криво... Казнить его за это? Опыта мало, он с годами придёт. Давай, помоги родственникам? Шваль всякая лезет в столицу... урок надобен...,— тяжело дыша, с паузами, попросил князь. — Урок... — Нащокин подумал. — Хорошо. Будет.

---

— Согласно статье 91 сборника Уложения о наказании — признаю Боброва Петра подозреваемым и приказываю оного взять под стражу, — закончив писать, возвестил торжественно Каверин. — И...

— Борода!!! Взять! — рявкнул Яшка, и тёмное облачко облепило голову следователя.

Одновременно с этим со звонком и треском разлетелось окно. На подоконник, царапая когтями свежую краску, плюхнулась огромная летучая мышь.

— Живым! В сад! — приказал Холмов, указав на надзирателя.

Противно запищав, тварь распахнула перепончатые крылья и кинулась на Карла Ивановича.

Рихард фон Крашштайн, меж тем, добыв неизвестно откуда шпагу, рубился с жандармами, а те наседали на него, тыкая светящимися от магии штыками.

Яшка взмахнул рукой — капитана выкинуло в коридор. Ударившись в стену, он безжизненной куклой упал на пол.

Болезненно заорал один из жандармов — клинок пропорол ему предплечье. Второй поспешил на помощь, но Рихард, изогнувшись, пропустил штык мимо, махнув в ответ рукой.

Петька ахнул — на краткий миг пальцы приятеля увенчались прозрачными, дымчатыми когтями, нанесшими страшные раны. Магические — спустя мгновение тело человека рассыпалось серым прахом. Раненый, бросив винтовку, дал дёру, криками призывая на помощь.

Хлопнули крылья — мерзкая тварь вновь вонзила когти в подоконник. Чавкнуло, захрустело — чудовище исчезло, а на грязный пол спрыгнула Рина фон Грюн.

— Мастер, ваше приказание выполнено... Старик жив и здоров. — Овца... — Холмов влепил ей пощёчину. — Оставила его без пригляда.. и вот результат!! Дай ему по мозгам... Чтоб бежал послушно и не лез куда не надо..

И тут же Петьку переполнило счастьем, любовью. Он задохнулся от этого чувства, нахлынувшего волной на него, и послушно побежал туда, куда его звали голоса.

— В окно! — крикнул Яшка и от досады плюнул. — Поздно.

Маги пришли в себя, вспомнили, кто они есть, — проём затянуло золотистой пеленой, отрезав выход.

— Попробуем уйти? — спросил Рихард. — Здесь не выйдет!!! И так всё перекручено, и сейчас добавили... Вниз идём...

---

Фрагмент 13

— Мессир, прорвём щит и по крышам. Мы с Рихардом вас унесём... — В сад посмотри, там всё светится от чар... Всех в пепел... Уйдём под землёй, — выдал окончательное решение Яшка. — Идём в точку эвакуации.

А в коридоре, поняв, что враг серьёзный, не какой-то сопливый мальчик, противник, перегруппировавшись, начал осторожное наступление по всем правилам. Под прикрытием защитной полусферы, практически невидимой, с пробегающими по ней изредка искрами. Пылали ярко-белым светом штыки, молодой офицер в начищенном шлеме обнажил палаш. Позади жандармов стояли маги, не местные, понятно, а корпусные, натасканные на бунтовщиков, чернокнижников и других преступников.

Увидев Яшку, отряд сделал шаг, затем другой. Холмов щёлкнул пальцем, топнул ногой. Паркет вспучило бугром, с треском стали лопаться деревянные плашки. Волна варварского разрушения медленно покатилась вперёд, с каждым ударом сердца вырастая и ускоряясь. Лопнула со звоном защита, людей закрутило, истыкало щепой, уронило, покатило по полу.

— Вперёд!! — приказал Яшка.

И первым его словам последовал улыбающийся Петька, пустивший изо рта струйку слюны...

— Рина!!! Сбавь обороты!! Он совсем одурел!!! – крикнул Рихард.

Сам он нечеловеческим прыжком взвился под потолок. С треском из его спины вылезли перепончатые крылья, кожа на черепе высохла, обнажив в прорехах жёлтую кость, уши заострились, а челюсти, вытянувшись, обзавелись частоколом острых, иглообразных зубов.

— Вампир!!!! — успел взвизгнуть кто-то, успевший прийти в чувство после удара.

Злом из долины смертной тени фон Крашштайн рухнул вниз, на смертных. Когти его собрали обильную жатву, крылья секли не хуже кос. Каждый удар превращал живую плоть в могильный прах, оставляя в ветхих лохмотьях выбеленные временем кости.

Воющая Рина запрыгнула на спину офицеру, пытавшемуся махать палашом. Он ещё не оправился до конца и нетвёрдо стоял на ногах. Немёртвое тело нежити задымилось — вокруг юноши замерцала сфера личной защиты. Какой-то артефакт. Завоняло горелым мясом, тленом, гнилью, падалью. Плёнка щита не смогла долго спасать хозяина: треск, звон, хищные челюсти, будто ножницы, срезают голову. Дребезжа, упал палаш, брякает, катясь, медная каска. Взбесившаяся девица фон Грюн, окончательно потеряв человеческий облик, швырнула обезглавленный труп куда-то далеко вперёд.

— Рихард, маги!!! — обвитый молниями шарик чудом пролетает мимо и, подчинившись чужой силе, резко взмыл в высоту, безвредно взорвавшись у потолка.

---

Фрагмент 14

Крылья сложились в бархатный плащ, изодранный мундир студента стал строгим камзолом, чёрным, с серебряной вышивкой. Ботинки — ботфортами, а чёрные локоны трепал незримый ветер, дующий с Той стороны. Стороны, куда со временем уйдут даже боги. Теперь фон Крашштайн стоял в своём истинном облике — рыцарь-аристократ, лет сорока. Сильный, ловкий, смертельно опасный. Как его шпага в крепкой руке. Клинок древней работы: серебро, сталь и красные, словно кровь, рубины.

— Изыди, нежить, — хрупкая склянка разбилась об пол, окатив содержимым Рихарда.

Там, куда попали капли, бархат истлел, а плоть задымилась, сгорая. Ответом стал выпад — пронзивший сердце мага. Второй удар рассёк беззащитное горло другого.

Люди запаниковали — маги корпуса, доселе непобедимые, впервые за много лет встретили нечто непонятное. Классическая магия пасовала против проклятого вампира... Что, согласно всем теориям, было нонсенсом. Да и вообще, нечто непонятное мешало творить чары, сбивая настрой и концентрацию. А цель — вместо того чтоб превратиться в груду гнилого мяса, испытав на себе действие святой воды, — урона не понесла, восстановив мгновенно прежний вид. А серебро?!! Странная нежить была им увешана. Цепь на шее, эфес шпаги, перстень на пальце, вышивка!!! И скорость — смертные не успевали на неё реагировать. Напрасно жандармы рефлекторно закрывались руками — острая сталь перерубала кости жалкой преграды, отсекала пальцы. И била, била, била. Нанося смертельные уколы.

Последнему из магов не повезло особенно — завывающая будто баньши Рина вцепилась в беднягу, содрав разом скальп и лицо. Счастливо завизжав, она скакнула вниз, на лестничную клетку. Тут же загрохотали выстрелы: люди, поняв, что от магии нет никакого толка, заговорённые штыки и заклинания не работают, быстро сменили тактику. Теперь за дело взялся прогресс...

Будь сейчас средневековье, два вампира с лёгкостью могли бы перебить сколь угодно воинов... Слишком долго бы шла весть о призыве помощи, слишком разрозненно подходили бы подкрепления. А ныне — исправно стрекотал телеграф, гремели приказами телефонные трубки. А жандармы, полиция, гвардия дисциплинированно грузились в автобусы, трамваи, грузовые и легковые автомобили. Каждую минуту к точке боя подъезжали десятки и сотни людей. Столица кипела, бурлила, выдирая из тёплых постелей всех, кто имел хоть чуточку работающий дар — не можешь творить чары, поделишься силой.

Полсотни пуль издырявили вампирессу. А следом раздалось гудение: огнемёт выбросил струю вязкого, густого огня.

---

Фрагмент 15

Испуганно скуля, Рина выскользнула из зеркала в чьей-то комнате. Повезло дважды: в окне уцелело одно стёклышко, да от ужаса прекратить своё весёлое существование — наконец-то сработала древняя магия крови — проход сквозь отражения. Сил отняло уйму, но они дело наживное... С грохотом осыпалось острыми осколками зеркало, под кроватью кто-то в ужасе заверещал. Пинком выбив дверь, фон Грюн бросилась к хозяину — жаловаться. Благо, этажом не ошиблась.

Пришедший в себя Петька, удерживаемый Холмовым, бился в стальной хватке. Но тут же присмирел, начав улыбаться — чары вампира на добычу действовали безотказно.

— Они накапливают силы. Здание окружено. Минут через десять будет штурм, — вернувшийся Рихард неодобрительно покачал головой, смотря на воспитанницу. — Зайдут со всех сторон... Одновременно... Ну и пускай. Пусть думают, что мы в ловушке. Ломайте вот эти двери. Там, под нами, будет кухня, пойдём через неё, — принял решение Яшка.

