Новый Нэверлэнд

Глава 1

В почтовом ящике тринадцать новых писем. Так-так, посмотрим…

Я только открываю первое и даже не успеваю его прочитать, как поступает входящий звонок. Такой, который не сбросить. Технически я, конечно, могу его проигнорировать и попросить перезвонить, но альтернативой ему будет разбор электронной корреспонденции, а это занятие куда менее привлекательное. Поэтому усаживаясь поудобнее в кресле, я закрываю глаза и выныриваю из тела.

Красно-огненная нить в пространстве ведет меня к позвонившему. Это не просто сигнал - это ментальная подпись: взрывной характер с легким запахом серы и мокрой псины, лояльность и верность до последней шерстинки в хвосте, чувство долга, сплавленное с мертвой хваткой бойца.

Я нахожу Фестоса среди каменных руин древнего Остиса, в пустыне, где он обычно и обитает. У него тело льва, а голова то ли собаки, то ли человека. Это зависит от его настроения, но в любом случае зрелище не для слабонервных. Его задняя лапа разодрана, видимо, чьими-то когтями. Но она не кровоточит, а истекает ядовито-оранжевым серным пламенем.

Фестос является исполнителем проклятий, и если до него достучаться, то он выследит обидчика во сне последнего или даже после его смерти, и донесет до него весь вес его проступка.

- Привет. Что случилось? - обращаюсь к нему я.

- Привет, - я слышу его низкий рык у себя в голове.

С технической точки зрения, конечно, голова осталась там же, где и тело - в кресле за рабочим столом. Но это физическая реальность. В метапространстве никакой головы у меня нет - есть мое облако сознания, куда как волны от дуновений ветра проникают посылы других сознаний, в данный момент Фестоса.

- Ничего особенного, - отвечает он. - Преследовал тут одного пьяницу, который поколачивал жену и дочь. А нижний астрал, сам знаешь, место мало напоминающее поляну для пикника. Вот и сцепился там с пиявкой, которая на том пьянице сидела.

- Так вместо того, чтобы заставить обидчика почувствовать ответственность за свои поступки, ты освободил его от паразита? - хмыкаю я.

- Одно другому не мешает, - Фестос довольно рычит и бьет хвостом по каменным плитам, распыляя тем самым песок, тонким слоем покрывающий их.

Следуя ходу логики, несложно догадаться, что в метапространстве на самом деле не осталось никаких руин древнего Остиса, города-государства, поклоняющегося в какой-то период своей истории Фестосу. Но они остались в памяти у моего собеседника, а также в памяти десятков других подобных ему. И пусть города давно уже нет на карте, и даже души, некогда обитавшие в нем, напрочь позабыли о своем происхождении и жизни в его стенах, Фестосу и остальным по-прежнему нравится сюда наведываться, так сказать, черпать силы для вдохновения.

- Давай хоть подлечу, раз уж здесь, - предлагаю я и опускаюсь на колени перед ним.

Он низко рычит, но все же протягивает лапу. Строго говоря, я лечением не занимаюсь. Лечение вообще есть не что иное, как любовь к порядку и гармонии, а вот ее-то у меня как раз хоть отбавляй.

- Так, а меня ты зачем звал? - спрашиваю я.

Собеседник мой не из тех, кто стал бы устраивать драму из-за царапины на лапе. Оторви ему голову, он бы не поморщился - образ его навечно укоренился в воспоминаниях мироздания, так что он, вернувшись в анналы памяти, сам себя легко может хоть по крупицам воссоздать.

- Там внизу двое твоих, - мягким рыком отвечает он, практически плавясь под действием моего гармонизирующего влияния.

- Хмм, - вырывается у меня.

Только этого мне еще не хватало. Не то чтобы я боялся низшего астрала, но это не то место, куда есть смысл ходить без хорошей на то причины. Там свети-не свети, из-за густой и тягучей тьмы только под одним носом у себя и видно. Не знаю как для остальных - все всегда зависит от того, кто смотрит и оценивает - но у меня низший астрал ассоциируется только с канализационными тоннелями, сплошь забитыми нечистотами. От одного-единственного погружения потом приходится отмываться не меньше месяца.

- Вот как? - обращаюсь я к Фестосу, чтобы узнать подробности.

- Насколько я успел заметить, - отвечает он. - Они застряли там недалеко от перекрестка самоубийц за полем забвения.

