Ночь оборотня.

Глава первая. На деревенских посиделках...

Часть первая. Ночь оборотня. На деревенских посиделках...

Иллюстрированная обложка книги - работа художника F. X. D.

Серебряная луна светила прицельно и ясно, попадая точно в затылок.Серебряный лунный свет проливался на деревья, кусты и придорожные травы мягким расплавленным серебром, превращая окружающую местность в нереальную декорацию из странной сказки. Девушка торопилась, задыхаясь, шла быстрым шагом, жалея, что босоножки на высоком каблуке, не позволяют перейти на бег.

Миновала кусты сирени, спустилась на дно оврага, где был накинут шаткий мостик, а внизу сонно журчал ручей. От тихого и булькающего, пришепетывающего разговора ручья на душе стало легче, и девушка задержалась, постояла у мостика, по -прежнему немного досадуя на себя.

…Все проходило не так на деревенской дискотеке. Она чувствовала себя лишней, маялась нетерпеливо, ожидая ее конца. Усталый магнитофон смолк. Их девичья компания загомонила, зашумела, прощаясь и собираясь в обратный путь. В свою деревню, расположенную недалеко, километрах в пяти от села, где в деревенском клубе проходила дискотека, и задыхаясь хрипловато, шипел задерганный магнитофон.

В деревню она приехала к тетке, на все лето, отдыхать. Подумала вновь об этом, презрительно усмехнулась: «Сплавили». В который уже раз подумала она о родителях, которые, уехали отдыхать по хорошей путевке, а ее заперли в деревне. - Мы вернемся, начнем делать ремонт, а ты сможешь спокойно отдохнуть. –Она кивнула головой, вспоминая слова матери. – Как же, я просто не буду им мешать.

- И пошла к мосту, осторожно переступая ногами, обутыми в модные босоножки с переплетениями тонких ремешков. Перед мостом подумала, решила, что тонкие каблучки провалятся сквозь старый, неровный настил деревянного моста, нагнулась, осторожно сняла босоножки и взошла на мост, придерживая и босоножки, и сумочку, в одной только, в правой руке. Шершавые доски моста приятно холодили разогретые, натруженные ноги, уставшие от тонких ремней босоножек, танцев, долгой ходьбы. Она задержалась еще раз, постояла на середине моста, прислушалась к шуму листьев и шепоту ручья. Зябко поежилась от прохлады, укрытой темнотой и бегущей водой.

Она стала подниматься наверх, переступая через кружево света и тени, что превращал настил старого мостика в мерцающее серебряное полотно. Затем вышла на склон, пологий и ведущий к сосновому лесу, старому, пустому, просторному. И невольно поежилась от ощущения, если не страха, то неясного напряжения, торопливо нарастающего внутри. - Оборотней не бывает, - успокоила сама себя и продолжила подъем, до тех пор пока не вошла в лес. Темный, с серебристыми тенями лес стоял перед ней, неподвижный и замерший. Высокие сосны раскидали кроны и рассматривали ее исподлобья и неторопливо.

Деревья сторонились тропинки, уходившей в лес далеко, и не мешали человеку продолжать свой путь. Она шла по ковру, мерцающей светом хвои и чувствовала спиной непрерывное за собой наблюдение. Оборачиваться не могла и не хотела, боялась. Уходила дальше в лес, по тропинке, усыпанной слоем сухой, колкой хвои. Хвоя, попадала под ноги, пересыпалась щекотно хвоинками, стелилась под босые ноги легким, шуршащим ковром.

Она уходила все дальше, одинокая среди тишины, заговоренного безмолвного и сказочного леса и успокоилась постепенно. Обида на неудачный «выход в свет» и свои же промахи, неудачную дискотеку, постепенно улеглись.

Сейчас она была, скорее рада, что возвращается домой. Одна, короткой дорогой. Сказки, которые рассказывают в деревнях, про оборотней и опасностях здешних дорог, годятся для запугивания слабых, и не смогут испугать ее. Рассказ об одиноком, случайном путнике, исчезнувшем ночью, в такое же яркое полнолуние, как сейчас, не испугает ее тоже. - Я сильная, - подумала девушка, - и не буду принимать необычного вида большой пенек за волка – оборотня. – Пенек зашевелился. Девушка взвизгнула и побежала быстро, почти не касаясь пальцами ног сухой хвои. Сбившись с ритма дыхания, остановилась перевести дух и поняла, что сбилась с пути.