Не обращая внимания на забившихся в угол студентов, он встал в центре комнаты, развёл в стороны руки и крутнулся. Кусок пола провалился вниз. Способ перемещения повторился ещё раз — со звоном опрокидывая кастрюли и сковороды, Яшка грохнулся в полуподвал. Тучи пыли скрыли всё из виду. Кроме супа и жаркого, никто не пострадал — всех уже отсюда успешно эвакуировали.

Следом спустились оба вампира, таща блаженного Петеньку.

— Борода, ищи! — бледный после схватки, еле видимый домовой спустя десяток секунд уверенно указал пальцем на пол в нужном месте.

Здание вздрогнуло, жалобно посыпались вниз уцелевшие до сего момента стёкла. Не будь стены укреплены магией, сейчас бы они рухнули от толчка. Пока определяли, что случилось, как и чего... Пока оседала пыль, пока со всем бережением не прочесали второй этаж — прошло не меньше сорока минут. Куда скрылись беглецы — обнаружили по запаху. Безобразный пролом дышал смрадом, краснел изломами древнего кирпича... Канализация, старинная сеть узких и широких ходов, по которым течёт река нечистот.

---

Фрагмент 16

— Кто вы такие? — крикнул Петька, едва морок отпустил его.

До этого он не замечал блужданий в темноте, по сырым, смрадным коридорам, наполненным мутной жижей.

Сейчас беглецы остановились на отдых. Привал сделали, как только нашлось удобное место — пусть разум Боброва отсутствовал, тело, не привычное к такому, грозило лишиться чувств с минуты на минуту. Два непонятных шарика, прилепленных к мокрому кирпичу, едва освещали небольшой пятачок, полку, прилепленную к полукругу стены. На самом её краю даже можно было стоять во весь рост, если не боишься поскользнуться и упасть в воду.

В древности, когда Владимир был небольшим городком, столицей крохотного княжества, тут, в самом этом месте, среди полей и деревушек текла маленькая речушка, практически ручей. Впадала она в Клязьму и ничем не выделялась — воды по колено, по берегу растут одни кусты, рыба — кошек кормить. Одно хорошо — скотину поить. Прошли века, город поглотил окрестности. Он сейчас, кстати, рос не переставая. Все хотели жить в столице, под боком у князя, все ехали сюда искать удачу. Вот и тянулись к небу этажи зданий, а земля начинала стоить дороже золота. Это подписало безымянной речке приговор — ныне она стала подземной, влившись в канализацию Владимира. Кирпичные своды держали на себе землю, фундаменты, мостовые.

— Мы... Вопрос сложный, Петенька... Сразу и не скажешь... — осторожно начал подбирать слова Яшка. — Но знай одно — вреда тебе мы не причиним. Наоборот... Оберегать станем всеми силами... — Как же... — тихонько прошептал Бобров.

— Вам стоит верить мессиру, господин Петр, — резко повзрослевший фон Крашштайн сменил и манеру общения. — Он человек слова и чести, человек благородных кровей.

Петька хмыкнул — не тянул Яшка на аристократа, даже перестав говорить простонародно.

— Мастер... В том месте, где он чаще всего живёт, является одним из высших нобилей державы, он особа, приближенная к... — Хватит, Рихард, я чувствую себя невестой, а ты ведёшь себя как сваха, — рассмеялся Холмов. — Дали титул, а он мне нужен, как пятое колесо... Тамошняя жаба, задницей трон протирающая, пожалела нормальной награды, отделалась от меня чепухой... — Мастер скромничает... Великую честь ему оказали за подвиги — спасение принцессы и возвращение утерянной реликвии правящей династии, — Рихард не стерпел и вставил пару своих слов. — Мы, Петька... Наемники, можно так сказать. Мотаемся по разным мирам. Выполняем всякие поручения за достойную награду... Вот сейчас — некие силы подрядили нас тебя защищать... Вышло, правда, через зад... Но это от малой опытности... Нянькой первый раз служу. Обычно у нас всё проще: привезти, забрать, подсунуть, высунуть. Столбик подпилить или, наоборот, руку сломать, кто пилить вздумает... Профиль широкий... — И зачем... Этим силам я? — Да кто его знает? Может, ты мир спасёшь? Станешь великим героем... А может, наоборот... Спалишь всё к чертям, сложишь гору из черепов и будешь сверху плевать... Нам сказали — мы делаем. Лишнего лучше не знать — целее будешь. Или ты думал, твой батя сам собой золотишко в карты выиграл? Да если б не... Словом, без вмешательства его за час догола бы раздели.

Сразу скажу — то делали не мы... Издали наблюдали, врать не стану. А дальше дело техники — в поезде тебя приняли и взяли под охрану... Я — средний круг, оберегал тебя от драк, свар и всего, что вы там любите устраивать. Ну и отвлекал всеобщее внимание. Рихард стал твоей тенью... Два раза проколы вышли... С дракой и сегодня. Но то вина не его... Ну и... Овца эта... Безмозглая. Она издали посматривать должна была, да вынюхивать у благородной шоблы что и как. Ну и пресекать поползновения в твою сторону. Да тут, как на грех, фашист этот рыжий всё испортил. Фамильный амулет от вампирских чар. Всю нежить давным-давно извели, а артефакт остался... И про свойства забыли, но вещичке это работать не мешало. Что теперь делать? Ума не приложу... Аванс взяли.. хороший, Петька, аванс... До слёз жалко возвращать... — И сколь? Тысяч сто? — Петеньке стало любопытно узнать стоимость самого себя. — Сто?? Мы берём не деньгами... Они пыль, — Яшка прямо из воздуха вынул горсть золотых монет и выкинул их в мутную воду. — Информация, знания, тайны, артефакты, советы, обещания и клятвы — лучшие вложения. Запомни это...

Всё ж, Петька был пока молод и легко позабыл о возникших проблемах — он бы с удовольствием послушал, наверняка, интересные рассказы о других мирах, принцессах, подвигах, коварных врагах, щедрых королях... Но... Но имелось одно но — тихонько, незаметно от всех, он посмотрел на руку — от запястья к локтю тянулись по коже чёрные извивы орнамента: стебли, листочки, бутоны, шипы. Как достигнут они сердца — смерть. Страшная, жуткая. Клятвопреступник — иначе и не может случиться. Последняя клятва: кровью, родом, силой первопредка. Всем родичам, живым, мёртвым — Бобров поклялся стать магом, выучиться и начать служить князю. А теперь, после бойни, ложного обвинения — такому не бывать... А родители? Петенька задохнулся от осознания: он, как наследник, учинил бунт супротив власти... Розыск, пытки, суд. И казнь — обязательно будет... Сёстры, понятно, уцелеют... И не знай, что хуже — смерть или предстоящая им жизнь.

— Мессир, я разобралась с погоней, с её частью, — выскользнувшая из темноты Рина остановилась напротив Яшки. — Первые, что шли по следу, — глупы и слабы. Но те, кто крадётся позади, меня пугают. Боюсь, мы не сможем им противостоять. Надо брать мальчишку и отступать!!!

Петька посматривал на свой недавний предмет обожания с опаской — юная светлая дева оказалась кровожадной вампиршей, теряющей голову от вида крови... И сил, видать, имела немало: вон, замерла сейчас столбиком, стоя вниз головой на сводчатом потолке. Она и прибежала сюда так, не испытывая от такого способа передвижения никаких затруднений. По законам физики, и пшеничная коса, и юбки должны обвиснуть вниз, но ничего подобного не происходило. Будто бы фройляйн фон Грюн стояла сейчас не на скользких кирпичах, а на тротуаре, как положено благовоспитанной деве.

— Может, денег дать... Пару сундуков с алмазами, — предложил Яшка. — Сделают вид, что ничего не было. У меня тут захоронка недалеко. День туда, день там, день обратно. За два ведра камней с перепелиное яичко — поди, князь всё простит, расцелует даже.

Боброву подумалось — скорее всего, так и выйдет. Не обязательно простят, но трогать не станут. Потом, через время, шею свернут. Как урок другим. Мысли эти, чужие, взрослые, мрачные и циничные, помогли решиться. Задрав рукав, он показал свою проблему Холмову.

— Зря тату набил, Петька... В полицию не во... Вот демоны ледяного круга, айсберг им в дышло... Это что за дрянь? — Через день я умру. Клятва не исполнена. — Может, руку отрубить? — задумался Яшка. — А там найдём умельца, он быстренько пришьёт новую. Или вырастит... — Мастер, эти линии всего лишь зримое отражение в тварном мире, — объяснил Рихард. — Сам знаю... Это меня заносит от отчаяния. Давай, Петька, рассказывай...

Выслушав сбивчивые объяснения, Холмов вытер вспотевший лоб.

— Я думал, полная задница. А тут так, едва-едва. На наше счастье, текст клятвы дерьмово составлен. Пошли, Петька, будешь ты у нас студентом и магом. Только не нашей шараги. Ничего, и в других местах прилично учат. Даже выиграешь. У вас магия в загоне, отмирает тихонько от прогресса, а там — раздолье ей. Комфорт от этого страдает, но ничего, привыкаешь, язык выучишь. Втянешься.

