Новые приключения Ацамаза

Глава 1. У Лукоморья дуб зелёный...

Широко раскинулись ветви могучего дуба на песчаном берегу Лукоморья. Добрый легкий ветерок Тиховей что-то шепчет зеленым листьям, и они весело шелестят в ответ. Недалеко от берега в студеной чистой воде плещется Русалка. У корней дуба аккуратно сложена золотая цепь. Рядом в кресле сидит кот Баюн в серебристом, с отливом, костюме и галстуке и читает поэму Александра Сергеевича Пушкина «Руслан и Людмила». Он только что вернулся со Дня памяти Пушкина в одной из цхинвальских школ, и решил отдохнуть, прежде чем облачиться в домашнее. В Цхинвале в феврале бывает зима, а на Лукоморье – всегда лето. В костюме Баюну поначалу было жарковато, но он попросил своего друга Тиховея создать для него легкую прохладу, поэтому учёному коту было довольно комфортно.

Какой-нибудь невежда, никогда ничего не видевший за пределами родного города или села, может в это не поверить, и, с гневом воскликнув: «Как такое может быть?!», захлопнуть книгу. Но так не поступите Вы, мой просвещенный юный Читатель, зная, что в сказках могут переплетаться не только времена года, но и целые века и даже тысячелетия! Ведь Вы пытливым разумом своим на могучих крыльях книг посетили многие страны, многие эпохи, и особенно частый и желанный гость в Стране Сказок, где у Вас просто не может не быть друзей, которые ждут Вас с новыми историями, веселыми и опасными приключениями.

Баюн, конечно же, знал поэму Пушкина от первого до последнего слова. Знал он и много подробностей, которые не вошли в книгу. Но и сам Александр Сергеевич, и Руслан, и Людмила, и некоторые другие герои произведения были его друзьями, и кот любил время от времени перечитывать те или иные главы, «песни» поэмы. Со всеми книгами он обращался очень бережно, но именно эта вызывала в его душе особые чувства – ведь это был подарок великого поэта, с его собственным автографом!

– Баюн, хватит читать. Переодевайся и приходи обедать, – сказала Русалка, выйдя на берег и надевая сияющее атласное платье приглушённого лазурного цвета с длинным шлейфом, обильно украшенное жемчужным шитьём. На суше хвост девушки превращался в две изящные ножки, и она могла спокойно ходить по земле, как человек, а в воде – плавать, как рыба.

Кот отложил книгу и пошел переодеваться. Русалка махнула рукой, и рядом с креслом кота появилось точно такое же, а перед креслами – небольшой стол со скромными яствами в красивой посуде из великолепного китайского фарфора, подаренной коту Баюну китайским девятихвостым лисом Хули-цзином. На краю стола стояла волшебная морская раковина средних размеров. Девушка вздрогнула: кот подошел слишком беззвучно.

– Никак не могу привыкнуть, мяукнул бы, что ли, – сказала Русалка.

Кот улыбнулся, присаживаясь поудобнее.

– Рассказывай, Русалочка, что нового случилось, пока меня не было, – сказал он.

– Ешь, котик, – сказала Русалка. – Не хочется мне говорить о политике. Лучше послушаем музыку по радио.

Она легко коснулась тонкими пальцами волшебной раковины, и оттуда полилась великолепная мелодия, полная нежной грусти. Баюн и Русалка сразу её узнали: это была сюита нарта Ацамаза «Горькая роса на зеленой траве Черной горы».

Все знают, что Черная гора стоит прямо напротив высокой башни красавицы Агунды, и что именно на ней пролил нарт Ацамаз горькие слёзы отчаяния, когда злой ветер Карзуад похитил его ноты. Это были ноты новой мелодии, которую Ацамаз писал много дней и ночей, и которую в этот момент обещал сыграть Агунде на своей золотой свирели.

К счастью, благодаря помощи верных друзей Ацамазу удалось вернуть похищенное, но чувства, охватившие его в первое мгновенье после произошедшего, жгли сердце юноши, и он не успокоился, пока не излил их в музыке. Так и родилась сюита «Горькая роса на зеленой траве Черной горы»…

Глава 1 (продолжение)

Во влажном приморском воздухе умолкли последние звуки мелодии. Прозвучали сигналы точного времени, и послышался звонкий голос диктора:

– Говорит «Радио Лукоморья». Лукоморское время – три часа пополудни. У микрофона – диктор Марья Искусница. В эфире – вести из-за рубежа. Серьезно обострилась международная обстановка за последние дни.

В Срединном государстве произошло восстание цзянши, возглавляемое Пао Няо, против справедливого уклада жизни, тайно поддержанное властителями Средиземья. Стража разбила восставших, Пао Няо бежал в неизвестном направлении.

Царь Берендей свергнут в результате государственного переворота в Тридевятом царстве. При силовой поддержке Бабы-Яги, Змея-Горыныча и боевых отрядов бурых волков власть захватил местный олигарх Кощей Бессмертный, разбогатевший на торговле золотом и другими драгоценными металлами. Царь с домочадцами и царедворцами скрываются в Дремучем лесу Тридевятого царства, верные им войска воеводы Черномора оказывают сопротивление союзной Кощею нечисти и бурым волкам.

Тревожные вести поступают и из Страны Нартов. В условиях номинально сохраняющейся власти предводителя нартов Урузмага и его супруги, дочери небожителя Уастырджы Шатаны, власть захватил злой златовласый одноглазый великан Мукара Тыхыфырт. Подробнее о ситуации – бывший военный атташе посольства Тридевятого царства в Стране Нартов Добрыня Никитич, которому правительство Лукоморья предоставило политическое убежище до стабилизации ситуации в Тридевятом царстве.

Кот Баюн хмуро смотрел на волшебную раковину. Русалка тяжело вздохнула.

Послышался щелчок, и в эфире раздался бас Добрыни Никитича.

– Захват фактической власти деструктивными силами во главе со златовласым Мукарой стал возможен только в результате ослабления органов государственного управления вследствие утраты единства между здоровыми силами Страны Нартов. К этому вело всё развитие внутриполитической обстановки за последние годы. Хотел бы подчеркнуть, что руководство Тридевятого царства, в том числе законный глава государства, его величество царь Берендей, опираясь на данные секретных служб, неоднократно предупреждали Урузмага об опасности складывающегося положения. Основной причиной является ползучая смена приоритетов общественного сознания, если хотите, критериев и моральных ценностей. Военная доблесть уступила место, скажем так, материальной обеспеченности. Между нартами началась борьба за обладание источниками материального благополучия. Это привело к разрушению духовного единства между ними, утрате доверия и уважения к устоям, помогавшим нартам добиться больших успехов и политического могущества. На фоне утраты взаимного доверия между ведущими родами Нартов и роста коррупции проходимцу и политическому авантюристу Мукаре удалось расставить своих людей на ключевые позиции в стране, и захватить всю полноту власти, не занимая, подчеркиваю, никаких формальных государственных должностей.

– Добрыня Никитич, что Вы имеете в виду, говоря о коррупции в Стране Нартов? Вы можете привести конкретные факты?

– Разумеется. Думаю, ни для кого не является тайной громкая трагедия, связанная с убийством супруги и сыновей Сырдона Гатаговича братом-близнецом формального правителя Страны Нартов Урузмага булатноусым Хамыцем. Хамыц – посредственный воин, который не совершал никаких особо выдающихся подвигов, и в мужестве и ответственности уступает брату-близнецу Урузмагу. Однако льстивые глашатаи в угоду Урузмагу приписали Хамыцу такие высокие качества, что он и сам уверовал в свои якобы невероятные заслуги и собственную непогрешимость. С этого начали проявляться неприглядные свойства его характера – склонность к чревоугодию, страсть к блуду, жестокосердие. До поры до времени Нарты мирились с его вызывающим поведением, но переломным событием, если хотите, точкой бифуркации, послужило это страшное преступление: под надуманным предлогом Хамыц жестоко расправился с семейством уважаемого гражданина Страны Нартов Сырдона Гатаговича, убив при этом всех его малолетних сыновей и бросив их в кипящий котёл. Вынужден напомнить, что, по заключению эксперта, некоторые из детей в котел были брошены еще живыми. Тем не менее, пользуясь родственными связями, Хамицу удалось выйти сухим из воды. Точнее будет сказать – из крови. Особый трагизм данной ситуации придаёт то, что и Сырдон, и Хамыц являются братьями Урузмага. Однако Хамыц является его родным братом, а Сырдон – единоутробным. Он – сын матери Урузмага и Хамыца Дзерассы – дочери повелителя морской стихии и Подводного царства – и Гатага – повелителя рек. Хамыц оказался Урузмагу ближе по крови, чем Сырдон, и Урузмаг не наказал Хамыца за это подлое и жестокое преступление.

Добрыня Никитич помолчал.

– Вы приводите шокирующие факты, Добрыня Никитич, – прервала тишину Марья Искусница. – Признаюсь, я не знала таких подробностей.

– Между тем, Сырдон по отцовской линии происходит из уважаемого рода. Как я уже говорил, его отец – водный дух Гатаг, и бедность Сырдона является не следствием его никчёмности, а напротив – осознанного выбора бессеребренничества. Заслуг у него столько, что он давно мог стать одним из богатейших людей Страны Нартов. Думаю, нашим радиослушателям нет нужды напоминать общеизвестные факты, что многим обязаны нарты и отцу Сырдона водному духу Гатагу, повелителю рек, который подарил им первую мельницу и научил строить мельницы на своих реках. Что касается самого Сырдона, его непосредственное вмешательство неоднократно спасало нартов от гибели. Это, кстати, касается и самого Хамыца. Однако мы видим, как он «отблагодарил» своего брата и спасителя нарта Сырдона. Хотел бы добавить отдельно, чтобы наши радиослушатели, если кто не знает, обратили особое внимание. Сырдон – высокообразованный человек. Он – опытный лекарь-практик, именно он после многих лет самого скрупулезного изучения и исследований открыл секрет исцеляющего многие опасные болезни лекарства "авдадз", и многие годы, помимо прочего, проводил активную просветительскую деятельность, призывая нартов лечиться, а не умирать, покорившись судьбе, как это было буквально еще вчера.

– Я Вас понимаю, Добрыня Никитич, но справедливости ради не будем забывать, что Сырдон отличается скверным характером, и в произошедшей трагедии есть и его вина, ведь в голодный год Сырдон украл у Хамыца упитанную корову, зарезал её и сварил. Пока в котле варилось коровье мясо, Сырдон подошел к нартскому ныхасу и стал дразнить Хамыца в присутствии всех уважаемых именитых нартов.

– Мне тоже довелось слышать эти выдумки. Это не более чем слухи, которые по наущению Хамыца распускались его клевретами, чтобы сбить волну общественного негодования. Но эти жалкие оправдания не нашли своего подтверждения. Вы упомянули скверный характер Сырдона. Да, он любил пошутить. Кто из нас не любит хорошую шутку? Но воровать корову у своего брата - пусть даже единоутробного - и к тому же такого опасного человека, как Хамыц, и после этого еще и шутить об этом на ныхасе... Нет, Сырдон не мог так поступить. Сырдон известен среди нартов своей рассудительностью, мудростью, честностью и порядочностью, он неоднократно проявлял храбрость и самоотверженность в ситуациях, когда остальные нарты сдавались перед безвыходной, как им казалось, ситуацией. Именно этими качествами снискал Сырдон Гатагович любовь и уважение нартов, а не родством с предводителем нартов. Даже после убийства своих сыновей, и, по сути, такого жестокого пресечения всего его рода, он не затаил злобу, а благородно подарил нартам музыкальный инструмент фандыр, созданный им из костей и жил своих убитых детей. Благородством отличается Сырдон, благородством, Марья Искусница, а не скверным характером. И нарты это ценят. Иначе, естественно, его трагедия не вызвала бы такого широкого сочувствия в народе, если хотите политического резонанса, и не имела бы столь далеко идущих последствий. К сожалению, крайне разрушительных для Страны Нартов.

– В чем это выразилось, Добрыня Никитич?

– Сам факт, что можно безнаказанно поднять руку на человека, который так много сделал для нартов, убить его семью, дал сигнал, что теперь дозволено всё, и прошлые заслуги преданы забвению. Это привело к довольно быстрому исчезновению всяких моральных границ. Из людей, прежде высоко ценивших общественное уважение, многие чиновники превратились просто в организмы, паразитирущие на не ими созданных богатствах Страны Нартов, и, образно говоря, пожирающие всё на своем пути. На сегодняшний день фактически ни один институт государственности не функционирует как положено. Выделяемые Урузмагом на народные нужды средства расхищаются людьми Мукары. Введение института алдаров, которое преподносилось как шаг к оздоровлению сельского хозяйства, привел к противоположным результатам. С каждым годом обрабатывается все меньше земли, собирается меньше урожая, многие семьи уезжают из Страны Нартов, и, к сожалению, конца этому не видно. При этом глашатаи на базарах городов и сел предаются пустому бахвальству, как прекрасно обстоят дела в Стране Нартов. Впрочем, им уже давно никто не верит, потому что на тех же базарах цены растут с каждой неделей. В стране процветают репрессии и нарушение прав человека. В частности, нарты вынуждены платить фактическому диктатору страны - златовласому Мукаре - ежегодную дань в виде красивых девушек.

Единственная сфера, которая может похвастаться вниманием Мукары и его людей – это стража. Во главе стражи Мукара поставил своего брата Алафа, известного жестокостью к нартской молодежи. Он наводнил страну своими шпионами. Естественно, что малейшее проявление недовольства пресекается на корню и жестоко карается. В целом, в Стране Нартов воцарилась гнетущая обстановка. С наступлением вечера улицы городов и сел пустеют. Люди уже даже не здороваются друг с другом на улицах, не разговаривают откровенно друг с другом – боятся доносов. В международной сфере Мукара разорвал дипломатические отношения со всеми странами и в условиях почти полной самоизоляции установил режим единоличной власти. Мукара щедрыми дарами склонил к себе Хамыца, и тот стал верным проводником его воли. Естественно, что наибольшим доверием Урузмага пользуется его родной брат. И притом – близнец. Хамыц продал Мукаре доверие своего брата, а вместе с ним и интересы народа Страны Нартов. Они окружили Урузмага и Шатану своими людьми, которые фактически держат их в информационном вакууме. Еще до разрыва дипотношений я разговаривал с рождённым из камня нартом Сосланом, – на минуточку – зятем самого Солнца! – который фактически вырос на руках Шатаны. Даже он в течение нескольких месяцев не может попасть во дворец!

– Сослан – племянник Хамыца, пособника Мукары. А Шатана – его сестра. Хамыц не доверяет племяннику и родной сестре?

– Здесь много нюансов, Марья Искусница. Шатана – сестра Хамыца только по их матери Дзерассе. Она – дочь Самого Уастырджы, и Хамыц ненавидит Шатану, потому что она служит живым напоминанием его небрежности в выполнении сыновьего долга: Шатана появилась на свет вследствие того, что он оставил склеп матери без присмотра в ночь своего дежурства. Когда братья охраняли склеп матери от проникновения Уастырджи, первые две ночи добросовестно бодрствовал Урузмаг. На третью ночь, когда пришла очередь Хамыца, он, услышав доносившееся издалека песни, пренебрег свои долгом и отправился на веселье. Уастырджи, видя, что страж покинул свой пост, явился в склеп и оживил Дзерассу...

Добрыня замялся. Марья Искусница сказала:

– Продолжайте, пожалуйста, Добрыня Никитич.

– В результате, в положенный срок на свет появилась Шатана. Ненависть Хамыца к Шатане усиливается тем, что она обманом вышла замуж за родного брата Хамыца – и своего сводного брата – Урузмага, доведя до смерти его законную жену Эльду. Этот, прямо скажем, неоднозначно воспринятый нартами брак, по мнению Хамыца, уронил честь их рода, и Хамыц относится к Урузмагу с некоторым пренебрежением, хоть и вынужден считаться с ним, так как Урузмаг на сегодняшний день как-никак – предводитель нартов и высший политический руководитель Страны Нартов. Не питает Хамыц теплых чувств и к племяннику: ведь формально Сослан родился не от Шатаны, а от камня, который оплодотворил неведомый пастух, воспылавший страстью к Шатане. Кроме того, надо принимать во внимание и разность характеров. В отличие от подверженного низменным страстям и крайне болезненному эгоизму, я бы даже сказал, нарциссизму и жестокости Хамыца, Шатана и Сослан отличаются сдержанностью суждений, добротой, благородством и серьёзностью намерений. Шатана к тому же обладает невероятной мудростью. А Хамыц честным путям предпочитает подлые методы достижения своих целей, в частности, в отношениях с женщинами, которых привораживает силой магии.

– Магии? – с нескрываемым презрением переспросила Марья.

Добрыня Никитич смутился оттого, что приходится говорить о такиех грязных приемах Хамыца, но раскрытие характера одного из ключевых государственных мужей Страны Нартов было важно для общего понимания создавшейся политической ситуации, и избежать этой темы в интервью было невозможно.

– У Хамыца есть волшебный зуб Аркыза, – пояснил он, – который он вставляет перед намерением обольстить очередную жертву. Стоит ему показать этот зуб в улыбке любой красавице, как та падает к его ногам.

Чувства Марьи Искусницы весьма живописно отразились на её лице. Это не преминуло сказаться и на её интонации, хотя спросила она о другом:

– Неужели одной встречи достаточно, чтобы Урузмаг и Шатана осознали реальное положение дел?

Вопрос был не из легких для гостя студии. Чувствовалось, что он и сам размышлял об этом.

– Трудно сказать... Даже, если глаза Урузмага откроются на творимые от его имени бесчинства... – Добрыня замялся. – Здесь много неопределенностей. Какое решение примет Урузмаг? Чью сторону выберет: будет защищать брата или выше поставит интересы государства? Каковы его реальные возможности? Многое еще остается неясным. А пока Урузмаг продолжает оставаться номинальным предводителем Нартов (Мукару и Хамыца пока это устраивает), но на деле занимается лишь мелкими текущими вопросами и выполняет церемониальные функции.

– Что это значит, Добрыня Никитич?

– Урузмаг, кажется, не замечает глубокого кризиса, сложившегося в Стране Нартов, и полностью равнодушен к утрате своей реальной власти. Вместо принятия принципиальных решений по ситуации в стране он занят исключительно возложением цветов, поздравлениями профессиональных гильдий, устройством званых пиров, приветствиями Зилахарских игр молодёжи и всяческих иных празденств. Особое раздражение вызывает раздача людям, не имеющим никаких заслуг перед Страной Нартов привилегии испить из священной чаши "Уацамонга".

– Благодарю Вас, Добрыня Никитич. Напомню уважаемым радиослушателям, что у нас в гостях был бывший военный атташе посольства Тридевятого царства в Стране Нартов Добрыня Никитич, которому правительство Лукоморья предоставило политическое убежище до стабилизации ситуации в Тридевятом царстве. Он рассказал о ситуации, сложившейся в Стране Нартов. А теперь на волне «Радио Лукоморья» послушайте легкую оркестровую музыку.

Не дожидаясь начала музыкальной программы Русалка коснулась раковины. Наступила гнетущая тишина, прерываемая криками чаек и плеском прибоя. Кот Баюн сидел мрачнее тучи.

Глава 2. В ночной тишине...

Вечерние сумерки плавно опустились на город Даргавс. Большеокая серебристая Луна погрузилась в свои думы, окружённая сиянием миллиардов звёзд на чернеющем полотне темно-синего неба. То тут, то там в окнах богатых башен и бедных домишек загорался свет. Между богатыми башнями и бедными домишками по безлюдным улицам грустно гулял прохладный, лёгкий ветерок Уадымс и негромко напевал свою песню:

Я – Уадымс. Я – нежный вздох нартских гор, Лёгкий, добрый, прохладный, как родник. По ущельям бегу, не тревожа покой, Через перевалы пролетаю, где орлы парят, Через горные селения, где дым из домов поднимается ввысь, Я приношу запах цветущих полей И прохладу, что в жару – как жизнь. Не реву я, как злой ветер Карзуад, Не ломаю деревья, не срываю крыши. Я – тот, кто целует усталые веки, Я – тот, кто шепчет: «Дыши, дыши». Когда солнце жжёт – я тень на тропе, Когда сердце плачет – я нежный мотив. Я вхожу в твою душу, как утренний свет, И тихонько пою: «Доброе утро, добрый день, добрый вечер». Я – Уадымс, я – друг одиноких дорог, Я – улыбка прохлады в знойный день. Пока горы стоят – я с вами, друзья, Лёгкий, добрый, прохладный, живой.

Ацамаз в зелёном льняном бешмете, чёрных лёгких домотканых штанах и белых домашних чувяках из тонкой и мягкой овечьей шерсти вышел во двор своей высокой каменной трёхъярусной башни с толстыми стенами и тихо затворил за собой большую дубовую дверь. Он постоял на ступеньках, прислушиваясь к ночной тишине. Ночная тишина полна звуков. В изумрудной листве закругляли свои разговоры засыпающие птички, откуда-то едва слышно доносился лай собак, где-то вдали пели лягушки. Ацамаз спустился во двор и уселся в любимое кресло своего отца Аца, облокотившись на спинку и положив руки на подлокотники. Долго он сидел неподвижно. Взор его был устремлён в одну точку. Казалось, всё внимание юноши приковано к какому-то камушку на земле. Время от времени голова его едва поднималось, а лицо чуть заметно поворачивалось то влево, то – вправо, словно искал в видимом мире некую подсказку для своих мыслей, золотую нить надежды, затем глубоко вздыхал, и вниманием молодого нарта вновь овладевал несуществующий камушек прямо у него под ногами.

Уадымс лёгкими шагами приблизился к Ацамазу и посмотрел на него. Тот сидел, не шелохнувшись, и, казалось, не заметил прихода своего друга. Уадымс был озадачен, и свежий ветерок легко коснулся щеки Ацамаза. Юноша не поднимая глаз опять тяжело вздохнул и ещё ниже опустил голову. Это расстроило гостя, и он, не поздоровавшись с хозяином, не дожидаясь приглашения, тяжело опустился на такое же кресло напротив него.

В тот же миг умолк шелест листвы, а воздух стал едва уловимо наполняться ночной духотой.

Уадымс с пытливым беспокойством смотрел на мрачное, задумчивое лицо Ацамаза.

Ацамаз продолжал неподвижно сидеть с опущенной головой, погрузившись в печальные думы. Челюсти его были крепко сжаты, и только нахмуренные брови и редкое подрагивание уголков губ выдавали обуревающие его чувства.

Светлоликая Луна, которая с края небес видела полмира одновременно, удивилась, почему во всех странах царит ночная прохлада, а в Стране Нартов ночь становится душной. Она протянула свой серебряный луч до земли и осветила затерянный во тьме дворик перед трёхъярусной башней Ацамаза.

Ночное светило увидело, что Уадымс, вместо того, чтобы выполнять свою работу, сидит перед неподвижным Ацамазом и с тревогой смотрит на друга. Уадымс не обдувал уставшую от летнего зноя землю, не обдувал башни богачей и домишки бедняков, и поднимающаяся с нагретой за день земли ночная духота охватила воздух, обнимала своими тёплыми руками башни богачей и домишки бедняков. То тут, то там с шумом распахивались окна, были слышны недовольные, беспокойные голоса людей.

– Как душно, нечем дышать, – говорили богачи из своих башен, бедняки из своих домишек. – А за окном духота и вовсе невыносима.

Уадымс решительно поднялся на ноги. Тотчас зашелестела листва в деревьях, мягкие волны свежести и прохлады начали теснить духоту, умолкли недовольные голоса, и воздух стал наполняться ладной симфонией ночной тишины.

Уадымс вплотную подошёл к Ацамазу, схватил его за плечи своими могучими руками и поставил на ноги.

– Хватит! – сказал он.

Ацамаз медленно поднял голову и хмуро посмотрел в глаза друга. Уголки его губ не тронула улыбка, – они были плотно сжаты, челюсти плотно стиснуты, брови черными гусеницами стянуты к переносице, а глаза выражали невероятной силы тоску.

Уадымс смотрел на него с изумлением и не узнавал прежнего Ацамаза, который, казалось, еще вчера был таким уверенным и жизнерадостным.

Ацамаз отвернулся и медленно, словно на чужих ногах, пошел к своей башне.

Ужасная догадка тронула сердце Уадымса. Он насторожённо принюхался, но его чуткое обоняние не уловило того, страх перед чем кольнул его сердце. Легкий ветерок невольно вздохнул с облегчением, но его недоумение лишь возросло.

У самых ступеней Ацамаз тяжело взялся правой рукой за перила, обернулся к Уадымсу и тихо сказал чужим, низким голосом:

– Прости, Уадымс.

Он поднялся по ступенькам и вошел в башню, скрывшись за тяжелой дубовой дверью.

Уадымс в тревожных раздумьях еще секунды две смотрел ему вслед, затем вихрем взвился ввысь, но тут же вспомнил, что он – не ураган, а легкий, добрый ветерок, и, взяв себя в руки, неспешно пронёсся в поднебесье, проверяя, хорошо ли охлаждены нагретые за день земли и воды Страны Нартов.

Затворив за собой дверь, Ацамаз снял чувяки и босиком поднялся по прохладным каменным ступеням на второй ярус своей каменной башни. Здесь с беспокойством ждала его молодая жена, красавица Агунда. Когда Ацамаз вошел, Агунда уже вставала с постели, но, при виде мужа, легла обратно и положила голову на подушку.

– Ацамаз, зачем ты выходил? – спросила она.

– Мне стало душно, и я вышел подышать свежим воздухом, – ответил Ацамаз.

– Когда я проснулась и не увидела тебя рядом, то не знала, что и подумать, – сказала Агунда.

– Я всегда буду рядом, любовь моя, – одними губами сказал Ацамаз, не раздеваясь лёг на свое ложе ничком, нащупав, взял в свою руку руку жены, и тут же провалился в сон.

С восходом солнца их разбудил громкий стук стражников в дверь. Молодые супруги проснулись. Агунда стала торопливо одеваться. Ацамаз протер глаза, сгоняя сон, и, быстро спустившись, открыл тяжелую дубовую дверь.

У крыльца стояло шестеро стражников.

– Ацамаз, сын Аца из рода Алагата, – спросил старший стражник, хотя Ацамаз был хорошо известен в стране нартов, а с каждым из этих стражников он был знаком и лично.

Он недружелюбно посмотрел на командира пятерки стражников и коротко кивнул.

– Приветствую тебя, Ацамаз. Извини, но работа такая, – сказал стражник.

Ацамаз молчанием пригласил его продолжать.

– У нас есть несколько вопросов, и рассчитываем на твою сознательность, – сказал стражник. – Нам стало известно, что к тебе ночью приходил Уадымс, – он сделал паузу и изучающее посмотрел на Ацамаза, следя за движением каждого мускула на его лице. – Скажи, о чем вы разговаривали.

Глаза Ацамаза сжались в тонкую щёлку от возмущения. Чёрные брови сдвинулись к переносице.

– Что он тебе сказал, Ацамаз? – изменив тон на мягкий и доверительный, продолжал стражник. – Он не говорил тебе ничего плохого о правителе нашем Урузмаге и нашем добром покровителе Мукаре?

– Может, он где-то слышал о заговоре, так скажи нам, – подобострастным и даже заискивающим голосом сказал стражник из пятерки, который стоял поближе к своему командиру.

Не дав ему договорить, старший стражник предположил:

– А может, вы обменялись тайными знаками? Вдруг у вас есть какие-то свои секретные сигналы?

– Уадымс к тебе ночью приходил один? – снова сказал другой стражник. – Может, с ним еще кто-то был?

– Ты не заметил ничего подозрительного в поведении Уадымса? – вступил в разговор третий стражник. – Может, он вел себя как-то необычно?

Старший пятерки неожиданно вскипел:

– Что вы на него набросились?!. Дайте человеку собраться с мыслями!

Раздался цокот копыт.

Из-за рощи показался юноша на золотом коне. Он затормозил перед башней Ацамаза, подняв немного пыли, и спешился.

Старший группы подошел к нему, и они минуты с две о чем-то пошептались. В это время командир искоса поглядывал в сторону Ацамаза.

– Поступило донесение господина Крысы, – вполголоса быстро-быстро сказал вестовой. – Услышав, что Ацамаз ночью один спускается по ступеням, он сразу же занял наблюдательную позицию. Господин Крыса доносит, что Уадымс ничего не сказал Ацамазу и не подал ему никакого знака.

Командир насторожился и прервал вестового:

– А, может, мы не там ищем? Может, не Уадымс, а сам Ацамаз должен был сказать Уадымсу что-то? – слово «что-то» он выделил интонацией и произнёс более медленно. – Или подал какой-то знак?

– Я как раз хотел об этом сказать. Господин Крыса является заслуженным сотрудником, и такие вопросы предусматривает заранее. Когда Ацамаз уселся у себя во дворе, Крыса спрятался так, чтобы хорошо его видеть. А когда явился Уадымс и сел напротив него, то наш человек незаметно занял другую позицию, чтобы и слышно, и видно сразу обоих было достаточно хорошо. Он…

– Что он мог увидеть? Ночью! – вполголоса зашипел командир.

– Ночь была лунной, если кто забыл!

– Да-да, продолжай.

– Он, то есть, господин Крыса, утверждает, что между Уадымсом и Ацамазом не было никаких разговоров, никаких знаков. Более того, Ацамаз был как-то не в себе. Он даже не поздоровался с Уадымсом…

– Не поздоровался?

– Нет.

– Но ведь они друзья?

– Знаю.

– Почему же не поздоровался?

– Меня не было, я только передаю то, что было в донесении. Не нас одних это удивило. Уадымс и сам удивился, увидев состояние Ацамаза. Он даже в сердцах встряхнул его, чтобы привести в чувство.

– Он что-нибудь сказал?

– Да, чуть не забыл. Он сказал «Хватит!»

– Он это грубо сказал? Каким тоном он это сказал?

– В донесении было написано, что будто с некоторой досадой.

– С «некоторой» или с досадой? Мне нужно точно знать.

– Не могу судить, но мне кажется, скорее с беспокойством.

– Что тебе может казаться, если тебя там даже не было?!

– Из донесения у меня сложилось такое чувство.

– Чувство у него возникло!

– Я над этим думал!

– Надо сразу говорить. И что сказал Ацамаз?

– В этот момент он ничего не сказал. Но развернулся и пошел обратно в дом. И, уже, когда поднимался по ступеням, то обернулся и сказал два слова.

– Не тяни душу, скорей, какие слова?!

– «Прости, Уадымс».

– Что? «Прости, Уадымс»? Что значит «Прости, Уадымс»? Просто «Прости, Уадымс», и больше ничего?