В моей голове начинают мелькать образы с точными ориентирами местности, именно так, как Фестос их воспринимал и запомнил. Хорошо, что у него в этом плане собачий нюх, точнее ментальное отражение того, что потом в ходе животной эволюции у волков проявилось как чувство обоняния. Это дает хоть какое-то представление, в каком направлении мне двигаться. Не уверен, но думаю, что этого должно быть достаточно, чтобы разобраться. В крайнем случае я ведь не в пустоту иду, должен суметь нащупать следы своих.

Рана полностью затянулась, но Фестос как бы невзначай кладет поверх моих ладоней свой хвост, сдерживая предательское низкое мурчание. И это еще одна причина, почему в физическом мире я хожу по улицам очень быстро, стараясь избегать касаний и длительных близких контактов. Гармонизация не просто поднимает настроение - она способна поднять его до неприлично высокой отметки. Медитационные техники и рядом не стояли.

Фестос, наигравшись, наконец убирает хвост, а я встаю на ноги.

- Спасибо за наводку, - прощаюсь я, начиная переключать фокус внимания на собственную комнату, где меня ждет тело.

- Рене, - Фестос бросает мне вдогонку, - будь поосторожнее.

За время моего отсутствия количество непрочитанных писем в папке «Входящие» увеличилось до 18, но теперь до них точно нет дела. Нужно позаботиться о теле и принять ванну. Это совершенно необходимо, чтобы ничто не мешало глубокому и, возможно, длительному погружению в нижний астрал.

Пока отмокаю в ванне, думаю об удальцах из фантастических боевиков, которые так запросто шастают на ту сторону после дозы никотина, кофеина или виски, а, может, и всего этого вместе смешанного в едином коктейле. В кино, конечно, все возможно - нагрузиться всем, чем богаты самые злачные места планеты, а потом, не ощущая этого веса, рассекать по улицам ада в черном кожаном плаще или, будто гимнастка на Олимпийских играх, в ослепительно привлекательном трико на зависть демонам.

Реальность куда прозаичнее. Хотя бы по той простой причине, что после никотина или кофеина тело банально не успокоить и в транс не войти, разве что лошадиной дозой сразу в последний путь отправить. А виски или коньяк, может, и способны помочь с расслаблением, но в то же время расслабят ментальный фокус до такого состояния, что он собственный пульс воспринимать перестанет, не говоря уже о любых других ориентирах.

Так что жизнь практика-путешественника в метапространстве еще скучнее и банальнее, чем у пожилой игуменьи из соседнего монастыря, потому что любой шаг в сторону от жесткой дисциплины и попытка побаловать себя грозят не умозрительным гневом бородатого дядьки из древней многопочитаемой книги, а прямым закрытием доступа в метапространство на неопределенный срок.

Вот и приходится жить в физическом теле ниже травы, тише воды. И вовсе не для того, чтобы иметь возможность рассекать в модном прикиде по улицам ада на глазах у изумленных демонов (их изумление обычно быстро перетекает в зверский аппетит, который они тут же не преминут удовлетворить за ваш счет), а просто ради шанса добыть важную информацию или, как в моем случае, вытащить с той стороны тех, кому там не место.

После длительной ванны еле дотаскиваю себя до кровати. Вырубаю интернет, ставлю телефон на авиарежим - теперь только звонки одного рода могут пробиться ко мне, но это не проблема. Главное, что тело они не побеспокоят, а значит его можно отправить в долгий глубокий сон.

Путь начинается с титров гипнагонии, выбрасывающих на экран какие-то отрывки дневных переживаний и недопережеванных умом мыслей. Через этот ментальный шум легко пробраться вперед, если не кормить его вниманием. И как только он успокаивается, как только черный экран перед глазами становится однороднее и темнее, я задаю направление движения.

Конечно, перекресток самоубийц - не какая-то географическая точка на карте потустороннего мира, это вполне определенное состояние сознания, погрузившегося в ужас собственного существования и не способное сделать выбор остаться или уйти. А потому в него нельзя попасть, если ехать по дороге А в направлении города Б - путь в него лежит только через полное слияние с этим состоянием. Что само по себе у меня не вызывает ни радости, ни особого энтузиазма. Степень моего мазохизма на сегодня ограничивается реализацией плана по посещению этого места, и мне этого вполне достаточно.