Петенька начал возражать, вспомнил о родителях и их судьбе, да и сам он, дескать, неуверен — сможет ли? Не проще ему сдаться, взять вину на себя, всё равно долго не протянуть. А этим, возможно, он сумеет отвести удар от всех...

— Чушь какая... Его из задницы вытягивают, а он сопротивляется. Ты учись, а мы всё сделаем... Придётся ради репутации в убыток работать... А ты не ценишь... Хотя... Рина, дай ему по мозгам, а то всю дорогу будет болтовнёй отвлекать...

Спустя полчаса небольшой отряд выбрался из люка на поверхность, сдвинув осторожно чугунный диск люка. Недалеко, за кривым забором, виднелись леса, торчали руины какого-то здания. Совсем недавно тут кипела работа, рабочие разбирали отжившее, чтоб построить новое, но суета, тревога в столице разогнала их всех. Мало ли? Устроят Рода бучу — не замечая маленьких людишек под ногами...

— Местечко подходящее, — обрадовался Яшка. — Валим в темпе.

Где-то в глубине дома, в подвальной комнате, закрутилась туманная воронка прохода — человеческие силуэты канули в неё, исчезнув из этого мира.

---

Фрагмент 17

Этот день Роман Аркадьевич Бобров, столбовой дворянин, глава Рода — запомнил навсегда. Впрочем, как и все находящиеся в имении.

Утро начиналось обычно: солнышко, тепло, сентябрь погодой баловал. Кричали петухи на заднем дворе, ржала лошадь, мычали на лугу коровы. Боярин проснулся сегодня необыкновенно рано: без четверти двенадцать. Позже он будет говорить, что неспроста, ожидал чего, мучимый предчувствиями. Ему поддакивали, но знали прекрасно — брешет. Боярыня с дочерьми давно бодрствовала, но где была — неизвестно. Опять, наверное, на своём огороде — собирает урожай лечебных травок либо готовит из них зелья на продажу.

Двор безлюден... Роман Аркадьевич посреди него выглядел пятном, бородавкой — нечёсаный, небритый, в драном халате с заплатками, с голыми ногами и обрезанными валенками на босу ногу. Почёсываясь, боярин раздумывал о будущем. Среди сумрака неизвестности ему виделись два пути: первый — воспользовавшись стянутой у слесаря отвёрткой, выкрутить шурупы из замка, что запирал винный погребок. Второй — пользуясь одиночеством, сбежать в деревню, к мужикам, а там — добыть самогону. Обе дороги сулили как плюсы, так и минусы... Следовало точно рассчитать последствия...

Раздумья прервал чёрный возок, запряжённый четвёркой лошадей. Он с грохотом ворвался в открытые настежь ворота, заставив проснуться сонный барский дом. Из возка посыпались жандармы, судейский чиновник, ещё кто-то незнакомый.

Оторопевшему боярину дали в глаз, ударили прикладом в живот, заставив согнуться. На ноги и на руки нацепили кандалы. А затем прочитали с бумаги приговор: за бунт против князя, убийства, чёрную волшбу, связь с нежитью род Бобровых вычёркивался из боярских. Мужчин всех — ждала казнь, бывшую боярыню — подвал монастырский, девиц Бобровых — приют.

Не успели страшные слова прозвучать, не успел люд взвыть, как позади жандармов затрещало, забили молнии, грянул гром, да так, что бывший боярин Бобров почувствовал, как по ноге потекло тёпленькое.

В воздухе образовалась прореха, сквозь которую вбежал десяток гвардейцев в алых мундирах. Выстроившись в ряд, они вскинули серебряные трубы к небу. Под звуки фанфар белоснежные рысаки втащили во двор раззолочённую карету с гербом фельдегерской службы Его величества. Следом, горяча коней, появились кирасиры в парадной форме: червлёные кирасы с золотом, каски с хвостами, палаши наголо, белые тугие лосины и высоченные сапоги со шпорами.

Из кареты выпорхнул блестящий вельможа — изящный, по-столичному ловкий и модный. Шёлк, камушки, кружева...

От такого зрелища замерли все. Вновь затрубили, пугая голубей непривычными звуками. Франт сломал багряную печать на свитке, развернул его и начал звучно, сочно читать.

В этом послании князь-кесарь осыпал боярина Боброва ласками, хвалил лестно за сына, величал младшим братом и жаловал шубу с своего плеча. Ну и дарил подарки: выплата всех долгов, двадцать тысяч золотом — к шубе, а казна возвращала уездный город Бобринск, старинное владение Рода, а также окрестные рудники и пашни, леса и луга.

На стоящего в кандалах Романа Аркадьевича накинули нечто тяжёлое, аляповатое, узорчатое, крытое соболями. Столичные гости сунули бумаги, подудели и скрылись в дыре, после чего она схлопнулась, вдарив громом ещё раз.

Приехавшие арестовывать прониклись политической ситуацией и молча, под шумок, скрылись, позабыв на боярине казённое имущество.

Потом, конечно, оказалось — большая часть даров: чемодан без ручки. Город имел немало долгов, рудники истощились и требовали модернизации, пашни урожаями не славились, леса истреблены хищническими порубками. Но уж лучше так, чем медленное угасание... А ещё — самое главное, самое горе — Петечка пропал. Даже князь, к которому смогла пробиться безутешная маменька, ничего не знал. Где наследник Рода и что с ним.

---

Фрагмент 18

Новый мир? Если б Петька своими глазами всё не видел, он нипочём бы в это не поверил. Всё, как дома. Ёлки, сосны, пихта кривая растёт. Берёзки. Небо синее, облака белые плывут. Трава под ногами, красные капли земляники в ней.

Сам переход меж мирами Бобров запомнил смутно — осталось ощущение утомительной ходьбы — и всё. Зато, стоило выйти сквозь разрыв в границе реальности, наваждение, туманящее разум, отступило.

Поляна в густом, диком лесу. Былинки зелёные нетронуты, грибы растут, ягоды. Видать, люди сюда не ходят. Это плохо — опять ногами вёрсты накручивать. Пока остальные возились незнамо чем, Петька прошёлся чутка. Везде кочки, бугры, ямы, канавки. Ковырнул ради интереса один бугорок — камень. Ещё один — кусок гранитного блока с орнаментом. Третья находка — голова статуи. Юноша молодой, улыбался глумливо. Неизвестный мастер, обработав мрамор, очень живо сумел это передать.

— Тут, Петька, храм был одного божка... Раздолбай, весельчак, покровитель воров, мошенников, бродячих певцов и вообще непонятного люда, что ползает по миру с непонятными же целями, — увидев находку, пояснил Яшка. — Сволочь первостатейная. Выжига и плут. Впрочем, иных я и не встречал тут... Все одинаковы. Ухватит иной такой кусок не по рту, и в итоге — проиграл. Паствы лишился и поклонения. Хотя, знаешь, людишки не лучше. Одним дерьмом мазаны.

Как оказалось, под «тут» Холмов имел в виду всё мироздание, а не конкретно этот мир.

— Каждый мечтает обобрать ближнего, и только крепкий кулак да десяток угрюмых морд за спиной вызывают желание вести дела честно. Так что ты не тушуйся. Сразу по рогам, сразу, но по ситуации. Тут, кстати, времена ещё дичее ваших... Махровое средневековье: рыцари, доспехи, вшивые короли, блохастые дамы. Даже Архимаг чешется и моется раза три в месяц. На одежду смотри: богатая, хмырь при мече? Вежливо говори, обходительно, пока бычить не начнёт. На остальных плюй и цеди презрительно сквозь зубы. А лучше не говори ничего, а посохом по бокам. Посох, кстати, я тебе подарю, напомнить не забудь. Купчишки, мещане, крестьяне — для тебя пыль. Ты дворянин — соль земли. Отлупил — можешь простить. Иначе никто не поймёт гнилого гуманизма. И те, и те. Могут и голову отрубить за вредные идеи, что и эти, из грязи — люди.

Петька мотал на ус, а отряд мотался зигзагами по лесу. Яшка божился, что тут, совсем рядом, лет сорок, а может, тридцать имелась дорога, но вот сейчас она не находилась никак.

— Леший кружит, — наконец вынес вердикт Холмов. — Он, поганец. Чует — вражда у меня с этим племенем. Как только весточки передают? Бывает, первый раз куда попадаю, сразу проблемы.

— Ухухухуууу, — издевательски разнеслось по чаще. Заскрипели ветки, сверху упали шишки, старые гнёзда, сухие сучья и просто сор — всё прямиком на непрошеных гостей.

— Война значит? – рассердился Яшка. — Пеняй на себя, Хозяин леса. Унижаться мольбами и вашими разлюбезными ритуалами не буду!!!

Матёрые ёлки и сосны начали ломаться, будто прутики, над головой Боброва закрутилась воронка смерча, лениво опускающаяся к земле. Холмов развёл в стороны руки: из непонятно откуда взявшихся чёрных туч забили в зелёных великанов молнии. Петька мысленно присвистнул — шедевральное управление стихиями посредством магии. Таким бы и он стал... лет через пятьдесят беспорочной службы. А теперь, Петенька — студент-недоучка с неясным будущим.