– Ничего.

– Хорошо. У вас свои методы, у нас – свои. Ваши методы тоже хороши. Продолжаем наблюдение.

Юноша кивнул. Он с любопытством посмотрел на Ацамаза и также кивком небрежно поздоровался с ним, вскочил на коня и ускакал.

Командир боевым шагом подошел к крыльцу, приложил кулак к груди и сказал Ацамазу:

– Спасибо тебе Ацамаз, и спасибо за содействие. Мы уходим.

Первый стражник хотел еще что-то сказать, но старший добавил более жестко:

– Мы уходим. У нас много работы, и выполнить ее надо с честью и достоинством.

Ацамаз стоял, вцепившись пальцами в поручень на ступенях своей башни. Постепенно затихал цокот копыт вестового и грохот тяжких шагов уходящих стражников. Камень под его босыми ногами казался ледяным, но жар стыда и гнева пылал у него в груди. Он чувствовал себя загнанным зверем в собственной берлоге.

– Ацамаз? – донесся сверху из окна встревоженный голос Агунды. – Они ушли? Что они хотели?

Юноша не ответил. Слова застревали в горле комом обидной, беспомощной горечи. Он глубоко вздохнул, чтобы унять яростное сердцебиение, затем окинул взглядом улицы вокруг башни, они были пусты. Люди попрятались, чтобы никто не мог сказать, что видел, как стражники грубо разговаривали с Ацамазом, но не пришел ему на выручку.

– Ацамаз! – вскрикнула Агунда, – скажи что-нибудь!

Голос Агунды заставил его очнуться.

– Всё в порядке, родная, – сказал Ацамаз.

Агунда хотела ему что-то сказать, но лишь посмотрела ему вслед с тревогой.

Ацамаз сжал кулаки, сделал глубокий, прерывистый вдох и большими шагами направился в конюшню. Ему нужно было туда, где его ждал единственный, кому он мог доверять без оглядки на шпионов и стражников. Они не знали кое-чего.

Прохлада и знакомый густой запах сена, пота и кожи встретили его под низкими сводами. В дальнем стойле, на мягкой подстилке из дубовых листьев, стоял его конь. Он дремал, но при звуке шагов хозяина мгновенно поднял величественную голову. Большие, умные глаза, отражавшие свет из большого окна конюшни, внимательно и спокойно уставились на юношу.

Ацамаз прислонился лбом к теплому лбу коня, с трудом переводя дух. Гнев ещё тлел в нём, сжимая виски обручем.

– От кого бежишь, мой седок? – негромко послышался в тишине низкий, раскатистый голос коня. – Или на кого гневаешься так, что стены башни трещат от твоей ярости?

Ацамаз не удивился. Юноша давно привык к тому, что его конь умеет говорить человеческим голосом. Но этого не знали враги. Он вспомнил тот день, когда, ещё будучи младенцем, сосущим грудь матери, впервые вытащил его из подземной конюшни своего отца, помнил их первую схватку и свой детский, высокомерный ответ, который обидел коня, и от которого у коня тогда убыло сил. Сейчас он был благодарен коню за тот разговор – он нашёл не скакуна, а друга.

– Стражники Мукары были здесь, – прохрипел Ацамаз, не отрывая лба ото лба своего коня. – Допрашивали меня. Спрашивали, о чём я говорил с Уадымсом. Спрашивали, не говорил ли он чего против Урызмага… против Мукары… – Он с силой ударил кулаком по перегородке. – Они везде! Они смотрят из каждой щели! Даже ветер теперь под подозрением! Даже другу нельзя доверить своё молчание!

Конь тряхнул гривой, убирая голову друга, и по конюшне разнёсся звон упряжи.

– Я видел их из окна, – сказал конь. – Их глаза бегали, как у пойманных крыс. Они ищут измену, потому что сами изменили всему, что делает нарта нартом. Они боятся твоего молчания больше, чем крика другого. Ибо в твоём молчании живёт правда, которую они пытаются задавить.

Ацамаз наконец поднял голову и посмотрел в преданные глаза друга.

– Они не пустили меня к Шатане на пиру Урузмага. К моей названной матери! А вчера на пиру во дворце … амулет, – он схватился за грудь, где под бешметом лежал подарок Хули-цзина, – стал ледяным, когда я играл. Его лёд обжигал мне кожу. Будто предупреждал: «Оглянись! Вокруг ложь!». И я огляделся. И увидел всё. Страх в глазах. Шёпот за спиной. Исчезнувших друзей. Это не та Страна Нартов, за которую мы сражались с Мисир-алдаром!

– Всё это началось не вчера, мой седок, мой друг, – тихо произнёс конь, легко оттолкнув лоб Ацамаза и ткнувшись мордой в его лицо. – Это длится с тех пор, как Хамиц, ослеплённый светом злата, впустил в нашу страну златовласого Мукару. Он разделил нартов, посеял среди них зерна сомнения и недоверия, и они проросли ядовитым чертополохом доносов и страха. Урызмаг и Шатана в золотой клетке своего дворца, а настоящая власть теперь у того, кто стучит в двери по ночам.

– Что же делать? – в отчаянии спросил Ацамаз. – К кому идти? Кто даст совет? Все боятся. Любое слово против – исчезновение или кинжал в спину.

Конь задумался, и тишину конюшни нарушало лишь его ровное дыхание.

– Среди живых советов не найти. Все сильные нарты либо куплены, либо запуганы, либо уже в могиле. Остались лишь те, кто шепчется по углам, и те, кто подслушивает эти шёпоты. Они предадут тебя при первой же опасности, чтобы спасти свою шкуру.

Он помолчал, и в его глазах вспыхнул таинственный огонёк.

– Есть лишь одно существо, чей совет не омрачён страхом перед Мукарой. Она не знает ни подкупа, ни лжи, ибо хранит вечные врата. Спроси Аминон.

Ацамаз вздрогнул. Имя стража загробного мира прозвучало как удар грома.

– Аминон? Страж царства мёртвых? Но как? Врата открываются только для усопших…

– Да, – ответил конь. – И в этот момент у тебя есть возможность задать свой вопрос. Но идти нужно до заката. После того, как солнце скроется, врата закрываются, и никакая сила не заставит Аминон открыть их до утра.

– Ты напрасно беспокоишься о закате, мой конь. Путь в Страну Мертвых скор, но дорога обратно длинна. Надо запастись провизией.

– Ацамаз, наверное, от волнения и гнева ты забыл, что я не простой конь. В твоей походной суме, что прикреплена к моему седлу, уже есть достаточно для обратной дороги.

Ацамаз выпрямился. Гнев и растерянность уступили место решимости. В его глазах засверкала та же сталь, что была в них, когда он впервые оседлал этого коня.

– Тогда мы едем. Сейчас! – сказал Ацамаз и вышел из конюшни.

Конь вышел вслед за ним и гордо вскинул голову, и его могучая шея изогнулась прекрасной дугой.

– Я всегда был готов. Садись, мой седок.

Агунда выбежала из башни и, встав перед конём, строго спросила мужа:

– Ацамаз, куда ты собрался? Снова война?

– Нет, любовь моя. На сей раз мы помчимся не на войну, а туда, где кончаются все войны. И узнаем у самой вечности, как вернуть жизнь нашей мёртвой стране.

Агунда опешила.

Ацамаз быстрыми, уверенными движениями оседлал его. Не было больше насмешливых слов о поиске другого коня. Было только полное доверие и единство цели.

Агунда с молчаливым упреком и волнением смотрела, как Ацамаз вскочил на коня.

Они помчались прочь от каменной башни, от проснувшегося, но спящего города, навстречу неизвестности, унося с собой последнюю надежду Страны Нартов – в царство, где надежда давно уже стала уделом мёртвых...

Глава 3. Дорога в Страну Мертвых

Дорога в Страну Мертвых пролегала через Город Мертвых в Даргавсе. Это склепы, в которых покоятся тела умерших от чумы. В могилах и склепах на кладбищах, Городах Мертвых, покоятся только тела умерших, а души их находятся в Стране Мертвых. Когда началась эта страшная эпидемия, то все страны закрыли свои границы. Закрыла свои границы и Страна Нартов. Старейшины ввели строжайший карантин для всех, желающих въехать в ее пределы. Несмотря на ропот недовольных, в стране не было ни одного больного, между тем, как болезнь косила тысячи жертв в соседних странах. Казалось, беда минует стороной Страну Нартов. Но чуда не случилось: по приказу Мукары внезапно границы были открыты. Сырдон и Шатана, которые лучше всех разбирались в деле врачевания, буквально умоляли этого не делать, но Мукара был непреклонен…

Немым укором его жестокости и безумству стоят скорбные склепы Города Мертвых в Даргавсе.

Продолжив свой путь, Ацамаз и его конь к обеду достигли берега реки, разделяющей Страну Живых и Страну Мертвых. Вода реки была густой, больше похожей на туман. Она текла скорбно и медленно, словно преодолевая тяжесть своих непрестанных раздумий о цене Жизни и Смерти. Берег со стороны Ацамаза был в красках мира живых, пусть и потускневших: пожухлая трава, увядшие цветы, серое небо... на другом берегу царили вечный, застывший сумрак, тишина, которую можно ощутить кожей. Неподалеку от берега возвышались огромные, черные, величественные, как сама скорбь, ворота в Страну Мертвых. Они были плотно закрыты. Ацамаз, усталый, с потухшим взглядом, спешился у самой кромки воды и вгляделся. Но ни звука, ни света, ни живой тени не было видно за этой непоколебимой преградой.

Ацамаз ждал.

Так прошло некоторое время.

Могучие створы продолжали оставаться плотно закрытыми, но перед ними в воздухе медленно стал собираться белый туман, он уже стал похож на белое облачко, а сейчас в нём показалось белоснежное лицо Аминон. Её черты прекрасны и невозмутимы, в глазах – покой и умиротворение, но не стоит ни на минуту забывать, что она – грозный страж, охраняющий ворота, ведущие в Страну Мертвых.

Аминон смотрела на Ацамаза, и ничто в ее взоре не выдавало ни ожидания слов пришедшего, ни изумления, ни чувств, которые она испытывала или не испытывала.

Ацамаз в волнении молчал, не зная, как начать разговор с той, имя которой избегали произносить без крайней нужды, а если произносили, то с бескрайним уважением и трепетом.

– Эти врата не откроются для тебя сегодня, Ацамаз. Сегодня никто не умрет в Стране Нартов, – сказала Аминон тихим, но твердым, как скала, голосом.

– Великая Аминон, страж ворот в Страну Мертвых! Прошу тебя, пропусти меня к мудрейшим из ушедших. Голос мой тонет в волнении и растерянности, и не у кого мне спросить совета, кроме как у ушедших предков.

– Голос твой я слышу, Ацамаз, названный сын Шатаны. Знаю, что ты задумал. Но Закон Вечности вынуждает меня остановить порыв твоего сердца, достойный сын нартов. Что привело тебя сюда? Разве дела в Стране Нартов так плохи, что живым не под силу их исправить?

Ацамаз горько засмеялся:

– Живым? Великая Аминон, мы больше походим на мертвых, чем те, перед кем ты открываешь эти ворота. Дух нартов покинул нас, Аминон. Мы разделились в самих себе, и нет в нас былого единства. Густой туман недоверия и вражды проник в наши сердца. Мы сидим за одним столом на пирах, но говорим на разных языках. Герои забыты и служат посмешищем и забавой. Враг сладкими речами отравил наши сердца своим ядом, и он медленно убивает всё, что делало нартов нартами.

Аминон внимательно выслушала слова Ацамаза и ответила ему:

– Нарт Ацамаз, раздор среди живых был всегда. Народы и страны, как люди, рождаются, растут, добиваются величия, слабеют и умирают. Как и люди, народы могут любить, верить, бороться, проигрывать, побеждать. Как и людей, их можно ранить или убить. Как и люди, они могут заболеть, погибнуть в славной войне или бесславно умереть от болезней: от лени, от страха, от спеси, от сытости, от себялюбия, пустоты ума, безразличия и утраты своей личности. Но сила нартов в том, чтобы находить путь к себе даже через раздор.

– Ты ошибаешься, Аминон! Нет у нартов никакой силы! Молодежь наша бежит из Страны Нартов, ищет лучшей доли на чужой земле, а города и села пустеют. Остаются старики да те, кому некуда ехать. И разве что отдельные безумцы, верящие в разум нартов. Но что они могут? Состарившиеся в ожидании того, чего нет, они пребывают в оковах бесконечного одиночества, слабые и беззащитные. Сказители, прежде уважаемые в народе, стали робки и предусмотрительны. В их сказаниях нет больше правды, а желание угодить сильным.

– Неужели так силен их страх перед стражей?

– Не знаю, Аминон, – сказал Ацамаз и опустил голову. – Я пришел сюда в надежде узнать правду. Я принес сюда много вопросов, и ни одного ответа. Я в растерянности, Аминон, помоги мне.

– Я не могу тебе помочь, Ацамаз. – голос Аминон был таким же, как прежде, но Ацамазу показалось, что в нем промелькнула капля сочувствия.

– Дай мне перейти, спросить у отцов – куда мы идем и как нам быть?

Аминон покачала головой, и в этом жесте Ацамаз ясно увидел печаль тысячелетий:

– Нет, Ацамаз. Ты ищешь живую воду в высохшем русле. Ответы на вопросы Страны Живых нельзя искать в Стране Мертвых. Их там нет. Это закон мироздания, старый и незыблемый, старше земли и неба и всех светил, и созвездий и небесных тел.

– Но их мудрость...

– Их мудрость – для их времени. Они сражались с великанами и варили пиво для древних богов. Их совет для тебя был бы, как старая карта для путника, идущего по новой дороге. Они жили в другое время. Их решение было бы простым: собрать Ныхас, объявить войну, взять меч и сокрушить врага мечом. Но сегодня, Ацамаз, кого ты сокрушишь мечом? Свой народ? Свою растерянность? Свой страх и гнев? Ты сражаешься с невидимым злом. Эта битва – не для мертвых. Она – для живых.

Услышав эти слова, Ацамаз поник головой.

– Ты не пропустишь меня. Мы обречены, Аминон. Скоро у твоих врат появятся тысячи…

– Эти врата пропустят и тысячи, и десятки тысяч. Но не думай, что это приносит мне радость, славный творец божественной музыки. Ты ищешь готовый ответ там, где его нужно создать самому. Дух нартов не в том, чтобы слепо копировать предков, а в том, чтобы быть достойными их. Найти свою силу, свою мудрость, свой ответ на вызов своего времени. Собрать не совет старейшин в Стране Мертвых, а свой, живой совет в Стране Живых. Ты должен говорить не с мертвыми, а с живыми. Это твой путь, Ацамаз. Путь Жизни. И он – среди живых.

Ацамаз молча смотрел на неподвижную воду, его плечи были согбенны под тяжестью безысходности. Он поднял глаза, чтобы посмотреть на Аминон и попрощаться с ней.

Аминон сказала:

– Постой Ацамаз. Я не могу пустить тебя и не могу дать совет для твоего мира, но есть древнее правило, которое действует во всех мирах. Не становись похожим на тех, кого осуждаешь. Если на своем пути встретишь того, кто нуждается в помощи, заблудился, увяз в трясине отчаяния или ранен и не может идти – остановись. Потрать свое время, свою силу, поделись с ним водой и едой. Помоги ему вернуться в его дом, в его семью, в его мир.

Ацамаз смотрел на нее глазами, лишенными всякой надежды.

Аминон продолжала:

– Если вернешь живого, добровольно идущего по дороге в Страну Мертвых, то найдешь силы отыскать ответы на все вопросы. Они – в Стране Живых, среди живых, для живых.

С этими словами облачко, из которого говорила Аминон, начало таять.

Ацамаз был не доволен исходом разговора, но не хотел быть невежливым, тем более, чувствуя благодарность, что великая Аминон вообще пожелала с ним говорить, и поспешил со всей искренностью произнести:

– Спасибо тебе, Аминон. И прощай.

При последнем слове лицо Аминон едва заметно дрогнуло, но, видя, что Ацамаз уже и сам смутился, поняв допущенную ошибку, страж ворот в Страну Мертвых не стала ничего говорить, и белое облачко окончательно растаяло в воздухе.

Ацамаз продолжал неподвижно стоять, думая о словах Аминон, пока верный конь не фыркнул у него за спиной, напоминая, что надо ехать обратно, в Страну Нартов.

– Ты ошибся, мой конь, мой друг, – обернувшись, сказал Ацамаз. – Аминон не открыла нам ворота в Страну Мертвых.

– Я не говорил, что она откроет для нас ворота в Страну Мертвых, – ответил конь. – Я сказал, что ей можно задать вопрос.

Конь помолчал и добавил:

– Аминон оказала нам большую любезность, Ацамаз: она говорила с тобой, и дала ключ, где искать ответы.

Глава 4. Дорога в Страну Живых

Ацамаз ничего не ответил коню. Он взял его под уздцы, и они вместе пошли прочь от этого места.

«Что за нелепица? – думал Ацамаз. – Как можно вернуть живого, добровольно идущего по дороге в Страну Мертвых?»

В этот день он так и не вернулся в седло. Все его мысли были охвачены думами о словах Аминон...

На седьмой день пути увидел Ацамаз со своего коня далеко впереди по извилистой дороге черную точку. Юноша очень удивился и не поверил своим зорким глазам: как может простой смертный добровольно идти в Страну Мертвых! Ацамаз ехал по мрачной пыльной дороге, с душевным волнением предаваясь тревожным думам.

Верный конь почуял его мысли и сказал ему:

– Ацамаз, в жизни бывают разные случаи. Но надо дождаться, пока наши пути сойдутся, и спросить его самого.

Через шесть часов пути за неспешными разговорами всадник и его конь уже видели путника довольно отчетливо. Это был подросток, почти ребенок. Он шел медленно, тяжело ступая на обе ноги. Было видно, что идёт из последних сил, едва терпя боль, и ему стоит больших трудов не показывать её на лице. Ацамаз спешился и приблизился к нему. Мальчик остановился. Нарт внимательно посмотрел мальчику в глаза, затем его взгляд скользнул по бедной, но чистой одежде и остановился на пыльных, грязных босых ногах, которые от долгой дороги были сбиты в кровь. Ацамаз понял, что в пути обувь мальчика пришла в негодность, и он продолжил идти, не рассчитав свои силы.

Он вновь посмотрел мальчику в лицо и сказал:

– Здравствуй, путник. Я не спрашиваю, что заставило тебя пойти по этой дороге, что хочешь найти в Стране Мертвых. Но ты идёшь на израненных ногах, грязь дороги войдет в твою кровь и погубит тебя!

Мальчик, изнемогая от усталости и боли, не слышал, как подъехал Ацамаз. Он тяжело вздохнул и насторожённо посмотрел на Ацамаза.

– Тот, кто пылает в огне душевной боли, не чувствует боль тела, – дерзко, но грустно ответил он бесконечно уставшим голосом. – Не страшит его и смерть: я иду в Страну Мертвых, чтобы увидеть маму!

Услышав эти слова, Ацамаз побледнел, проникшись жалостью к мальчику, и не нашел, что ответить. Но конь Ацамаза сказал мальчику человеческим голосом:

– В таком виде тебя не пустят в Страну Мертвых.

Мальчик вздрогнул, удивившись, что конь разговаривает, и изумленно посмотрел на него. Посмотрел на коня и Ацамаз. Его, в свою очередь, удивило сказанное конем. Но конь едва заметно ответил ему взглядом: «Доверься мне». Этот взгляд понял только Ацамаз.

– Что тебе надо от меня? – с вызовом спросил мальчик.

– В первую очередь, надо отдохнуть, – сказал конь. – Не знаю, как вы, люди, а лично я очень устал.

Мальчик с возмущением посмотрел на коня и выпалил:

– Ты устал – ты и отдохни. А я отдохну, когда достигну своей цели!

– Надо отдохнуть, – мягко сказал Ацамаз мальчику, пропустив мимо ушей его грубость. – Отдохнём, а потом вместе поедем на моем коне. Ты легонький, он тебя даже не почувствует. Отдохнём, и конь отдохнёт, а потом, на отдохнувшем коне, до места доедем очень быстро. Быстрее, чем пешком.

Ацамазу было больно осознавать, что мальчик своими ногами, по своей воле, спешит в Страну Мертвых, но он понимал, что не сможет остановить его силой и уговорами, поэтому посулил подростку то, что тот хотел услышать.

Мальчик спешил, потому что ему хотелось поскорее попасть в Страну Мертвых, чтобы встретиться с любимой матерью, а Ацамаз давно привык не считаться с усталостью, если того требовал долг. Но, соглашаясь отдохнуть, Ацамаз исходил из просьбы коня, мальчика же прельстила не перспектива прокатиться на скакуне, а возможность ускорить так желанную сладкую встречу с умершей мамой.

На обочине дороги росло три дуба, образуя вершины треугольника. Их широкие кроны давали хорошую тень. Юноша, мальчик и конь вошли в эту тень. Конь учуял неподалеку небольшой ручей с прозрачной водой и привел туда путников.

Ацамаз и мальчик дали коню напиться, затем умылись с дороги.

Конь велел мальчику опустить в воду свои израненные ноги. Мальчик так и сделал, смыв кровь и дорожную пыль, и увидел, что раны на его ногах зажили, и боли больше нет, его лицо озарила радость.

Но - лишь на полмгновенья…

Мальчик на босых, но здоровых ногах подошел к коню и в знак благодарности несмело погладил ладонью его длинную шею. Конь посмотрел на него своими большими черными глазами и положил голову на плечо мальчика. Тот обнял коня двумя руками и прижался щекой к его голове. Из глаза мальчика выкатилась слеза, которая скрылась в густой шерсти на большой черной щеке коня. Чувствуя, что вот-вот утратит суровый настрой, конь фыркнул и легонько подтолкнул ребенка к Ацамазу, мол, иди покушай, мне тоже надо подкрепиться.

Ацамаз снял с коня дорожную суму, разостлал на траве скатерть и разложил угощения. Увидев, что его не хотят обидеть, подросток стал мягче, и доверчиво сел рядом с Ацамазом, а конь принялся щипать зеленую сочную траву.

Ацамаз положил лучшие куски перед мальчиком, а сам думал, какую сильную боль пережил бедный ребенок из-за смерти своей мамы, какая сильная тоска гложет его сердце, если ради встречи с ней готов пойти даже в Страну Мертвых! Нарт хотел унять боль мальчика, найти для него слова утешения, которые бы и ободрили его, и побудили изменить свое намерение, и уже нужные слова были готовы слететь с его уст, но в последний момент одни казались ему слишком слабыми, другие – слишком грубыми, третьи – слишком неубедительными, четвертые – слишком поверхностными, пятые – слишком сложными.

Ацамаз молчал.

Молчал и мальчик.

Каждый думал о своем.

Беззаботно пели птицы.

Звонко журчал ручей.

А добрый Уадымс печально шелестел в листьях деревьев.

Ацамаз позавтракал совсем недавно. Поэтому ел неспешно, а увидев, что мальчик, который несколько дней шел без еды и воды, уже умял свою долю, без раздумий положил перед ним и свою часть трапезы.

Конь тоже наелся и прилёг рядом с путниками.

– Ацамаз, сыграй нам на своей волшебной свирели, – сказал конь.

Ацамаз удивлённо посмотрел на коня, – ведь конь знал, что Ацамаз устал, и ему хочется отдохнуть, но, увидев особый, только одному ему понятный, взгляд коня, не стал возражать. Он достал из сумы свою волшебную свирель, а суму сложил и протянул мальчику, чтобы тот подложил ее под голову, а сам сел у подножия могучего дуба и набрал полные легкие воздуху…

Из волшебной свирели Ацамаза медленно и неуверенно, как первые шаги новорождённого оленёнка, осторожно полилась тихая, прозрачная мелодия, преисполненная глубокой печали. Она была похожа на долгое эхо звона сосулек из чистого горного хрусталя. Постепенно мелодия набирала силу; она то вырвавшейся из силков голубкой поднималась к краю небес, то, подобно колышущему спелые нивы ветру, бежала над самой землей, и её звуки неспешно, но всё более уверенно входили в самое сердце разморенного обедом, измученного тоской, изнурённого дорогой спящего ребенка.

Звуки музыки расплескались в воздухе далеко вокруг, никого не оставляя равнодушным. Птицы умолкли, завороженные их невероятной красотой, конь Ацамаза закрыл глаза, чтобы никто не видел его слёзы, и даже многое повидавший Уадымс с трудом сдерживал волнение и печаль.

В горьком рыдании преодолев все оттенки и сочетания тоски, горя и сожалений, погрузившись в самые глубины безысходности и отчаяния, мелодия сменилась светлой грустью, успокоением и умиротворением, которые нежной рукой ласково касались тончайших струн истерзанной души, лечили её раны, облегчая бремя невыплаканных слёз, унимая боль, даря ожидание слабого отблеска надежды.

Мальчик лежал на боку, положив под щёку дорожную суму Ацамаза.

Звуки свирели окутали его своими волшебными волнами, подняли на невидимых руках и прижали к груди.

Звуки свирели, скорбно ступая, вошли в его сердце, проливая горькие слёзы о его горе.

Звуки свирели, сплетались в линии и цвета, и перед закрытыми глазами спящего мальчика предстал образ его матери.

– Зачем спешишь ты в Страну Мертвых, мой сын? – спросила мать. – Что забыл ты во владениях строгого, но справедливого повелителя Страны Мертвых, непреклонного и непоколебимого Барастыра?

– Мама, я не могу без тебя, – ответил ребенок. – Я иду в Страну Мертвых, чтобы увидеть тебя, посмотреть в твои глаза, услышать твой голос, ощутить твой запах, запах нашего дома, хлеба, уюта и добра. Я хочу рассказать тебе, что научился косить траву, работать с деревом, знаешь, я сам сделал для братика маленький треногий стульчик, он так радовался, я хотел тебе рассказать, чтобы ты тоже порадовалась вместе со мной…

– Я всё вижу, сынок, я радуюсь, глядя, как ты растешь, взрослеешь. Радуюсь, что ты слушаешься отца, помогаешь сестре, заботишься о братике. Нам отсюда всё видно. Но живым закрыт путь в эту страну. Закон Страны Мертвых суров и незыблем: каждый, пришедший сюда по своей воле, ведомый тоской и унынием, всю Вечность скитается во тьме, в плену тоски и одиночества, без надежды увидеть родное лицо, без надежды обрести желаемое, без надежды на прощение.

– Я очень грущу о тебе, мама.

– Ты никогда не увидишь меня, если предашь себя в руки слабости, не выполнишь свой долг в Стране Живых. Мы обязательно увидимся, – но только, когда придёт время. Если же ты поставишь свою волю выше предначертанного свыше Закона Жизни, то нет такой силы, которая бы позволила нам увидеться снова.

– Мне без тебя очень грустно и одиноко.

– Я всегда рядом с тобой, сын. Ближе, чем ты думаешь. Ты не видел меня, потому что большое горе на время затуманило твой взор. Но я тебе помогу.

– Чем же ты мне поможешь, мама?!.

– Я скажу, где меня искать. Ищи меня в любящем сердце твоего отца. Ищи меня в глазах твоей старшей сестры. Ищи меня в смехе твоего младшего брата. Ищи меня в их любви, они столько дней сходят с ума, не зная, где ты... Но самое главное – ищи меня в себе самом, в своих добрых делах… – и, помолчав, добавила: – Если любишь меня по-настоящему.

– Я люблю тебя, мама, люблю по-настоящему, – пробормотал мальчик и, вздрогнув, воспрял ото сна. Он открыл глаза, поднял голову и прислушался к звукам музыки Ацамаза.

Музыка Ацамаза ещё не забыла свою грусть, но казавшаяся непреодолимой густая черная ночь в звуках музыки растаяла под первыми рассветными лучами солнца надежды нового дня.

Музыка Ацамаза сохраняла свою чистоту и величие, но теперь несла на своих крыльях надежду, уверенность, силу и вдохновение.

Музыка Ацамаза звучала как настоящий гимн жизни!

Конь Ацамаза отблагодарил хозяина восхищённым взглядом.

Трава стала зеленее, цветы в ней – ярче, птицы повеселели, и даже погрустневший Уадымс воспрянул духом и принялся обдувать землю с новой силой.

Увидев, что мальчик проснулся, Ацамаз перестал играть. Мальчик сел на траве и задумчиво опустил голову. Было видно, что он хочет что-то сказать. Конь тоже привстал на передние колени и смотрел на подростка.

Ацамаз и конь молча ждали.

Наконец, мальчик собрался с мыслями и произнес:

– Я хотел найти свою маму в Стране Мертвых, но не знал, что она здесь, в Стране Живых. Поэтому я возвращаюсь домой, к маме.

Конь Ацамаза мчался обратно с легкостью оленя, скачущего по знакомым тропам. Путь в Страну Мертвых был недолог, но тяжел и труден, как и для его седока, потому что был омрачен тяжелыми раздумьями и волнением. Теперь на душе коня было легко и радостно, потому что они спасли ребенка от необдуманного решения. Мальчик, сидевший за седоком, крепко держался за его пояс, и уже не смотрел с тоской, – его повзрослевшие глаза выражали новое понимание вечных законов жизни.

Ацамаз был прав – путь в Страну Мертвых скор, но дорога обратно длинна. Полдня пути в одну сторону и несколько дней – в другую. Мальчик был родом из селения Црау близ знаменитого поля Зилахар. Там был его дом, там безуспешно искали и ждали его отец Аламат, старшая сестра Зарина и младший братик Домбай. Путники то останавливались на привал, то ехали мимо зеленых холмов, через серебристые ленты рек, оставляя позади темные леса и поля... Ацамаз молчал, размышляя о словах Аминон, и лишь изредка говорил мальчику держаться крепче.

К вечеру седьмого дня после встречи по дороге в Страну Мертвых вдали показалось поле Зилахар, а вот и сам Црау. Конь сам узнал дом на окраине, где жил мальчик, и не сбавляя хода понесся к нему. Во дворе дома на коленях старшей сестры-подростка сидел и плакал маленький мальчик, сестра же, сама с заплаканным лицом, гладила его по голове и пыталась успокоить ласковыми словами.

На улице же около дома стояла толпа уставших мужчин и юношей, вернувшихся с очередных поисков. Они громко обсуждали, где еще не искали, и где более вероятно можно будет найти пропавшего ребенка. Один из них попросил прощения и высказался в том духе, что, если не нашли за неделю, то, вероятнее всего, напрасно теряют время и тратят силы, и уже пора подумать о соблюдении подобающего обычая, но на него зашикали и принялись упрекать в бесчувственности.