Их тысячи. Только тех, которых я могу прочувствовать рядом. Темные фигуры, вязкие как обрывки грязного и густого тумана призраки, пронизанные жгучей ненавистью к себе, болью и желанием от этой гремучей смеси освободиться.

И тут надо быть предельно осторожным. Они настолько погружены в свои собственные драмы, что не видят и не ощущают друг друга, но малейший диссонанс с общим настроением приведет к тому, что они могут заметить мой свет. Не реальный, конечно. Я не хожу с фонариком, привинченным ко лбу, который нельзя потушить или закрыть крышечкой, как линзу фотоаппарата. Можно даже не называть это светом. Это все то, что содержится внутри моего облака, моя суть, моя эссенция. Если отойти от ассоциации со светом, то можно представить себе прозрачный пакет с чистейшей родниковой водой, настолько живительной и вкусной, настолько полной жизненной силой, что она даже семена древней ржи, вытащенные из янтаря, пробудит к жизни.

Так вот проблема с фигурами-призраками на перекрестке самоубийц в том, что им не достает этой живительной силы. Дело не в том, что они не хотят жить. Вовсе нет. Они хотят, как и все живое, они жаждут, но они по каким-то своим причинам не хотят этого делать в тех сосудах или в тех условиях, которые им предоставлены. Не к себе они питают ненависть, а к сопутствующим факторам, и только это ненависть держит их на этом месте. А та живительная влага, жизненная сила является для нее антидотом, полностью нейтрализующим яд.

И если они заметят ее во мне, я тут же стану героем фильма про зомби апокалипсис, тем самым первым персонажем, которому сотни зомби, заприметив доступную порцию деликатесных мозгов, тут же отрывают голову и радостно делят на все свое милое сообщество гурманов. А потому чувствуя, что я пока еще не готов попробовать себя в данной роли, я приглушаю свой свет настолько, насколько могу, и чуть ли не ползком пробираюсь в сторону поля забвения.

Фестосу в данных условиях продвигаться гораздо проще. Его вперед гонят ненависть к злодеям и желание справедливости, они же и защищают его от местного населения, так сказать, создавая вокруг него прочный ореол безопасности.

И как бы парадоксально это не звучало, но любовь при данных обстоятельствах куда менее надежный союзник. В месте, где ее хронический дефицит, и где она по-прежнему является наиценнейшим ресурсом, за нее идет отчаянная борьба между теми, кто уже все потерял и кому больше опасаться нечего. А защищать, отвергать и отпугивать она по определению не умеет, проявляя себя именно в том, чтобы делиться последним и отдавать себя без остатка.

Я ведь уже упоминал, что конкретно сейчас не преследую этой цели? Конкретно сейчас, пусть еще пока и сама не знает, но меня ждет парочка моих где-то там далеко впереди за перекрестком самоубийц на окраине поля забвения.

Идти вперед очень тяжело. Мало того, что все время приходится скукоживаться, стараясь сдержать свой свет, запихнуть его поглубже, так еще и смотреть можно только под ноги. Впрочем только там хоть что-то и видно.

Но их голоса повсюду. Они проникают глубоко в меня, будто ледяное выхолащивающее дыхание. Тысячи голосов, тысячи историй, раздирающих сердце от боли, объединенные в единый хор безысходности и обреченности.

Так хочется погладить хоть одного по спине, коснуться плеча, взять за руку, обнять, успокоить. И только железной хваткой воли я удерживаю себя от желания поднять глаза. Если я подниму, если загляну хоть в кого-нибудь на единый миг, я прочитаю то, что привело их сюда и не смогу остановиться, не смогу пройти мимо и захочу отдать им всего себя. А нельзя. Сейчас я нужнее в другом месте. Меня ждут мои. Такова моя роль в поддержании гармонии миропорядка. Мой путь не оканчивается на перекрестке самоубийц, а только проходит через него. По крайней мере сегодня.

На тот случай, если кто-то особенно умный задается вопросом, почему я с самого начала не перенес себя в пределы поля забвения, я должен отметить, что, даже учитывая всю славу перекрестка самоубийц, высадиться посреди него куда проще и безопаснее, чем сразу катапультироваться в центр поля.