Пока боярин предавался печальным мыслям, боевые действия стихли. Видать, стороны пришли к компромиссу. Яшка, вздыхая, вывернул одежду наизнанку да положил на пенёк кусок хлеба. Сразу же после этого нашлась и дорога. Тонкая тележная колея. К вечеру она вывела путников к селу.

Грязь, убогость, нищета — так думалось Петьке, а местные считали себя зажиточными. Ещё б. На два десятка дворов — пятнадцать коров и дюжина лошадей. Ну и мелкого скота в достатке. Даже один железный плуг есть. Это всё рассказал Боброву староста, пока готовили телегу. Понятно — через переводчика. Присвистывая дыркой от выбитого зуба, морщась от отбитых рёбер, мужик непрестанно кланялся и улыбался разбитыми губами. А ведь минут двадцать назад пытался Петеньку огреть по голове камнем на верёвке, этаким кистенём. А всё почему? Ради эксперимента, чтоб юноша проникся: на грязные улицы селения вошли просто — безоружно, с голыми руками, разиня рты.

— Вы, Пётр Романович, выглядите малохольным, и этим привлекаете внимание, — устав пинать воющего разбойника, Яшка вручил Боброву шпагу на перевязи. — Извольте носить везде, даже в сортире. Можно голышом ходить — мало ли как судьба обошлась с аристократом, поймут и посочувствуют. Дамы пожалеют. Любят они романтику и страдальцев. Тут сейчас мыслят примитивно, но верно — пока у голодранца в руке кинжал или меч — он свободный. А значит, и богатство добудет, и славу. Даже корону. Брехня, естественно... Но дураки верят, особенно молодые.

— Мастер, вы сгущаете краски, рисуя юноше неприглядную картину, — вступился Рихард. — Служа чести и долгу...

— Вот помню, у Косых бродов... Дай демоны памяти... мир такой, название забавное... Два десятка молодых дурней, блестящих кавалеров, наскочили на нас — мечами машут, кричат задорно, славу ищут, подвигов жаждут... И выбрали ж противника... Роту Кривоносого Ганса. Не полную уже, так, остатки. Я тогда с ними шёл, дельце одно наклюнулось в нехорошем местечке, да и с отрядом надёжнее, обстановка — дрянь, смута. Сыпанул им серебра, на неделю службы... Война кругом — свои своих грабят, помимо чужих. Да и своих уже нет — всяк норовит обчистить карманы, пока разброд и шатание. И ведь, подлецы, быстро научились — чем уговаривать добровольно всё отдать: вначале вдаришь молча по голове топором, ножом в бок, а потом у тихого покойника, не торопясь, пошарить. Оскотинились разом все. Вот и эти... Ну что им за дело, куда пять десятков злых солдат идут. Вот что скажу... Ничего славного нет в такой смерти. Алебарде плевать на кучу предков за спиной щенка. Да и красивого в такой кончине ничего нет: лица прорублены, кишки в земле извалялись, требуха лошадиная вперемешку с человечьей. У того руки нет, этому ногу отсекли... Дерьмо, а не честь со славой... Когда, Петька, начнут тебе затирать про всё это — знай, одного хотят: поиметь тебя. Чтоб ты сдох за них, за замки, за сундуки. Ты потом гнить в яме будешь, а они забудут клятвы, присяги — чтоб мошну набить потуже. Станут сладко есть, пить, шепча в уши очередному простофиле пафосные речи.

Фон Крашштайн возмущённо засопел — видать, слышал эти слова не первый раз, но возражать не стал. Рина же в мужские разговоры не вмешивалась. Следовала тенью, волосы прикрыв платком, стала тихой, скромной, шагала плавно, потупив глаза. Как и положено деве благочестивой и знатной.

Поняв, что вешать, рубить голову, сажать на кол мужика никто не станет, староста, а именно им этот тать и оказался, попытался поцеловать сапог Холмова, но тот брезгливо в ответ пнул в лицо, раскровавив губы.

— Шкуру со всех содрать, сжечь тут всё, да некогда, — крикнул Яшка собравшимся местным. — В следующий раз обязательно сделаю так. Уверен — они, подлецы, не раз так проходящих грабили... Вон, зыркают глазёнками, жалеют, что тебя, Петька, не раздели. Они, может, вообще людоеды здесь. Рожи блестят... Жирноваты для простолюдинов.

Аборигены молчали, не понимая языка. Но допетрили — ничего не будет. А на пустые угрозы плевать. Ну орёт очередной надутый дворянчик... дак так от начала времён повелось. Ему не особо поверили, до тех пор, пока по мановению руки Холмова, понявшего их мыслишки, какая-то халупа, крытая соломой, не раскаталась по брёвнышку. Вот тут раздались вопли ужаса, мольбы и жалобы на горькую судьбу. Все повалились на землю — топить унижениями ледяное сердце страшного колдуна. О бегстве дисциплинированно никто не помышлял. Порода... Всех строптивых давно перевешали.

Трястись на жалкой телеге Петьке быстро надоело. Он шёл теперь рядом, держась за неё. Настроение неуклонно повышалось: поняв, что клятву, возможно, удастся сдержать, чернота на руке поблекла и съёжилась. Пусть до времени, но и это неплохо.

Заночевали в поле, под раскидистыми, толстыми соснами. На приволье они не тянулись вверх, а вольготно раскинули ветви в стороны. Трусливого возницу Яшка умело привязал к дереву — чтоб не сбег. Больно уж боялся мужик общества непонятных, говорящих на незнакомом языке господ.

Ужин скуден, завтрак тоже желудок не радовал. Урча животом, Петька лежал на соломе. Так трясло меньше. Округа наполнилась людьми — попадались навстречу крестьяне, какие-то бродяги, голося нечто непонятное грубыми, немелодичными голосами, пронесли увитый ленточками столб. Потом попался дворянчик на гнедой лошади — Рина подманила его своими чарами, и пока дурачок пускал слюни, блаженно улыбаясь, Холмов выпотрошил его мешок. Петька грыз сухую колбасу, жевал пирог с мясом — такое надувательство... поступок недостойный аристократа, но пустой желудок сильно подкорректировал воззрения Боброва. Впрочем, Яшка вроде запихнул взамен пару монет, так что, вероятно, особо постыдного ничего не случилось.

Утомительное путешествие закончилось на берегу реки — телегу отпустили, одарив беляками её хозяина. Ворчащий на расходы Холмов нанял баржу: неуклюжую конструкцию из грубых досок, набитых кое-как. Несмотря на это, судёнышко держалось на воде уверенно, вселяя надежду пассажирам. Забрав серебро, капитан баржи заорал на команду, награждая самых ленивых оплеухами. Присев на скамейку, свободную от гребцов, Петька незаметно уснул. Он спал всю ночь, короткую, летнюю, кутаясь в плащ, которым накрыл приятеля Яшка.

---

Фрагмент 19

От утренней реки пахло тиной, веяло теплом. Лето, а холодный пока воздух бодрил свежестью, туман, плавающий над водой, прятал саваном солнце. Плащ, в который кутался Бобров, потемнел от росы. На бортах баржи белея, висели пустые шкурки стрекозиных личинок. Сами стрекозы набирались сил рядышком, готовясь совершить первый полёт. Баржа стояла недвижно, уткнувшись носом в илистый песок. Матросы, наловив ночью рыбы, пекли её на углях. Петька съел уже несколько штук: бессолые, местами горелые и полусырые, они казались сейчас самым вкусным из всего, что он ел когда-либо.

Путешествие кончилось — оттого наливалась грусть и робость. Скоро расставание: подумав немного, Яшка объявил, что сейчас в их присутствии смысла нет. Архимаг Петавиус, давний приятель и собутыльник, не откажет в такой малости своему знакомцу, и студент-иномирянин спокойно проживёт пяток лет под надзором доброго старика.

Ветер и жаркое солнце изгоняли туман в сырые и тёмные овраги. А в прорехах молочной пелены мелькала высокая, четырёхугольная башня, крытая черепицей, увенчанная тонким медным шпилем. Это и был обещанный университет.

— Старый хрыч уже проснулся, — зевая, поднялся на ноги Холмов. — Сидит сейчас на балконе, пялится на студенток да завтракает. Пошли, пока у него настроение хорошее. А то разорется, начнёт бородой трясти... И цену заломит от балды. Или ещё хуже — винища нажрётся.

За дорогами тут, похоже, не следили особо: в низинах канава с грязью, в местах повыше — с пылью. Хорошо идти недалеко — через луг с тощими коровами и козами, прямиком к серым стенам и рыжим крышам. Как рассказал Яшка, раньше магов учили в столице... Ну, как только социальная эволюция общества позволила совершить прорыв, сконцентрировав обладателей дара в одном месте, шагнув к единому образованию от строго индивидуального. Но студиозусы быстро доказали ошибочность совместного общежития. Буйные школяры мгновенно прославились шалостями и злыми шутками. Грабежи, мордобои, воровство, разнесённые в пылу веселья кабаки и прочий вандализм. Добрые горожане в ответ били молодёжь дубьём, палками, топорами, тесаками, устраивая кровавые побоища. Словом, всячески требовали от властей навести порядок. А лучше — изничтожить всех этих гадов, мешающих кузнецам, пекарям, сапожникам, купцам... Всем тихим, законопослушным людям. Однако маги королевству были нужны как воздух, как хлеб. Поэтому их и отселили подальше, выстроив целую крепость со стенами, башнями, рвами: чтоб те не могли добраться до этих. И наоборот. Заодно считалось, что такая изоляция поможет юным дарованиям вдумчивей погружаться в глубины искусства, не отвлекаясь на соблазны. За века— небольшая фортеция разрослась в городок. Магбург.