Сосны столпились вокруг нее, покачивая высокими кронами от ветра, пролетавшего над деревьями и совсем незаметного внизу. В движении деревьев не было осуждения, только недоумение по отношению к ней, маленькому человечку, осмелившемуся побеспокоить, нарушить их ночной неторопливый покой.

- Я не могла по-другому, - неожиданно и мысленно пожаловалась она, обращаясь к высоким соснам. – Они бы меня не поняли. И, может быть, даже стали бы смеяться надо мной и называли бы меня трусихой.

Девушка вновь ощутила раздражение и пошла вперед, надеялась найти знакомую тропинку. Она шла и вспоминала о том, как не хотелось ей собираться на дискотеку. - Дискотека, - хмыкнула она. – Деревенские посиделки, вот что это такое, и не более. С непрерывным лузганием семечек, надрывным воем магнитофона, танцами, ритм и пластику которых, она так и не смогла понять. Устаревшие «буги», испорченный «латин»?

Она старалась подстроиться. Жалела, что согласилась на уговоры подружек и пришла.

Впрочем, ночь была хороша. Как только дискотека закончилась, а музыка смолкла, и свет в клубе погас, ночь вновь подступила вплотную, положила мягкую вату в уши, пошевелила волосы легким касанием ветерка.

Они возвращались большой и шумной компанией. И обратная дорога, казалась ей легка. Она не принимала участия в общем разговоре. Слушала, улыбалась. И не вмешивалась в разговоры об оборотнях до тех пор, пока один из ребят, сопровождающих их девичью компанию в деревню, не начал рассказывать длинную историю про оборотня, живущего в старом хвойном лесу.

Девчонки охали, делали большие глаза, от страха взвизгивали и выглядели таинственными и прекрасными, с большими от страха, блестящими в ярком свете луны глазами. Неожиданно для себя самой, она сказала. - Оборотней не было, нет, не бывает в принципе. И не будет на свете никогда. – Неожиданно вышло громко. Рассказчик услышал, сказал спокойно.

- А у нас есть.

- Не бывает, - протянула она, рассматривая собеседника в упор. Он оказался темноволосым, глазастым, невысоким парнем. Язвительно прищурился, спокойно и ласково спросил.

- А ведь слабó?

- Что, слабó? – недоуменно спросила, не понимая его речь, девушка. Но остальные девчата поняли. Одна из них охнула, испуганно и возбужденно.

- Мишка, ты что?

- А через старый лес ночью пройти, сейчас, в полнолуние, слабó? –Продолжал парень.

- Зачем? – Поинтересовалась она.

- Там оборотень, говорят, живет. – Пояснил парнишка. – Но ты ведь городская. В нечистых не веришь, оборотней и водяных не боишься. Через лес короткой дорожкой пробежишься и домой скорехонько придешь. Тем более, что наша компания, гляжу, для тебя совсем неинтересная. - Мишка, луна же вышла, полная. – Показала рукой в сторону большой светлой луны, одна из девушек.

- А что луна? – Пожал плечами парень, которого называли Мишкой. – Она у нас городская. Знает, что оборотней и леших не бывает. Там лесу пятнадцать шагов по тропиночке. Но если вдруг заблудишься или потеряешься, кричи, мы поможем.

- Ни за что не закричу, - решила его городская собеседница и показала рукой, спрашивая:

- Мне сюда?

- Ага, - кивнул головой Михаил. За то время, что продолжался их напряженный разговор, вся компания неторопливо шла вперед и сейчас стояла у развилки дороги. Прямо шла широкая торная дорога, длинная и утоптанная лошадьми, повозками, машинами. Налево уходила узкая тропинка.

- Пока, - Взмахнула девушка рукой, развернулась, пошла по тропинке.

- Иринка, не надо, - позвал ее вслед кто-то из девчат. Она не обернулась.Ушла.

- Может и правда, не надо было, - шевельнулась в голове запоздалая мысль.– Идти одной через незнакомые места, темноту и ночь. – Девушка прогнала ее. –Ерунда, я скоро буду дома. – Оборвала все мысли, обернулась на осторожный шорох, рядом, за спиной и встретилась взглядом с оборотнем.