Почему? А потому что несмотря на поэтичное название, его содержимое образовано коллективным сознанием коматозников, точнее тем, что от него осталось. Поэтому совсем неслучайно оно и расположено так близко к перекрестку - всегда найдутся те, кто решит не оставаться, и чей рубильник сработает не до конца.

Если перекресток давит на тебя всем весом безысходности, то поле гораздо страшнее - оно обезличивает, стирая из сознания мысли о самом себе, желания, цели, стремления. Оно как огромная ленивая пиявка, даже не раскрывая рта и не пользуясь присосками, высасывает суть быть хоть кем-то и хоть чего-то хотеть.

Я иду по нему как ребенок, которого родители только отправили в детский сад, повторяя себе под нос кто я, зачем я и куда мне надо. Бесконечное серое нечто вокруг меня кажется в одинаковой степени серым со всех сторон до самого горизонта и простирается высоко над головой. Я не знаю, сколько раз я уже повторил свою мантру и сколько метров или километров прошел - ничто вокруг не меняется… Там впереди были два маячка, две красные знакомые мне чем-то точки. Мне было нужно туда. Они, кажется, ждали и звали меня к себе. Но те ли это красные точки, которые мерещатся вдалеке? Что-то мне все это напоминает, но я не до конца уверен, что именно… Единым мощным рывком чья-то стальная рука отрывает меня от земли.

- Рене-мать-нашу-фриен! Что ты такое вытворяешь?! - громогласный, металлом звенящий голос пробирает меня насквозь и моментально отрезвляет не хуже, чем акробатический номер с резким подъемом вверх. Рука, плотно держащая меня за шкирку, встряхивает все мое существо и уже медленнее опускает на что-то теплое и металлическое. Щит моего старшего брата, на поверхности которого золотом выгравировано его истинное имя, надежная защита от обезличивающего влияния поля забвения.

От прикосновения босых стоп к теплой золотой гравировке на щите меня наполняет (и тут же переполняет) вдохновение, а уверенность в себе и своих силах легко достигает предела, резво отодвигая стрелку, отмечающую тот самый предел чуть дальше за рамки шкалы.

- Ри-и-ин, - расплываюсь я в широкой улыбке. - Ты пришел!

- А ты окончательно голову потерял?! - не унимается брат. - Неужели нельзя было договориться и пойти вместе?

Довольная улыбка тут же стирается с лица.

- А я, по-твоему, сам ни на что не способен? - начинаю я возмущаться. - И мне надо везде ходить за ручку со старшим братом как с нянькой?

- При чем здесь «как с нянькой»?! - Рин не унимает свою громогласность ни на децибел.

Пусть и фигурально, но все равно неприятно. Если бы у меня были уши, те самые, которые я не так давно оставил дома на подушке, то их бы от этого звона не просто заложило - они бы однозначно отпали.

- Мы не где-нибудь, а на поле забвения. Здесь застревали и терялись навечно и постарше, и поопытнее тебя. Даже я не могу безнаказанно ходить по нему, - Рин наконец снижает обороты в отчитывании младшего нерадивого брата, и как бы в подкреплении своих слов достает копье. Им он отталкивается от поверхности поля, и на щите как на ладье мы пускаемся в путь.

- Туда? - уже совсем успокоившись, спрашивает он меня, ментально указывая на два красных маячка вдали.

- Да, - отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нейтральным.

И вовсе я не нуждался в помощи, и все-то у меня было под контролем, но раз старший посчитал, что ему больше заняться нечем, и мои приключения очень даже стоят его внимания и участия, то так уж и быть, мне не жалко развеять его скуку.

- Твои? - снова обращается он ко мне.

- Мои, - довольно подтверждаю я.

Рин и без того знает, что они мои, но ему нужно дать мне понять, что он больше на меня совсем не сердится. А я отвечаю, потому что мне надо дать ему понять, что его присутствие здесь и сейчас, может, в чем-то и чрезмерное, но вполне желаемо.

Движения Рина становятся шире и отрывистее, и наша произвольная ладья-по совместительству-его-же-щит прибавляет хода, свободно и легко устремляясь к огонькам на горизонте. Пусть у моего брата и нет ярко-синего дизайнерского трико с броским логотипом на самом видном месте, где бы он не появился и что бы он не делал, он умеет рассекать со стилем.

- Не подумай, что я тобой не горжусь, - вдруг возвращается он к теме, которую мы, казалось, уже закрыли. - Просто это не тоже самое, что и воплощение.