Среди мужчин выделялся один своим особенно измученным, отчаявшимся и несчастным видом. Это был отец ребенка Аламат. Он был всего на пять лет старше Ацамаза, но горе от потери любимой жены и старшего сына быстро наложили на его лицо печать старости. Сердце мальчика забилось чаще – он увидел, какое горе доставил родным своим исчезновением, и его охватило глубокое раскаяние, и он заплакал.

«Только этого им не хватало после смерти мамы», – думал ребенок, упрекая себя за эгоизм и малодушие.

Услышав топот коня и плач ребенка, Аламат резко повернул голову. В его глазах отразились настороженность и изумление, но тут же взгляд отца упал на сына, сидевшего на коне за незнакомым всадником. Все мигом замолчали, замерев в ожидании объяснений такого чуда.

– Отец! – плача крикнул мальчик, еще до того как конь окончательно остановился.

Ацамаз легко соскочил с коня и помог мальчику спуститься на землю. Увидев брата, Зарина вскрикнула, зажала рот рукой, а затем бросилась к нему. Вслед за ней побежал и Домбай. Младший радостно засмеялся и ухватился за ногу брата, а Зарина, забыв про слезы, набросилась на него с упреками:

– Я поколочу тебя, негодник!

Аламат не веря свои глазам и не говоря ни слова, присел на корточки, схватил сына в объятия, прижал к себе так крепко, будто хотел убедиться, что он ему не привиделся. Из его груди вырвался сдавленный, похожий на стон, вздох. Вспомнив, что адаты запрещают проявлять отцовские чувства, он быстро выпрямился и, слегка отстранившись, сурово спросил сына:

– Где ты был, Æндон? [Примечание:"æндон" (осет.) – сталь] Где ты пропадал?

Мальчик продолжал плакать, и крупные капли теки по его щекам, падая на пыльную землю.

Аламат поднял взгляд на Ацамаза, стоявшего около коня. В его глазах читались изумление, растерянность и безмерная благодарность.

– Ацамаз?.. Сын старого Аца? – прошептал он, узнавая героя. – Это ты… Это ты вернул его нам…

Ацамаз возразил:

– Я лишь приблизил его на своем коне. Но дорогу домой нашел он сам.

Тогда Аламат прижал руку к сердцу.

– Нет благодарности в мире, которой хватило бы, чтобы отплатить тебе за этот дар. Ты вернул мне сына. Ты вернул им брата. Имя твое будет священно в этом доме, покуда в нем горит очаг.

Ацамаз склонил голову и поднял ладонь, прося его остановиться.

– Молчи, Аламат. Не мне полагается твоя благодарность. Выслушай своего сына.

Всем было любопытно, что расскажет мальчик. Аламат пригласил всех во двор своего дома и усадил сына на грубую деревянную лавку. Все столпились вокруг него. Зарина принесла брату и гостю студеной воды, а коню – немного сена, а маленький Домбай устроился на коленях у вернувшегося брата, обняв его двумя руками за шею. И мальчик, запинаясь и, смотря то на отца, то на Ацамаза, заговорил.

– Я… пошел искать маму, – тихо начал он. – Мне было так одиноко и больно без нее. Я думал, что только там, в той стране, в Стране Мертвых, смогу снова увидеть ее, поговорить с ней. Я хотел рассказать ей, что научился косить траву, что сделал стульчик для Домбая… – его голос дрогнул, и он обнял брата. – Я шел, не чувствуя ни усталости, ни голода. Только одну тоску.

Он замолчал, собираясь с духом.

– Но потом… потом встретил Ацамаза и его коня… – здесь мальчик запнулся и благоразумно решил умолчать о том, что конь Ацамаза разговаривает, чтобы его не подняли на смех. – Ацамаз накормил меня и сыграл для меня на своей свирели. Я уснул. И мне приснилась она… мама… Она сказала… – мальчик закрыл глаза, стараясь дословно вспомнить материнские слова. – Мама сказала, что я никогда не найду ее там, если не выполню свой долг здесь, в Стране Живых…. что она всегда со мной… что я должен искать ее в твоем сердце, отец, в глазах Зарины, в смехе Домбая… и в себе самом. В своих добрых делах. И тогда… тогда я понял. Я бежал не к ней. Я бежал от вас. От вашей боли. От своей боли. Но боль я нес с собой. А мама… мама все это время была здесь, дома... И мне... мне больше не больно, отец!

Аламат слушал не перебивая, и поражался не по годам мудрым словам сына, который в его глазах еще минуту назад был совсем еще неразумным ребенком.

– Она была права, сын, – ответил он, и помолчав, добавил: – Она всегда была права…

Ацамаз постоял немного в стороне, давая семье пережить этот момент. Потом он посмотрел на коня, который понимающе кивнул своей благородной головой.

– Мне пора, – тихо сказал Ацамаз.

Аламат вскочил.

– Останься! Отдохни! Раздели с нами трапезу! Мы в вечном долгу перед тобой!

– Твой долг – жить. Растить детей. Помнить их мать. Долга передо мной нет, – Ацамаз улыбнулся своей редкой, теплой улыбкой. Он взглянул на детей. – Береги их. Они твое самое большое богатство.

Его миссия здесь была завершена, но долг звал его в путь. Он думал о том, что даже на границе со смертью можно найти самую главную мудрость – мудрость жизни и любви, которая сильнее любой тьмы.

Ацамаз ловко вскочил в седло. Люди смотрели на него с благоговением и бесконечной признательностью.

Глава 5. Передай им, что они идиоты!

«Ацамаз ловко вскочил в седло. Люди смотрели на него с благоговением и бесконечной признательностью, – в просторном светлом кабинете Мукары юноша-помощник из далимонов, стоявший в конце длинного стола, читал ему донесение агента секретной стражи. – Ацамаз тронул поводья, и его конь развернулся. Но он повернул не на тропу, ведущую к Даргавсу, а на широкую дорогу, что ведет к столице Страны Нартов, городу Дагом. Конь понес его легко и быстро, оставляя позади маленький дом, где снова загорелся свет и зазвучали голоса, и где мальчик наконец-то нашел свою маму – не в стране вечного покоя, а в стране живых, в своем собственном сердце….»

– Я не могу это слушать! – внезапно возопил златовласый Тыхыфырт Мукара. – Скажите ему, – пускай определяется, он агент или, в конце концов, поэт!

– Он так пишет, наш благодетель, – поклонившись, ответил помощник.

– Хватит, – приказал Мукара. – Допросите Аламата, не сложилось ли у него чувства, что Ацамаз что-то замышляет.

– Уже допросили, благодетель. И Аламата, и Андона, и Зарину, и всех, кто участвовал в поисках Андона.

Мукара вопросительно посмотрел на помощника. Тот покачал головой.

– Ацамаз не говорил ничего подозрительного. Не делал непонятных знаков. Выражение лица соответствовало ситуации. Это подтверждает наш человек, который был с участниками поисков от начала до отъезда Ацамаза.

Помощник переложил бумаги в конец стопки и пробежал глазами ту, которая оказалась наверху.

– Домбая тоже допросили, и ничего…

– Передай им, что они идиоты! – грубо прервал его Мукара. – Впрочем, не надо, должно быть, они и сами знают.

Юный далимон покорно поклонился, но Мукара заметил, как едва заметно раздражённо дрогнул его хвост.

– Всё, на сегодня хватит, – сказал Мукара, давая понять, что узнал всё, что хотел.

Глава 6. Русалка не узнаёт голос Нартов...

Не дожидаясь начала музыкальной программы Русалка коснулась раковины. Наступила гнетущая тишина, прерываемая криками чаек и плеском прибоя. Кот Баюн сидел мрачнее тучи.

– Не надо, Русалочка, выключать радио. Я хочу послушать, что передаёт Страна Нартов, – сказал Баюн.

– Котик, не нравится мне всё это. Не ровён час, простым интересом не обойдется, – с волнением ответила Русалка.

– Милая Русалочка, в Тридевятом Царстве, Стране Нартов и Поднебесной живут мои друзья, я в смятении, – возбужденно сказал Баюн.

Русалка дважды коснулась изящным пальцем волшебной раковины.

– Радио Страны Нартов, – сказала она раковине.

Раздался лёгкий щелчок, и тишину вечера заполнил размеренный, уверенный голос диктора.

– Вы слушали интервью с благородным Алафом, который рассказал о первостепенных задачах, стоящих перед Страной Нартов в сфере обеспечения безопасности и благоденствия. Продолжаем нашу передачу. О внешних угрозах, представляющих опасность для нартов в условиях внешнего давления, расскажет известный глашатай, возвещатель истины, мудрейший Хазнаг.

Послышался новый голос – бархатный, проникновенный, полный непоколебимой убеждённости.

– В первую очередь, я хотел бы вознести хвалу нашему мудрому правителю Урузмагу и нашему благородному покровителю великому Тыхыфырту Мукаре Златовласому. В непростое время довелось им взвалить на себя тот тяжелейший груз, который они со всей кротостью и непоколебимой отвагой несут в беззаветном и бескорыстном служении Стране Нартов и её храброму, трудолюбивому народу. Сегодня мирная жизнь Страны Нартов подвергается большим испытаниям. Враги хотят захватить нашу землю и присвоить наши богатства. Особенно огорчает и возмущает, что до поры до времени им удавалось скрывать свои коварные замыслы. Решительный и смелый разрыв дипломатических отношений с Тридевятым Царством, Лукоморьем и Срединным государством был единственным шагом, который позволил уберечь наш народ от большой беды.

– Расскажите, пожалуйста, подробнее, что известно на этот час.

– Нашей доблестной страже стало известно, что правитель Тридевятого Царства царь Берендей (кстати, незаконно узурпировавший трон) готовит нападение на Страну Нартов, и уже подготовил целую армию шпионов и лазутчиков. Они должны были посеять среди нартов ропот и недовольство добрыми деяниями нашего мудрого правителя Урузмага и благородного покровителя Мукары, чтобы создать благоприятные условия для армии вторжения во главе с воеводой Черномором. К счастью, эти коварные замыслы стали своевременно известны, и мы приняли верное решение. Но и без этого, давно надо было разорвать всякие отношения с Берендеем – этим свирепым и кровожадным самозванцем. Страна Нартов проявила большое терпение после того, как стало известно о его преступлениях.

– Что конкретно стало известно, достопочтенный Хазнаг?

– Об этом уже неоднократно сообщалось, но еще раз напомню нашим слушателям. Бывший царь, а на самом деле – тиран и самозванец Берендей, незаконно захвативший трон, проводил террор и репрессии против народа Тридевятого Царства. Он покрывал кровавые преступления своего сына – царевича Ивана, который был оборотнем, и в образе волка терроризировал местное население, внушая ему страх и покорность безумному правлению Берендея. В стране были запрещены общепринятые права и свободы. Особенно жестокой травле подвергались наиболее прогрессивные силы страны. Кощей Бессмертный был закован в цепи. Бабе Яге – пожилой женщине – было запрещено появляться в городах и селах, а бурые волки жили в постоянном страхе. К счастью, в последнее время мы услышали и приятные вести. Народ сбросил с себя ярмо тирании, Кощей и Яга объединили свои силы. Их поддержали мавки, кикиморы, другие благородные волшебные создания, из бурых волков были сформированы боевые отряды, и совместными усилиями преступный режим царя Берендея был свергнут. Верные тирану силы в настоящее время удерживают лишь небольшой кусочек леса, дни их сочтены, и после победы прогрессивных сил мы восстановим дипломатические отношения с Тридевятым Царством в полном объеме. Но остается проблема Лукоморья.

Кот Баюн и Русалка в тревоге переглянулись.

– Расскажите об этом подробнее, мудрейший Хазнаг.

– Дело в том, что, несмотря на свои небольшие размеры, Лукоморье активно вмешивается в мировые политические процессы. Правитель Лукоморья Кот Баюн является родственником Бернедея и его семьи.

Баюн растерянно подался вперед, и уже открыл рот, чтобы что-то сказать Русалке, но вместо этого нервно отхлебнул чаю из чашки и продолжал слушать.

– Вы сказали "правитель"? Но Кот Баюн не издаёт законов, не собирает дань и не вершит суд над жителями Лукоморья. У него нет армии и стражи. Нет свиты, дворца или видимых подданных, которыми он управляет. Как его можно назвать правителем?

– Вы правы. Точнее будет сказать, что Кот Баюн – верховный мистический властитель и воплощение сакральной злой силы самого Лукоморья. Его опасность именно в этом и заключается. Хотя в прежние времена, до возвышения нашего благородного покровителя Мукары, его образ нашими глашатаями рисовался в привлекательных тонах, пришло время сказать правду. Кот Баюн живет в лесах, вдали от людей и ненавидит гостей. Этот страшный зверь целыми днями сидит на железном столбе и когда видит приближающегося путника, начинает мурлыкать и заговаривать его. Усыпив бдительность человека, кот бросается на него, убивает и съедает. Это очень опасный зверь со стальными когтями и клыками, который не знает жалости и пощады. Особенно ужасает, что Кот Баюн ищет безнадзорных детей, околдовывает их, заводит в лес, усыпляет и съедает. Наша разведка сообщает также о фактах, когда он нападал на одиноких охотников и рыбаков, кидался им на голову, а потом разрывал на части и съедал.

– Неужели охотники и рыбаки – вооруженные взрослые, сильные люди – не могли себя защитить?

– Здесь надо знать специфику. Кот Баюн усыпляет путников разговорами и пением, и после этого убивает железными когтями и клыками.

Кот Баюн в сердцах вскочил и выключил волшебную раковину.

– Русалочка, всё, что ты сейчас слышала – грязная ложь! – воскликнул он.

– Котик, я предупреждала, что не хочется мне говорить о политике, – помолчав, тихо сказала Русалка. – В последнее время вести отовсюду такие, что голова идёт кругом. Я не узнаю голос Нартов. В их речах... злоба какая-то чужая.

Баюн молчал, сжав кулаки. Потом, тяжко вздохнув, он начал нервно расхаживать вокруг дуба, его пушистый хвост бил по воздуху. После нескольких кругов он остановился, приняв твёрдое решение, и плюхнулся в кресло рядом с Русалкой, стараясь взять себя в руки.

– Русалочка, мне надо отправляться в путь. Не могу я сидеть здесь, пока там... пока про нас такое говорят. Надо узнать, что на самом деле творится.

Девушка закрыла глаза. В её тихом вздохе звучала и грусть, и понимание, и предчувствие.

– Охх... Ведала моя душа, что простым интересом здесь не обойдётся. Ступай, котик. Но будь осторожен. Мир стал... колючим.

Кот Баюн кивнул, глядя в сторону, откуда долетали последние лучи заходящего солнца. Путь предстоял долгий и, он чувствовал это кожей и шерстью, очень опасный.

Глава 7. Живое сокровище или безжизненная сокровищница?

Ацамаз быстро скакал по широкой дороге. В клубах пыли исчезали очертания села Црау у него за спиной. Конь принес его в узкое, тенистое ущелье у реки, туда, где Терек с шумом выходит из теснины в более широкое русло, к высоким, почти смыкающимся скалам, между которыми река течёт быстро и шумно. С левой стороны – крутой обрыв, поросший тёмным лесом, с правой – почти отвесная каменная стена, по которой сбегают тонкие струи водопадов. У самой воды – несколько больших плоских камней, тёплых от солнца днём и холодных ночью.

На одном из таких камней, чуть нависшем над водой, любил сидеть нарт Сырдон. Именно туда, в сумерки, когда день уже ушёл, а ночь ещё не совсем вступила в свои права, пришёл Ацамаз. Он спускался по едва заметной тропе, осторожно ставя ногу, чтобы не потревожить мелкие камешки. Сердце билось тяжело – не от подъёма, а от того, кого ему предстояло увидеть.

Когда Ацамаз вышел к реке, он сразу увидел старика. Сырдон сидел на своём обычном камне, спиной к тропе, чуть наклонившись вперёд. Несмотря на теплый день, он был одет в старую мятую войлочную шапку, на плечи была небрежно накинута длинная, сильно поношенная тёмно-бурая бурка, под буркой виднелась потёртая, залатанная черкеска, на поясе – простой кожаный ремень, а на ногах – старые, стоптанные сапоги, но общий вид старика выдавал мудрость и достоинство.

Ацамаз остановился в десяти шагах. В этот миг сердце его сжалось так сильно, что дыхание на мгновение остановилось. Перед внутренним взором его вдруг встала та страшная картина, которую он не видел своими глазами, но о которой говорили все нарты шёпотом, словно боясь, что слова могут вызвать беду: кипящий котёл, детские крики, и Хамыц, стоящий над огнём с лицом, на котором не было ни гнева, ни сожаления – только мрак пустоты и удовлетворённости.

Потом перед внутренним взором Ацамаза возник Сырдон, который пришёл, когда всё было кончено. Который не закричал, не бросился с кинжалом, не проклял. Который молча собрал то немногое, что осталось от его сыновей, и унёс прочь, прижимая к груди. И вот он сидит здесь – живой, но словно полупрозрачный, как отражение луны на пенящейся поверхности быстрого Терека.

Ацамаз почувствовал, что горло сдавило железной рукой. Он – не дрогнувший перед лицом тысячи врагов, не раз смотревший смерти прямо в глаза, посмевший даже отправиться в Страну Мертвых – сейчас не мог промолвить и слова.

Перед ним сидел человек, который пережил то, что хуже смерти, – и остался человеком. Сырдон не оборачиваясь тихо сказал:

– Я знал, что ты придёшь, Ацамаз.

И только тогда Ацамаз смог собраться с мыслями. Потому что понял: если Сырдон смог остаться – значит, и нартам ещё рано уходить в тень.

Ацамаз много слышал о Сырдоне, и не всё мог понять ум его. Юноша произнёс голосом тяжёлым, как камень, что лежит на дне Дарьяла:

– Возрадуйся, Сырдон, сын Гатага, светлого духа текучих вод… [Примечание: Возрадуйся! (Байрай!) – традиционное приветствие осетин].

– Радость – удел молодых. Приветствую тебя, Ацамаз, сын старого Аца из славного рода Ахсартагката, – ответил Сырдон. – Дыханье твоего коня сказало мне, что он проделал большой путь. Дай ему отдохнуть, – Сырдон указал ладонью на другой камень, который стоял справа от него на берегу Терека, – уважь старика.

Ацамаз обошел Сырдона, уселся на предложенное ему место и посмотрел на старика, почтительно склонив голову. Руки Сырдона бессильно лежали на коленях. Волосы, когда-то чёрные как ночь, стали совсем седыми. Лицо, казалось бы, еще вчера упругое и налитое здоровым румянцем, жестоко изрезали глубокие морщины горя и скорби. Серые глаза, в которых нарты привыкли видеть жизнерадостную лукавую усмешку, упали в глубокие ущелья тоски и сожалений. Плечи стали узкие, почти детские… годы и боль сделали его ещё тоньше, но не согнули. На коленях Сырдона лежал фандыр – тот самый, двенадцатиструнный, сделанный из костей его сыновей. Он не играл. Просто держал инструмент, как держат спящего ребёнка.

Сырдон, задумчиво смотревший на бурные воды Терека, повернул голову в строну Ацамаза. Юноша нерешительно начал:

– Скажи мне, мудрый Сырдон, почему ты, чей род благословил нартов чистой водой быстрых рек, рыбой в реках и первой мельницей, сам живёшь так, словно ни зернышки, ни даже кости от рыбы не имеешь права назвать своими? Мог ведь чаши полные злата-серебра перед собою поставить, мог бы башню возвести выше горы Урсхох, а вместо этого – бедная бурка да стоптанные сапоги... Отчего такой выбор, мудрый Сырдон?

Сырдон выслушал сына своего друга и, подумав, ответил негромко, пропуская каждое слово сквозь сито своих размышлений:

– Ацамаз… Река может стать большим морем, но тогда она прекратит своё движение. Так и человек: когда из живого сокровища становится безжизненной сокровищницей, то перестаёт быть человеком. Я многое видел, Ацамаз. Видел, как золото входит в сердце – и сердце становится металлом. Я видел, как власть входит в уста – и язык начинает говорить, как угодно власти и металлу, а это не всегда правда. Отец мой даровал нартам мельницу, чтобы они ели хлеб, а не для того, чтобы я ел золото. Я взял от отца только одно – стремление жить как живой человек. Река в своём течении не копит воду. Она отдаёт. И воду, и рыбу, и силу двигать жернова мельницы, и свою поверхность для ускорения пути…

Ацамаз был поражен мудростью Сырдона. Он помолчал, обдумывая каждое услышанное слово и сберегая его глубоко в своем сердце.

Наконец он произнес:

– Много раз ты спасал нас, Сырдон. От стрел, от засухи, от предательства, от глупости нашей собственной. Но никогда не называл цену ни словом, ни взглядом, ни даже намеком. Скажи, Сырдон, чем дышало твоё сердце в те часы? Ждал ли ты хоть тени благодарности? Хотел ли, чтобы потом нарты сказали: «Это сделал Сырдон»?

Сырдон помолчал и ответил, коротко улыбнувшись лишь уголком губ, но глаза оставались подо льдом, как вода замерзшего Терека в лютую стужу:

– Когда солнце светит людям и спасает их от мороза, разве оно ждёт, чтобы тот потом его погладили по голове и дали золотые монеты или другие подношения? Или, когда ветер обдувает землю, спасая людей от летнего зноя? Каждый из них делает то, для чего создан. Я – нарт. Спасать нартов – это не подвиг. Это то, для чего родился каждый нарт. Если я стану ждать награды – я перестану дышать. А без дыхания нарт – уже не нарт, а тень от камня, на котором высечено слово «нарт».

Сердце Ацамаза сжалось, и дрогнувшим голосом, который стал тише самого тихого шёпота, задал третий вопрос:

– А когда Хамыц… когда твой дом стал пеплом, а твои сыновья — костями в кипящем котле… когда самая страшная рана, какую только может получить отец, была нанесена тебе рукой, которую ты не раз из беды вытаскивал… отчего душа твоя не почернела? Отчего ты не стал волком среди волков? Отчего вместо проклятия ты дал нам фандыр двенадцатиструнный, чьи волшебные звуки звонче хрусталя, прозрачнее воды и слаще меда? Чтобы слёзы и память о твоих детях звучали над Нартами тысячу лет?

Давняя боль обрушилась на Сырдона, как снежная лавина посреди жаркой пустыни. Он помолчал и начал говорить медленно, медленно произнося каждое слово, словно вырывал само сердце раскаленными щипцами из своей разорванной груди:

– Если я позволю ненависти поселиться в моей душе, то место, где жили мои мальчики, будет занято. А я хочу, чтобы они там остались. Покуда они там – я ещё отец. Когда я сделал фандыр… я не думал: «Пусть нарты узнают мою боль». Я думал: «Пусть мои дети продолжают жить среди нартов. Пусть они говорят с ними, когда я уже не смогу. Пусть их голоса останутся, когда мое тело уйдёт в реку отца». Злоба убивает мёртвых во второй раз. Я не дал Хамыцу второй раз убить моих сыновей.

Ацамаз после долгого молчания, почти с отчаянием воскликнул:

– Скажи же, мудрый Сырдон… златовласый Мукара и булатноусый Хамыц, словно камень, повисли на шее страны Нартов. Нарты еще способны дышать, но воздуху становится все меньше. Шпионы Мукары повсюду. Вынюхивают, кто с кем стоял, кто с кем и о чем говорил. Люди боятся разговаривать друг с другом! Девушек наших забирают как дань, слово чести стало опаснее меча, а Урузмаг… словно спит на троне из сонной травы. Как спасти страну из этой петли, не ставши самим такими же, как Хамыц и Мукара?

Сырдон после долгих раздумий ответил, глядя вдаль, туда, где Терек сливается с небом:

– Не мечом острым надо бить, Ацамаз. И не словом громким. Сначала надо снова стать нартами. Покуда мы смотрим друг на друга с подозрением, Мукара сильнее всех нас вместе взятых. Покуда мы молчим там, где надо говорить, и говорим там, где надо молчать – Мукара будет сильнее вас. Начни с малого, сын моего друга. Перестань отводить глаза, когда видишь несправедливость. Поговори с тем, с кем год не говорил. Верни уважение тому, кто его достоин. Верни стыд тому, кто его потерял. Когда нарты снова поверят друг другу – Мукаре и Хамыцу не хватит ни золота, ни стражи, ни зуба Аркыза. Власть зла держится не на мечах. Она держится на вашем молчании, на том, что люди отводят взгляд от несправедливости, уповая, что она их не коснется. Перестаньте отводить взгляд, Ацамаз. И тогда камень сам упадёт с шеи нартов.

Ацамаз тихо, почти благоговейно сказал:

– Тяжёл твой путь, Сырдон… Но, видно, правду говорят старики: самые чистые реки текут из самых глубоких ущелий.

Сырдон впервые улыбнулся по-настоящему:

– А самые чистые песни рождаются из самых чистых сердец, сын старого Аца. Играй их, Ацамаз. Играй долго. Покуда звучит музыка – мои мальчики ещё живы. И нарты ещё живы.

Последовала долгая тишина, только далёкий шум реки – словно сам Гатаг тихо слушал и кивал услышанному.

Ацамаз долго молчал, впитывая тишину, что повисла между ним и шумом Терека. Слова Сырдона, тяжёлые и ясные, как речные валуны, легли в его душу, заняв в ней место, где прежде была лишь ярость и нетерпение. Он встал с камня, и кости его заныли от долгой неподвижности, но внутри появилась странная лёгкость, как будто с плеч свалился тот самый камень, о котором говорил старик.

– Мне пора, сын Гатага, – наконец сказал Ацамаз, и голос его звучал уже не так, как вначале. В нём не было прежней каменной тяжести, а была тихая уверенность течения Терека. – Конь отдохнул. А моя душа нашла то, за чем приходила. Скалу, на которую можно опереться.

Сырдон не повернул головы, но кивнул, всё так же глядя на воду. Его руки лежали на струнах фандыра, но не касались их.

– Иди, сын моего друга. Дорога ждёт.

Ацамаз сделал шаг в сторону тропы, затем обернулся. Сумерки сгустились. Сырдон на фоне темнеющей реки казался призрачным, словно его не было, а был только голос да тихая мощь его духа, витающая над камнями.

– А ты? – не удержался Ацамаз. – Ты останешься один с этой водой и этой ночью?

Впервые за весь вечер Сырдон поднял на него взгляд. В серых, глубоких, как само ущелье, глазах мелькнула тень той самой усмешки, о которой говорили старшие, – тень того Сырдона, которого нарты знали прежде.

– Один? – тихо повторил старик. Он слегка коснулся струн фандыра. Один-единственный чистый звук, хрустальный и печальный, вырвался и растворился в рокоте реки. – Ты разве не слышишь? Со мной – голоса моих мальчиков. Дыхание отца в этих водах. Все нарты, которым ещё рано уходить в тень. Это не одиночество, Ацамаз. Это пост. Сторожевая застава.

Ацамаз понял. Он склонил голову в глубоком, не формальном, а сыновнем уважении. Больше не было нужды в словах. Всё, что могло быть сказано, уже прозвучало – в словах, в молчании, в самом воздухе этого места.

Он развернулся и стал подниматься по узкой тропе. Верный конь неспешно последовал за ним. Ноги юноши находили опору уверенно, будто кто-то невидимый освещал ему путь. Он не оборачивался: знал, что образ старца на камне, на фоне вечного движения реки, навсегда останется у него перед глазами – как зарубка на сердце, как компас для души.

Когда Ацамаз вышел из теснины туда, где ущелье расширялось, и увидел в вышине первые звёзды, до него донёсся звук. Негромкий, прерывистый. Это был фандыр. Сырдон не играл песню. Он, казалось, просто перебирал струны, разговаривая с ними, убаюкивая. Мелодия была похожа на плеск воды, на шорох листьев в темноте, на тихий вздох. И в ней не было ни капли отчаяния. Была память о славном прошлом, боль о скорбном настоящем, надежда на лучшее будущее.

– Садись в седло Ацамаз. Надо спешить к Агунде, она не знает, что наш путь затянулся.

Ацамаз вскочил в седло. Конь, почувствовав решимость всадника, беспокойно переступил копытами.

– Теперь мы знаем, куда ехать, – тихо сказал Ацамаз, погладив коня по крутой шее. – К соседу, с которым не говорил. К другу, в чьей верности усомнился. Наша битва начинается не на границе. Она начинается здесь.

И он тронул поводья. Конь понёс его вверх, навстречу звёздам и холодному ночному ветру, который гулял по склонам гор. А за его спиной, в чреве тёмного ущелья, тихий разговор фандыра и реки постепенно растворялся в ночи, становясь частью вечного гула земли, реки и неба – напоминанием о том, что пока звучит музыка, пока течёт вода и пока Сырдон стоит на своем сторожевом посту, у нартов ещё есть надежда.

Глава 8. Правда, которую не видно из золотой клетки

После отъезда Баюна прошла целая седмица. Русалка коротала дни в волнении и одиночестве. Несмотря на теплую, погожую погоду (а вы ведь помните, что на Лукоморье всегда лето?), она за все это время ни разу не искупалась в море. Все время задумчиво сидела или полулежала на ветвях могучего зеленого дуба. На землю спускалась только позавтракать или поужинать. Да и то делала через силу. Птицам и зверям Лукоморья было непривычно видеть Русалку поникшей, и они тоже грустили. Два или три раза к ней приходили невиданные зверушки, чтобы хоть чуть-чуть развеселить, но у них ничего не вышло, и они вернулись на свои неведомые дорожки.

На восьмой день, после обеда, Русалка сама пошла к Добрыне Никитичу. Путь она выбрала посуху, через лес. Он сидел на пенёчке около дома, выделенного ему на время вынужденного пребывания мистическим властителем Лукоморья Котом Баюном, и слушал волшебную раковину.

Лицо его выдавало серьёзные, тревожные думы.

Русалка в простом бирюзовом платье подошла к нему и грустно поприветствовала.

– Добрый вечер, Добрыня Никитич, – сказала она тихо. – Я не хотела мешать, но тревога моя всё растёт, вот и решила прийти к вам.

Он поднял голову, встал ей навстречу, приветствовал по обычаю, и в усталых, но добрых глазах русского богатыря мелькнуло удивление.

– Добрый вечер, Русалочка. Что привело тебя сюда? Уж беда ли какая случилась с Котом Баюном? – сказал он, касаясь раковины.

Она присела на соседний камень, поджав босые ноги.

– Он был сам не свой, – сказала она, помолчав. – С тех пор как услышал, что о нём вещают глашатаи Мукары, ходил взад-вперёд, хвостом дёргал и всё повторял, что должен идти в Страну Нартов. Я пыталась его отговорить — а он только отмахивался, а под конец и вовсе замолчал, будто уже всё для себя решил. Я не смогла его удержать, и волнуюсь. Ему уже тысячи лет, чай не мальчик, а дороги опасны. Я далека от политики, ты знаешь. Но при таких делах не могу сидеть сложа руки. Можешь объяснить, что происходит, чем ему помочь?