Рихарда с Риной оставили снаружи. Местная мораль не дотягивала ещё до толерантности к нежити — раскрыв их вампирскую сущность, людишки тут же попытаются устранить зловредных кровососов.

Зайдя в гостеприимно распахнутые ворота, Петька остановился — ему тут сразу не понравилось: мостовая, если и была, то давно скрылась под слоем соломы и навоза.

Люд вокруг ходил странный: кто в чём. После родного ВКМУ, с мундирами, уставом, было дико видеть бархатные обноски, прожжённые кислотой, какие-то мантии, алые плащи с золотой вышивкой, болтающиеся на нищих в рубищах, босые ноги, топчущие коровьи лепёшки.

— Пошли в замок, начальство там, — Холмов привычно и бестрепетно погрузился в толпу странных личностей.

Какой-то бродяга, в лохмотьях, с лицом опытного каторжника, но с хорошим мечом на поясе, попытался заступить дорогу, но, скрывшись за сетью электрических разрядов, молча упал под ноги. Загалдевшие товарищи поволокли бедолагу прочь, а он лишь разевал рот да махал руками, не в силах сказать хоть словечко.

Остальные, прикинув уровни владения даром, решили, что с незнакомцами смысла бодаться нет, и расступились, занявшись своими привычными делами.

Крик, шум, гам, звуки драки откуда-то. Хрюканье и визг свиней. Вот лающие собаки огромной стаей промчались мимо... Вонь из нужников — Бобров затосковал по дому ещё сильнее. Впрочем, ближе к центру этого городка стало гораздо чище. Даже цветы появились. И встречные выглядели прилично. Необычно — да. Но одежда опрятная, подобрана по стилю, без вырвиглазных сочетаний. Никто препятствий не чинил, кланялись радушно, женщины и девы чуть приседали, разводя юбки, и желали господам доброго пути. Осталось немного— пройти по мостику в ворота, под толстой, приземистой башней.

— Ааааа!!!! Явился!!! — раздалось громко с небес. — Обманщик!!! Плут!! Как ты посмел???

Наверху донжона, виденного от реки, на прилепленном к кирпичной стене балконе потрясал кулаками тучный старик.

— Я же предупреждал!!! Стоит тебе объявиться, как тотчас разожгут огонь, на угли бросят вертела, раскалят железо, а я прикажу.. прикажу... Прикажу, — голос внезапно из злого стал ласковым и радушным, — Приготовить малый зал, нажарить мяса, достать из погребов вина и сыра. Рад тебя видеть, мой добрый друг Якоб!! Безмерно рад!!!

Причина смены настроения Архимага объяснялась легко: на ладони Яшки переливалась радугой сфера, размером с яблоко. Именно она и послужила причиной этого.

---

Фрагмент 20

Дома у Петьки господин Петавиус тоже смотрелся бы органично: снять с него балахон из парчи, с головы смешную шапочку, вроде тех, что надевают младенцам, обрядить в мундир с шитьём, зелёный или синий — готов статский генерал от образования, медицины. И борода не помеха — во Владимирском княжестве полно таких замшелых пней, досиживающих свой век на синекурах, там, где они могут заниматься любимым делом: «не допущать вольнодумства и умственных волнений». Телом широк, как копна, лицо круглое, добренькое, пальцы-сосиски все в перстнях. Особо много не разглядишь: Архимаг, будто капуста, в десятке одежек. Гладит нежно непонятный артефакт, губами чмокает, шевелит усами и бородищей. Доволен — сразу видно. И на Боброва смотрит благожелательно. А чё не смотреть: Яшка рукой махнул — звякнули на столе четыре мешочка, набитые монетами и камушками. Дедок только языком защёлкал да по-своему залопотал, видать, обещал холить и лелеять «вюношу».

Насчёт последнего Петенька ошибся. Взял его Петавиус за подбородок, глянул чёрными глазищами. Петька одно почуял — холод в голове, будто ледяные лапы в ней зашарили. А очнулся в кресле... Уже сильно после. Зная одно — старичок этот шибко недобрый. Будет нужно — родной кровиночке шею свернёт, как цыплёнку. Сумел ощутить.

Плоды такого варварского колдовства проявились сразу. Вернувшийся в себя Бобров прекрасно понимал беседу «господина Якоба» и владыки Петавиуса. Спорили они о цене какого-то «истинного серебра», причём Архимаг во время торга бранился не хуже сапожника. Не всё понятно, но общий смысл улавливался.

— О... А вот и славный сын, потомок могучих предков, очнулся... Ты прав, Якоб, в нём есть искра... Ты... Понимаешь... Меня... Пьетро? — последние слова Петавиус выговаривал чётко, с паузами. — Понимать... Не всё... Но понимать!! — неожиданно для себя произнёс Петька. — Во... Через неделю зачирикает лучше ваших всех. Парень молодец — книги читать любит и ученик прилежный, — похвалил приятеля Яшка. — Это есть хорошо, — подмигнул заговорщически Боброву Архимаг, спародировав акцент. — Бруно!!! Отрыжка демона!!! Сюда!!! — закричал он следом.

Закричал бестолку. Толстые двери, ткань на стенах глушили голоса.

Позвонив в колокольчик, дождавшись появления секретаря, Петавиус повелел сопроводить господина Пьетро Бобри в Багряные покои, накормить, окружить заботой да дать настойку от головной боли — скоро она понадобится. По дороге Петьке стало худо: закружилось всё, ноги перестали держать, завтрак из рыбы стал проситься на волю. Расторопный секретарь, не растерявшись, выловил пару слуг, заставив нести молодого господина со всем бережением — судя по будущему местообитанию, сопляк, минимум, являлся сыном графа, а может, и герцога. Или даже принцем... Из далёкого королевства. За эту версию говорило всё, даже то, что голову ему правил сам «Папаша». Поэтому, уложив больного Петьку на здоровенную кровать, Бруно со всех ног бросился к лекарям, позвать кого-нибудь из мэтров к важной персоне. Обычного слугу слушать никто не станет, а вот просьбу секретаря Архимага трудно проигнорировать. И пусть сам Петавиус ничего такого не просил, Бруно служил ему давно и считал, что лучше своего господина знает, как и что нужно делать.

— Всю голову заплёл своей словесной паутиной, — кое-как вырвавшись из лап Архимага, Яшка торопливо бежал по узким улочкам, не замечая преград.

Вслед ему неслись проклятья, брань, комки навоза. Выскочив на волю, Холмов высвистал свою свиту. Следовало спешить — обобрав «старого друга», попавшего в безвыходное положение, Петавиус подобрел и приоткрыл свои чары наложенные вокруг Магбурга. Теперь можно было не возвращаться обратно, а свалить прямо отсюда.

Над столицей Владимирского княжества занимался вечер. Звенели последние трамваи, в саду, поблизости, играл оркестр, гуляли пары, из тех, кто посмелее. — Там уже Петькиной родне ласты завернули, дело шьют. Надо выручать, — Яшка метался по чердаку высокого дома, обдумывая план.

И пока ничего не выходило. Владимир гудел от слухов и сплетен. Самые дикие варианты событий обрастали кучей подробностей, становясь в головах обывателя правдой. В одном сходились все: заговорщики на иностранные деньги хотели убить князя.

— За свой стульчик под царственным задом сволочь в корне всем бошки свернёт. Даже за тень посягательства, — тоскливо протянул Холмов.

Рихард и Рина привычно молчали, прекрасно зная норов хозяина.

Причитания Яшки прервал колокольный звон — столица славила бога за чудесное спасение государя.

— Ооооо!!!! Эврика!!! — разнеслось над городом.

Едва завечерело, как у ворот кафедрального собора появились две тени. Одна высокая, другая пониже. По-хозяйски открыв одну из тяжёлых створок, они зашли внутрь. Прихожане давно разошлись, лишь тихие служки сновали туда-сюда, готовясь к завтрашней службе.

— Дети мои, храм закрыт, — пожилой священник, поблёскивая крестом на чёрной сутане, вышел к припозднившимся посетителям. — В лавке уже никого нет... Свечей не купить... Я могу лишь наложить благословение... — Нам ничего не надо. Да и мы, собственно, не к вам, — развязно ответил тот, что пониже. — Отец Кондрат болеет... — Вам же сказано, достопочтимый жрец, у мастера нет дела до вас, — в разговор вступил высокий. — Святой бог!!! Вы грабители? — В своё время я немало обнёс святилищ, храмов и мест поклонения... Но... У вас тут нет ничего стоящего, — снова ответил низкий и ткнул пальцем вверх. — Мы к начальству.

Клирик хотел было поведать: кардинал Владимирский тут служит лишь по праздникам, а Папа в Риме, но, проследив за указывающим перстом, ахнул. Под куполом храма художник фреской изобразил Сотворение мира. Творец, разведя руки, тьму обращал в свет. Именно на него показывал палец.