Если бы в нашем языке была категория ругательств, то понятие «воплощение», а также все, что с ним связано, занимало бы в ней особое место, почти такое же, как и Дарвинская премия в мире людей. Потому что есть вещи, которые в практическом доказательстве не нуждаются, потому что не всякий опыт нужно проживать на телесном уровне, особенно, если это опыт из разряда познания вкуса удара молнией по голове. Бесконечность сознания, не знающего забвения и амнезии перевоплощений, оперирующего безупречной логикой, заключающей в себе законопорядок мироздания не нуждается в телесном обосновании очевидных для нее истин.

Но в моем случае, вопрос заключался не в получении важного или уникального опыта. Я выбрал путь воплощения из-за них, из-за тех, кого считаю своими, и другого варианта найти и собрать их у меня не было. А поэтому наша мать после недолгих размышлений приняла беспрецедентное решение и позволила мне спуститься в мир людей в теле человека при условии, что я не буду распыляться, а точечно наработаю навык поиска своих, соберу сколько смогу и тут же вернусь обратно.

Многие с ней были не согласны. Рин, например. И потому он самовольно решил не выпускать меня из виду, и не просто присматривать, а в случае чего даже вмешиваться в ход моих поисков, что он в принципе и сделал сейчас.

- Я знаю, - ответил я. - Но кто, если не я? Кто еще есть у них?

Рин - не злой, не упрямый и не самовлюбленный самодур, как многим вне семейного круга может показаться. Просто он как и я легко не сдается. Ему нужно было хотя бы так выдохнуть напряжение, связанное с тем, что я без совета с ним спустился так низко. Но и он поступил бы также. Он это знает, и я это знаю, потому что именно он меня таким и воспитал.

И дело совсем не в геройстве, и не в тщеславии, а в том же миропорядке, сиздящемся на всепроникающей и стремящейся к постоянному росту гармонии. Мы все выполняем свои роли, у нас у всех перед лицом мироздания свой долг, и он же миссия, и он же наше страстное желание, воплощенное в стремлении жить и развиваться. Именно оно же является ядром и источником нашей жизненной силы, сутью нашего духа, цветом и вкусом нашей эссенции. Мы - неотделимы от наших стремлений и поступков.

У каждого из нас своих сферы влияния, свои этажи и сектора в мироздании, если хотите, для которых мы подходим как перчатка для руки или ключ к замку. И есть среди тех, кому суждено многократно воплощаться и перевоплощаться, те, кто резонирует с нами сильнее, чем остальные и даже больше, чем члены наших семей.

Конечно, семья останется семьей навсегда, и ничто ее не заменит и не сравнится с ней. Я говорю о резонансе другого рода. Так бы писатель, познакомившись на улице с незнакомцем, узнал бы в нем вдруг своего персонажа, которого создал сам. Он не хотел бы от своего героя беспрекословного подчинения, не жаждал бы вмешиваться в его жизнь и принимать за него решения, но он бы и безучастным не остался. Он все равно хотел бы содействовать росту и развитию своего героя как личности, быть там вместе с ним, и как ангел-хранитель, следовать по пятам, чтобы подставить плечо в момент нужны и одобрительно похлопать по спине после достижения очередной победы.

До края поля, где находились два красных маячка, мы добрались быстро и без приключений. А когда приблизились к месту назначения, оказалось, что маячки больше похожи на два полупрозрачных сгустка размером чуть больше футбольного мяча, но не совсем правильной формы. Один из них был с примесью малинового оттенка, а второй - персикового.

- Рин, смотри, - пораженный воскликнул я. - Близнецы.

- Ты уверен? - немного безучастно спросил брат.

- Ну, конечно, - не обращая внимания на тон Рина, принялся щебетать я и опустился перед ними на колени. - Близнецы мне еще не попадались. Бедняги. Такие маленькие. Они буквально залипли друг на друга и окуклились. Это, кстати, и помогло им не потерять себя окончательно на этом поле. Но это же и помешало им найти дорогу обратно к душе, от которой они когда-то оторвались. Представляешь, какой парадокс. Это весьма и весьма редкий случай, чтобы одна душа решила отделить от себя два фрагмента и погрузить их в близнецов. Обычно, как ты знаешь, близнецов образуют либо пары родственных душ, чтобы, во время совместного воплощения, так сказать, идти рука об руку, либо пары антиподов, чтобы проработать какие-то особенно острые углы своих характеров. А тут такая редкость.