Добрыня долго молчал, глядя, как солнце садится в море. Потом вздохнул.

– Права ты, Русалочка, что волнуешься. И права, что спрашиваешь. Положение в Стране Нартов тяжёлое. Но попробую объяснить тебе просто, как другу.

Он поднял с песка маленький камешек и бросил в воду.

– Ты знаешь, что много лет Страна Нартов живет походами, ремеслом и торговлей. Золото, зерно, инструменты – всё, что нужно, чтобы строить и жить. И сами нарты – искусные мастера. Но за последние десятилетия в Стране Нартов усилились люди, которые богатеют не от созидания, а лишь присваивая то, что добыто всем народом… принадлежит всему народу. Они ничего не создают – только берут. Они называют себя знатью, а на деле это просто люди-паразиты. Присосались к государственной кормушке ещё в лихие годы нашествия Мисир-алдара и с тех пор только жиреют.

– Люди-паразиты? – повторила Русалка, нахмурившись. – Как пиявки?

– Хуже, – сказал Добрыня. – Пиявки хоть отпадают, когда насытятся. Эти – нет. В Стране Нартов образовались целые семейные династии пожирателей денег, людей далимонов, Людей Страны Мисир. У них нет ни ума, ни чести. Ради своих шкурных потребностей они готовы на всё.

– А Мукара? – спросила Русалка. – Ты говорил, что он захватил власть. Он что же, сам из этих, или он ими верховодит?

– Мукара им покровительствует перед Урузмагом, через Хамыца. Мукара ему за это щедро платит. А их боевые отряды запугивают и убивают недовольных в народе, – кивнул Добрыня. – Рука руку моет. Успехи Страны Нартов в походах, ремёслах и торговле только раздули их аппетит.

– И что они делают? – спросила Русалка. – Как именно забирают? Просто приходят и отбирают, или как-то хитрее?

– То, что всегда, – ответил Добрыня. – Пытаются манипулировать народом. Играют на страхе. Почитай три десятилетия народ живёт в беззаконии, без руля и ветрил. Простым нартам выживать очень непросто. Многие уезжают. Гибнет земля без плуга, без теплых рук доброго сеятеля.

– Но зачем это надо этим паразитам? – искренне удивилась Русалка. – Зачем им губить свою же землю? Неужели не понимают, что без народа им и паразитировать не на ком станет?

– Потому что это выгодно, – грустно сказал Добрыня. – И не только им. Люди-паразиты тайно получают деньги из страны Мисир-алдара, чтобы дела в Стране Нартов шли всё хуже, чтобы неуютно было в своей стране тем из Нартов, кто любит свой народ, чтобы наиболее сильные, деятельные и смелые из них покидали свою землю, или же и вовсе гибли.

Русалка вздрогнула.

– Это звучит ужасно. Значит, они губят свой народ за чужое серебро? Это же... это не просто предательство. Это предательство по-тихому, год за годом, и никто его даже не замечает.

– Они учат Нартов против друзей их, ведут разговоры о примирении со страной Мисир на условиях потомков Мисир-алдара. Обливают грязью союз с Тридевятым царством, царя нашего... А это последний шанс Нартов на спасение.

Русалка помолчала, глядя на тёмную воду, и вдруг спросила, и голос её дрогнул:

– Добрыня Никитич, я всё думаю... Вот ты говоришь – Мукара, паразиты, далимоны... Но ведь у Стране Нартов есть и свои защитники. Есть Урузмаг, предводитель. Есть Шатана, мудрейшая из мудрых, дочь небесного Уастырджи, внучка владыки подводного царства. Я слышала о ней – она ведь и проклятия снимает, и погодой повелевает, и видит всё, что в мире творится. И сила у неё великая. Почему же они бездействуют? Почему Урузмаг не приструнит Мукару? Почему Шатана не откроет глаза мужу? Неужели они не видят, что страна гибнет? Или... или они заодно с паразитами? Или их тоже купили? Не верится мне, что Шатана может этого не видеть — с её-то даром.

Добрыня долго не отвечал. Он смотрел на море, и в глазах его была боль – не за себя, за других. Потом заговорил, медленно, тяжело, словно каждый камень ворочал.

– Не заодно они, Русалочка. И не куплены. Хуже: они в неволе, хоть и не в темнице, а в клетке золотой. Урузмаг и Шатана живут в своей башне, ходят свободно, дышат воздухом. Но между ними и правдой стоит Хамыц – брат Урузмага, продавшийся Мукаре. Мукара умеет плести сети невидимые, из лжи и лести. Он через Хамыца окружил предводителя своими людьми. Они нашёптывают Урузмагу, что всё хорошо, что страна цветёт, нарты счастливы, и лишь враги только и ждут, чтобы оклеветать мудрого правителя. А тех, кто пытается правду донести, – тех объявляют смутьянами и врагами нартов. И они исчезают. Урузмаг слышит только то, что ему выгодно слышать. Шатана видит, но не может пробиться сквозь стену, которую возвели вокруг её мужа. Она-то, может, кое-что и чувствует…. Но она – жена своего мужа… брата…. Она не может пойти против него. А Урузмаг... он слишком верит Хамыцу… слишком верит, Русалочка.

Русалка слушала, и слёзы наворачивались у неё на глаза.

– Но ведь Шатана... – прошептала она. – Она такая мудрая, столько веков прожила, столько знает. Неужели не найдёт способа? Неужто нет у этой золотой клетки ни одной щели, сквозь которую можно было бы до него достучаться?

Добрыня задумчиво помолчал.

– Много и сам я об этом думаю, – сказал он, наконец. – И то мне кажется, что найдёт, а то сомнение меня одолевает.

Он помолчал и добавил тише:

– А ещё, Русалочка, есть в Стране Нартов рана, которая не заживает. Ты слышала когда-нибудь о войне с Мисир-алдаром?

Русалка покачала головой.

– Нет, – сказала она тихо. – Я про море знаю много, а про Страну Нартов — почти ничего. Баюн не любил рассказывать о войнах. Только иногда, если спрошу, кивал коротко и замолкал. А я не настаивала.

– Это было давно, – начал Добрыня. – Мисир-алдар украл жену племянника небожителя Уастырджи, одного из нартских предводителей Нашран-алдара, и нарты поднялись в ее защиту. Была знатная битва. Много людей полегло с двух сторон. В этой войне из нартов прославился даже один младенец!

Русалка удивленно переспросила:

– Младенец? Как младенец может прославиться в битве? Он же ходить-то, небось, ещё не умел?

– Да! Как раз сын названного брата этого самого Нашран-алдара, Аца. А ведь он был совсем еще младенцем! В этом возрасте другие ещё сосут грудь матери, а Ацамаз сразился с самим Мисир-алдаром и победил его. А ведь Мисир-алдар и сам был опытным бойцом!

Добрыня помолчал.

Молчала и Русалка.

– Словом, нарты победили в этой войне. Они славно себя показали, и многие стали героями. Но вернувшись домой, герои увидели, что, пока они проливали кровь, в Стране Нартов поднялись другие. Те, кто отсиделся в стороне, кто нажился на военных поставках, кто сумел прибрать к рукам земли и угодья павших героев, вышвырнув их семьи на улицу. И эти новые люди – люди Мукары и Хамыца – стали смотреть на героев свысока, как на нахлебников и неудачников. Как на тех, кто не сумел устроиться в жизни. Их бедность высмеивали. Раны, полученные в боях за Страну Нартов, стали поводом для унижений. Им не давали заниматься ремёслами – отбирали заказы, не пускали на рынки, облагали такими поборами, что они не могли прокормить семьи. Многие из них ушли из Страны Нартов – кто в Тридевятое царство, кто в другие земли. А те, кто остался... влачат жалкое существование. И их дети, и их внуки. И это – на глазах у всего народа. У стражи есть железный приказ: не помогать героям, не защищать их от обидчиков. Но не только покрытым ранами славным воинам, показавшим себя в битвах, - всем, кто хоть в чём-то принес заметную пользу Стране Нартов, прославил ее перед другими странами и народами. И люди видят: вот что бывает с теми, кто защищал родину, кто служил ей мечом и словом. Вот что бывает с героями. И страх заползает в сердца. А вдруг и со мной так будет? А вдруг и меня ждёт неблагодарность. Вдруг и моих детей ждут нищета и унижение? И люди молчат, терпят, живут, не поднимая головы. Не хотят служить своей Родине. Это и есть та невидимая, но больная рана.

Русалка закрыла лицо руками.

– Это... это чудовищно, – прошептала она. – Люди проливали кровь за родину, а их за это выбросили на обочину? И никто не заступился? Славные нарты! Как можно так обходиться с теми, кто тебя защищал?

– Не знаю. Значит, так тоже бывает…

– Но что теперь?

– Здесь нужно время, – тихо сказал Добрыня. – А его Нартов почти не осталось. Поэтому Баюн и пошел. Он дружит со многими из славнейших нартов и понимает, что решается судьба его друзей.

Русалка долго молчала, глядя на тёмное море. Потом тихо сказала:

– Бедный Баюн. Ты ведь знаешь, какой он чувствительный. Ему мучительнее было бы остаться здесь и знать, что он ничего не делает.

Добрыня кивнул.

– Но, Добрыня… Баюн... – начала было Русалка тихим голосом, но вдруг громким шёпотом выкрикнула: – Он ведь давно не мальчишка – ему тысячи лет! А идёт один, в страну, где и своим-то, небось, уже нет веры, а чужим и подавно! Что если его там... что, если он не вернётся?

– Баюну тысячи лет, то правда, – кивнул Добрыня. – Он многое видел, и знает жизнь не понаслышке. Но он вовсе не стар, Русалочка, он вечно юн и полон сил. И он не может смотреть, как гибнет то, что создавалось тысячи лет.

Русалка вздохнула.

– Баюн мудр, он найдёт путь. Но ему нужно быть осторожным, – сказал Добрыня, утешая девушку.

Повеяло вечерней прохладой. Он поднялся с камня и посмотрел на небо, где уже зажглись первые звёзды.

– Новое зло овладело миром. И те, кто служит ему, не спят. Мукара – лишь один из его ликов. Люди зла следят за каждым, кто может стать угрозой. И если они узнают, что Баюн идёт в Страну Нартов... Они постараются остановить его. Любой ценой.

Русалка встала, вытерла слёзы и сказала тихо, но твёрдо:

– Спасибо, Добрыня Никитич. Теперь я понимаю… Буду ждать, пока он не вернётся.

Добрыня грустно улыбнулся.

– Надо ждать.

Сердце Русалки жарко забилось от всего, что она узнала. Чтобы остыть, домой она решила вернуться морем. Она попрощалась с богатырем и вошла в воду, платье её растворилось в пене, а ножки опять превратились в изящный рыбий хвост, и она поплыла домой. Добрыня остался на камне, глядя, как зажигаются первые звёзды, и думы его были тяжёлы…

Глава 9. Военный Совет в Дремучем Лесу

В Дремучем Лесу Тридевятого Царства в большой походной палатке заседал Военный Совет во главе с царём Берендеем. В состав Совета входили: сын царя Берендея Иван Царевич, гостья царя царь-девица Марья Моревна, воевода Черномор и богатырь Добрыня Никитич. Но Добрыня Никитич до восстания нечисти был военным атташе Тридевятого Царства в Стране Нартов, и после разрыва Мукарой дипломатических отношений из-за начавшейся смуты в Тридевятом Царстве не смог вернуться на родину. Он находился в Лукоморье, в гостях у правителя Лукоморья Кота Баюна, поэтому не мог присутствовать на этом заседании. Марья Моревна, узнав о смуте, тут же волшебной силой перенеслась в Тридевятое Царство поддержать своего друга царя Берендея. Царь-девица обладала волшебной силой, но даже её было недостаточно, чтобы одержать верх над злодеями.

В заседании Совета принимали участие Илья Муромец и Алёша Попович, хотя они не были членами Совета и даже жили не в Тридевятом Царстве, а в Киевской Руси. Однако смута застала их в гостях в Тридевятом Царстве, и они не смогли бросить друзей в такой ситуации.

Глава Совета, царь Берендей, не спал почти третий день, и его глаза слипались от усталости. Он бледно выглядел, а под глазами были отчётливо видны тёмные круги. Царь оглядел присутствующих из-под густых бровей и негромко приветствовал их. Затем, положив широко расставленные руки на карту на столе, поднял голову к воеводе Черномору.

– Воевода, о переменах военных с последнего Совета нам доложи, – приказал царь.

– Государь, – начал Черномор. – Теснят нас отряды бурых волков. С ними – люд разбойный да изменники. Ряды защитников законной власти тают, словно воск от свечи. Редеют наши ратники, земли теряем, а припасы, как песок сквозь пальцы, утекают, государь.

Воцарилось молчание.

– Вызовите Сороку-Белобоку, – приказал царь.

Дверь палатки неслышно открылась, и вошла Сорока-Белобока в белом с чёрными узорами платье.

– Сударыня Белобока, что происходит на землях царства нашего, врагом занятых? – спросил царь вместо приветствия.

– Государь-батюшка, – Сорока-Белобока склонила голову в почтительном поклоне, – нерадостные вести, нерадостные. Кощей Бессмертный, окаянный, укрепился в столице, пуще прежнего осатанел. Вся нечисть, что по лесам да болотам пряталась, нынче под его руку собрана. Змей Горыныч жжёт сёла наши дотла, Баба-Яга разбойничает на дорогах больших, а бурые волки держат народ-батюшку в страхе-трепете.

Она помолчала, поправила рукав белого платья и продолжила:

– Люди Кощеевы не жалеют злата-серебра, платят всякому, кто согласен слово худое о тебе молвить, чтоб ходили из села в село да баяли: «Сбёг, мол, царь Берендей от гнева народного с семейством да царедворцами, всю казну прихватил». Многие из бывших стражников твоих на сторону его перекинулись, служат ему верой-правдой. А кои не перекинулись – по домам сидят, боязно им и очи свои на свет божий казать. Лихие люди нынче в силе. Рыщут они по городам да весям, творят отмщение стражникам, что прежде с ними бились, дороги от разбоя берегли, по ночам дозоры держали. Тех самых стражников, что верой и правдой тебе служили, порядок блюли, нынче всяк обидеть норовит: кто камнем из-за угла, кто наветом страшным, а кто и ножом. Бьют их, грабят, а иных и вовсе жизни решают. И винят во всём тебя, государь: «Это ты, – говорят, – стражу без защиты оставил да Кощею на расправу и поругание отдал».

Царь Берендей нахмурился, пальцы его, лежавшие на столе, казалось, впились в столешницу.

– А что люд простой? – спросил он глухо.

Сорока-Белобока отвела глаза:

– Простой люд промеж двух огней стоит: не ведает, куда бежать, кому кланяться… Крестьяне да ремесленники в смятении великом: ждут, государь-батюшка, смотрят, кто сильнее окажется, кто верх одержит. Народ в разорении и растерянности. Хлеб в полях не убран, скот по дворам не кормлен: в тех домах мужей да сыновей в войско Кощеево угнали, другие – налогами обложили такими, что не расплатиться, а третьи и вовсе разорили да пожгли. Торговцев да ремесленников побили, пограбили сверх меры. Лавки стоят незапертые, да праздные.

Царь вздохнул.

– Что в землях ближних да дальних видела, сударыня? – спросил он далее.

– В Прекраснейшем Королевстве Счастливых людей Добрейшей и Милейшей Розовой Принцессы… – начала было Сорока.

– Пропустим, – коротко приказал царь.

– В Стране Нартов, государь, дела хуже некуда. Предводитель Урузмаг да жена его Шатана от принятия решений отстранены. Реальная власть – в руках златовласого одноглазого великана Мукары Тыховича. Он отобрал у хлебопашцев землю и отдал своим прихвостням, назвал их алдарами. Они держат землю, еще вчера бывшие вольными хлебопашцы пашут ставшую чужой землю, большую часть урожая отдают алдарам. Мукара и его прихвостни жируют, нарты бедствуют. В стражу наняли самых бесхребетных и продажных. Они ловят и давят всех, кто посмеет слово поперёк сказать. Наложил Мукара лапу на все доходы людские. Дозволение на торговлю да ремёсла прибыльные получают те токмо, кто Мукаре угоден. Их доходы растут, остальные беднеют. Страна наводнена шпионами, что твоя саранча. Шакалами голодными рыщут они по стране, ищут недовольных, вынюхивают, кто с кем словом перекинулся, кто к кому в гости пришёл… Все сведения к Тыховичу стекаются. Платит им златовласый монетой звонкой, не скупится. Гордится сетью своей шпионской, шпионажем за гордыми нартами. А потом к людям приходят стражники да выпытывают: кто кому что сказал, каким тоном, куда смотрел, знаков ли тайных при этом не подал… Старейшины Ныхаса сетями Мукары опутаны, без слова единого освящают голосом своим его повеления. Законы запутаны пуще троп зверя мелкого. К неугодным приходят стражники. Нарты боятся, государь-батюшка. Молчат. Умирают. Бегут из Страны своей, разбегаются кто куда…

Берендей горько усмехнулся и в негодовании воскликнул:

– Нарты боятся... Слыханное ли это дело?! Ой ты, гой еси!

Затем помолчал и добавил:

– Предупреждал я Урузмага, да слепая любовь и доверие к брату родному оказались сильнее меня. Добрыня говорил с ним – и не раз! А ныне к нему и не пробиться, словно стена выросла.

Илья недоуменно спросил:

– Как же так, государь? Сестра, жена да соправительница Урузмага – мудрая Шатана – силой могущественной обладает: может и снимать, и накладывать чары, погодой повелевать, всё, что в мире творится, видеть… многое она может. Как же понять, что Шатана бездействует? Али муж и жена в сговоре с Мукарой златовласым? Поведай, государь, не могу тайну сию уразуметь.

Царь вместо ответа посмотрел на Сороку-Белобоку.

Сорока глубоко вздохнула.

– Илья Муромец, – молвила она в задумчивости, – не в сговоре Урузмаг и Шатана с Мукарой. Они у него в плену, да не в плену.

– Что сие значит, Белобока? «В плену да не в плену»? – нахмурил брови богатырь. – По-русски говоришь, а как-то чудно, ничего не понятно.

– Понимать тут нечего, Илья Муромец, – почтительно отвечала Сорока-Белобока. – Не в темнице они, не в погребе. Живут вольно в башне своей. Да только какая ж то воля, ежели Мукара устами продавшегося ему Хамыца ожесточил сердце предводительствующего брата-близнеца против преданных ему приближённых да героев, отдаления их из башни добился. Окружён Урузмаг нынче людьми, кои Хамыцу преданы. Опутали они предводительствующих супругов невидимыми нитями лжи да подозрительности. Нету больше связи промеж Урузмага да Шатаны и прочими нартами, нету.

– Что это значит, белобокая? – насторожился Илья Муромец.

– А то и значит, славный богатырь земли русской: в руках Мукары – Хамыц, брат Урузмагов. В руках Хамыца – новые приближённые да советники Урузмаговы. Им велено уверить предводителя, будто Страна Нартов процветает под его владычественной дланью, пуще цвета весеннего сердце радует видом да благоуханием своим. А смельчаки, кои на пирах да редких выездах, живота не жалеючи, правду истинную до него донесть пытаются – дескать, смутьяны злобные да вороги лютые. И слушает их Урузмаг, голоса народа своего не слышит.

– Что сие значит – «живота не жалеючи», сударыня? – спросил богатырь, и голос его стал глух, как набат в ненастье.

Сорока-Белобока понурила голову.

– Они потом исчезают, Илья. Исчезают, а Урузмагу и Шатане невдомёк, что беда страшная в Стране Нартов творится, что в пору уж не в колокола бить набатом, а силой видимой и невидимой врага лукавого сокрушить и страну вызволить, и народ свой сберечь. Прав ты, Илья Муромец, дарована Шатане сила великая, да и хоть у Шатаны сила великая, да сама она обманом оморочена и разумения не имеет, что силушку ту на дело подымать пора. От того её сила, яко древо без плода: ни пользы в ней, ни корысти. Яко клад, во земле сокрытый: есть, да не во благо. Супостаты же нартские дела свои вершат, и никто им не указ, не препона...

Сорока помялась.

– Люди наши посланные живота лишились, государь-батюшка... Они неслышно прокрались к шатру Кощея, убили охрану, ворвались в шатёр и изрубили его, но разрубленное паки срослось, и он жив, злодействует, а подоспевшие бурые волки растерзали соколов наших...

В палатке воцарилась тяжёлая тишина.

– Вели слово молвить, царь Берендей, – прервала молчание Марья Моревна.

Царь кивнул.

– Государь, наши проведыватели проведали, что смерть Кощеева далеко от тела его спрятана. Лишить его жизни мечом, стрелой и ядом не можно, хитрости той не ведаючи.

Берендей посмотрел на Белобоку:

– Что в Срединном царстве сведала – молви. Разуменье своё и советы поведай нам, голубушка.

– В Срединном Царстве нечисть так же бунт устроила изрядный, но разбита была наголову. Уразумела я, что нечисть, коя в Прекраснейшем Царстве вольготна давно, в Срединном силой пошла, как и здесь, да не возмогла, а в Стране Нартов – хитростью. Но конец её один – произвол кровавый, голод, гнёт и страх лютый, как в Прекраснейшем... Предложение моё таково, государь: вели людей верных послать к нартам да китайцам, едино надобно думу думати.

Царь Берендей оперся на сплетенные пальцами руки и в задумчивости опустил голову.

– Батюшка, позволь мне слово молвить.

– Говори, сын.

Иван-царевич встал, подошёл к столу.

– Мы воюем не так, – сказал он твёрдо. – Мы сидим в лесу, отбиваемся, ждём. А Кощей захватывает город за городом. Почему? Потому что у него есть то, чего нет у нас.

– Что же? – спросил Берендей.

– Слово и дело, – ответил Иван. – Он говорит народу: «Будете служить мне – получите злато-серебро». Он обещает то, чего у людей нет. Люди идут к нему. Он не скупится. А что обещаем мы? Вернуться к старому. К тому, чего люди уже не хотят. Они устали от податей, от повинностей, от того, что боярин всегда прав. А мы не говорим, что им будет хорошего. Только: «Кощей – злодей, мы – добрые, будьте с нами».

Марья Моревна, Девица Синеглазка, молодая и вострая, кивнула:

– Иван прав. Мои проведыватели деревнями ходили, людей слушали. Люди не хотят ни Кощея, ни Берендея. Они хотят, чтобы их оставили в покое. Чтобы земля была их, чтобы налоги не драли в три шкуры, чтобы суд был справедливый.

Она помолчала и добавила тише:

– А ещё они баили, была-де такая жизнь, когда все равны, земля общая, земледелец пашет на себя, а не на барина и боярина, да каждый от трудов своих отдаёт лишь долю малую на нужды государевы.

– Дозволь слово молвить, царь-батюшка, – поднялся Илья Муромец, опираясь на посох.

Все посмотрели на него.

– Не воин я разговоры разговаривать, но сердце моё, тридцать лет на печи пролежавшее, не на месте нынче.

Царь кивнул, не поднимая головы.

– Силой мы Кощея не возьмём, – продолжал Илья, пытливо обведя взором лица всех присутствующих. Они не ожидали таких слов из уст славного богатыря. – Ведаю я это. И хитростью… Сами видели, сколь соколов полегло. А народ промеж двух огней стоит и ждёт: кто сильнее окажется. Да только… только так уж разумею я, что сильнее тот, за кем народ сам пойдёт.

– Говори толком, Илья, – поднял бровь воевода Черномор.

– А толком вот что. Мукара предводителя законного обманом оморочил – и взял нартов. Кощей берёт страхом да алчностью. А мы что дадим люду подданному[1]? Кого воевать-то звать, коли крестьянину без разницы, кто сверху сядет: тот ли дань непосильную возьмёт или этот?

Царь Берендей поднял голову, глаза его прищурились.

– Ты к чему клонишь, Муромец?

Илья шагнул к столу, положил широкую ладонь на карту.

– К тому, государь, что права царь-девица Марья Моревна. В Киевской Руси, у нас, народ помнит, как при дедах наших, при царе Горохе, жили. Крестьянин был волен сам решать, где ему сесть, кому кланяться. Уйдёт от лихого боярина – и прав, и никто его не воротит. Землёй община владела, да не тяготила, а берегла: мир помогал, коли беда, мир за своего стоял. Существовал обычай: уходя с земли, заплати «пожилое» – за двор, за постройки, за труды хозяина прежнего. И всё. Никто не мог держать человека силой.

– Ну и что с того? – спросил Алёша Попович из угла. – Было да сплыло. Нынче бояре землю под себя подмяли, крестьянина привязали, Юрьева дня лишили.

– А ты вдумайся, Алёша, – обернулся к нему Илья. – Отчего народ за Кощея не идёт с охотой, а просто боится, не считая голи перекатной да лихих людей? Оттого, что ему всё едино: при Берендее бояре дерут шкуру, при Кощее – бурые волки. Ни тому, ни другому крестьянин живота своего не доверит. А коли мы вернём ему старый порядок – волю перехода, землю общинную, суд справедливый, а боярам запрет своевольничать – тогда каждый сам за свою землю встанет.

Воевода Черномор усмехнулся:

– Ишь чего захотел, богатырь! А кто тогда дань собирать будет? Кто войско поведёт?

– А это и есть твоя служба, воевода, – усмехнулся в ответ Илья. – Не дань с людей драть, а беречь их. Когда народ сыт и волен – он и сам за меч возьмётся, коли ворог придёт. Я на Руси такое видал: где община крепка – там врагу не пройти. А где бояре ему шею гнут – там мужик и рад, что ворог пришёл, лишь бы господина прежнего пощипать.

Марья Моревна, до того молча слушавшая, вдруг выпрямилась и легко шлепнула ладонью по столешнице:

– Илья прав, Берендей! Нарты гордые да вольные были, пока друг другу верили. Как Мукара их ложью разделил – так и пали. А коли вернём мы людям веру в то, что земля – ихняя, суд – справедливый, переход – свободный, – они нас не выдадут.

Царь Берендей долго молчал, в раздумьях поглаживая бороду. Потом перевёл взгляд на Сороку-Белобоку.

– А ты что скажешь, сударыня? Видела ты иные земли. Есть ли в том разум?

Сорока склонила голову набок, словно прислушиваясь к чему-то незримому.

– В старых летописях, что я в заброшенных башнях иных земель находила, писано: «Велика та держава, где крестьянин не челядин, а хозяин. Где община сама рядит, где переход свободен, где царь бережёт, а не губит». Было такое. Давно. При царе Горохе и прежде.

– Но ведь и Горох-царь, говорят, от земли отрёкся в пользу бояр? – подал голос Иван Царевич.

– Не отрёкся, – тихо сказала Сорока. – Бояре сами силой взяли, когда царь состарился. Да по-своему повелели в летописях написать, алчность свою священной царской волей обелить желаючи. Вот и наша беда, Иван-царевич: отступились мы от народной веры, а нынче пожинаем, что сами посеяли.

Царь Берендей тяжело поднялся из-за стола. Он прошёлся вдоль палатки, заложив руки за спину, и остановился у входа, глядя на полог, за которым темнел дремучий лес.

– Трудно это, Илья, – сказал он не оборачиваясь. – Бояре не простят. Воеводы не поймут. Да и как на деле-то сделать? Переписать все законы? Разогнать старых наместников? А Кощей тем временем лютует, не дремлет.

– Потому и надобно начинать сейчас, государь, – твёрдо ответил Илья. – Словом. Молвить народу правду. Послать гонцов по сёлам: мол, царь Берендей обещает вернуть старый порядок – волю перехода, землю общинную, суд без боярского своеволия. Кто за него встанет – того он не выдаст. А кто против – тот не от царя, а от своей же жадности идёт.

– А ежели бояре взбунтуются? – спросил Черномор.

– Они уже не ваши, воевода, – горько усмехнулась Марья Моревна. – Кто к Кощею перекинулся, кто по имениям сидит да ждёт, чья возьмет. Не рады они будут, но, ежели мы с народом верх одержим – куда им деваться?

Царь Берендей задумался, потом повернулся лицом к Совету и сказал негромко:

– Быть по сему. Сударыня Белобока. Хитрость смерти Кощеевой сведать надобно. Черногор, воевода. Марья царевна, девица синеглазая. Не только мечом будем воевать. Надо новое слово говорить людям. «Против Кощея» - понятно, но «за что»? - Царь обвёл задумчивым взором всех присутствующих. – Объявим народу: после победы над Кощеем вернутся на землю нашу старые порядки. Воля перехода – с уплатой пожилого, не более. Земля – общинная, без боярского захвата. Суд – справедливый, по обычаю предков. А бояре, кои не согласны, – пусть идут к Кощею да кикиморам в леса да болота. Там им и место.

– Именно так, Ваше Величество, – сказал Илья Муромец. – Ежели мы не дадим народу надежду на лучшую жизнь – он пойдёт к тому, кто даст.

Царь помолчал, затем добавил почти шёпотом:

– Одно меня страшит, Илья. Вдруг народ не поверит? Вдруг скажет: «Слов много было, а дела нет»?

– А мы делом докажем, государь, – сказал Илья. – Есть у меня мысль. Завтра же пошлём гонцов. А сам ты, царь, выйди к людям, сам без стражи. Возьми посох, иди по селам. Скажи: «Я ваш, и вы мои. Земля – наша общая. Победим Кощея – и не будет над вами ни боярской кривды, ни насилия».

В палатке стало тихо. Слышно было, как за пологом шелестит ночной лес и где-то далеко ухает филин.

– Добро, – сказал царь Берендей. – Утром начнём. А теперь ступайте. Государь думу думать будет.

-------------

[1] То есть, находящемуся под данью, платящему дань.

Глава 10. Рана и боль предводителя

В столице Страны Нартов Дагóме, застыв в своём скромном величии, непоколебимой скалой стояла неприступная башня предводителей нартов, мудрого и храброго Урузмага. Она была сложена из дикого камня, который помнил тепло рук первого нарта, заложившего её основание. Веками ветер и время шлифовали её стены, придавая им облик самой вечности – суровой, неумолимой и бесстрастной.