---

Фрагмент 21

— Вы безумец? — ахнул святой отец.

— Все мы по-своему немного сумасшедшие... Рихард, друг мой, эта беседа меня утомила и наскучила... Освободи площадку от посторонних. — Как прикажете, мессир, — высокий гость повернул бледное, аристократическое лицо к священнику.

Правильные черты его потекли, подобно восковой маске, нос провалился, кожа обтянула кость, из широкого рта вылезли клыки. По тёмным углам храма, там, где свечи не смогли победить мрак, поднялись тени. Жалкие огоньки лампад забились в ужасе и потухли, пустив струйку дыма. Стылый сквозняк гасил жёлтые лепестки света, наполнял пустое и гулкое помещение смрадом разложения и хладом склепа. Лики святых потемнели, белоснежный мрамор статуй поблёк.

— Прочь!!! Ш-ш-ш-ш!! — зашипело чудовище, и люди, не ощущая ничего, кроме объявшего их ужаса, бросились бежать.

— Ты прекрасно справился, Рихард, несмотря на сомнения, — похвалил помощника Яшка. — Осмелюсь возразить вам, мастер, но не я, а Рина тут больше к месту. От её морока эти мужи очнулись бы к рассвету. А сейчас поднимется лишний шум. Зря вы не захотели взять её. — Дружище... Из всех нас — она самая слабая. Я и тебя брать не хотел, — Холмов ходил по собору, осматривая статуи. — Ежели нашему предприятию грозит успех, то... Ваше племя не шибко хорошо переносит эманации Света, пусть и не слишком чистые. Жаль терять эту сумасбродную девку. — Она вампир, её долг — служить вам, не жалея себя... — Ты, Рихард, всё такой же зануда. Ширше на вещи надо смотреть, а на людёв — мягче. Даже если они — девица, умершая лет двести назад, — Холмов остановился, видно нашёл то, что искал.

Высокая, безликая фигура из мрамора. Лицо скрыто капюшоном, тело — хламидой. Открыты только пальцы — одна рука показывает вдаль, другая держит фонарь на цепочке.

— Отлично, — Яшка поплевал на ладони, а затем крутнул кистью. В колдовском мраке вампирских чар блеснуло голубым светом. Будто прореха в чёрных грозовых тучах. — Он ужасен и прекрасен одновременно, — прошептал сам себе фон Крашштайн. — Одно касание... И вечный покой. Окончательный...

Холмов держал в руке меч, ничем не примечательный бастард-полуторник. Ни украшений, ни позолоты, даже самоцвет не блеснёт. Лишь клинок странен цветом.

Ярко-синяя дуга удара рассекла камень с небывалой лёгкостью. С грохотом верхняя часть статуи упала на пол, рассыпавшись уродливыми кусками. Раздался мелодичный звон.

— Разговор есть!! — Холмов задрал голову и заорал в потолок.

Пугая людей, в стольном Владимире сами собой забили колокола. Окна кафедрального собора вспыхнули неземным светом. Многие потом клялись и божились, дескать, самолично видели летящего по воздуху беса — дымящегося и ругающегося последними словами. Понятно, им никто не верил. А зря.

Существо, опустившееся на плиты пола, являлось нелюдью. Лицо прекрасное, не мужское, не женское, за спиной — четыре крыла, на голове горит венец, тело «облито» доспехом в мелкую золотую чешую. Прогоняя смрад немёртвых, воздух заблагоухал розами. Рихард, до этого крепившийся, прикрывавший глаза рукой, не выдержал. Взвыв, вампир растёкся туманом и холодным облаком просочился сквозь приоткрытую форточку. Посланник небес улыбнулся. Глаза его наполнились слезами печали, едва он взглянул на наглого Яшку. Тот в ответ ухмыльнулся. Лик ангела стал гневен...

— На меня твои фокусы не действуют... Не трать время. Покаяния не дождёшься. Сразу веди к хозяину, — зевнув, лениво проговорил Холмов. — Дел у меня ещё...

На божественных планах Яшка гостил редко. Божества — твари подозрительные, параноики и перестраховщики. Абы кого не пускают. Всё почему? Тут они словно улитка без раковины, беззащитны. Снаружи — долби незримые стены, вечность пройдёт, а им хоть бы хны. Вот если дуралей сам запустит — другое дело.

Местный небожитель умом и сообразительностью отличался — вначале клятвы потребовал, самой строгой, такой, что не обойдёшь. Будь Холмов демоном, те известные мастера переиначивать слова и то ничего сделать не сумел. Всё предусмотрел, довольный гад. И теперь, став хозяином положения, выкручивает руки. С этим Петькой, заказом — сплошная невезуха. Может, и имелись другие пути решения проблем, но Яшка себя гением не считал, да и времени осталось мало. Поэтому он всеми силами направлял разговор в деловое русло, пока тутошний Бог молол чепуху. Всякие светскости: о погоде, охотах, балах и бабах.

Молодой и беззаботный, под присмотром пара миров, не больше. Но видно — теряет интерес к забавам со смертными. Чудес не творит, посланников своей воли не являет, равнодушно взирает сверху, не более. Вырос почти из такой роли, тесноват стал трон. Пара тысяч лет, может, пять — и он уйдёт, оставив надоевшую «песочницу» юным божкам, новорождённым несмышлёнышам. Вот внизу начнётся веселье... Хотя, там, к тому времени, человечки начнут атомными ракетами ландшафт менять... И...

Додумать гость не успел — хозяин созрел. За непыльную работёнку, пустяк — потребовал втрое дороже заплатить. Да ещё и с риском для жизни исполнителя. Простыми словами, напакостить соседу. Отнести подарок коллеге по нелёгкому ремеслу и изгадить праздник. Вновь клятвы, взаимные уже, а там, потеряв интерес к Яшке, сволочь эта выпроводила человека, выкинув мгновенно на порог. Секунду назад сидел в неудобном кресле под деревом, на берегу ручья, а сейчас стоит у высоченных ворот, теряющихся в облаках. В руках шкатулка. Не запертая. Понятно, Холмов сразу заглянул внутрь: полнейшая дрянь, а не подарок. Веточка, на ней три листика и яблочко одно.

— Вот садоводы-любители, — Яшка плюнул на створки и исчез, провалившись вниз. Стоило спешить, а в дороге подумать, как насолить юбиляру. *»****************** Тяжело жить, когда ты правитель огромной державы. Это какой-нибудь извозчик, маляр, слесарь прекрасно знают, как правильно делать и что приказывать. А вот князь-кесарь грел свой трон задом не первый год, а до сих пор не понимал, как княжество ещё не катится в тартарары. Вокруг-то одни подлецы, ворьё, разбойники, грабители, сволочь на сволочи и сволочью погоняет. Мерзавцы и висельники, словом те, кого пресса называет двором и правительством. Головы бы всем отрубить, да толку нет. Новые ничем не хуже будут.

В тяжких раздумьях, невнятно помолившись, помазанник божий лёг в постель. Сон вначале не шёл, мучило тело непонятной, вязкой дремотой, на грани — вроде засыпаешь, ан нет. Всё по новой. Мысли ещё лезут в голову. Вот... Университет — заварушка какая-то, смертоубийство. Нащокин грозится утром всё доложить... Понятно, ни в какие заговоры против себя там князь не верил — но чернь не переубедишь. Придётся играть роль спасённого божьим промыслом, наградить пару дураков, пожурить виноватых, из тех, кого не жалко, может, казнить...

Колокольный звон прервал дрёму — вскочив с кровати, правитель зашептал проклятия. Прогресс, магия, паровое отопление, а пол в опочивальне ледяной, как при пращурах, в седую древность. Тщательное изучение обстановки сквозь щель меж портьерами ничего не дало — стрельбы нет, яростной рубки, взрывов — тоже. Не мельтешат фонари над толпой, бегущих смещать самодержца... Трезвон на весь город... В чём причина? Подданные радуются? А чему?

Найдя тёплые туфли, в ночной рубашке, в вязаном колпаке, правитель зашагал туда-сюда. Думал. Даже в коридор выглянул: стража стоит. Вон, знакомые усатые морды гвардейцев. Один, собака, спит с открытыми глазами. Тихо... Покойно... не шагают осторожно офицеры, тайно сменяя караулы, не бренчат шпагами, не готовят шёлковый шарф, чтоб удавить... Помотав головой, гоня дурное, князь скрылся в покоях. Нервы — надобно завтра попросить порошков у лекаря... А вдруг отравит?

Тяжкие раздумья прервались едва слышным хлопком. Испуганный владыка обернулся и вскрикнул. Теперь в комнате он был не один. Высокая фигура, закутанная в плащ, недвижно замерла у окна. Не шевелясь. И это хорошо. Совсем рядом, на столике, имелся походный набор писчих приборов. Стилизованных под древние пушки, бомбарды, алебарды, копья и другое оружие. Надобность в нём имелась: вдруг срочно что-то подписать либо записать, коли дельная мысль придёт в неурочное время. Не суть... Главное, там, среди безобидного хлама, припрятаны пара пистолетов. Стоят на лафетах орудийных. Хоть кремнёвые, давно устаревшие, но вполне рабочие. На всякий случай — пусть свинца в стволе малая горошина, но и она жизнь может спасти.