Сгустки-близнецы никак не реагировали на наше появление. Не подали они и никаких признаков жизни, когда я взял их в руки и прижал к себе. Должно быть, за долгое время одиночества и тяжелейших условий пребывания на поле забвения погрузились в глубокий анабиоз.

Пока я тщательно осматривал их, констатируя каждую деталь вслух, Рин смотрел на меня как случайный посетитель энтомологического музея, которого дотошный энтомолог затащил в укромный уголок, обильно обставленный раритетными экспонатами своей коллекции и также обильно поливал его бедные мозги проливным дождем из латинских терминов. Только вместо того, чтобы описывать форму тельца и узоры на их крылышках, я подробно и с воодушевлением расписывал Рину все энергетические завитки и прослойки, которые только мог разглядеть внутри своих новых подопечных, пытаясь понять, о каких чертах характера, желаниях и склонностях они могут свидетельствовать.

Поднял я глаза на брата только после того, когда предоставив ему паузу для восхищенного ответа, взамен получил что-то не совсем членораздельное.

- Ой, прости, - произнес я смущенно, - кажется, я немного увлекся.

- Это ничего, Рене, - радушно ответил старший. Он вытянул руку и потрепал меня по голове. - Мне нравится видеть тебя таким увлекшимся. Но как они могли сюда попасть?

- Честно? - пожал я плечами. - Тяжело судить, пока они не придут в себя и не начнут вспоминать. Могу только предположить, что это была прерванная раньше срока беременность по причине болезни или серьезного несчастного случая с матерью.

- И что теперь? Куда? - поинтересовался Рин. - К тебе в чуланчик?

- Ко мне в чуланчик, - кивая, улыбнулся я. - Ты, кстати, ведь там еще не был. Копье дай.

Рин протянул мне свое копье. А я, сосредоточившись, постарался как можно отчетливее представить себе то место, которое брат так тепло обозвал моим чуланом, тот маленький карман реальности, который обустроил для себя и своих найденышей. И когда образ в голове принял нужную резкость, с силой метнул копье в небо.

- Тяни, - скомандовал я брату, и мы оба последовали за копьем, стремительно уносясь вверх, подальше от поля забвения в направлении моего чертога.

Закатное солнце озаряло золотыми отблесками мшистый полог на заднем дворе перед входом в деревянный терем, к которому почти вплотную подобрались густые заросли леса с переплетенными извилистыми ветвями и узловатыми, выступающими над землей, корнями, также покрытыми толстым пружинящим слоем мха.

- А у тебя тут и правда чуланчик, - усмехнулся Рин, осматривая деревянный терем, сложенный из широких резных бревен.

- Это задний двор, - с легкой долей возмущения ответил я. - На нас посмотри. Не пугать же моих таким видом.

- Каким видом? - поразился старший с напускной невинностью. - У меня с видом все в порядке.

И действительно, белая туника Рина, подпоясанная золотом, как была белоснежной, так такой и осталось, чего нельзя было сказать о моей тоге, которая теперь больше напоминала лохмотья не то серого, ни то коричневого цвета. И как только у этого щеголя так получается? Вместо ответа я только вздохнул и устало махнул рукой.

Я отворил заднюю дверь терема, ведущую в небольшую кладовку, где хранил всякие травы и запасы. Там же я всегда держал и дополнительный комплект сменной одежды, как раз для таких случаев. Сменив тогу для путешествий на длинное зеленое платье, я распустил волосы, тут же разметавшиеся волнами по плечам. Так больше соответствовало обстоятельствам. После этого я открыл Рину дверь.

Он хмыкнул и не удержался:

- Ренефриен, милашка.

- Закройся, пожалуйста, - попросил я, и отодвинулся, чтобы впустить его в дом.

Я провел его через свой небольшой терем к главному входу, откуда с широкой веранды, обращенной в сторону запада, по ступеням можно было спуститься вниз в маленький просторный садик. В нем было всего несколько клумб и розовых кустов, а потому он практически незаметно перетекал в окружающий нас мшистый лес, перемежающийся с густыми темно-зелеными холмами и прогалинами, будто капиллярами, изрезанными сотнями речушек и ручейков с чистейшей родниковой водой.