Снаружи башни, у самых ступеней, стояли двое часовых в лёгких кольчугах. Внутри башни было сумрачно и тихо. В одну из комнат на верхних ярусах башни сквозь узкое окно бойницы пробивался единственный луч закатного солнца. Он падал на каменный пол, стёртый до блеска ногами многих поколений, и миллионы пылинок вели в этом свете свой бесконечный бестолковый танец, подобно бумагам учреждений Страны Нартов, сбитых с толку противоречивыми указаниями Мукары. Вдоль стен, на деревянных кольях, висело боевое оружие хозяина башни: кольчуги, помнившие удары вражеских мечей, шлемы с вмятинами от тяжёлых палиц, боевые топоры, чьи лезвия всё ещё хранили тусклый, зловещий блеск. В углу, на низком столике, стоял нуазан из древесины грецкого ореха – из него пили ронг, когда в дом приходила радость. Но уже очень давно этот нуазан не знал свежести влаги.

В центре комнаты, в крепком деревянном кресле, накрытом тёплой войлочной накидкой, держа ноги под прямым углом, сидел Урузмаг. Его руки, когда-то сжимавшие меч так, что сталь рукояти готова была хрустнуть от силы предводителя нартов, теперь бессильно лежали на подлокотниках. Голова была непокрыта, и белые, как легендарные по своей красоте Мидаграбинские водопады, волосы ниспадали на крепкие плечи. Могучая спина старца, которая десятилетиями держала на себе тяжесть не только доспехов, но и судеб всего народа, была прямой и даже не касалась спинки кресла, но казалась согбенной, словно под непосильной ношей.

Глаза Урузмага были открыты, но он не видел ни пылинок в луче света, ни оружия на стенах. Его взгляд был устремлён внутрь себя, в ту чёрную бездну, где уже много лет жила боль.

Перед внутренним взором Урузмага вставало море. Зелёное, подводное царство Донбéттыра. Он видел прозрачную толщу воды, проплывающих мимо серебряных рыб, причудливые кораллы и… мальчика, своего Безымянного сына. Того, кого он своей рукой отторг от Страны Живых, и чьему образу предстоит вечные времена терзать его душу.

Вот они вдвоём. Здесь, в горах. Утро, сизый туман стелется по глубокому ущелью, пахнет утренней свежестью, полынью и чабрецом. Они идут на охоту. Сын – стройный, быстрый, как горный тур, с глазами цвета неба – неспешно ступает по горной тропе рядом с отцом. Урузмаг учит его читать следы зверя на влажной земле, различать голоса птиц, чувствовать ветер.

«Смотри, сын мой, – говорит он в своих мыслях. – Лук – это дерево и тетива. Но это и продолжение твоей руки. Целься внимательно. Почувствуй, как воздух обтекает оперение стрелы, как твоё желание помогает ей лететь к цели».

Мальчик натягивает тетиву. Его руки ещё дрожат от волнения, но в глазах видна решимость не разочаровать отца. Он отпускает стрелу, и она со свистом вонзается точно в цель на стволе старого дерева. Урузмаг кладёт тяжёлую ладонь на плечо сына.

«Хороший выстрел, сынок, из тебя вырастет настоящий нарт».

Картина меняется. Они на нихасе, где собираются старейшины для решения важных дел. Сын стоит с младшими, вдали от отца, но Урузмаг чувствует его напряжение, желание быть полезным. «Запомни, – шепчет он ему мысленно. – Сила нарта не в мышцах, а в мудрости. Мечом можно завоевать землю, но только словом можно удержать народ от непоправимой ошибки. Слушай, что говорят старики, впитывай их опыт. Когда меня не станет, ты должен будешь занять моё место. Не для власти, а для того, чтобы защищать слабых, чтобы хранить очаг Страны Нартов».

Он видит, как сын тренируется с мечом. Как пот градом катится по его спине, как он падает, поднимается и снова берётся за оружие. Урузмаг поправляет хват его руки, ставит защиту, показывает уязвимые места противника. «Бей не в доспех, а в стык. Чувствуй ритм боя. Враг устанет быстрее, если ты будешь не просто рубить, а в танце боя вести его к погибели».

Сын оборачивается и с благодарностью смотрит на него со смущённой полуулыбкой. И вдруг эти видения, такие тёплые и живые, сменялись другим. Тем самым. В Подводном царстве. Тем самым мигом, который Урузмаг и рад бы вытравить из памяти, но какой в этом толк, если сделанного всё равно не воротишь?!.

Урузмаг снова и снова видит, как он, старый воин, протягивает мальчику кусок мяса на острие своего кинжала. Видит радостную улыбку ясных глаз, стремительное движение... миг… и жизнь угасает в этих ясных глазах. Мальчик не вскрикнул, только алая кровь, такая густая на фоне зелёной воды, медленно поднимается вверх, смешиваясь с солёной водой чужого моря.

От этого воспоминания в который раз обрывается душа старого нарта. Кажется, само сердце его, закалённое в сотнях битв, покрывается ледяной коркой.

И тогда происходит то, что бывает только с самыми сильными. Слёзы не текут по его лицу. Они не ползут по морщинистым щекам, не капают на седую бороду и грудь. Слёзы льются внутрь, в самое сердце Урузмага. И, падая прямо в сердце, прожигают в нём новые и новые раны. Глаза Урузмага остаются сухими и горячими, как раскалённые жерла вулканов диковинных стран. Его неподвижное каменное лицо кажется высеченным из горной породы.

Он сидел так, превратившись в камень, в статую скорби, пока скрип двери не вывел его из оцепенения.

Она вошла бесшумно, как входит в дом вечерний свет. Сестра его, жена его, друг его, совесть его Шатáна, мудрая Шатáна, дочь великого Уастырджы и матери Урузмага златокудрой Дзерассы, дочери повелителя подводного царства славного Донбéттра. На ней было простое домотканое платье из тончайших шерстяных нитей, а длинные чёрные волосы, в которых лишь изредка поблёскивала седина, были перехвачены серебряной цепочкой. В руках она держала небольшую глиняную чашу с тёплым молоком, но, взглянув на мужа, остановилась у порога.

Она видела своего брата и мужа, великого нарта, предводителя, воина. И мужчину, чья душа истекала кровью. Она слышала горький безутешный плач его сердца, который он так искусно прятал за каменным лицом. Шатáна молча опустила глаза. Всегда в такие минуты ей со страшной силой хотелось подойти, обнять, прижать его седую голову к своей груди и гладить по волосам, как маленького мальчика, шепча: «Смирись с судьбой, любимый». Но она была не просто женщиной. Она была Шатáной, и понимала, что не может проявить жалость и признать, что он сломлен. Нарт не имеет права быть сломленным. Перед врагами, перед народом, перед самим собой. Особенно перед самим собой. Жалость женщины, даже самой родной и близкой, могла стать для Урузмага последней каплей, которая в один миг превратит великого воина в развалину.

Она медленно поставила чашу с молоком на подоконник у кресла Урузмага. Затем не говоря ни слова подошла к стене, сняла с колышка шерстяную накидку, расшитую золотыми нитями по краю. Подошла к нему сзади и бережно, почти торжественно, накинула ему на плечи.

Накидка была лёгкой, пахло от неё овечьей шерстью. Это был запах жизни, запах надежды, запах домашнего уюта.

И она заговорила. Тихо, будто сама с собой, как поют колыбельную, в которой нет слов утешения, но есть великая правда жизни.

– Знаешь, Урузмаг, – начала она, – когда я была ребёнком, я часто смотрела на небо и думала: почему звёзды не падают? Почему они висят там, вечные и холодные? А потом я поняла. Звёзды падают. Каждую ночь. Но они не кричат об этом. Они просто сгорают в вышине, даря свой свет тем, кто смотрит на них снизу.

Она помолчала.

– Мальчик наш... он не ушёл в небытие. Он стал звездой. Самой яркой. И сейчас, когда ты сидишь здесь, он смотрит на тебя оттуда. Ему не нужна твоя боль, Урузмаг. Ему нужна твоя сила, чтобы он мог гордиться тобой и в Стране Мёртвых. Чтобы, когда в Стране Нартов свершалось что-то достойное, он мог сказать там: «Это мой отец. Урузмаг. Я – его сын».

Урузмаг молчал. Но его прямую спину отпускало чувство, которое делало её похожей на согбенную горем. Словно каждый её позвонок выковывался заново в горниле этих тихих слов.

В память врезалась каждая мелочь того дня. Во время большого пира, который Урузмаг устроил для всего народа, чтобы спасти от голода, его похитил огромный чёрный орёл и унёс на голую скалу посреди моря. Спасаясь, Урузмаг спустился с гибельной скалы на морское дно и вошёл в хрустальные чертоги Донбéттыров, где его радушно встретили как родича – ведь Шатáна была внучкой самого Донбéттыра! Там среди всех обитателей подводного царства он заметил прекрасного, радостного мальчика, в котором не признал сына, но проникся к нему огромной симпатией. «Счастлив тот, чьим сыном являешься ты», — подумал тогда Урузмаг, глядя на резвого ребёнка. Он не знал, что завидует самому себе.

Хозяйка дома велела зарезать барана. Он, следуя обычаю нартов, приготовил мясо и вознёс молитву, держа жертвенный кусок на острие кинжала. А потом ласково позвал мальчика: «Подойди ко мне, моё солнышко, жертвенного мяса отведай».

Мальчик рванулся к нему, побежал...Но споткнулся и упал прямо на остриё кинжала Урузмага.

Лезвие вошло в сердце. Алая кровь страшным пятном разошлось по его белоснежной рубашке.

Урузмаг тогда ещё не знал, что это его кровь, его плоть, его восемнадцатый сын...

Семнадцать до него, едва выходя из младенческого возраста, пали от его руки, но не по его воле. Молва объясняла это проклятием, или колдовством... Шатáна, спасая этого, последнего, тайно унесла его к Донбéттырам, чтобы рок его не нашёл. Чтобы мальчик вырос и однажды вернулся к отцу.

И он вернулся. Вернулся в объятия отца. И умер в них, даже не успев назвать его отцом.

«Всех других поминали, а имени этого мальчика не знали – и потому не поминали». Эти слова вошли в сердце Урузмага острее любого кинжала. Безымянный. Его сын остался Безымянным не потому, что его не любили. А потому, что никто не успел узнать его имя. Он прожил лишь несколько мгновений в руках отца, и этих мгновений хватило, чтобы убить их обоих – одного навсегда, а другого – наполовину.

Урузмаг молчал. Прямая спина его всё ещё хранила память о той тяжести, что сгибала её изнутри. Но слова Шатáны уже делали своё дело.

Они просачивались прямо в кровь, как горный бальзам, который не лечит рану, но притупляет боль настолько, что с ней можно жить. С каждым её словом остывала огненная лава, что текла внутри его сердца. Огненные льдины, царапавшие душу изнутри, таяли, превращаясь в тихую, скорбную воду.

Боль не уходила, - такая боль не уходит никогда, - но становилась тише.

Боль отступала в самые глубокие пещеры его души, те, о которых не ведала ни одна его мысль. Она сворачивалась там клубком, как раненый змей, зализывающий раны, и затихала. Не исчезала, нет, а только затихала, чтобы однажды, может быть, завыть снова, когда ветер принесёт с гор знакомый запах или ухо его невольно уловит звонкий смех чьего-то чужого мальчишки…

Но сейчас, в этот миг, мудрость Шатáны сделала боль тише.

И в этой наступившей тишине – тишине боли, ушедшей вглубь – Урузмаг очень тихо, тяжело вздохнул.

– Помнишь, ты учил его охотиться? – продолжала Шатáна. Урузмаг опустил глаза, чтобы вспомнить, когда он об этом рассказывал. – Ты учил его в своих мечтах. Я знаю, я чувствую твои мысли. Он там, в Стране Мёртвых, и видит, как ты страдаешь. Подумай, Урузмаг, не причиняешь ли ты ему боль, своему родному сыну? Разве это велит тебе твоя отцовская любовь?

Она замолчала. В комнате стало совсем темно, только багровый отсвет ушедшего солнца ещё теплился на стене.

Урузмаг медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел на Шатану, словно и глазами хотел впитать каждое её слово. Затем обратил взор в окно, в сгущающуюся тьму за окном. Шатáна почувствовала: внутри него что-то изменилось. Лёд тронулся. Слёзы, что текли в сердце, перестали жечь. Они превратились в ту самую подземную реку, которая, протекая в глубине, питает корни всего живого.

Он тронул своей огромной, шершавой ладонью её руку. И в этом жесте было больше благодарности, мужества и любви, чем в любых словах самых искусных нартских сказителей.

Шатáна беззвучно заплакала. Её слёзы, в отличие от его слёз, текли по щекам. Они падали на каменный пол, и казалось, что даже камни впитывают эту женскую, материнскую боль, разделяя её с той, что была мудрее всех богов.

Так они и сидели в тишине нартской башни – великий воин с душой, истерзанной горем, и женщина, которая своей любовью сковала осколки его сердца в нерушимую броню. А высоко в небе, над башней, зажигались первые звёзды…

Глава 11. Дума царя Берендея

Ох, лихо мне...

Гудит моя царская головушка, яко колокол набатный во всю силушку бьёт. Третий день уж глаз не смыкаючи сижу над картой да донесениями, а сон-от бежит от меня, пуще зайца серого. Глаза мои старые жжёт, яко углей в них раскалённых насыпали. Перед темью – искры скачут, перед разумом – мысли чёрные толкутся, аки бурые волки Кощеевы.

Сижу в походной палатке, среди своих ближних: Иван – сын родной, Марья Моревна – подруга верная, Черномор-воевода... Илья Муромец тут, Попов сын Алёша. Люди верные, сердцем прикипевшие. А сам я – ровно на краю обрыва стою. Кощей, окаянный, в столице моей, в тереме отцовском, пирует, поди. На моём троне сидит, моим скипетром поигрывает. Змей Горыныч жжёт сёла дотла, пламя на три версты встаёт, люди в леса бегут с младенцами малыми. Соловей Разбойник лютует на дорогах больших, людей грабит, избы жжёт. Бурые волки по сёлам рыщут, народ-батюшку в страхе-трепете держат, скотину режут, амбары выворачивают. А я... я, Берендей, царь Тридевятого царства, коему от отца и деда держава досталась, сижу и слушаю, как правда горькая мне в лицо бьёт, яко плетью.

И нечем мне крыть, нечем отмолчаться. Ибо горька правда, да – правда, какая есть.

Вспоминаю себя мальчишкой несмышлёнышем.

Лето в терему отцовском. Медовый запах лип в окна льётся, пчёлы гудят над застрехами, бабка-мамка пироги с черникой печёт. А дедов брат, воевода, седой яко лунь, сажает меня на колени свои крепкие и сказывает тихо, яко тайну великую открывает:

«Царь, Берендеюшка, не для себя царь, а для люда трудящего. Помни это. При Горохе-царе, деде моём, мужик вольный был. Захотел – ушёл от боярина к другому, заплатил пожилое за двор, за хоромы, за труд, что на его землю положен, и никто, слышь, никто не мог его за холопа держать, за челядина. Община землю берегла, мир за мир стоял, круговая порука – не для того, чтоб крючить, а для того, чтоб выручать. Коли у соседа изба сгорела – всем миром новую ставили. У мужика конь падёт – в долг общинную дадут до новых всходов».

Я тогда маленький был, не разумел жизни, думал: «Дедушка стар, ворчит, не разумеет, как нынче жизнь устроена». А теперь... теперь я вижу – мудр он был, ох, как мудр!

Отец потом, царь Иван Берендеевич, строже меня воспитывал. На пирах не баловал, на охоту водил, меч в руку вкладывал. И говаривал бывало: «Не гни народ, сынок. На гнилой спине держава не построится. Коли ты его всё гнёшь да гнёшь – однажды он выпрямится, да так, что тебя самого переломит. Коли народ за тебя стоит – ты гора. Коли нет – ты песок под ногами бегущих».

А я... вырос и многое позабыл. Ох, многого не дослушал, многого не домыслил. Себя виню. Себя.

Сколько лет уж царствую? Двадцать? Тридцать? Лета птицами летят, крыльями хлопают, а я и оглянуться не успел, как борода сединою опушена, а под глазами морщины глубокие.

Мирные годы были. Ярмарки шумели на три царства окрест. Купцы из дальних земель приезжали: шёлк узорочный, вина заморские, диковины всякие. Нарты к нам послов слали с богатыми дарами, и я к ним гонцов отправлял. Дружбу крепили, границы открывали. Садко у Подводного Царя гостил, песни старинные записывал, обычаи изучал, грамоту слал. Строили мы тогда церкви, крепости, мосты через реки быстрые. Сеяли хлеба – рожь колосистую, пшеницу золотую. Детей рожали – сыновей да дочерей, на смену старикам.

Думал я тогда в обольщении самонадеянном: «Крепко стоит держава моя. Никакой враг не сломит».

А потом... потом я боярам веру свою дал – ту, какой у них отродясь не было. Руку бесконтрольную им дал – сиди, мол, собирай с крестьян, сколько душа положит, только мне долю государеву шли. А они... они не меру знали. Они народ драли, яко с козы молоко, до последнего слёзного.

И ведь знал я, ох знал! Илья Муромец намедни напомнил, а я и сам помню, да ум мой тиной самообмана зарос, как пруд зацветший.

Урузмагу... брату моему названому, нартскому предводителю, верил слепо, яко себе. Думал: «Нарты – народ гордый, вольный, как соколы. Сами разберутся, сами управятся. Не лезь, Берендей, в чужие дела». А они... вот и разобрались.

Мукара златовласый, одноглазый великан, их ложью опутал, яко паутиной. Шпионов распустил – что саранчу голодную. Друзей от Урузмага отделил, брата Хамыца против истины настроил. Теперь и сам Урузмаг, и мудрая Шатана – они яко в золотой клетке сидят, в башне своей высокой. Вроде не в темнице, а нет толку. Вроде правят, да правды не видят. Теперь кто слово против Мукары скажет – сразу изменник и враг, шпион Берендеев. Люди к ним пробиться пытаются – исчезают. А они и не ведают, что беда у них под боком, что страна тает, яко воск у огня.

Ох, предупреждал я тебя, Урузмаг! И не я один – Добрыня, Добрыня сколько раз говорил с тобой! И грамоты слал, и через гонцов наказывал, и сам приезжал, и Шатану просил, и тебя, брат мой названый, за руку брал. Не послушал. Или уж не слышишь? Или Мукара все уши тебе залепил ложью медвяной?

А теперь Илья Муромец, простой богатырь, мужик что с печи не слазил тридцать лет, – мне правду говорит. Правду такую, от которой сердце и сжимается, и светлеет.

«Верни старый порядок, царь-батюшка. Волю перехода верни – с пожилым, по совести, чтоб ни боярин, ни князь не мог человека держать силком. Землю – общине, да не на словах, а на деле. Суд – по правде, а не по прихоти наместничьей. Крестьянина сделай хозяином, а не челядином – он за тебя и в огонь, и в воду, и на Кощея с голыми руками пойдёт».

Трудно это будет. Ох как трудно! Но делать надобно.

Князья-бояре завоют. Те, что ещё со мной, – завоют, яко псы голодные, скажут: «Разоряешь ты нас, государь! Кто войско кормить будет? Кто дань собирать? Кто дороги строить? Кто тебе, государь, верность служил, а ты их под ноги мужикам бросаешь?»

Скажут бояре, что я обычаи вековые, устоявшиеся предаю. Что царь не должен якшаться с чернью, с податным людом, с людьми чёрными. Что соль земли – боярство, а крестьянин – быдло.

Нет. Не обычаи я предаю – а кривду, которую мы сами в земле своей укрепили, что сорняк ядовитый. Ежели народ за мной не пойдёт, то – погибель.

Как в Срединном царстве было. Сорока-Белобока сказывала: там нечисть поднялась – и силой пошла, и хитростью. Да где народ за уклад свой встал стеною, где община плечом к плечу встала – там устояли. Нечисть разбили наголову.

Вот и ответ. Весь ответ.

Нарты... ох, нарты... Горько мне за них, горше полыни.

Гордый народ, вольный, яко орлы степные. Никогда не кланялись басурманам. Сами себе господа. И вот... молчат. Исчезают. Бегут, кто куда, только пятки сверкают. А те, кто остался, – молчат, глаза прячут, друг друга боятся больше, чем врага лютого.

Хорош ныть!

Не можно бросить Нартов в беде, помочь надобно. Не войском сейчас – силы нет: умом и правдой, да людьми верными.

Решено. Пошлю туда Ивана, сына моего родного, Царевича. С ним – Иванушку Дурачка. Не зря народ его так зовёт, с любовью. За простотой его великая сила ходит, он сердцем чует то, что умом не ухватить.

Иван Царевич — кровь моя, кость от кости, наследник мой. Пусть учится, как царство спасать. Не мечом одним, а сердцем и словом, и правдой, и доверием. Пусть посмотрит, как ложь царства валит, и как правда их подымает.

Иванушка – душа чистая. Удача за ним тянется, яко нитка за иголкой. Может, они до Урузмага с Шатаной пробьются. Может, Шатане глаза откроют. Может, Мукару разоблачат – не мечом, а словом правдивым. Риск велик и цена незадачи страшна.

Молвил я, завтра начнём. Гонцов по всем сёлам да весям – с моим царским словом. Чтобы каждый мужик, каждая баба, каждый старик и ребёнок малый услышали: «Царь Берендей землю общине возвращает. Волю перехода возвращает. Пожилое – по совести. А боярам – зарок: не смей своевольничать, не смей тянуть жилы из крестьянина, не смей продавать землю, что народом возделана».

И сам выйду к людям. Возьму посох простой, аки у странника, накину плащ походный – и пойду по селам, скажу им прямо в глаза, не таясь: «Я царь ваш. А вы – кровь моя. Не челядь вы мне, а братья, народ мой, душа моя. Вернём то, что было при дедах и прадедах. Земля – общая, воля – ваша, защита – моя, а переход – вольный. Победим Кощея – не будет над вами боярской кривды и грабежа».

Поверят?..

Должны поверить, коль делом докажем.

И верю, и не верю…

Ежели вернём мы правду древнюю, то и сила к нам вернётся. Крестьянин за свою землю встанет, яко стена нерушимая. Общины плечом к плечу, мир за мир. Тогда и Кощей со всей своей нечистью, и бурые волки, и Змей Горыныч, и Баба-Яга не устоят. Потому что нечисть всегда на страхе и лжи стоит, а мы должны выбрать путь правды, это крепче камня.

Устал я. Спать хочется, да не тянет.

Завтра. Быть по сему...

Глава 12. Угнетатели везде одинаковы

После разговора с Сырдоном на берегу реки на душе у Ацамаза было легко, но он и сам не знал, чем вызвано это необычное для переживаний последних дней чувство. Наверное, сказалось то, что Сырдон сам по себе был светлой личностью, который, даже после пережитой трагедии сохранил ясность ума и веру в добро.

Когда стемнело уже настолько, что конь перестал разбирать дорогу, юноша спешился и разнуздал коня, отправив его пастись, а сам развел костер, разогрел еду и слегка перекусил.

Он размышлял о положении в Стране Нартов, о словах Аминон и Сырдона и стал склоняться к мысли, что вначале нужно найти правду, затем довести ее до нартов, чтобы объединить их. Только так можно спасти свой народ. Ацамаз не был уверен в правильности этого пути, но другой возможности его ум пока ему не показывал.

И он вспомнил о старом разговоре.

Много лет назад, когда юноша постигал премудрости музыкального искусства, учитель из далеких земель с большим вдохновением рассказал ему о древних кельтских филидах и бардах Ирландии и Уэльса, наследниках Дагды и Талиесина, чья музыка сильнее меча и короны.

Во время путешествия в Срединное царство в поисках нот вместе с Иванушкой и Хули-цзином, друзья тоже говорили ему о великих певцах и сказителях, живущих в разных землях. О кельтах, что поют свои баллады у священных дубов. О бардах, чьи арфы заставляют королей плакать. Иванушка смеялся: «Вот бы тебе, Ацамаз, послушать их! Твоя свирель заговорила бы на новом языке!»

Хули-цзин, мудрый юноша-лис, добавил: «Музыка не знает границ, друг мой. Корни лучших мелодий уходят глубоко в землю разных стран. У нас говорят: если хочешь лучше понять свою музыку – узнай чужую».

Иванушка пересказал Ацамазу и Хули-цзину историю о Робин Гуде и его друзьях, которую слышал от лебедя. Тогда эти слова прошли мимо ушей юного нарта. Но теперь вспомнил, когда его собственная страна задыхалась в тисках лжи и страха, а он оказался в растерянности.

«Может быть, я разучился слышать главное, – думал Ацамаз, лёжа на боку у костра и глядя на пылающее пламя. – Может быть, чтобы найти голос правды для нартов, мне нужно услышать, как звучит правда у других народов. Может быть, стоило бы повидаться и с тем Робином. Посмотреть, как он воюет, как людей поднимает на борьбу. Правда ведь везде одинакова, да пути к ней могут быть и разными. У нас свои, у англичан свои…»

С этими мыслями Ацамаз уснул. Вероятно, уставший от тревог и разочарований последних дней мозг хотел найти успокоение в приятных моментах прошлого, и Ацамазу снилось, как лесные звери слушают его свирель, а затем играют с ним, как маленькие дети, снилась Агунда, поход в далекую страну за нотами мелодии для Агунды, его друзья Иванушка и Хули-цзин. Но потом они куда-то пропали, и Ацамазу стало холодно. Ему снилось, что он лежит у ярко горящего очага в своей башне, укрытый десятью толстыми одеялами, и они не могут его согреть. Внезапно стало нестерпимо жарко. Ацамаз хотел вскочить, сбросить с себя одеяла и выйти из башни, но не мог и пошевельнуть пальцем. Тут откуда-то засиял яркий свет, и Ацамаз, проснувшись, открыл глаза.

Солнце уже было высоко. Ацамаз по-прежнему лежал у вчерашнего костра, но местность вокруг была незнакомой. Юноша вскочил на ноги и еще раз огляделся вокруг. Ночью местность выглядела совсем по-другому. Он в недоумении посмотрел на коня, но конь и сам растерянно молчал, осматриваясь по сторонам и изучающее нюхая воздух. Он тоже не понимал этой местности. Дорога, по которой они ехали, словно растворилась с первыми лучами солнца, и даже его волшебное чутье терялось, не в силах найти верный путь.

Ацамаз тоже принюхался. Это был воздух с ароматом трав, влажной листвы, грибов и речной прохлады. Так пахнет лес после дождя, но не тот лес, к которому привык Ацамаз.

«Это сон или явь? – думал Ацамаз. – Если сон, то почему воздух пахнет так по-земному? Если явь, то как я оказался так далеко от родных гор?»

Он подошел к коню и, успокаивая, провел рукой по его большой шее.

Конь повернул свою голову, уткнулся мордой в лицо хозяина и пригнул голову, давая надеть на себя сбрую.

Обладая способностью видеть некоторые силы природы в их человеческом облике и разговаривать с ними, они увидели, как к ним приближается легкий ветерок, – не Уадымс, но такой же добрый и юный. Он был в образе юной девы, в легком, как у Уадымса, длинном плаще из тонкой ткани, который развевался в воздухе вслед за ней в полёте, только цвет его был светло-зеленый, почти бледно-салатовый, с узорами из цветов и трав. Она дружелюбно повеяла на них приятной прохладой и своим дуновением показала, куда надо идти.

Ацамаз так и поступил. Взял коня под уздцы и пошел…

Вскоре Ацамаз и его скакун оказались на опушке зеленого леса. Высокие дубы вздымали свои кроны прямо к небу, их могучие стволы не смогли бы обхватить и двое взрослых людей! Солнечные лучи пробивались сквозь листву золотыми стрелами, и в их свете танцевала лесная мошкара. Пахло медом, вереском, лесными цветами и еще чем-то древним, надежным, спокойным. Путники не знали, где оказались, но чувствовали, что это хорошее место, место, где можно доверять ветерку, цветам и травам.

Ацамаз ступил под сень большого дуба. И в тот же миг почувствовал, как амулет Хули-цзина на груди – тот самый, нефритовый, с драконом и персиком – стал теплым, словно живой, и по коже разлилось его приятное тепло.

Ацамаз улыбнулся впервые за много дней.

– Ты хочешь сказать, мы там, где надо? – спросил он у амулета.

Нефрит молчал, но тепло было ответом.

Лес жил своей жизнью. Где-то стучал дятел, шуршала в листве белка, легкий ветерок, который привел сюда всадника и скакуна, теперь шелестел в листьях деревьев.

Юноша потрогал кору дуба. Она была реальной, шершавой под пальцами. Но воздух… Нарт ещё раз обратил внимание, что вместо знакомой прохлады гор, запаха снега и камня чувствует, как пахнет землёй, сырой и тёплой. Ацамаз закрыл глаза. «Где же я?» – снова подумал он. Но вместо ответа в памяти всплыли слова Хули-цзина: «Музыка не знает границ…»

Ацамаз достал свирель. Он не знал, зачем это делает – то ли хотел поблагодарить незнакомый лес за приют, то ли проверить, как зазвучит его музыка в этом новом, неведомом мире, то ли просто душа просила выплеснуть то, что накопилось за дни скитаний, тревог и неожиданных открытий.

Он поднес свирель к губам и… замер. Искусный воин и музыкант впервые в жизни не знал, что играть. Конь ткнулся мордой в его плечо, подбадривая. Легкий ветерок чужой страны снова обдал лицо юноши прохладой, словно говорил: «Не бойся, пробуй».

Ацамаз закрыл глаза и начал играть. Звуки свирели полились сперва осторожно, словно изучая неведомый мир, в котором оказались, но по мере звучания все больше осваивались и звучали более уверенно. Сначала звук свирели был тихим, неуверенным. Но потом уже плыл над поляной, пробираясь сквозь листву, касаясь травы, обнимая стволы деревьев. А вот в игру вступили другие ноты, чистые, прозрачные, как горный ручей.

И лес откликнулся. Птицы умолкли, не желая упустить ни одной ноты. Они сидели на ветках, склонив головки набок, и слушали. Белка замерла у своего дупла, прислушиваясь. И тут из-за деревьев и кустов стали выходить звери – сперва осторожно, недоверчиво, а потом расселись вокруг Ацамаза и с наслаждением слушали, и в их глазах зажигался тот же свет, что и у лесных зверей в Стране Нартов.

А музыка все лилась.

В ней слышалось все: и негромкий голос постигшего жизнь старика, и плач ребенка, оставшегося без матери, и радость любящих людей, встретившихся после разлуки... Грохот камнепада в горах и тихий шелест травы на рассвете, звон мечей и струнный перебор фандыра, крики битвы и шепот молитвы...

Звери выходили из леса.

Сначала робко, прячась за стволами, потом смелее. Пришел старый лось с могучими рогами, остановился в двадцати шагах, слушая, только уши его чуть подрагивали в такт мелодии. Даже лиса, всегда осторожная, вышла на открытое место и легла, положив морду на лапы, глядя на музыканта хитрыми глазами сквозь полуприкрытые веки.