Дотянуться до них князь не успел. Плащ вздернулся, разделившись на девять крыльев. Верхняя пара прикрыла лицо гостя. Остальные распахнулись, наполнив спальню тёплым, неземным светом.

— Радуйся, человече. Радость принёс я тебе... — посланник шагнул к упавшему на колени князю, склонился и начал шептать на ухо.

Именно такую картину застала стража и взволнованные вельможи, ворвавшиеся внутрь. Обдав смертных ощущением покоя, радости— божий посланник исчез. Благостно улыбающегося князя бережно уложили, а он, светящийся от счастья, помнил лишь одно: причина милости небес — Бобровы. И не дать погибнуть роду их — главнейшая задача.

Понятно, к утру, когда наваждение спало, впечатления поблёкли, князь урезал осетра пару раз, прикинул, что отдать не жалко, скрепя сердце, разорился на пробитие портала в вотчину боярскую. И то, потому что выхода не было: ретивые жандармы уж поди в железо бедняг заковали. Телеграф — великое дело.

В кафедральном соборе утро выдалось суетным. Вечером ужасный переполох — полиция приехала, всё перевернула, но никого не нашла, кроме разбитой вандалами статуи. А утром, когда храм открыли, новая проявилась. Ангел прекрасный, в кирасе, поножах, сандалиях, с копьём в руке занесённым, а за спиной девять крыльев. Чудо, не иначе... Народ валил толпами, служки с ног сбились, таская тазы забитые деньгами. Но радовались такому не все..

И во всём этом мире только Яшка знал причину его: пусть божество охладело к мирским делам, поставить нового наблюдателя взамен потерянного оно не забыло. Оттого среди клира царило уныние... Небеса-то, оказывается, не пустые...

Спустя некоторое время... — Мастер... — фон Крашштайн вошёл в кабинет бесшумно, без привычного стука. — Вам просили напомнить, что близится срок завершения контракта... — Э-э-э-э, какого именно? — Яшка, сидя за столом, писал что-то в тетради. — Петр Бобров... — Петька? Уже? Так быстро? Да ну... Старею, видать... Годы летят, будто дни. — Заказчик предупреждает — юноша должен быть водворён обратно в свой мир... Последнее испытание у него через три дня. — Понятно... Жаль, Рина далеко, на задании... Что делать... Сходим вдвоём... — С вашего позволения, мессир, я отлучусь за своей шпагой... — Рихард чопорно поклонился.

--- — А где все? — Холмов беспрепятственно вошёл в ворота. — Никакой стражи, студентов не видать... Рихард, ты что-нибудь понимаешь? — Мессир... Увы, но нет. Зато я чую могучую магию. Магию смерти. Совсем рядом с нами... И она готова ударить, сорваться с поводка!!! — Это интересно. Любопытно будет взглянуть. Я сам-то ничего такого не ощущаю... — Яшка потряс ногой, задрав её, чтоб вылить из сапога остатки воды. — Пошли со мной, на всякий пожарный.

Сюда, к старому пройдохе Петавиусу, путь пришлось проделать прежний, и в этот раз нанятая лоханка оказалась дрянью, матросня — откровенной швалью, а капитан — пропойцей. Под утро баржа наскочила на топляк, торчащий со дна. Крепкий древесный ствол вспорол гнилые доски, и под печальные вопли экипажа скорлупка начала тонуть.

— Вот дурни, — выплыв на берег, выжимая одежду, ругался Холмов.

Его всегда удивляла привычка средневековых моряков — не уметь плавать, живя на реке или у моря. Сам он овладел этим искусством в шесть лет... А эти, взрослые мужики, — потонули практически все. Вон, на том берегу копошится парочка, и вроде всё... Ситуация настроения ему не добавила — легко могущий свернуть рога демону средней руки, высушить себе одежду Яшка не мог. Такой парадокс... Иногда это бесило, иногда нет. Вот сейчас был первый вариант.

Фон Крашштайн тактично молчал — сам он не утратил блестящий вид, спокойно пробежав по поверхности воды, даже не замочив платья.

Ворчал Холмов до самых крепостных стен и только нестандартная обстановка заставила его замолкнуть. Дальше по безлюдному студенческому городку крались осторожно, пока не услыхали далёкий гул голосов, азартные вопли, свист, улюлюканье и невнятную ругань.

— Или дерутся, или на что-то пялятся. Издали похоже на футбольный матч, — пробормотал Яшка.

Пройдя мимо безмолвной башни Архимага, два приятеля отправились дальше. Шум нарастал, бушевал морским прибоем, от рёва толпы в небесах с криком метались испуганные вороны. Выходило, что непонятное действо происходит за стенами.

Эти ворота ничем от тех не отличались — копия полнейшая, и тоже без охраны. Зато луг пестрел сотнями шатров, от простых полотняных до роскошных «замков» из шёлка, с нашивками, украшенными всяческими гербами. Впечатлял и центр этого табора: неизвестные зодчие возвели тут мини-Колизей, только из дерева.

— Рыцарский турнир? — предположил Рихард. — В своё время я неплохо управлялся с копьём... Для смертного, конечно... — Надеюсь, наш дурень в этих игрищах не участвует... Помяни моё слово, как пить дать, назло нам — шею свернёт из-за глупых амбиций... — В такой смерти нет ничего зазорного, мессир, долг каждого благородного мужа... — Хватит надоедать, дружище... Ты же знаешь, как я отношусь к вашим этим... — Мастер!!!! Лич со свитой!!! Здесь!!! Среди смертных!! — воскликнул фон Крашштайн. — Вот кого я чувствовал!!! Он полон злобы и фонтанирует силой...

Речи Рихарда прервал какой-то студентик, налетевший на парочку. Прокатившись по земле, он попытался дать дёру, но цепкая рука Яшки схватила его за шкирку.

— Где все? — Тама!! — А там? — Экзамены!!! Разбирают лучших!!! Сам король тут!! — Э-э-э-э... Как его там... Боброва... Бобрини... — Бобри? Тама! — махнула рука куда-то в сторону трибун, хоть и приблизительно.

Сам студент, подобрав полы одеяния, помчался в том же направлении.

— По крайней мере, Петьку тут знают. Жив значит, — повеселел Холмов. — А вон и он, кажется. Эвон, беседка из горбыля. Башка торчит... Узнаю Боброва — все веселятся, а он чахнет над книжкой. Давай его разыграем? Спорим, заорёт от испуга?

— А как же нежить? Мастер, вы слишком легкомысленны. — Шума нет... Паники тоже... Может... Лич сидит в жюри? Предположение бредовое... Но всякое может быть. Вылезет — будем думать, а пока... — Яшка подкрался к сгорбленной фигурке, замотавшейся в плащ.

— К мамке пора!!! — Холмов с силой хлопнул сидящего по спине.

Петька издал визг, напоминающий поросячий, и обернулся, оказавшись совсем не Бобровым. Мало того, это, похоже, была девица.

— А где Петр? — Яшка обернулся к Рихарду. — Бобров где? — Этот выскочка? Чёрный принц? На ристалище — бьётся в честь своих дам... Слышите, как визжат эти дурочки? — дева, шмыгнув курносым носом в конопушках, отвернулась, проворчав: — Пустоголовый болван.

— Тут загадка и драма... Я такое люблю, Рихард, идём, посмотрим на мальчика, — Холмов раскланялся. — Прекрасная дева, просим прощения за невольную грубость.

В ответ насмешливо фыркнули.

Не успели друзья отойти подальше, как воздух запах едва уловимо тленом, над ареной сверкнули молнии, отблески тусклого, зелёного отсвета. Земля дрогнула от тяжкого удара, раз и другой. Над постройкой загорелся мутный магический щит, принявший на себя удар.

— Я... Я не чувствую нежити, мессир... Лич пропал, — поразился фон Крашштайн. — Без следа... Это невозможно!!!

— А мальчик вырос... — спустя пять минут поразился уже Яшка. — Если это, конечно, он...

Сомнения рассеяли трибуны, начав скандировать: «Бобри!!! Бобри!!»

Вниз, к ногам героя, сыпались цветы, платки, ленточки и даже подвязки. А он, опершись на шпагу, гордо стоял в окружении перемолотых магией костей.

— ...... Понимаю местных дам, наш друг легко переплюнет Аполлона... Вот что значит экология, фермерские продукты, — присвистнул Холмов. — Экий шкаф вырос.

Действительно, Бобров за эти годы раздался плечами, вырос. Лицо потеряло детскую наивность и изящные черты. Не мальчик-студент, а молодой мужчина, знающий, как держать меч или шпагу в руке. И не просто держать, а пускать её в ход.

— Петька, экое ты чучело!!! Кружевов, будто на девке, бархат везде, чулки модные, в обтяжку, а туфли? Хоть сейчас на дискотеку, — перекрыв шум трибун, гаркнул Яшка. — Дай я тебя обниму, а расскажешь всё по пути. Печать шлёпнем на диплом, да домой. Мамка вся испереживалась, пирогов нам напечёт...