Время суток в моем собственном кармане реальности всегда было одно и то же - последний час перед закатом, золотом омывающий все вокруг и создающий невероятно теплую, уютную, практически магическую атмосферу.

С этой же целью для постройки дома я выбрал породы темного дерева и напрочь отказался от использования металлов и даже камней, разве что кое-где использовал кристаллы для коррекции движения энергетических потоков.

Мой маленький сад не был отгорожен от леса, во-первых, потому что в нем было нечего опасаться, а, во-вторых, чтобы у моих найденышей была возможность резвиться и играть как рядом с домом, так и на ближайших опушках.

Мы встали на веранде: я с близнецами на руках, с радостью от возвращения домой и трепетом от того, что внутри новообретенной парочки начинала пробуждаться жизнь, и Рин за моей спиной.

- Должен признаться, Рене, - после длительной паузы наконец произнес Рин, - я впечатлен. Ты проделал громадную работу.

- Спасибо, Рин, - растрогавшись, ответил я.

- Сколько их уже у тебя? - поинтересовался брат.

- С новенькими 49 будет.

Мы старались не подавать виду, но мы чувствовали, как они наблюдают за нами, маленькие острые точки внимания, разбросанные по всему саду и прилежащим опушкам: за кустами, кочками, среди густой листвы на деревьях. А потом как по команде, убедившись в том, что гость не представляет опасности, и по большому счету мало чем отличается от меня самого, они начали покидать свои укромные места и приближаться к нам.

Полупрозрачные сгустки энергии: кто-то побольше, кто-то поменьше, с разным количеством глаз разной формы. Всевозможных оттенков, немного меняющихся от настроения и самочувствия, но всегда одного и того же базового цвета, которого была их родительская душа. Кто-то из них уже что-то о ней помнил, а кто-то был только в начале пути возвращения памяти. Кто-то из них однажды вспомнит все до конца и сможет вернуться обратно, а кто-то, пройдя тот же путь, сделает иной выбор и пойдет своей независимой дорогой. Но здесь и сейчас они все были в какой-то степени моими, потерянными, возможно, даже забытыми где-то там, но вновь обретенными и любимыми в пределах нашего собственного оазиса счастья.

Все дело в том, что мироздание постоянно растет и становится сложнее, а это неизменно приводит к появлению вопросов без ответов и задач без решения. Но в то же время мироздание сиждется на принципе гармонии и отступать от него не имеет права. Поэтому, когда где-то в пределах существования рождается вопрос, то тут же рождается и ответ на него. Именно по этой причине на свет появился я, самый младший на данный момент среди своих братьев и сестер, с уникальной способностью чувствовать и находить потерянное в лабиринте бесконечных альтернативных вселенных и мультиреальностей.

Попривыкнув к гостю и перестав обращать на него внимание, они радостно устремились ко мне. Я долго отсутствовал, по крайней мере по их меркам, и они успели соскучиться, а потому облепили меня со всех сторон. Я чувствовал трепет их маленьких тел, извивающиеся внутри потоки энергий, немного волнующиеся, но в целом упивающиеся уютом и тихой радостью. Будто стайка воробушков длинным зимним вечером, они льнули ко мне и к друг другу, чтобы согреться.

Инстинктивно я взмыл над садом и домом, широко раскрыв свои крылья. Я смотрел на закат, на садящееся и никогда не заходящее солнце, но видел свой дом, в котором родился я. Словно все мое существо состояло из тысяч переплетенных струн, оживших одномоментно в ответ на мелодию дома. Они вибрировали, трепетали, пели, передавая нынче мои восторг и нежность от единства с домом и моими найденышами, излечивая их раны от оборванных некогда связей.

Также неслышно в воздух за моей спиной поднялся Рин, точнее Ринефаэль, распластав свои золотые крылья и обернув их, будто ладонями, но не касаясь, вокруг моей стайки. Его голос, звонче и с металлическим отливом, присоединился к моему.

Я был уверен, что в тот момент он тоже стал частью нашего единства, пронизывая своей сутью меня и мою пушистую живую мантию, и в то же время впитывая в себя не только музыку нашего общего дома, но и эту протяжную нежную мелодию моего чертога. Дома, где нет потерянных и забытых, но есть те, кто в начале пути обретения своей новой сути и истины, моего личного Нового Нэверлэнда.