- Оборотней не бывает, - вновь растерянно подумала она, испугалась вдруг, понимая, - не бывает волков размерами с человека. Она попала в ловушку и ей, кажется, не выжить.

Она рванулась вперед, на удивление легко выскочила на тропинку и побежала по ней, испуганно запрещая себе оглядываться. Неожиданно и легко, она пробежала через лес, изорвала в кровь ноги и перемахнула через овраг,оцарапала босые ступни, и начала карабкаться на насыпь заброшенной железнойдороги. И только взобравшись наверх, она оглянулась. Оборотень бежал рядом, за ней. Поднимался следом по насыпи, неторопливо и легко.

- Оборотней не бывает. – Вновь подумала девушка. Размахнулась и, перехватывая сумочку в левую руку, кинула в чудище танкетки. Одну за другой. Вторая, переворачиваясь в воздухе, глухо и больно ударила оборотня подкованным металлическим каблучком. Серебристо-желтый огромный волк осел на задние лапы. Она сказала.

- Пошел прочь, грязная собака.

Оборотень показал в ехидной улыбке - оскале зубы и начал превращаться.

Она выдержала до середины. В тот момент, когда из танцующих подергиваний и нарастающих изменений, на теле волка стала появляться человеческая голова, девушка слабо взвизгнула, отвернулась, побежала. Она бежала быстро, легко, на цыпочках, почти летела. Она бежала вперед по железной дороге, и две тусклые рельсы бежали с ней наперегонки. Через мерцающее марево она бежала, не чувствуя боли в пораненных ногах.

- Фея с окровавленными ножками, - подумала о себе отстраненно, вспомнила фразу из рассказа любимой Кэтрин Мэнсфилд. Засмеялась коротко и, задохнувшись, остановилась. Она выбежала к разъезду. И в месте, где заброшенная узкоколейка подходила вплотную к действующей железной дороге, девушка увидела строение, напоминающее домик путевого обходчика и пошла к нему.

Подошла вплотную, оглянулась, увидела. Навязчивый кошмар продолжался.Оборотень превратился в человека окончательно, продолжал ее преследовать, и был так близко.

Девушка вошла внутрь домика и увидела, что будку - времянку стали разбирать.Вынули стекла и забили рамы досками, наполовину разобрали пол. Часть досок увезли, другую оставили. И оставили входную дверь. Она поблагодарила разрушителей. Выбрала доску прочнее, закрыла дверь и заперла ее, пропуская доску через вбитые в косяки железные скобы. И, скорчившись на полу, замерла, из последних сил надеясь, что если будет сидеть очень тихо, то беда пройдет стороной. Лунный свет пробивался сквозь щели в окнах, тонкими полосками ложился на пол, разделяя его на неравные прямоугольники и квадраты. Девушка прислушивалась. Оборотень приближался. Гравий хрустел под его тяжелыми шагами. А ей, казалось, это дрожит земля. Так в её висках билась кровь.Оборотень подошел к будке, наклонился, обнюхал ручку двери и, вскинув голову, торжествующе захохотал и залаял, потом завыл.

Она сжалась в комочек, стараясь стать меньше и незаметнее, мечтая исчезнуть совсем.

А оборотень начал обходить будку обходчика по кругу, стараясь заглянуть в каждое из окон по очереди. Он скребся и шуршал. Затем надавил телом на дверь. Хлипкая дверь заскрипела под натиском и весом, затем поддалась и упала внутрь. А оборотень застыл на пороге, неуклюжий, сутуло-согнутый, совсем непохожий на человека, ЧУЖОЙ. Девушка кинулась прочь, пытаясь убежать из ловушки, успела спрятаться в угол, ударилась больно щиколоткой, зацепилась за вывернутую доску, упала.

- Помогите, - всхлипнула девушка и увидела, как оборотень перешагнул порог и приближается к ней.

- Нечистая сила сама в дом не приходит, - зазвучали вдруг в ее ушах памятные слова бабушки, голос спокойный и ласковый. – Она ждет, пока ее пригласят.