А музыка все звучала. Ацамаз, казалось, дышал музыкой. И когда последняя нота растаяла в воздухе, долго еще стояла тишина — благоговейная, полная, живая.

Потом лес отблагодарил гостя своей лучшей музыкой!

Птицы запели все сразу, каждая свою партию, но в концерте слышалась небывалая гармония.

– Ты слышишь? – спросил он коня тихо.

Конь взглядом ответил ему:

– Ещё бы!

Он тоже с удовольствием слушал пение птиц.

И тут за спиной Ацамаза послышался негромкий, но полный удивления и восхищения голос:

– Ну, братцы... Такого я в жизни не слыхивал.

Ацамаз обернулся.

Вокруг него стояли люди. Их было много, и все в зеленых плащах и с луками за спиной, с насторожёнными лицами. Впереди – рыжебородый, с веселыми глазами и хитринкой во взгляде.

– Тихо, парни. Гость не с мечом, а с дудочкой, – он указал на свирель.

– Кто ты такой, парень? – спросил он, обернувшись к Ацамазу. – И где ты научился так играть? У нас в Англии такие мелодии отродясь не играли.

Ацамаз посмотрел на него, на его людей, на лес, принявший его музыку, – и вдруг понял, что судьба привела его именно туда, куда нужно.

– Я не знаю, где я, – сказал он негромко. – И что привело меня сюда. Я – Ацамаз, нарт, из Страны Нартов, – сказал он. – Нотам меня обучали хорошие учителя. А играть научила сама жизнь.

Рыжебородый усмехнулся и оглянулся на своих.

– Жизнь, говоришь? Жизнь – штука мудрая. Меня зовут Робин. Робин из Локсли. Мы в Шервудском лесу. Это – моя вольница. Добро пожаловать, если не врешь. Будем знакомы, нарт Ацамаз.

Так Ацамаз встретил Робин Гуда, просто доверившись дороге и доброму ветерку.

Ведя своего коня под уздцы, Ацамаз вместе с Робином и его друзьями пошёл далеко в глубь леса, где на довольно большой поляне раскинулся лагерь лесного разбойника и его людей. На краю поляны, со стороны леса, горел костер.

Лагерь вольных стрелков раскинулся далеко от проезжих дорог, в глубине Шервудского леса, на поляне, окруженной вековыми деревьями. Когда Ацамаз со своим конем в сопровождении Робина и его друзей пришли сюда, к костру на краю поляны, солнце уже успело позолотить верхушки деревьев, а лагерь уже почти проснулся. В утреннем свете хорошо видны шалаши и навесы, сколоченные из веток и прикрытые плащами. Чуть подальше стоят несколько шалашей побольше, крытых шкурами. Это жилища семейных: тех, кто пришёл в лес не один, а с жёнами и детьми. Тут же сушится на ветках одежда.

Слышно журчание воды – значит, недалеко в лесу протекает небольшая речка. На плоских камнях около шалашей разложены для просушки сети и верши. Рядом привязаны четыре бойкие овцы с белоснежной шерстью – единственное молоко для малышей.

Лагерь большой, похоже, здесь живет больше сотни людей, и всех надо накормить, обогреть. У противоположного края поляны вокруг такого же небольшого костра с большим медным котлом с утра пораньше хозяйничают женщины. Вокруг них возятся дети – кто помогает, кто просто путается под ногами. Неподалеку стоят грубо сколоченные, но крепкие и основательные дубовые столы и скамьи. На них уже была расставлена вся утварь. Она была простой, деревянной или глиняной. Это были миски и котелки, кубки и кружки, а между ними были большие плоские тарелки для общих блюд.

Мария, красивая женщина в бедной одежде, помешивает большой ложкой в котле суп из даров леса и время от времени пробует его на вкус.

Неподалеку от костра сидят вольные стрелки – кто на поваленных стволах, кто прямо на траве, подстелив плащи.

– Хорошо у вас, – говорит Ацамаз. – Дружно.

– В лесу по-другому нельзя, – отзывается Вилл Скарлет. – Один пропадёшь, а вместе – сила.

– Только сила эта всё равно в лесу сидит, – задумчиво замечает кто-то из стрелков. – А за опушкой – лорды, шерифы, несправедливость…

Наступила неловкая тишина.

Робин Гуд отложил арбалет в сторону, слегка расслабил ворот своего плаща и внимательно посмотрел на гостя. Рядом с ним, опершись на огромный лук, стоял Литл Джон – верзила ростом в добрых два с половиной метра. Чуть поодаль расположился брат Тук, круглолицый монах с веселыми глазами и объемистым брюхом, которое никак не вязалось с монашеским обетом воздержания. Там же сидели и другие друзья прославленного доброго разбойника – Вилл Скарлет, Мач, сын мельника, и еще с полдюжины обветренных, жилистых людей.

– Значит, тебя зовут Ацамаз, – начал Робин неторопливо. – Имя чудное, на наш слух непривычное. Ты говоришь, нарт. А где эта земля — Нартия? За морями? За горами?

– Моя страна называется Страна Нартов, она находится далеко отсюда, но я даже не могу сказать, в какой стороне, потому что никто из нартов не путешествовал настолько далеко, – ответил Ацамаз. – У нас высокие снежные горы, вершины которых глядят поверх облаков, а реки текут так быстро, что местами даже большие камни поют на перекатах.

– Камни поют? – фыркнул кто-то из стрелков. – Это ж надо так загнуть!

– У каждого народа свои чудеса, – спокойно ответил Ацамаз. – У вас тоже, наверное, есть чудеса, в которые не поверят люди в дальних землях.

Робин усмехнулся, оценив достойный ответ.

– Ладно, допустим. Что привело тебя в наши края? Говоришь, дорога? Дороги в дальние края завести могут, но – перенести… Тут либо судьба, либо колдовство, либо и то и другое вместе.

Мария громко сказала:

– Суп готов. Марта, дети, разложите еду.

Другая девушка, помладше, Марта, помощница Марии, и старшие дети продели длинный прочный шест в ушки котла, взяли его с огня и понесли к столу, где большими деревянными половниками разливали по мискам каждому его порцию. Перед тем как сесть за стол, Робин часто приглашал гостей или случайных путников разделить с ними трапезу. Это было проявлением лесного гостеприимства. Когда всё было готово, он пригласил Ацамаза разделить завтрак с ним и его вольницей, и они продолжили беседу, сидя за столом.

Суп из даров леса получился на славу – горячий, сытный, сделанный с заботой. С ним подавали жаркое из оленины. Оленина в вольнице Робин Гуда была не обычной едой – олень в Англии был королевским заповедным зверем, и охота на него считалась серьезным преступлением. Но время от времени Робин заваливал оленя и рёвом рога созывал своих стрелков на пиршество. Совместное поедание оленины было для них символом свободы и бунтарского духа.

На столе был хороший белый хлеб, и довольно много. В Англии белый хлеб был для простого люда настоящим сокровищем! Но накануне разбойники Робина основательно пощипали королевских торговцев.

– Кто ты будешь? — спросил Вилл Скарлет, парень с острым взглядом и быстрыми движениями. – Крестьянин? Воин? Купеческий сын?

– Я музыкант. И воин. Мы все воины. Но у многих из нас есть и свой дар. Мой дар – играть на этой свирели.

Несколько стрелков, из тех, кого не было во время встречи на опушке леса, переглянулись с усмешкой, но Робин сказал им:

– Не смейтесь, парни. Мы слыхали, как он играет.

Затем снова повернулся к Ацамазу и сказал, обращаясь к нему, но достаточно громко, чтобы слышали и остальные:

– И увидели, что есть такая музыка, под которую не зазорно плясать и самим горам.

Затем тихо добавил:

– Но скажи, Ацамаз... Что ты ждал найти в нашем краю?

Ацамаз посмотрел на Робина. Его светлое, обветренное лицо было печальным, с глубокими тенями под глазами.

– В Стране Нартов сейчас большая беда. К нам пришел враг, который ведет себя не как враг. Он говорит правильные слова, но за ними идёт беда. Та беда, когда враг входит в твой дом под видом друга, садится за твой стол и начинает управлять твоей жизнью, а ты этого даже не замечаешь, пока не становится поздно.

– Ого, – хмыкнул Литл Джон. – Это нам знакомо. В Ноттингеме тот же шериф – тоже вроде свой, а на самом деле – хуже чумы.

Ацамаз коротко рассказал о Мукаре, о страхе, который тот посеял в Стране Нартов, о том, как алдары отняли землю у крестьян, как люди боятся открыть рот.

Вилл Скарлет мрачно сказал:

– Знакомо до слез. У нас в Англии то же самое. Шериф Ноттингемский и его люди — те же алдары. Крестьян сгоняют с земли, огораживают общинные пастбища, чтобы овец пасти — шерсть нынче дорога. А люди пухнут с голоду.

Робин Гуд подбросил ветку в костер.

– У нас тоже сказки слагают, только не про героев, а про нас, разбойников. В балладах поется, как мы грабим богатых и отдаем бедным. Йомены — свободные крестьяне, те, кто не согнул спину перед лордами — вот кто наши братья. Шериф рыщет по лесам, ловит наших людей, вешает на перекрестках. А мы всё равно приходим снова.

Литл Джон задумчиво сказал:

– Угнетатели везде одинаковы, друзья мои. Что в вашей Нартии, что в нашей Англии — везде богатые отнимают у бедных плоды их труда. Везде знать забирает лучшие земли. Везде суд судит по монете, а не по правде.

Он помолчал, потом добавил тихо:

– И значит, борьба против них должна быть одинакова. Но вот вопрос: какой ей быть?

Робин Гуд подался вперёд, глаза его блестели в свете костра.

– Я тебе скажу, Литл Джон. Я двадцать лет в лесу живу, и знаю одно: с волками жить — по-волчьи выть. Шериф посылает стражников — мы их стрелами встречаем. Едет сборщик податей — мы его поджидаем у моста. Монахи везут золото в аббатство — мы его забираем и раздаем вдовам и сиротам.

Он повернулся к Ацамазу:

– Ты говорил, Мукара — одноглазый великан. Так покажи нам дорогу, Ацамаз! Я приду в вашу страну, возьму добрых стрелков, и мы будем бить его людей повсюду. Одного стражника убрали – другим страшно. С алдара сняли голову – остальные призадумаются, стоит ли Мукаре служить.

Ацамаз покачал головой:

– Я слушал тебя, Робин, и думал. Ты говоришь: убей одного – испугаются десять. Но приходит новый стражник, еще злее прежнего. Ты говоришь: забери золото у монахов – и бедные сыты будут. А завтра монахи соберут новое золото с тех же бедных. В Стране Нартов тоже так пробовали – не помогло.

Робин нахмурился.

– А что же ты предлагаешь?

Ацамаз опустил голову на мгновение, потом поднял.

– Не знаю, Робин. Я пока не знаю. Но я здесь, чтобы понять ваш путь. Посмотреть, как вы воюете, как держитесь вместе, как не теряете надежду. Может быть, тогда я пойму, что делать в моей стране.

Робин пытливо всмотрелся в лицо Ацамаза и увидел в его глазах такую же боль за свой народ, какую испытывал сам.

– Что ж, гость, – сказал он. – Оставайся. Посмотри, как мы живем. Послушай наши песни. А там видно будет.

Тут в разговор вступили другие. Разговор пошел свободнее, без напряжения первого часа.

– Скажи-ка, Ацамаз, – спросил брат Тук, вспоминая игру Ацамаза. – Из чего сделана твоя дудочка? Золотая, никак? Не боишься, что украдут?

– Это – свирель. Она сделана из золота, да не простого. Подарок отца. А он получил ее от Афсати – нашего небесного покровителя лесных зверей. В ней сила всей природы. Можно ли её украсть… не знаю… – ответил Ацамаз и многозначительно добавил:

– Никто не пытался…

– А ты сам, Ацамаз, — спросил Вилл Скарлет, прищурившись, – чего хочешь ты сам? Власти? Богатства? Убить Мукару и занять его место?

Ацамаз посмотрел на него с такой горькой усмешкой, что Вилл отвел глаза.

– Я хочу, чтобы дети не боялись играть на улицах. Чтобы юноши и девушки не боялись петь и танцевать, показывая красоту своего голоса и танца, чтобы никто не боялся выражать свою радость, и, главное, чтобы у нартов были поводы и причины для этого чувства! Чтобы старики не шептались по углам, а громко говорили правду на ныхасе. Чтобы Урузмаг проснулся и увидел, что творится у него под носом. Я не хочу власти. Я хочу гармонии.

– Гармонии, – повторил Робин задумчиво. – Красивое слово, только вот беда: с гармонией против зла не пойдешь. Зло гармонии не понимает, ему нужен кулак.

– Знаю, – Ацамаз опустил голову. – Потому я здесь. Чтобы понять, как соединить музыку и меч. Чтобы победить Мукару, но не стать таким, как он.

Стрелки притихли. Костер догорал. Ацамаз сел на свое место и погрузился в свои мысли.

Робин хлопнул в ладоши:

– А знаете, парни, кого нам не хватает в нашем лесу, чтобы как следует поприветствовать гостя? – он обвел взглядом своих людей. – Алана! А ну-ка, позовите сюда Алана-из-Долины!

Глава 13. Алан из Долины

Робин обвёл взглядом своих людей, сидевших вокруг разгорающегося костра.

– А знаете, парни, кого нам сейчас не хватает, чтобы как следует встретить гостя? Алана. Он как раз где-то рядом ходит, я слышал арфу.

Ацамаз вопросительно посмотрел на Робина.

– Это наш менестрель, – пояснил Робин. – Странствующий музыкант, каких свет не видывал. На арфе играет так, что аж душа замирает. Мы его в лесу повстречали при занятных обстоятельствах. Он теперь с нами, делит и хлеб, и опасность.

Он посмотрел по сторонам.

– Эй, Алан! Подойди-ка к огню, брат!

Из-за густых кустов орешника, что росли у края поляны, действительно послышались лёгкие шаги. Через минуту к костру вышел высокий, стройный юноша в ярко-алом плаще, с длинными русыми волосами, ниспадающими на плечи. В руках он бережно нес небольшую арфу, украшенную искусной резьбой. Юноша глядел на мир с какой-то тихой радостью своими большими серыми глазами, словно знал о жизни больше, чем положено знать в его годы.

Он кивнул всем сразу, но взгляд его сразу остановился на незнакомце в странной одежде.

– Видишь, – сказал Робин Алану, – у нас гость из далеких земель. Если бы ты слышал, как он играет на своей свирели... Лес просто замер, даже дикие звери вышли послушать его!

Алан остановился, внимательно посмотрел на Ацамаза.

– Из далеких земель? – голос у него оказался чистым и мелодичным. – Позволишь ли узнать твое имя?

– Ацамаз из Страны Нартов.

– Алан-из-Долины. Бродячий певец, счастливый тем, что нашел приют и друзей в этом лесу. Но как ты сюда попал?

– Я не знаю, – простодушно ответил Ацамаз. – Я слышал о вас, но даже не знал, правда это или выдумка. Слышал, что вы защищаете бедных и хотел узнать вашу правду, может, и она чем-то поможет нашим людям, и неведомая сила перенесла меня в ваш лес, в Шервуд.

Робин улыбнулся и обратился к Ацамазу.

– Мы в Шервуде тоже уважаем музыку. Не меньше, чем добрый лук и меткую стрелу.

Алан кивнул и протянул Ацамазу крепкую руку – мозолистую от струн, но тёплую.

– Рад тебя видеть у нашего костра, Ацамаз, – сказал он. – Если Робин говорит, что ты великий музыкант, значит, так и есть. Эти ребята не любят пустых слов.

Ацамаз пожал руку и кивнул. Алан сел прямо на поваленное дерево у огня, положил арфу на колени и посмотрел на угли, которые дышали красным жаром.

– Робин, – сказал Ацамаз. – В Стране Нартов нельзя доверять никому. Лазутчики Мукары следят за каждым, высматривают, вынюхивают, кто чем занят, кто с кем встретился, кто что сказал. А у вас нелады с шерифом, он хочет вас схватить. Почему же ты мне так легко поверил? Вдруг я лазутчик вашего шерифа.

Робин рассмеялся:

– Ацамаз, не сочти за пустое бахвальство, но я и мои люди – не глупцы. Мы уже целые годы живем в лесу и знаем природу, понимаем ее язык. Мы слышали, как ты играешь, видели, что лесные звери доверчиво вышли к тебе, чтобы лучше послушать твою музыку. Пойми меня правильно, Ацамаз, если лиса, всегда осторожная и хитрая, выходит и ложится у ног чужака – значит, чужак не несет зла.

– Мы давно тебя приметили, Ацамаз, – сказал Литл Джон. – И увидели, что чужак не прячется, не крадется. Он выходит на поляну открыто, ведя своего коня. Он не пугается, когда появляются наши лучники, а смотрит прямо в глаза.

Вилл Скарлет добавил:

– Лазутчик шерифа вел бы себя иначе: нервничал, оглядывался, пытался бы выведать какие-то секреты, а не рассказывал бы о своей стране и беде. Ты без утайки рассказал о своей беде, о Мукаре, о страхе в Стране Нартов, о своих сомнениях. Ты не притворяется кем-то другим, не выдумываешь какие-то легенды.

– Робин, сам проживший жизнь, полную обмана и предательства, умеет отличать ложь от правды. Он увидел, что ты говоришь от сердца, – тихо сказал Алан. – Хочешь, расскажу, как я сам сюда попал? Может, лучше поймёшь нашу правду и наше дело.

Ацамаз молча кивнул. Алан легко коснулся струн, и они ответили коротким печальным вздохом. Он поднял глаза на всех, кто сидел у костра, и заговорил своим чистым, мелодичным голосом, словно пел старинную балладу, только своими словами, ничего не пропуская:

– Я был влюблен в самую красивую девушку в мире и от радости носил такой же ярко-алый красный наряд, самый что ни на есть прекрасный и весёлый алый. Как-то я заметил Робина Гуда, он стоял в лесу под зелёным деревом, а он заметил меня. На следующее утро я узнал, что девушку, которую я любил, должны силой отдать старому богатому рыцарю. Я в отчаянье выбросил свой алый плащ, который носил днём раньше, чтобы не напоминал мне о счастливых временах, и пошел прочь, куда глаза глядят, навстречу погибели.

Тут ко мне подступили Маленький Джон и Ник, сын мельника, увидев их, я сразу натянул свой лук и крикнул: «Стойте, что вам от меня нужно?»

«Ты должен немедленно идти к нашему хозяину, прямо под то зелёное дерево в лесу», – был ответ.

И меня отвели к Робину. Он снова стоял среди деревьев, и увидел меня, того же самого парня, что еще вчера был такой веселый, а сегодня шёл по этой же дороге поникший, совсем разбитый. И, когда я предстал перед смелым Робином, он спросил меня очень учтиво: «Есть ли у тебя хоть какие-то деньги, чтобы поделиться с моими весёлыми парнями и со мной?». «У меня нет денег, – ответил я, – только пять шиллингов и одно кольцо. Я хранил их целых семь долгих лет, чтобы надеть это кольцо на своей свадьбе. Я должен был жениться на своей девушке, но вчера её отняли у меня и хотят отдать старому рыцарю. От этого моё бедное сердце просто разбито». «Как твоё имя?» – спросил тогда Робин Гуд. Я ответил: «Моё имя – Алан из Долины». «Что ты мне дашь, – сказал Робин Гуд, – если я помогу тебе вернуть твою любовь?» Я ответил, что у меня нет ни денег, ни золота, ни другой платы, но я поклянусь на святой книге быть его верным слугой до конца дней. Тогда Робин спросил, сколько миль до моей любимой? Я ответил, что всего пять маленьких миль. Тогда он взял мою арфу и без промедления бросился через равнину, не останавливаясь ни на секунду, пока не достигли этой церкви.

«Что ты здесь делаешь?» – воскликнул епископ. «Я лучший арфист во всей северной стране», – ответил Робин Гуд. Тут вошёл богатый рыцарь, пыжась от важности, он был уже совсем старым, а следом за ним – моя любимая девушка, такая милая, такая изящная, что даже в охватившем её горе и отчаянии сияла, словно чистое золото.

«Это совсем не подходящая пара, – громко сказал Робин Гуд. – Но, раз уж мы все пришли в церковь, пусть невеста сама выберет себе того, кого по-настоящему любит». Тут он приложил рог к губам и протрубил. И сразу двадцать четыре смелых лучника прибежали сюда. Когда они вошли на церковный двор, маршируя все ровным строем, первым среди них был я, Алан из Долины, и я подал смелому Робину его собственный лук.

«Вот это твоя настоящая любовь, – сказал Робин, – молодой Алан. И вы будете обвенчаны прямо сейчас, в это же самое время, прежде чем мы все уйдём отсюда». «Этого не будет, – возразил епископ, – твоё слово здесь не имеет силы. Их должны трижды огласить в церкви, как требует закон нашей земли».

Робин Гуд тут же сорвал с епископа его одеяние и надел его на Маленького Джона. Когда Маленький Джон вошёл в церковный хор, все люди начали громко смеяться. А он спросил их семь раз подряд в церкви, на всякий случай, вдруг трёх раз окажется мало: "Молодая, согласна? Повтори семь раз, чтоб все услышали и поняли".

Так и было, друзья мои. И с тех пор я – верный человек Робина Гуда из Шервудского леса. А теперь у нас с Элен уже три сына! Вот и вся история!

Алан замолчал и снова коснулся струн, на сей раз их ответ прозвучал светлее. Потом арфист посмотрел на Ацамаза и сказал:

– Теперь твоя очередь, нарт. Расскажи, что привело тебя сюда через столько земель и снов. Но прежде, сыграй нам на своей свирели. Я тоже хочу услышать, как звучит музыка ваших гор в нашем лесу.

Ацамаз сидел молча, глядя на красные угли. После всего, что случилось за последние дни – после разговора с Сырдоном, после странного сна-яви, после встречи с чужим лесом и своей музыки, что собрала вокруг зверей, – слова Робина и рассказ Алана легли на душу ровно и спокойно. Он медленно кивнул, взял в руки золотую свирель и тихо сказал:

– Хорошо. Слушайте тогда и вы. Я сыграю вам то, что накопилось в моем сердце. А потом, если захотите, расскажу, зачем пришёл. Может, вместе поймём, как соединить свирель и лук, чтобы разбудить тех, кто спит под гнётом лжи.

И над поляной Шервудского леса полилась тихая, но сильная мелодия золотой свирели Ацамаза. В ней было всё, чем пылала душа юного нарта: боль за свой народ, тоска по дому, печаль от слов Аминон, тревога за спасенного Æндона, преклонение перед мудростью Сырдона...

Люди у костра слушали, погрузив все свои чувства в звуки музыки. Робин сидел, не шелохнувшись, и, казалось, воочию видел всё, что произошло с Ацамазом в последние дни, душой переживая обуревавшие юношу чувства. А Алан из Долины просто закрыл глаза. Пальцы его, привыкшие к струнам, чуть подрагивали на коленях, словно сами собой запоминали эту музыку, раскладывали её на ноты, вплетали в ещё не рождённую песню. Когда последний звук растаял в воздухе, тишина держалась ещё долго...

Так, в разговорах прошел весь день. Наступил вечер. Костер трещал, выбрасывая искры в темное небо. Где-то в чаще ухнула сова.

– Ладно, – Робин хлопнул себя по коленям и встал. – Поздно уже. Завтра поговорим. А ты, Ацамаз, ложись спать. Женщины уже приготовили тебе постель. Литл Джон покажет тебе.

– Спасибо, – Ацамаз поднялся, – Вы добрые люди.

– Добрые-то добрые, – сказал Литл Джон, – Только ты завтра еще расскажи. Про вашего Сырдона, про Шатану... интересно больно. Чужие вы, а будто свои.

– Потому что правда везде одна, – ответил Ацамаз. – И горе одно. И надежда одна.

Лес вокруг жил своей ночной жизнью. Где-то далеко завыл волк – но это был не страшный вой, а скорее перекличка. Литл Джон проводил Ацамаза до места и тот впервые за долгие месяцы уснул спокойно.

Глава 14. Битва в Шервудском лесу

Лес вокруг жил своей ночной жизнью. Где-то далеко воем перекликались волки. Литл Джон проводил Ацамаза до места, и тот впервые за долгое время уснул под крышей над головой.

Едва первые лучи рассвета пробились сквозь густую листву древних дубов Шервуда, как тишину разорвал резкий, тревожный звук рога. Отрывистый зов опасности прозвучал трижды. Лагерь Робина вскинулся в один миг. Из шалашей, укрытых под ветвями, выскакивали вольные стрелки, хватаясь за луки и мечи. Литл Джон, огромный, как скала, уже стоял у костра, натягивая тетиву своего могучего лука. Брат Тук, монах с пузом, но с руками, привыкшими к посоху-дубинке, выругался по-церковному и схватил топор. Вилл Скарлет и Мач, сын мельника, вынырнули из-за кустов, готовые к бою. Робин Гуд, рыжебородый предводитель, с арбалетом в руках, глаза его горели решимостью.

– Шерифовы псы! – крикнул дозорный с рогом с верхушки самого высокого дерева. – Их с полсотни, идут по тропе с севера, в железе и с копьями!

Послышался голос Робин Гуда:

– Сколько?

Из-за деревьев вылетел запыхавшийся дозорный, тот самый, что сидел на сосне:

– Сотня! Может, больше! Шерифовы псы, идут по старой дороге, в железе и с копьями! До полудня будут здесь!

Ацамаз проснулся мгновенно. Сердце его, привыкшее к битвам, забилось ровно и сильно. Он вскочил, накинул бешмет, висевший у изголовья постели, и схватил свои меч и стрелы – те самые, что служили ему и в Стране Нартов. Золотая свирель осталась в суме у постели: сейчас время не для мелодий свирели, а для звона стали. Конь его, мудрый и верный, уже фыркал в жажде боя, чуя запах железа и пота чужаков. Ацамаз оседлал его одним прыжком и выехал на поляну.

– За мной, братья! – прогремел Робин, и голос его разнёсся по лесу, как в старых балладах о добрых разбойниках. – В зелёный лес, под сень дубов! Там мы их встретим, как всегда – стрелами и хитростью, а не открытым боем на равнине!

Они помчались сквозь чащу – лёгкие, как ветер, и бесшумные, как тени. Ацамаз скакал рядом с Робином, конь его ступал уверенно, не ломая веток. Впереди, за поворотом тропы, уже слышался топот сапог и бряцанье доспехов: люди шерифа шли плотным отрядом, в кольчугах, с копьями наперевес, под знаменем Ноттингема. Их было много – шериф не поскупился, зная, что в Шервуде прячется сама справедливость. Он сам скакал впереди на вороном коне, толстый, самодовольный, в богатых доспехах, которые ярко блестели на солнце.

– Прочешите лес! – скомандовал он, и лесное эхо подхватило его голос. – Найдите их логово! Сегодня мы покончим с этими разбойниками раз и навсегда! Одна голова – один золотой!

– Стойте, разбойники! – заорал командир отряда, высокий рыцарь в шлеме с плюмажем. – Именем шерифа сдавайтесь!

Рыцари рассыпались по опушке, въехали в сам лес, под сень деревьев. Здесь им были не очень-то уютно: доспехи цеплялись за ветки, а кони спотыкались о корни деревьев.

– Ждите, – приказал Робин. – Пусть подойдут поближе. Наша сила – в терпении.

Стрелки неподвижно замерли за каждым деревом, за каждым кустом. Казалось, что никто даже не дышал. Никто не шевелится. Только их зоркие глаза неотрывно следили за врагом.

Первый отряд стражников проехал совсем рядом, в десятке шагов от засады. Робин выпустил первую стрелу. Свист – и первая стрела вонзается в шею крайнего всадника.

Это было командой. Лес взорвался свистом стрел, криками раненных и лязгом мечей. Стрелы вольных стрелков вылетели из-за деревьев, как рой ос. Литл Джон выпустил свою – и огромный лучник в первом ряду рухнул, как подкошенный дуб. Робин крикнул:

– Бейте, парни! За бедных, за вдов, за зелёный лес!

Стражники стали валиться с коней, не понимая, откуда летит смерть. Испуганные кони вставали на дыбы и стали метаться между деревьями, топча чужих и своих.

Ацамаз, незнакомый с тактикой добрых разбойников, выехал на открытое место у тропы, где деревья расступались, и конь его встал на дыбы, как во время сражений, в которых юноше довелось биться, защищая Страну Нартов, начиная с битвы против войск Мисир-алдара, в которой Ацамаз сражался еще будучи младенцем, сосущим грудь матери. Именно после этой битвы мать нартов мудрая Шатана провозгласила, узнав, кто сражался храбрее остальных: «Нарты, вы все – мои дети, но этот бесстрашный и могучий младенец достоин быть моим любимым сыном!»

Юноша-нарт взмахнул мечом с холодной отвагой воина, знающего, за что сражается. Первый стражник, бросившийся на него с копьём, получил удар плашмя по шлему: Ацамаз выбил оружие и сбил врага с ног, так что тот покатился в кусты, оглушённый. Второй, с мечом, напал сбоку – Ацамаз повернул коня одним движением колен и нанёс ответный удар, сломав клинок врага и отбросив его в сторону. Третий, увидев, как легко пали его товарищи, закричал от страха и бросился бежать, но Ацамаз догнал его на коне, схватил за ворот и швырнул в грязь у тропы.

– Не смейте топтать этот лес! – прогремел Робин. – Здесь правит не шериф, а свобода!

Он был бесстрашен. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда стрела просвистела у самого уха.

Конь Ацамаза кусал и бил копытами тех, кто подбирался слишком близко, а сам Ацамаз рубил и отражал удары, не давая врагам сомкнуть ряды. Один стражник, пытавшийся ударить его в спину, получил такой толчок задними копытами коня, что полетел в овраг и больше не поднялся. Но Ацамаз не добивал лежачих – он сражался честно, но без кровожадности.

Робин, заметив, как Ацамаз щадит поверженных, крикнул своим, перекрывая звон стали:

– Бейте крепко, парни, но не добивайте поверженных и бегущих! Пусть бегут и понесут весть: «В Шервуде разбойники настолько сильны, что могут позволить себе милосердие к поверженному врагу».

Стрелы вольных стрелков косили врагов, как серп – траву. Литл Джон одним ударом кулака свалил двоих. Робин метким выстрелом выбил меч из руки командира. Люди шерифа дрогнули: их было много, но лес был против них – ветви хлестали по лицам, корни цепляли за ноги, а из-за каждого дуба летела стрела.