Все вокруг замолкли — неожиданное появление посторонних, непонятный язык прервали чествование героя дня.

— Яшка!!! Рихард!!! Друзья!!! Рад вас видеть!!! — Бобров бросился обниматься, широко раскрыв руки. — А с чего вы решили, что я хочу вернуться?

— Надо было нашу Рину взять... Небось, послушным козликом за ней побежал... Выучили на свою голову, — ворчал Холмов, бредя в конце торжественного шествия. — Уж прости, Рихард, твой талант тут не пригодится. Гад этот неблагодарный, хоть разодет, напудрен, а всё не баба... — К несчастью, так устроен наш род. Чары влечения вампиров-мужчин действуют лишь на дев... — А наш баран — типичный козерог...

Друзьям за срыв мероприятия не попытались надавать по шеям по одной причине — заступничество Архимага. Петавиус сумел отговорить короля от опрометчивого желания отрубить головы смутьянам. Им даже позволили идти вместе со всеми, среди не шибко достойных подданных. Процессия выписывала кренделя по лугу, видать, выполняя некий непонятный ритуал. Петавиус, потея и дрожа под роскошным одеянием, семенил рядом с местным властелином. Старый пройдоха, жестокий и решительный маг, занявший своё место, побаивался, что самодур в короне может из ослиного упрямства попробовать...

Не хотелось архимагу даже думать о таком. О природе своего давнего «приятеля» он лишь догадывался, да и выводы свои держал глубоко в уме. Недоумок в короне — попытайся отдать приказ о казни, наверняка лишился бы бестолковой головы, а сам Петавиус... Может, и уцелел... Думалось ему иногда: все вот эти сделки, когда он надувал господина Якоба, перекручивал договора так, чтоб, условия не нарушая, получать больше... Для пришельца из иных миров — забава, игра. Как для кошки с мышью... И стоит, например, попытаться пленить, убить гостя — его, величайшего ныне мага, раздавят словно жука.

Потом, конечно, поразмыслив, он рассудочно отметал такое с неуверенным смехом... А вообще, про «приятеля» ему доподлинно известно было одно: с безусых лет, когда Петавиус ещё звался иным именем, не помышлял оказаться на вершине власти, а являлся бессловесным учеником прошлого Архимага, — с тех времён Якоб нисколечко не изменился. А судя по записям в архиве, все последние из пяти, кто занимал эту должность и носил звание, вели дела с таинственным, добродушным человеком, похожим чем-то на кота... И сейчас, вместо того чтоб разделить триумф с лучшим выпускником за много, много лет, Петавиусу приходится отвлекать Его Величество, приводя короля в благодушное настроение.

Но всё плохое когда-то заканчивается — на пиру, пользуясь моментом, Архимаг быстренько погрузил венценосную особу в сон. Чуть магии, безвредный отвар — пара капель в вине гарантирует восемь-десять часов здорового отдыха. Если чуть больше — сон станет последним. Но у Петавиуса рука набита, опыт велик, а широкие рукава позволяют многое делать и доставать незаметно. На уснувшего короля свита внимания не обратила. В последние годы он частенько вёл себя так, без меры налегая на крепкое вино. Наоборот, едва глаза властелина крепко сомкнулись, а сам он начал храпеть, веселье и кутёж грянули с новой силой. А это позволило всем главным участникам событий тихонько сбежать из-за стола.

— Ооо, друг Якоб!!! Где ты взял это сокровище? Бриллиант? Где эта страна? — Архимаг, лучась лаской, «облизывал» Холмова. — Нет, поначалу... Сущий дикарь, без воспитания и знания этикета... Нам пришлось учить есть его руками!!! А вытирать грязные пальцы о скатерть? Он долго не мог понять такого простого действия. Некоторые даже посчитали Пьетро тайным демонопоклонником — за слишком частое мытьё. Ну... я их быстренько укоротил. Кого на язык, кого на голову. В остальном — блеск.. восторг. Красавец, обтёсался, приобрёл куртуазность... А дар? Кто был этот неудачник и бездарь, посмевший коснуться своей глупостью юноши? Сущая нелепость — крохи истинного света во тьме мракобесия. Вот чему его научили. Зато каков контроль!!! Как проработаны каналы управления силой? А тяга к знаниям? Я в его годы помышлял лишь о драках, кабаке, вине, девках и танцах, да как незаметно спереть курицу или гуся, утолить вечный голод...

Сам Петька сидел в углу, надувшись. Рядом невзначай сел фон Крашштайн. Постепенно вампиру удалось разговорить приятеля. И теперь оттуда слышалось: «настоящая жизнь», «честь», «дружба», «долг», «не как там», «всё по правде» и прочее, что так любит молодёжь.

— Женить бы тебя, обалдуя, детишек, службу, жалование... Домишко, сад, хлопоты, скандалы, мигом эта дурь романтическая вылетит из башки, — слушая вполуха кудахтанье Петавиуса, думал Яшка. — От этих приключений — стёртые ноги, мозоли и геморрой... Почки застуженные от спанья на холодных камнях... Друзья верные? Так и норовят ткнуть ножом в спину или ещё чего хуже... Спасённые принцессы — стервы. Или страшные. А их папаша в благодарность пытается всучить неликвид. Отделаться ерундой. Отравить на пиру — всенепременно. Нет уж. О приключениях надо читать: у камина, в своём замке, попивая вино со специями. Горячее... И ров глубокий обязательно, а стены высокие и стража, чтоб любому голодранцу-герою могли по башке алебардой ума вложить.

— Король в бешенстве будет!! — вклинился в раздумья Петавиус. — Он уже замыслил парочку войн, где Пьетро отведена ключевая роль. А ты хочешь его забрать... Что я скажу? — Скажешь... Дескать, батюшка этого таланта, герцог герцогства Четырёх Щитов, решил породниться с королём королевства Восьми Мечей и требует наследника обратно. А как только пойдут внуки — мальчик вернётся обратно. На войну. — В эту чепуху никто в здравом уме не поверит... Да и врать Его Величеству — постыдно. Эх... Скажу, как обычно — дядюшка Пьетро коварно отравил брата, залив в ухо яду. А после этого женился на матери юного принца и узурпировал престол. И теперь требует возвращения мага. Папаша упокоился не до конца и теперь призраком бродит ночами по крепостной стене, мешая всем спать бранью, проклятьями, криками да плачем. Местные колдуны слабы и бессильны. А изничтожить зловредную нежить может только наш выпускник... Вот и убыл безотлагательно. Не знаю почему, но всегда к такому относятся с пониманием.

Ещё час уламывали Боброва. Яшка махал кулаками, умолял, говоря, что как контракт закроется, мигом приведёт дурака, отринувшего скучный коммунальный рай, ради интересного прозябания в дерьме и антисанитарии обратно, к его наглядным чуме, холере и тифу. Наконец, обработка с двух сторон: Холмов налегал на маменьку, а Рихард на долг перед фамилией и всеми, кем род Бобровых владеет, подействовала. Петька нехотя согласился вернуться.

— Слава богам и демонам, чтоб их там всех приподняло и хлопнуло, — выдохнул Яшка. — Вперёд, пока этот не передумал.

Эпилог.

Петька Бобров шагал вслед за Холмовым по тропе сквозь некий лес. С виду обычный, но чутьё мага кричало об обратном. Морок вокруг, обман, всё ненастоящее, пустота под ногами, а не утоптанная земля. А главное — никаких манипуляций Яшка не производил, чтоб сюда попасть. Никаких взаимодействий с магическим эфиром, с плетением заклинаний. Даже артефактов не использовал — шагнул в воронку из тумана, ровно в дверь. От скуки Бобров начал в уме рассчитывать, сколь сил потребно для пробития такого пути... Выходило столь много, что голова кружилась от цифры. А здесь такая лёгкость. Стоило обмозговать возможность самому такую штуку выкинуть...

Петька ещё не знал, что впереди его ждёт горячая встреча в столице, речи вельмож, орден, благоволение князя, женитьба, поместье, служба, должности, звания, своя кафедра, дети, внуки, слава, памятник... Жизнь...

И лишь иногда, седой генерал, профессор, академик — ночной порой, будет стоять у окна, смотря на звёзды. Тиская в руке маленький прямоугольник из непонятного материала. Никаких вензелей, рисунков, украшений. Ни золота, ни серебра шрифта. Чёткие чёрные буквы: «Агенство Д.У.С.Т.». Стоит сломать визитку — и раздастся весёлый голос Яшки, появится холодный, чопорный Рихард, кровожадная и взбалмошная Рина. Они заберут туда... Где нет тёплых кроватей, удобного автомобиля... Где рука держит шпагу чаще, чем перо, где всё просто и правильно... Много раз Пётр Романович порывался это сделать, но каждый раз что-то мешало. Вот и сейчас — как он бросит своих студентов посреди учебного года? А учебник? До половины написан... «Прорыватель реальности»? Теоретически он уже обоснован, сейчас строят действующую модель. Бобров сам — доказательство возможности таких путешествий... Как без него? Ещё... У внучки Катерины свадьба с одним из княжичей Пожарских... Она так хочет видеть деда рядом... Могилы предков... Отца, матери... Нет... Не время для приключений... Потом, после... Не сейчас.