Наконец, командир с окровавленным плечом, крикнул:

– Отходим! Мы довольно их потрепали! – хотя потерь у людей шерифа было явно больше, чем у разбойников Робина.

Шериф, успевший своевременно улизнуть с первыми свистами стрел, бесновался на опушке:

– Трусы! Черви!..

Робин скомандовал своим:

– Собирайте трофеи. Оружие, броню, деньги – всё в общий котёл. Коней – в лагерь, там решим, кому они нужнее.

Стрелки обошли поле боя, сняли с убитых кольчуги, мечи, кошельки...

Ацамаз смотрел на лес, усеянный телами погибших. К нему подошел Робин Гуд:

– Ну как, горец? Не разонравилась наша война?

– Странная она, – честно ответил Ацамаз. – У нас бьются лицом к лицу. А тут... из-за деревьев, из-за кустов... Как на зверей охотишься.

– А мы и есть звери, – усмехается Робин. – Мы для них – дикие звери, которых надо травить. А они – для нас.

Робин Гуд вернулся в лагерь победителем. Но эта победа ничуть не радовала его сердце.

Вольные разбойники уже подходили к поляне, когда из-за кустов орешника и старых дубов послышались сначала радостные, а потом встревоженные голоса. Женщины и дети, что прятались глубже в лесу во время боя, увидели своих. Сначала раздался крик радости:

– Идут! Наши идут! Шерифовы псы бежали!

Но радость быстро сменилась тревогой. Из чащи выбежали женщины, а следом за ними – дети. Впереди всех была Мэрион[1], высокая и статная, с корзиной чистых тряпок и кувшином мёда в руках. Рядом с ней – жена брата Тука, крепкая, как дубовая бочка, и две молодые вдовы, чьи мужья уже давно спали под зелёными дубами Шервуда.

– Робин! – крикнула Мэрион. – Живой ли ты, любовь моя?

Робин поднял руку в знак того, что цел, но лицо его оставалось усталым. Ацамаз уже давно спешился и шел рядом, поддерживая раненого молодого стрелка. У юноши была глубокая рана от копья в бедре, кровь уже пропитала зелёный плащ.

Женщины и дети бросились навстречу. Кто-то обнимал своих мужей и отцов, кто-то сразу кинулся к раненым. Дети постарше помогали нести оружие, малыши цеплялись за полы плащей и тихо спрашивали: «А мы победили?»

Под большим дубом, что стоял посреди поляны как вечный страж лагеря, женщины быстро разложили чистые тряпицы. Мэрион опустилась на колени перед первым раненым – Литл Джоном. У великана была длинная, но неглубокая рана на предплечье от меча.

– Сиди смирно, наш великан, – строго сказала она, промывая рану чистой водой из ручья. – Сейчас мёдом залью, чтоб не гноилась, а потом тысячелистник приложу.

Она щедро намазала рану мёдом, сверху положила размятые листья тысячелистника и крепко перевязала полосой полотна, оторванной от своего подола. Литл Джон только крякнул и улыбнулся сквозь боль:

– Легче, чем после пива брата Тука, Мэрион.

Ацамаз осторожно помог уложить раненого стрелка. К нему сразу подбежали две женщины. Они разрезали штанину, промыли рану вином из фляги и наложили толстую кашицу из листьев окопника – «костоломной травы», которая сращивала даже разорванную плоть. Молодой стрелок стиснул зубы и не издал ни звука.

В стороне, у костра, уже лежали те, кому помочь было нельзя.

Первым несли юного Уота-Стрелка, – совсем мальчишку, которому едва исполнилось семнадцать зим. Стрела шерифова человека попала ему точно под ключицу. Он умер быстро, с лёгкой улыбкой на губах успел сказать товарищу: «Передайте Робину… мы победим».

Вторым был старый Йомен Роб, седой, как лунный свет. Он всю жизнь бил по королевским оленям и шерифовым сборщикам. Сегодня его сразил удар топора в грудь. Лицо его было спокойным, будто он просто прилёг отдохнуть под дубом.

Третьим – крепкий Мач-Младший, сын мельника, один из самых весёлых в отряде. Он закрыл собой брата Тука в самый жаркий момент схватки.

Женщины опустились на колени вокруг тел. Тихий, протяжный плач поднялся над поляной – не громкий крик горя, а тот самый, какой слышат только древние деревья Шервуда. Матери прижимали к себе детей, чтобы те видели: смерть бывает и в Зелёном лесу, но она никогда не побеждает жизнь.

Мэг подошла к телу юного Уота, закрыла ему глаза и поцеловала в лоб.

– Христос, помилуй его душу, – тихо сказала она. – Спи спокойно, мальчик. Теперь ты с теми, кто первым встал под зелёное знамя.

Робин Гуд стоял рядом, опираясь на лук. Голос его был низким и твёрдым:

– Мы похороним их на рассвете под этим дубом, где они так часто пели. Положим им в руки луки и по одной зелёной стреле. А когда придёт их час – пусть стреляют вволю в зелёном лесу Господнем, где нет ни шерифа, ни нужды. Christ have mercy on their souls.

Женщины бережно накрыли тела тремя зелёными плащами. Дети принесли полевые цветы и положили у голов.

Ацамаз стоял чуть в стороне, склонив голову. В его сердце встала горькая гордость: и здесь, в чужом лесу, люди умирали за правду так же, как в прошлом нарты в своих землях. Он тихо сказал коню, который подошёл и ткнулся мордой ему в плечо:

– Видишь, друг? Здесь тоже знают, что такое честь.

Робин подошёл к нему, положил руку на плечо нарта и тихо добавил, так, чтобы слышали только они двое:

– Теперь ты по-настоящему один из нас, Ацамаз. Ты сражался вместе с нами, хотя как гость мог бы остаться в стороне. Ты видел нас и в мирные часы, и в бою, и в скорби.

Ацамаз поблагодарил Роина кивком головы и опустил голову.

Костёр разгорелся ярче. Женщины оплакивали убитых, помогали раненым, дети носили воду и свежие травы. Над поляной стоял тихий гул – смесь боли и облегчения. Лагерь жил. Лагерь скорбел. Лагерь готовился к следующему дню.

И где-то в вышине, в кронах древних дубов, тихо шелестел ветер, будто сам Шервуд шептал: «Пока мы вместе – нас не сломить».

На следующий день после похорон, едва первые лучи солнца пробились сквозь густые кроны Шервудского леса, Робин Гуд собрал своих людей под большим дубом. Трое погибших – юный Уот-Лесник, старый Йомен Роб и Мач-Младший – уже лежали в земле у корней дерева, покрытые зелёным дёрном, с луками в руках и одной стрелой у сердца.

Робин сказал:

– Мёртвые не любят, когда живые сидят в тоске и голодают. Сегодня мы поедем на охоту. Добыча пойдёт на поминальный пир. Пусть наши братья видят с небес, что мы всё ещё сильны и не забыли их.

Он повернулся к Ацамазу:

– А тебя, Ацамаз из Страны Нартов, приглашаем поехать с нами. Возьми своё оружие. Покажи нам, как охотятся нарты в своих высоких горах.

Ацамаз кивнул.

Он взял свой меч, который всегда носил при себе, и свой тугой нартский лук из дерева, рога и сухожилий животных. Такой лук был удобен для стрельбы с коня и в теснинах гор, хотя и уступал в дальности английским тисовым длинным лукам. У англичан луки были высотой почти с рост человека – тяжёлые, мощные ю-лонгбоу из тиса, способные пробить кольчугу на двухстах шагах. Ацамаз взял также свой колчан с нартскими стрелами, оперёнными перьями горных орлов. Но одна из стрел не была нартской: это был дар рыцаря Роланда, который он оставил на пыльной дороге в Тридевятом Царстве после появления на дороге к терему Матроны – заколдованной красавицы Минувших Времен – которую они с Иванушкой освободили от проклятья жениха и брата.

Они ушли далеко в глубь Шервуда, туда, где дубы сменялись буками и где водились королевские олени. Охота была серьёзным делом: нужно было добыть мяса на весь лагерь.

Ацамаз ехал молча, прислушиваясь к лесу. Он помнил уроки отца Аца и благословение Афсати – покровителя всех лесных зверей. Перед тем, как натянуть тетиву, он всегда тихо произносил короткую благодарность зверю:

– Прости, брат-олень. Ты даёшь нам жизнь, а мы не забудем твоей жертвы.

И вот первый крупный олень вышел на поляну. Ацамаз поднял свой короткий композитный лук, дождался, когда ветер стихнет, и выстрелил. Стрела вошла точно под лопатку. Олень сделал несколько шагов и упал.

Алан из Лощины присвистнул:

– Чистый выстрел, нарт! Твой лук хоть и короче нашего тисового, но бьёт сильно и быстро. Я бы с такого расстояния не рискнул.

Робин улыбнулся впервые за всё утро, услышав это.

Весь день они охотились. Ацамаз показал, как нарты выслеживают зверя против ветра, как читают следы на мягкой лесной земле и как стреляют с седла на скаку. Его короткий композитный лук был удобнее английских длинных тисовых луков для верховой охоты, хотя на очень дальней дистанции английские луки давали преимущество в силе и дальности. Дважды Ацамаз промахнулся, привыкая к чужому лесу и ветру, но потом приноровился и добыл ещё одного оленя. Вольные стрелки тоже были на высоте, и к полудню у них было четыре хороших туши – достаточно, чтобы накормить весь лагерь.

Когда солнце начало клониться к закату, отряд вернулся на поляну с добычей. Женщины и дети уже ждали. Мэг и другие сразу принялись за разделку: снимали шкуры, вырезали лучшие куски – нумблы и филей, ставили большие котлы на костёр. Запах жареного мяса и свежего хлеба быстро разнёсся по лагерю.

Когда начало вечереть, под большим дубом накрыли поминальный пир. Все сели вокруг костра на поваленные стволы и плащи.

Робин первым поднял рог с элем:

– За Уота-Лесника, за старого Йомена Роба и за Мача-Младшего. Христос, помилуй их души. Пусть они теперь охотятся в зелёном лесу Господнем, где нет ни шерифа, ни нужды.

Все тихо повторили: «Christ have mercy on their souls». Потом Робин повернулся к Ацамазу:

– Ацамаз, нарт из далёких гор! Я думал поначалу, ты простой мирный музыкант, идеалист с золотой свирелью, что пришёл петь песни о справедливости. А ты – храбрый воин, как лучшие из нас! Твой меч пел вчера громче любой арфы, и лес благодарит тебя. Ты бился бесстрашно, но не упивался кровью, как псы шерифа.

Стрелки загудели в одобрении. Алан из Долины коснулся струн арфы, и полилась тихая мелодия победы и скорби.

Робин продолжил:

– Вчера ты бился вместе с нами. Сегодня ты охотился вместе с нами. А теперь сыграй нам на своей золотой свирели – в память о наших братьях и в честь твоего народа, который, как мы видели, так же храбр, как и мы.

Ацамаз достал свирель. Он сыграл тихую, печальную мелодию, в которой слышалась скорбная благодарность павшим товарищам и тоска по далёкой Стране Нартов. Звуки плыли над поляной, смешиваясь с треском костра и шелестом листьев.

Когда последняя нота растаяла в воздухе, Литл Джон, который, несмотря на рану, присоединился к друзьям, тяжело вздохнул:

– Никогда не слышал такой музыки… будто сам лес заплакал и улыбнулся одновременно.

Робин кивнул:

– Ты принёс в наш зелёный лес кусочек своих гор, Ацамаз. Это хорошо. Завтра мы снова будем стрелять и биться, а сегодня – помянем тех, кто ушёл, и поблагодарим тех, кто остался.

Весь вечер у костра звучали воспоминания о погибших, старые баллады весёлых ребят о смелом Робине, о Литл Джоне, о том, как они грабили богатых и помогали бедным.

Ацамаз слушал внимательно, пытаясь запомнить мелодии и слова. Иногда он подхватывал на свирели простые мотивы, и тогда англичане улыбались.

Так прошёл весь день от скорбных похорон до охоты и вечернего поминального пира. Ацамаз устал телом, но в душе его стало немного легче. Он понял, что и здесь, в чужом лесу, люди умеют чтить мёртвых делом, охотой и песней, а не только слезами.

[1] Мэрион в балладах о Робин Гуде появляется только в поздней балладе «Robin Hood and Maid Marian» (Child Ballad № 150), которая датируется примерно XVII веком (около 1660-х или раньше, но не средневековьем). В ней Мэрион предстаёт как благородная девушка, которая переодевается в пажа, приходит в лес и даже сражается с Робином, прежде чем они узнают друг друга. В популярную романтическую версию легенды (возлюбленная Робина, живущая с ним в лесу, помогающая merry men) она вошла уже в XVI–XIX веках — через пьесы, книги (например, у Вальтера Скотта) и особенно через викторианские и голливудские адаптации.

Глава 15. Два пути к свободе

Ночь вступила в свои права над Шервудским лесом, воздух был тяжёлым и густым, как старый плащ вольного стрелка, пропитанный дымом костров и кровью былых сражений. Тьма легла на дубы и ясени, точно чёрный бархат, на который приколоты месяц и звёзды. Только редкие угли в большом костре ещё тлели, бросая тёмно-красный свет. В этом дрожащем свете лица Робина и Ацамаза казались высеченными из камня. Они сидели на двух поваленных дубовых стволах прямо друг против друга. Вокруг, укрывшись зелёными плащами, спали вольные стрелки. Неподалёку во сне тихо фыркал конь Ацамаза. Потрескивали угли, тихо шелестела листва под слабым дыханием милой девушки – лёгкого ветерка английских просторов.

Робин заговорил первым. Голос его был низким, с хрипотцою долгой усталости, но в нём ещё жила та сталь, что двадцать лет держала его в этом лесу живым.

– Скажи мне, Ацамаз, что ты хочешь узнать о нашей борьбе за свободу? – он помолчал. – Мы здесь грабим богатых, что жиреют на спинах бедных. Отдаём золото вдовам и сиротам. Один смелый удар – и шерифов человек лежит в пыли. Один обоз с налогами – и крестьяне сыты всю зиму. Такова наша война: не всей толпой, а острой стрелой в самое сердце зла. По-нашему, по-английски: смелым разбоем во имя справедливости.

Он сделал паузу. Угли потрескивали громче. Робин посмотрел Ацамазу прямо в глаза. Ацамаз кивнул медленно, не отводя глаз от огня. Он молча слушал не перебивая, будто собирал мысли, как стрелы в колчан. Его лицо оставалось неподвижным. Робин наклонился чуть вперёд. Огонь осветил его рыжую бороду и шрам на щеке.

– Разве не такой должна быть борьба, Ацамаз? Бить по опричникам тирана, пока народ ещё спит. А если народ и не проснётся никогда – то хотя бы дать ему передохнуть. На день, час. Чтобы вдова успела испечь хлеб, прежде чем шериф отнимет у неё последнюю корову. Разве это не борьба? Разве это не справедливость – помочь тому, кто не может помочь себе сам?

Он замолчал, ожидая ответа.

Ацамаз не отвечал сразу. Он опустил голову, раздумывая, и сидел неподвижно. Робин не торопил юношу. Наконец, Ацамаз поднял голову. Красный отсвет упал ему на лицо. Глаза его блеснули.

– Ты говоришь: «Ударить по опричникам, пока народ спит», – сказал он негромко. – Но я скажу тебе то, что понял в Стране Нартов, когда увидел, как моя страна умирает. Не от меча врага – от болезни, которую никто не хочет лечить.

Он посмотрел в сторону тёмного леса. Голос его стал тише, но твёрже.

– Народ не спит, Робин. Его усыпили страхом и ложью. Обещаниями, которые никогда не исполнятся. Люди не знают, кому верить. Все говорят разумные вещи, но в реальности далеки от намерения что-то исправить. Так отняли у народа веру в себя. В вашем лесу нет гор, Робин, но он такой же живой. У нас в Стране Нартов леса растут на скалах, а реки поют песни. Но и здесь я слышу голос свободы. Ваша земля и ваши люди тоже хотят свободы. Но... твои одинокие стрелы... не будят народ.

Ацамаз помолчал, глубоко вздохнув.

– Ты убиваешь людей шерифа, а потом приходят новые стражники – ещё злее прежних, потому что они знают: в лесу есть сумасшедшие, которые стреляют из луков. И они начинают рыскать по дорогам, хватать подозрительных, требовать от крестьян: «Где разбойники? Кто их кормил? Кто указывал им дорогу?» И крестьяне отвечают, потому что боятся. Если они открыто проявят к тебе сочувствие, стражники могут и повесить. И тогда крестьяне начинают ненавидеть не стражников, а тебя, Робин. Потому что ты принёс им беду. Ты убил стражника – а они расплачиваются жизнью и страхом.

Он посмотрел в темноту леса.

– А что, если страх станет сильнее, чем ты думаешь? Что, если крестьяне начнут бояться не шерифа, а тебя? Потому что ты приходишь, даёшь хлеб, а потом уходишь. А стражники остаются, и они говорят крестьянам: «Если вы будете кормить разбойников – мы вернёмся и заберём у вас вдвое». И крестьяне начинают шептаться: «Не ходи к Робину, он приносит беду». Этот страх – хуже любого пожара.

Робин повременил с ответом, думая над словами Ацамаза. Он подбросил ветку в костёр. Искры взлетели вверх, как маленькие звёзды.

– Я скажу тебе то, что знаю. Шериф воюет со мной, а не с крестьянами. Ему нужна моя голова, а не головы его собственных крестьян, с которых он собирает налоги. Если он начнёт жечь их дома и вешать их отцов – кто будет платить ему в следующем году? Шериф жаден, но не глуп. Он вешает разбойников. А крестьян он только пугает. И этого страха, Ацамаз, довольно, чтобы они смотрели в землю, когда мимо идёт стражник. В то же время, я видел, как в тавернах поют баллады о нас. Как мальчишки играют в зелёные плащи.

Он горько улыбнулся.

– Мои стрелы сушат сучья – и дерево хиреет. Убей всех стражников – шериф останется без псов. Перехвати все обозы – алдары останутся без хлеба. Тогда, может, народ и поднимет голову. Ты говоришь «корень». А я говорю: корень гниёт, когда сохнут сучья. Убери все сучья – дерево засохнет. Это всё понятно, но что ты предлагаешь, Ацамаз? Как это происходит в вашей стране?

Лицо Ацамаза стало жёстче.

– Как это происходит в Стране Нартов? Я отвечу. После возвышения Мукары и у нас нашлись смельчаки, которые думали, как ты. Они считали: убьём поставленного Мукарой алдара – и народ вздохнёт, убьём командира стражи – и стража разбежится. Они нападали из-за угла, били в темноте, прятались в горах. И что? Командира стражи убили – пришёл новый, ещё более жестокий. Крестьяне сами выдали смельчаков, и герои пали. С алдара сняли голову – и Мукара поставил более свирепого на его место. А народ? Народ остался в страхе. Потому что страх – не от Мукары и не от Алафа, – он от того, что земля не их, ими же выращенный хлеб не их, и даже их собственный труд не принадлежит им, а скоро придумают и плату за воду и воздух! В старых легендах нарты были сильны, когда стояли плечом к плечу.

Робин ответил:

– Легенды говорят о временах, которых никто из живущих не помнит, Ацамаз. А я говорю о том, что вижу каждый день. Я вижу крестьян, которые опускают глаза, когда мимо идёт стражник. Я вижу женщин, которые прячут детей, когда слышат топот копыт. Я вижу мужчин, которые не берут в руки оружие, даже когда у них отбирают последнее. И я не знаю, как разбудить их. Я знаю только, как помочь им выжить сегодня и сейчас.

Ацамаз честно сказал:

– Я тоже не знаю, как это сделать, – ответил Ацамаз, и голос его зазвучал как на ныхасе, когда решается судьба народа. – Но здесь, в Шервуде, у меня появились догадки: правдой, примером, песней. Надо говорить с крестьянами, садиться у их костра и рассказывать, почему они бедны. Учить их детей читать и писать. Показывать им, что есть другая жизнь – без шерифов, без алдаров, без королей, которые отнимают их землю. Это долгий путь, он может занять годы, десятилетия. Может, и всей нашей жизни не хватить, чтобы его пройти. Но это единственный путь, который мне видится сегодня, единственный, который ведёт не к новому шерифу, а к настоящей свободе. В старых легендах нарты были сильны, когда стояли плечом к плечу. А когда между ними поселились раздоры – когда один захотел возвышаться над другим, когда каждому стал невыносим успех другого, когда Хамыц поставил свою выгоду выше всего народа – тогда враги стали одолевать нартов. Оттого, что храбрость без единства – это смерть. Сначала умирает один герой. Потом другой, а народ остаётся послушным, как овечка, потому что его никто не научил быть героем.

Робин слушал не перебивая.

Ацамаз продолжал:

– Мукара захватил власть именно потому, что нарты разобщены. Алдары грабят народ и несут Мукаре. Стража Мукары тоже кормится от этого грабежа. А те, кто пытался рубить ветки, как и ты, – или убиты, или сброшены со скалы, или бежали из Страны Нартов. Потому что если рубить сучья, не трогая корня, то дерево всё равно вырастет. Ты бьёшь по собакам, а хозяин остаётся. И он заводит новых собак – более злых и свирепых. Надо вырвать корень - менять сам порядок вещей!

Робин ответил, глядя на огонь.

– Хорошо ты сказал про корень, Ацамаз. Но пробовал ли ты вырвать его, пока дерево стоит? Корень глубоко, охраняют его псы со всех сторон. Пока ты до корня доберёшься – я уже сотню сучьев срублю. А ты предлагаешь копать землю вокруг корней, пока над головой летят стрелы. Пока ты будешь копать – тебя срубят самого.

Он повернулся к Ацамазу, и в глазах его блеснул огонь.

– Я двадцать лет в этом лесу. Видел, как крестьяне брались за вилы – и бежали, едва завидев рыцарей. Вилы против меча – это не бой, это бойня. Я не требую от них героизма, на который они не способны. Я просто показываю: старого можно не бояться. Сотня смельчаков, что умеют умереть за правду, – вот что меняет порядок вещей. Я не строю новый мир, Ацамаз. Я показываю, что и старого можно не бояться. А новый пусть строят те, кто придёт после. Ты хочешь, чтобы крестьяне сами взялись за вилы. А я видел, как они брались за вилы. Знаешь, что они делали, когда рыцари входили в деревню? Бросали вилы и бежали. Ты требуешь от людей героизма, на который они не способны.

Ацамаз медленно встал. Теперь они стояли по разные стороны костра, разделённые огнём.

– А кто сказал, что они не способны? – спросил он, и глаза его сверкнули. – Ты, Робин? Ты пробовал говорить с ними иначе, чем через грабежи и дары? Ты раздаёшь хлеб – и думаешь, что этого довольно? А я думаю: дай им правду – и они пойдут за тобой на любой меч. Потому что правда сильнее страха.

Робин переспросил, и в голосе его прозвучало удивление.

– Правда? Какая правда, Ацамаз? Правда в том, что лорды богаты, а крестьяне бедны? Они это и так знают. Правда в том, что шериф – вор и убийца? Они это тоже знают. Но они знают ещё и то, что шериф силён, а они слабы. И пока ты не дашь им силу – они будут бояться.

Ацамаз шагнул ближе к огню, голос его стал горячее.

– А кто даст им силу, Робин? Сила народа – в нём самом. Когда каждая деревня, каждое село, каждый город поймёт, что они вместе, – вот тогда у них появится сила. Твои налёты не объединяют народ. Они только злят шерифа. Но разве это вынуждает его снизить налоги и щадить крестьян? Он лишь посылает против тебя всё новые и новые силы, убивать твоих людей, Робин. Это – не путь к победе.

Робин вспыхнул. В его голосе зазвучала старая, застарелая боль.

– Ты уверен, что народ не продаст тебя при первой же опасности? Я видел, как люди, которых мы кормили зимой, весной шли к шерифу и целовали ему руку. Одного человека мы вытащили из петли. Он украл овцу, чтобы накормить детей, и шериф хотел его повесить. Мы его спасли, дали ему хлеба, серебра. А через месяц он пришёл к шерифу и сказал: «Робин Гуд будет завтра у Зелёного Дуба, на рассвете». Ему дали мешок овса и пообещали не трогать. Вот тебе и народ, Ацамаз. Вот тебе и правда. Человек продаст родного брата, если будет бояться за своих детей.

Ацамаз ответил сразу, голос его стал твёрже.

– А ты спросил себя, Робин, почему он так поступил? Может, потому, что ты дал ему жизнь и хлеб – и ушёл. А стражники остались. Может, потому, что ты не сказал ему: «Вот лук, вот стрелы, учись защищать себя. Вот твои соседи, вот твои братья – вы вместе, и если вы будете держаться друг за друга, никто вас не победит». Ты дал ему рыбу, Робин. А надо было дать удочку и научить ловить. Тогда он не продал бы тебя. Потому что он знал бы: если он продаст тебя – он продаст и себя, и своих детей, и свою землю.

Робин покачал головой.

– Ты веришь в народ, Ацамаз. А я знаю народ.

Ацамаз ответил жёстко.

– Ты знаешь крестьян, к которым ты относишься с жалостью. Ты даёшь хлеб и серебро – и они берут. Ты не требуешь от них ничего – ни мужества, ни правды, ни готовности бороться и умереть за свободу. И они становятся тем, чем ты их видишь: людьми, которые видят, что от их труда ничего не зависит. Ведь ты даёшь им не за то, что они работают. От тебя они получают не за свой труд, а от твоей щедрости, от твоей жалости. Нет связи между их работой и твоими дарами, мой друг. Так люди труда не могут почувствовать свою силу. А я хочу, чтобы они её узнали и почувствовали. Я хочу, чтобы их голоса дрожали не от страха, а от гнева!

Робин ответил, не дав ему договорить:

– Гнев... Это хорошо, парень. Страх лишает сил, а гнев заставляет действовать. Но гнев нужно направить правильно как стрелу.

– Надо послать верных людей, Робин, чтобы они ходили по деревням и открывали глаза людям на правду, – договорил Ацамаз.

Робин спросил, и в голосе его прозвучало отчаяние.

– А если завтра лорд или Мукара пообещает каждой деревне по мешку золота и простит все налоги – а взамен попросит выдать тебя и всех твоих верных людей? Как ты думаешь, сколько деревень устоит? Одна? Две? Ни одной, Ацамаз. Ни одной. Я знаю этих людей. Они предадут тебя, чтобы спасти себя от гнева шерифа и твоего Мукары.

Ацамаз задумался. В глазах вспыхнул холодный огонь.

– Тогда, Робин, нужно сделать так, чтобы предать стало страшнее, чем не предать. Не угрозой – правдой. Потому что человек, который знает, за что он борется, который видел, как его сосед встал рядом с ним и не отступил, – такой человек не продаст. Он скорее умрёт, чем вернётся в рабство. Вопрос в том, Робин, сможешь ли ты дать им это понимание.

Робин ответил с горечью:

– Ты говоришь как сказитель, который поёт о героях прошлого. А я живу в настоящем. И в этом настоящем люди боятся. Они боятся всего – голода, виселицы, нищеты. И никакая правда не заставит их перестать бояться, пока ты не дашь им реальную, осязаемую защиту. Они будут бояться.

Ацамаз спросил, голос его стал тише, но не потерял твёрдости.

– Кто же может дать им эту защиту, Робин? Ты даёшь им хлеб – и уходишь в лес. А они остаются одни. На следующий день приходят стражники и спрашивают: «Кто брал хлеб у разбойников?» Но ты не можешь накормить всех своими грабежами. И те, кто на сей раз не получил ничего, выдадут тех, кто получил. И их повесят. Потому что ты не научил их защищать себя. А я говорю: накорми – и научи. Дал хлеб – и дай лук. Но вместе с правдой надо послать к ним того, кто умеет стрелять, и сказать: «Учитесь, люди, завтра это может спасти ваших детей». Пусть учатся в лесах, вдали от людей шерифа и Мукары.

Робин переспросил.

– Учить? Кто будет учить, Ацамаз? Я? Мои стрелки? У нас каждый человек на счету. Мы не можем ходить по деревням и учить крестьян стрелять. У нас есть свои битвы, свои раненые, свои похороны. Ты предлагаешь нам раздробить силы? Тогда шериф перебьёт нас поодиночке.

Ацамаз ответил.

– А ты не раздробляй силы. Создай учение. Пусть приходят те, кто хочет научиться. Пусть учатся месяц, два, три. А потом возвращаются в свои сёла и учат других. Лавина начинается с одного камня.

Робин покачал головой.

– Лавина, говоришь. А что, если этот камень не сдвинется? Что, если никто не придёт? Что ты сделаешь, Ацамаз? Заставишь?

Ацамаз сказал, и в голосе его прозвучала глубокая уверенность.

– Заставить нельзя. Заставить человека быть свободным – это сделать его рабом другого господина. Но можно вдохновить, показать пример, рассказать о земле, где нет алдаров, где каждый пашет своё поле и никто не отнимает у него хлеб. И люди придут. Не все. Но те, кто придёт, будут первыми. А первые, Робин, делают будущее.

Робин молчал долго. Он посмотрел на костёр, подбросил ветку, и угли вспыхнули ярче. Потом он встал, и теперь они стояли вокруг костра – двое мужчин, разделённых огнём, но соединённых одной болью.

– Красиво говоришь, Ацамаз, – сказал он наконец. – Как в наших старых балладах о королях и разбойниках. Я прожил в этом лесу двадцать лет, и вот что я тебе скажу.

Он посмотрел Ацамазу в глаза.

– Ты говоришь: «Народ сам возьмётся за вилы, если его вооружить правдой». А я видел, как народ брался за вилы. В одной деревне крестьяне прогнали сборщика налогов, убили стражников и тамошнего шерифа с племянником. Думаешь, они победили? Через две недели пришёл отряд рыцарей – сто копий. Они сожгли три деревни. Перевешали сорок крестьян. Остальные разбежались, и теперь те, кто выжил, не смеют даже думать о неповиновении.

Он подошёл ближе.

– Где же был твой народ с вилами, Ацамаз? Он бежал. Потому что вилы против меча – это бойня. Пока у народа нет оружия, пока у народа нет вожаков, которые знают, что делать, – он слаб. Его легко запугать и заставить молчать, как рабов.

Ацамаз ответил голосом, как натянутая тетива.

– А кто виноват, что у восставших крестьян не было подобающего оружия, умения обращаться с ним так же лихо, как рыцари шерифа? Кто виноват, что у народа не было вожаков? И главное – почему не было того, без чего и пики, и копья, и самые сильные мечи, и любое умение сражаться совершенно бесполезны? Почему не было учения о правде, за которую они восстали? Вы сидите в лесу, грабите богатых, раздаёте бедным и думаете, что этого довольно. А народ остаётся беззащитным. Вы не учите его, не вооружаете, не даёте ему правды. Вы его кормите – и уходите. А потом удивляетесь, что вас предают.

Робин вспыхнул.

– Не меня ли ты обвиняешь в том, что народ слаб и тёмен? Я двадцать лет отдал этому лесу! Я потерял друзей, братьев. Я видел, как их вешали, их жгли заживо. И ты говоришь мне, что я мало сделал?

– Я не говорю «мало». Я говорю «не то». Ты делал одно – а надо было другое. Ты лечил раны – а надо было учить, как их избегать. Ты кормил голодных – а надо было учить, как добывать хлеб без подачек. Ты был пастухом – а надо было сделать так, чтобы люди сами научились защищаться от хищников.

Робин спросил с насмешкой, за которой пряталась боль.

– А ты умеешь? Ты пришёл из своей страны, где, как ты сам говоришь, всё развалилось. Ты умеешь сделать так, чтобы крестьяне сами защищались?

Ацамаз опустил голову.

– Нет, Робин, не умею. Но чувствую, что это верный путь. Я учусь. Пытаюсь учиться. Я примечаю ошибки моего народа. Я здесь, чтобы узнать твой путь.

– Мой путь? Чему ты можешь научиться у разбойника, которого шериф вешает на каждом перекрёстке?

Ацамаз посмотрел на спящих стрелков.

– Многому. Ты создал братство, которое держится на верности и доверии. Это дорогого стоит, Робин. Твоя борьба – как стрела: она летит быстро, бьёт точно, но часто падает, не долетев до цели. Твои стрелы бьют по одному дереву, а лес остаётся стоять. Я хочу выжечь самый корень – ту власть, которая позволяет вашим лордам и нашим алдарам владеть землёй, людьми, их трудом.

Он помолчал, потом добавил.

– Я хочу, чтобы земля принадлежала тем, кто её пашет. Чтобы мельницы – те, что Донбеттыр подарил нартам, – были общими. Чтобы скот, который пасётся на лугах, принадлежал тем, кто его растит.

Робин спросил.

– Это как же? Ты хочешь всё отнять у богатых и поделить между бедными?

Ацамаз покачал головой.

– Я хочу, чтобы не было больше богатых, которые живут чужим трудом. И бедных, которые на них работают. Чтобы каждый нарт знал: он работает на себя и на всех, а не на алдара. Чтобы ныхас – наш совет – состоял не из старейшин, что продались Мукаре, а из тех, кого выбрали сами люди: пастухов, пахарей, кузнецов. Чтобы земля была общей. Труд – общим. Хлеб – на всех. Не милостыня от Робина Гуда, не подачка с барского стола, а своё, кровное, заработанное своими руками и принадлежащее всем поровну. Когда не надо ждать, пока придёт благородный разбойник и даст хлеба и серебра. Вот о чём надо петь в балладах, Робин. О том, какой жизнь может быть. Чтобы каждый крестьянин, слушая песню, понимал: новый уклад жизни – это не несбыточная мечта. В Стране Нартов уже была такая жизнь в старые времена, до Мукары и его алдаров. Значит, может быть снова. И тогда уже никто не посмеет отнять у людей их землю и их свободу.

Он протянул руку к огню, словно беря из него силу.

– Ты, Робин, бьёшь по росткам. А я хочу ударить по корню. Ты лечишь раны, которые наносит несправедливость. Я хочу вырвать саму несправедливость.

Робин грустно сказал:

– Может, ты и прав, горец. Может, мои стрелы – только ложка мёда на кровавую рану. А ты хочешь, чтобы раны вовсе не было. Но пока твой новый уклад придёт, люди умрут с голоду. А мы здесь, в лесу, можем им помочь сейчас.

Ацамаз кивнул.

– Помогай, Робин. Но и мои слова запомни. Когда люди поймут, что могут жить без господ, без алдаров, без шерифов – тогда и твоя помощь не понадобится. Тогда каждый будет сам себе Робин Гуд. Наша борьба должна быть как река: она течёт медленно, огибает камни, но в конце концов доходит до моря.

– Река? А река не может высохнуть, не дойдя до моря? Или превратиться в болото? Что, если народ, который ты хочешь разбудить, так и не проснётся? Что, если он предпочтёт сытое рабство голодной свободе? Что ты сделаешь? Скажешь: «Я ошибался»? Будет поздно. Потому что те, кто мог бы бороться, умрут от голода, пока ты будешь их будить.

Ацамаз спросил.

– А ты что сделаешь, если твоя стрела долетит до цели? Шериф, которого ты убьёшь, заменится таким же, а народ, которого ты кормил, снова окажется голодным и нуждающимся в твоей помощи. Ты скажешь: «Я сделал всё, что мог»? Этого мало. Мало – когда умирают дети. Мало – когда горят восставшие деревни, когда крестьяне умирают в петле с мечтой о свободе. Очень мало, Робин, когда свобода связана с мечтой о добром шерифе, о добром властителе. Но если люди будут вооружены верным учением по всей стране, то полетит не голова одного твоего шерифа, а одновременно головы всех шерифов и Мукар и их прислужников по всей стране.

Они снова замолчали. Костёр потрескивал. Где-то в чаще леса ухнул филин.

Робин сказал, и в голосе его прозвучало что-то похожее на уважение.

– Ты жестокий человек, Ацамаз. Ты хочешь, чтобы вся страна обагрилась кровью! Я не боюсь крови, но это слишком. «Полетят головы шерифов и их прислужников по всей стране». Ты предлагаешь ради этого бросить всё и уйти в деревни учить крестьян? А те, кого мы кормим? Они умрут без нашей помощи.

Ацамаз ответил.

– Я не говорю: «Брось всё». Я говорю: «Добавь». Пусть твои стрелки остаются в лесу. Пусть они бьют обозы, кормят голодных, дразнят шерифа. Но найди среди них тех, кто умеет говорить складно, кто умеет учить. Пошли их в деревни – не с мечом, а со словом своего учения о свободе. Пусть идут к крестьянам и рассказывают, почему они бедны. Пусть учат детей читать и писать. Пусть показывают, как стрелять из лука, рубить мечом. Это не отнимет у тебя много сил. Но это посеет зерно, которое прорастёт, когда тебя уже не будет.

Робин задумчиво повторил.

– Посеять зерно. Ты говоришь как крестьянин, который верит, что урожай будет. А если земля бесплодна, если никто не захочет учиться, если люди скажут: «Мы слишком слабы для этого» или «У нас нет времени, мы работаем от зари до зари»?

Ацамаз ответил.

– Ты найдёшь тех, кто захочет. Они станут учителями для других. Шаг за шагом, деревня за деревней, ты добьёшься того, чего не добьёшься самой длинной стрелой: сотворишь народ, который не боится. А народ, который не боится, Робин, – это армия, которую не победить никакому шерифу.

– Армия без мечей? Ты веришь в это, Ацамаз?

Ацамаз сказал:

– Я верю в правду учения о свободе. Правда – это меч, который не тупится. Правда – это стрела, которая всегда попадает в цель. Правда – это стена, которую не пробить тараном. Учение о правде в сердцах людей – несокрушимая сила. Если народ узнает правду о том, кто он и откуда, если он поймёт, что его сила – в нём самом, тогда никакой алдар и никакой шериф не устоят. Народ сам будет защищать себя – не наёмной стражей, а сынами тех, кто пашет землю и пасёт скот.

Робин спросил, и в голосе его прозвучало сомнение, смешанное с надеждой.

– Ты веришь, что люди способны на это? Что крестьянин, который всю жизнь боялся шерифа, вдруг станет судьёй? Что пастух, который никогда не держал в руках ничего тяжелее посоха, вдруг станет воином? Что люди, которые не умели договориться о разделе поля, вдруг договорятся о том, как управлять страной?

Ацамаз ответил.

– Я верю, что не они – так их дети смогут научиться. Если им помочь, дать им правду, вооружить знанием и показать пример. Надо не бояться людей, а верить в них. Это долгий путь, Робин. Дольше, чем твои двадцать лет в лесу. Но это единственный путь, который ведёт не к новому шерифу, а к новой жизни.

Робин покачал головой.

– Ты опасный человек, Ацамаз. Ты говоришь такие вещи, за которые в Англии жгут на кострах. Если не как разбойника, то уж как еретика – точно.

– А разве разбойник – не еретик для шерифа? Нам обоим не нравится то, что сейчас происходит. Просто я хочу большего, чем ты. Необходимо уничтожить уклад жизни, который отбирает последний кусок хлеба у крестьянина и отдаёт его алдару, Мукаре, лорду, шерифу и королю.

– Чем ты заменишь этот порядок? Когда ты уничтожишь алдаров и лордов, стражников и шерифов, когда не станет королей и судей – что тогда? Кто будет защищать страну от врагов? Судить споры? Наказывать воров и убийц? Кто будет защищать слабых от сильных?

Ацамаз помолчал.

– Не сильно ли те, кого ты перечислил, защищают страну от врагов? слабых от сильных? от воров и убийц? Они сами – первые воры и убийцы. Все споры разрешают в свою пользу. Хамыц ради корысти и власти вошёл в сговор с врагами нартов и в услужение к самому отвратительному из них – златовласому великану Мукаре.

Он посмотрел в огонь.

– Народ сам будет защищать себя – не наёмной стражей, а сынами тех, кто пашет землю и пасёт скот. Hарод сам будет решать свои споры – на ныхасе, как в старые времена. Старейшины, выбранные людьми, а не назначенные алдарами. Народ сам будет решать, как ему жить – не по указам короля, а по общему согласию. Это не беспечная жизнь в блаженстве без труда. Это тяжёлая работа. Но справедливость стоит того, чтобы за неё побороться

Робин долго молчал. Он смотрел на угли, и в глазах его отражались красные отсветы. Потом он сказал.

– Ты безумец, Ацамаз. Но, может, безумцы и нужны этому миру. Потому что умные давно уже сидят по норам и боятся высунуть нос. Знаешь, что я тебе скажу? Я двадцать лет думал, что борьба – это стрелы и налёты. Что мы, вольные стрелки, – единственная надежда этих лесов. А ты пришёл и сказал: «Этого мало». Но без нашего «мало» твоё «много» не начнётся никогда.

Ацамаз с надеждой сказал:

– Так давай идти вместе. Ты бьёшь шерифа сегодня. А я буду готовить народ к завтрашнему дню. И когда-нибудь, Робин, наши пути сойдутся.

Робин спросил.

– А если не сойдутся? Если я умру завтра от стрелы, а ты вернёшься в свои горы и забудешь обо мне? Что тогда?

– Нет. Я буду помнить разговор у этого костра. Я буду помнить, что есть на свете люди, которые не смирились. И когда мои нарты спросят: «Откуда ты знаешь, что свобода возможна?» – я скажу: «Я видел человека в зелёном лесу, который двадцать лет бил шерифа и не сдался. А мы тем более не имеем права сдаваться». А ты запомни моё слово: народ – не стадо. Он – спящий великан. И когда он проснётся – никакие рыцари, никакие стражники, никакие шерифы, никакие алдары, никакие короли и Мукары не устоят.

Робин протянул руку через костёр.

– Давай так. Я буду делать своё дело. А ты делай своё. Посмотрим, чья правда победит в драке времён.

Ацамаз пожал руку. Ладони были горячими от близкого пламени.

– Они не будут драться, Робин. Они будут дополнять друг друга. Потому что без твоих стрел народ перережут, пока он будет просыпаться. А без моего пробуждения твои стрелы никогда не кончатся.

К ним неслышно подошёл Алан из Долины. Он присел у огня на корточки, тихо тронул струны своей арфы и запел, едва слышно, чтобы не разбудить спящих.

Не жди героя из-за гор, не верь в благую власть, – Когда поднимется народ, – его не удержать. Покуда ждёшь – ты жалкий червь, покуда веришь – раб. Лишь тот, кто понял и восстал, свободе будет рад. Власть не бывает доброй. Власть всегда одна – Она отнимет хлеб и кров, и ты уснёшь без сна… Не жди героя из-за гор, не верь в благую власть, – Когда поднимется народ, – его не удержать.

Песня затихла. Алан кивнул Ацамазу и Робину и сел рядом.

Уже было далеко заполночь. Ацамаз сказал голосом, как будто давал клятву:

– Я запомню эту песню, Алан-из Долины. И когда вернусь домой, спою её нартам. Пусть узнают, что и в Англии есть те, кому дорога свобода!

Затем он обратился к Робину:

– Робин из Локсли, вольный стрелок! Я вижу твою правду – она чиста, как родник в горах. Ты бьёшь по шерифу и его псам. Но в Стране Нартов мы узнали горькую истину: пока народ раздроблен страхом, одиночные удары лишь пугают врага, но всё остаётся как прежде. Чтобы свергнуть Мукару и его тень над Урузмагом, нужно, чтобы весь народ восстал, как один нарт на древнем ныхасе. Не горстка вольных в лесу, а вся Страна Нартов – от пастуха в ущелье до воина в башне. Собрать всех под одним словом, разбудить сердца стрелой и песней, чтобы поднялась буря, что смоет несправедливость, голод и страх, как Карзуад смывает мосты. Только всеобщий подъём, как в дни, когда нарты плечом к плечу бились против врагов, – вот путь к истинной свободе. Не отдельные стрелы, друг мой, а целый град их, пущенный единой рукой народа.

Робин задумчиво усмехнулся.

– Красиво говоришь, Ацамаз. И жестоко. Может, ты прав – народ должен проснуться. Но пока он спит, мы, весёлые ребята под дубом, будем бить шерифа по карману и по шее. А когда твоя буря придёт… что ж, тогда и споём вместе на твоей свирели, Ацамаз, и на твоей арфе, Алан из Долины.

Алан кивнул, но ничего не сказал. Все замолчали, думая о сказанном и услышанном.

Робин прервал молчание.

– Знаешь, Ацамаз, я рад, что ты пришёл. Спасибо тебе за этот разговор. А теперь пора спать. Завтра снова охота, раненым нужно мясо.

Ацамаз сказал.

– Спасибо тебе, Робин. Мне тоже пора возвращаться. Я не забуду эти три дня в Шервуде. И когда вернусь в свои горы, расскажу нартам о человеке в зелёном плаще, который двадцать лет бьёт шерифа и не сдаётся. Потому что такие люди, как ты, Робин, – они и есть та искра, от которой разгорается пламя.

Они снова замолчали.

Алан тихонько, едва слышно касался струн.

Костёр догорал. Лес вокруг шептал листьями. Робин и Алан направились к своим шалашам, а Ацамазу захотелось поспать прямо у костра, под открытым небом, рядом со своим конём. Где-то вдали завыл волк, будто знал: борьба только начинается.

Ацамаз знал – скоро он вернётся домой. Но уроки Шервуда унесёт с собой, как драгоценный дар. И самый главный из них: нет единственного пути, но правилен выбранный путь или нет – зависит только от цели, к которой стремится идущий.

Путей к свободе два. Один – стрела смельчака в сердце тирана. Другой – правда, что будит весь народ, как буря, что смывает старый мир. И оба пути – кровавые.

Человек, который двадцать лет терял друзей, видел предательство, сомневался, но не сломался, и юноша, который видел, как его страна умирает, ищет ответы у мёртвых, у мудрых, у чужеземцев, сомневается и учится. Но лишь вместе они могут привести к тому утру, когда никто уже не будет ждать милости от шерифа или алдара.

Глава Последняя. Слёзы, которые нельзя вытереть ничем.

Ацамаз вошёл в башню Шатаны уже заполночь. Снег, который весь вечер висел в воздухе мелкими сухими хлопьями, наконец собрался в настоящую вьюгу – злую, колючую, как будто сама зима решила напомнить нартам, что тепло очага – это не дар, а награда. У порога он стряхнул снег с бурки, но холод всё равно пробрался под одежду и теперь сидел где-то под рёбрами, тяжёлый и чужой. Войдя, юноша повесил бурку на колышек в стене, снял мокрые чувяки и оставил их у порога.

Ацамаз поднялся на третий ярус, молча прошел босиком по тёплым каменным плитам в комнату, где любила сидеть мать нартов мудрая Шатана.

В комнате было тихо. Только слышались потрескивание дров в очаге да редкие порывы ветра, которые бились в окна, словно просились внутрь. Шатана сидела в своём обычном кресле, укрытом толстой белой овечьей шкурой. Перед ней стояла низкая скамеечка, на которой покоились её ноги.

Она не обернулась, когда скрипнула дверь. Только сказала, не повышая голоса:

– Я уже думала, ты сегодня не придёшь, Ацамаз: вьюга слишком сильна. Мне казалось, заночуешь где-нибудь в пути.

Юноша сел напротив неё, но не в кресло, а прямо на шкуру черной овцы, бочком, как в детстве, когда прибегал к ней по своим важным детским делам.

Огонь бросал на её лицо мягкие отсветы. Седеющие волосы были аккуратно убраны под полуприкрывшим их белым платком из тончайшего льняного полотна. Глаза – глубокие, тёмные – смотрели на него спокойно, но в уголках залегла усталость, которую она никогда не показывала при людях.

– Я был у Сырдона, – начал Ацамаз тихо, почти шёпотом. – Я тебе не рассказывал. Ещё до Шервуда, после разговора с Аминон. Сидел с ним у реки до темноты. Говорили… о многом. Почему он живет не в богатстве и роскоши, почему не проклял нартов. Он сказал, что ненависть – это второе убийство, что, пока его дети живут в звуках музыки, они ещё не совсем ушли.

Шатана чуть кивнула.

– А потом я всё время думал о тебе, – продолжил Ацамаз. – О той ночи, когда мы с двумя Иванами прилетели на ковре-самолете из дальних странствий, и ты сразу же сняла проклятие царевича, наложенное злой ведьмой, – он поднял взгляд; его глаза блестели от слёз, которые не смели их покинуть. Ему было не стыдно, потому что эта мука была не проявлением слабости: такие слёзы приходят вслед за раздумьями и переживаниями, которые не дают покою и жгут душу. – Ты сняла проклятие с Ивана и лишила ведьму колдовской силы. Но… Шатана… Почему ты не сняла проклятие с этой башни, со своей семьи? не спасла своих сыновей… Восемнадцать раз. Восемнадцать мальчиков. Почему твои священные руки, которые исцелили раны тысяч чужих сыновей, не смогли спасти хотя бы одного из твоих собственных?

Шатана долго молчала. Потом медленно поднялась, подошла к маленькому столику в углу и взяла в руки глиняный кувшин. Это был волшебный кувшин, в котором никогда не иссякала чистая родниковая вода ледяной свежести. Женщина налила чистой родниковой воды в две чаши и одну из них протянула Ацамазу, а от другой отпила сама.

– Пей, – сказала она. – Ты слишком долго жёг свою душу этим вопросом.

Он взял чашу обеими руками, как ребёнок. Отпил. Чистая родниковая вода была ледяной, щипала горло, но сразу стало легче дышать.

– Ацамаз, встань с этой овечьей шкуры, на которой ты любил сидеть ребенком, и сядь в кресло рядом с моим, потому что нам предстоит путь в такие просторы, которые и из взрослых-то одолеет не каждый.

Юноша так и сделал. Шатана расположила свое кресло прямо напротив него, так что их лица оказались почти на одном уровне. Шатана посмотрела ему в глаза и глубоко вздохнула.

– Когда царевича постигло проклятие злой ведьмы, перед ней не было его вины, она наложила на него заклятие из своей гордыни, своего тщеславного желания показать земным людям свою силу, взятую в долг у посланцев подземного мира, мира демонов и далимонов. Такие проклятия легко поддаются знающей женщине. Снять такие чары и колдовство вовсе не трудно, – начала она свою исповедь. Женщина сделала паузу, словно давала словам осесть.

– Но не во всёх бедах людей виновны проклятия и колдовские чары. И здесь, в этой башне, тоже не было колдовства или проклятия, Ацамаз, – говорила она тихо и мягко, но каждое слово падало в его душу тяжело, как камень в глубокую пропасть. – Есть древняя могучая сила. Не чужая злая воля, которую можно отвести заговорами, травами, кругами на земле, песнями ветра и мольбами к огню. Эта сила – вечный закон воздаяния, который не отвести ничем. Он старше всех нас. Старше меня. Старше Уастырджи, моего отца. Старше Донбеттра, моего деда. Старше самого Мирозданья. И мы, Урузмаг и я… мы сами навлекли его на себя.

Ацамаз вскинул на неё изумленный взгляд.

– Когда Хамыц вошёл в дом Сырдона и, пролив кровь невинных, лишил его отцовства, а Урузмаг, предводитель нартов, не поднял на него руку, не наказал его – своего родного брата, не вынес ему приговор, не сказал перед всем народом: «Это зло, и оно не войдёт в Страну Нартов», – в тот миг они оба сами подписали приговор своему отцовству.

Она замолчала. Стало так тихо, что треск дров в очаге слышался оглушительным громом.

– Отцовству? – спросил шепотом Ацамаз в нависшей тишине. – Но разве Хамыц – не отец Батрадза?

– Хамыц… – повторила Шатана, и голос её стал чуть ниже, чуть тяжелее. Каждое слово давалось ей с огромным трудом. – Ты прав. Хамыц родил Батрадза. Но родил не так, как рождают отцы в этом мире. Он стал лишь сосудом для своего сына, как женщина. Хамыц выносил Батрадза в своем теле, как женщина, и родил его из своего тела тоже, как женщина. Он лишён отцовства как мужчина, отцовства в той сути, в какой его понимают земля и небо. И это не делало ему чести среди нартов. Не потому ли ему понадобился зуб Аркыза, чтобы безмолвно кричать на всю Страну Нартов: «Я – мужчина! Посмотрите сюда: я – мужчина!»

По её лицу пробежала тень презрения.

– А ведь Сырдон – наш единоутробный брат, Ацамаз. Он тоже сын Дзерассы, нашей матери, дочери Донбеттыра. Сырдон первым услышал мой плач в склепе матери и объявил о моём рождении нартам. В детстве он был добр ко мне, и я питала к нему тёплые чувства сестры. Но когда я стала женой предводителя нартов, мне пришлось воздерживаться от их открытого проявления… Сырдон – наш брат, но он и в молодости не был похож на нас. Он мог часами уединяться у себя, изучая свойства камней и растений. Наш брат разработал много лекарств, и все их раздал нартам бесплатно. Он обучал нартов их изготовлению. Ходил из ущелья в ущелье и всем объяснял, что надо лечиться, а не умирать, покорившись судьбе. Тысячам даровали жизнь его лекарства, и более всего – чудесный "авдадз", который лечил не одну, а многие болезни. Но ни разу, ни у кого не согласился взять Сырдон плату. Хамыц упрекал его за это. Сырдон жил скромно, а Хамыц привозил из походов богатую добычу и насмехался над бедным бессеребренником. Когда случилось это несчастье, Урузмаг рассудил, что в государственных делах ему, предводителю нартов, большей подмогой будет родной брат – богатый и влиятельный Хамыц, – чем единоутробный бедный Сырдон, над добротой и бессеребренничеством которого смеялись никчёмные нартские невежды. Он решил, что ради Хамыца, своего богатого и влиятельного брата по отцу и матери, может пренебречь болью и горем бедного и скромного Сырдона, который ему брат только по матери, и оставить разрушение его жизни без воздаяния. Но воздаяние пришло, Ацамаз, – оно всегда приходит. Это вечный закон Мироздания, не ведающий уз и оков – ни кровных, ни дружеских...

Шатана перевела дыхание. Пальцы её невольно сжались на краю чаши, губы пересохли, и, отхлебнув из нее, женщина продолжала:

– ... ни материнских. Восемнадцать раз я пыталась обмануть судьбу. Прятала их под невидимым пологом. Шептала над ними самые сильные слова, какие знала. Последнего… восемнадцатого… я называла про себя Дар небес. Он был такой… – она запнулась и глаза её заблестели, – такой милый, Ацамаз. Такой красивый. Я пела ему колыбельные, которые не пела никому из его братьев. Самые древние, самые красивые. Те, что пела мне моя мать Дзерасса, дочь владыки подводного царства Донбетра, которую я не знала, когда приходила ко мне во снах. Я думала: «Если моя любовь чего-то стоит – пусть Небеса услышат. Пусть хотя бы этот останется».

Она замолчала. Огонь в очаге тихо потрескивал, и каждый треск был ударом грома.

– Но они услышали другое, – продолжила она наконец, почти шёпотом. – Они услышали безвинную кровь, пролитую безнаказанно. Услышали молчание Урузмага. Услышали, как предводитель нартов выбрал брата вместо справедливости. И они взяли плату. Закон воздаяния вынудил их поступить так.

Ацамаз почувствовал, как по щекам с внутренней стороны его лица текут горячие слёзы. Он не вытирал их. Слёзы, которые текут по щекам с внутренней стороны, нельзя вытереть ничем.

– Но ведь ты… Ты, Шатана… Ты ведь тоже страдала… В чем же перед высшими силами провинилась ты?!.

Шатана стиснула губы, быстро подняла голову и посмотрела прямо в глаза Ацамаза, ища в них то ли понимание, то ли осуждение.

– Эльда, – быстро сказала она.

Ацамаз опустил глаза: он всё понял.

– Эльда… – тихо произнесла Шатана и голос ее дрогнул. – Такая молодая, такая доверчивая. Она прибежала ко мне в тот день, когда не забродил ронг, и просила помощи. Доверилась мне в трудный час, а я использовала это доверие. Я предала её надежду, обманула её, чтобы отнять у неё мужа. Моё предательство убило её…

Шатана помолчала. Молчал и Ацамаз.

– Я обманула её, - повторила женщина. – Она пришла ко мне в беде, просила помощи, а я использовала её страх и отняла всё, что у неё было. Я стала причиной её смерти. И после этого вошла в преступный брак с родным братом… Я хотела Урузмага слишком сильно… и получила его ценой её жизни.

Шатана молчала, подбирая слова. Молчала, сбрасывая со своей души тончайшие лепестки пощады к себе.

– Это я. Я убила её… и вступила в преступный брак с братом. Я слишком сильно любила его, и была слишком молода, чтобы знать цену своим чувствам, своим поступкам… цену верности и предательству... и чужой жизни…

Ацамаз застыл в оцепенении. Он знал всё, что рассказала Шатана. Но связать все события воедино и проследить их в такой, казалось бы, очевидной, но сокрытой от глаз неразрывной взаимосвязи он не мог, пока мудрая Шатана не открыла ему глаза со всей беспощадностью и наглядностью.

– Закон воздаяния универсален, Ацамаз. Он не делает исключений ни для беднейшего из нартов, ни для предводителя нартов, ни для дочери Уастырджи и внучки Донбетра. Но очень часто – слишком часто – за вину одного страдают невиновные. Семья Сырдона не сделала ничего, чтобы заслужить смерть. Нерождённые дети Хамыца не сделали ничего, чтобы заслужить небытие. Наши дети тоже не были виновны… Но закон воздаяния действует именно так.

– Чьё же тяжелое бремя понесли дети Сырдона? За чей поступок Сырдон заплатил эту ужасную цену?! – взволнованно прошептал Ацамаз вполголоса.

Шатана помолчала, собираясь с мыслями.

– Ты знаешь, как он родился... Его отец Гатаг, светлый водный дух, возжелал нашу мать Дзерассу после гибели её мужа Ахсартага. Но Дзерасса, гордая дочь Донбеттыра, отказала ему. Тогда Гатаг проклял её, она тут же в один миг забеременела и родила Сырдона. Нарты не приняли его, и ребенок воспитывался в подводных чертогах нашего деда Донбеттыра (к нартам он поднялся и пришел прямо на ныхас только когда подрос и возмужал). Сырдон и его сыновья понесли воздаяние за поступок Гатага.

Ацамаз в отчаянии всматривался в лицо Шатаны, тщетно силясь найти в нем хоть малейшие признаки надежды.

– Сырдон – хороший человек. Он сделал много добра, спас много жизней... Гатаг и сам добр к нартам. Щедро дарит нам свою живительную воду, свою рыбу, научил нас строить мельницы и силой своих вод все эти годы крутит для нас их жернова. Но закон воздаяния не ведает препятствий, Ацамаз. Никаких. И очень часто берет своё от невиновных.

– И что же теперь… – прошептал он. – Его невозможно остановить?..

Шатана протянула руку и коснулась его щеки – легко, по-матерински, и неизвестно, что было в этом жесте – желание успокоить названного сына или самой почувствовать какое-то успокоение после всего, что она рассказала.

– Нет, – покачав головой, грустно сказала она. – Но мы должны помнить. И не давать злу приходить в этот мир через нас, не давать ему проходить в этом мире мимо нас. Каждый раз, когда ты видишь несправедливость и не отводишь взгляд – ты уже останавливаешь новую лавину. Каждый раз, когда ты говоришь правду там, где все молчат – ты уже платишь свою часть долга. Мы не можем остановить эту силу. Но мы можем не привлекать её внимание снова.

Она положила ладонь на его плечо.

– Ты уже начал, Ацамаз. Ты вернул мальчика домой. Ты сидел с Сырдоном и не отвернулся от его боли. Ты совершил много хорошего. Ты пришёл сюда и спросил то, что страшно спросить. Это и есть начало.

– Я боюсь, Шатана, – признался он тихо. – Боюсь, что этого мало.

Она улыбнулась – устало, но так тепло, что вся комната будто осветилась.

– Мало. Но это начало. А всё остальное придёт. Потому что нарты ещё живы. Пока живы те, кто помнит цену молчания и цену слова. Пока живы те, кто приходит сюда и спрашивает, даже если ответ режет по живому.

Она встала, подняла его на ноги и обняла – крепко, как обнимают сына, которого чуть не потеряли.

– Иди спать, сынок. Завтра будет трудный день. А я посижу ещё у огня. Мне нужно… поговорить с теми, кто уже не вернётся.

Ацамаз смотрел на эту удивительную женщину. Женщину, мудрость которой позволяла ей быть правдивой и беспощадной, прежде всего, к себе. Он смотрел на нее с пониманием её боли, её раскаяния и её сожалений, и ему хотелось обнять её и без остатка отдать ей все силы своей души, чтобы унять её боль, и дать надежду на избавление от преследующего её закона воздаяния, но в то же время он чувствовал и свое бессилие, и он просто отвёл глаза.

– Спасибо, – сказал он просто и коротко вместо многих слов, которые толпились у его уст, но она всё поняла.

Когда дверь за ним закрылась, Шатана осталась одна. Она опустилась обратно в кресло, бессильно сложила руки на коленях, закрыла глаза и негромко, навзрыд, заплакала, безутешно, как маленькая девочка...