- Что я наделала, - в отчаянии решила Ирина. Оборотень не смог бы войти. Своим всхлипом, помогите, я сама его войти пригласила. – Она подняла перед собой руки, села прямо, сказала спокойно, громко, нараспев. – Пошел прочь! Уходи, грязная злая собака!

Оборотень вздрогнул, отскочил, попятился.

- Я прогоняю его, - поняла Ирина, ощутила в себе странную, уверенную силу.И обнаружила, что подвернула ногу намного больнее, чем думала. Выпрямилась,вздохнула, застонала.

- Ой, мамочка, помоги! – И вновь увидела рядом оборотня, который осмелился и приближался к ней. Вытягивая для защиты руки, глядя пристально в ярко-желтые звериные и,может быть, зверские глаза оборотня, девушка стала читать старинную бабушкину молитву: заговор, заклинание, оберег...

Так, как его запомнила. Большой оборотень тонко взвизгнул, отступил. Молитва закончилась. Оборотень обождал, немного подумал, снова стал приближаться. Ирина обругала себя.

- Надо бабушку вовремя слушаться. Не пропускать мимо ушей те заклинания - обереги, которые она велела запоминать. – Подумала девушка. И со спокойствием отчаяния начала читать на память стихи. Объявила автора: Федерико Гарсиа Лорка.

- В мир я незрячим пришел, о Господь, скорби моей сокровенной,

Зачем же, мир покидает незрячая плоть. И у меня

Только свеча, да простыня.

С ЧЕРНОГО НЕБА ЖЕЛТЫЕ СЕРПАНТИНЫ.

Стихи Лорки произвели на оборотня впечатление. Не меньшее, чем оберегающий заговор. Он задрожал, заскулил, отступил. Девушка продолжила читать Лорку. Затем перешла на Пастернака. И если бы луна, яркая, огромная, прекрасная, размерено совершающая свой путь по небосклону, могла бы удивляться или размышлять, она бы непременно заглянула сквозь выбитую дверь в домик - будку путевого обходчика. И обнаружила бы там странную картину.

Располосованный лунным светом оборотень корчился и отступал, старался спрятаться в темный угол. Хрупкая невысокая девушка шла вслед за ним,негромко проговаривая слова размеренной, распевной речи. Звенящая напряжением речь наполняла воздух ощущением СИЛЫ. Оборотень, загнанный в угол, коротко взвыл. Его преследовательница не остановилась...

Минута медленно текла за минутой. В ее сознании ничего не изменялось. Сквозь серую паутину, застилавшую сознание, проходило лишь чувство опасности, исходившее от груды серого меха, беспомощно скорчившейся в углу.Вытянув вперед, приподнимая вверх руки, девушка боролась, не понимая, что ей никто больше не угрожает.

Ранним утром, до восхода солнца, на сером холодном рассвете, путевые обходчики, проходящие мимо, услышали сорванным голосом произнесенные ритмичные, рыдающие звуки. Удивились, заглянули в будку обходчика. И увидели: стоя на коленях, склонившись над грудой серо-желтого меха, небрежным комом, сброшенного в углу, нависая над этой грудой, тоненькая темноволосая девушка нараспев читала что-то, размеренное и выразительное. Нет, говорила напевно. Нет, пыталась что-то сказать, а сорванный голос ей не подчинялся. Но воздух в тесном помещении, казалось, дрожал, наэлектризованный прикосновением непонятной и мощной силы.

Путейцы переглянулись. По телу оборотня пробежала легкая дрожь. Но прекращая начало его движения, девушка заговорила, сказала что-то рифмованное. Оборотень вздрогнул, затих и больше не шевелился.

Старший из людей, переглянувшись с остальными, вошел внутрь домика и положил руку девушке на плечо. Осторожно, с опаской. Она зашевелилась. Пробовала развернуться, потеряла равновесие, запрокинулась, стала падать набок и в сторону. Мягко и безвольно, как большая кукла. От этого движения,ее волосы рассыпались. И среди темных, почти черных волос сверкнула широкойп рядью преждевременная и яркая седина. - Жива? – Спросил младший осторожным шепотом. Они вынесли спасенную девушку из будки, тепло укутали в фуфайку и, подстелив второй ватник на землю, усадили на него. Она полусидела - полулежала, прислоненная спиной к стене домика и была без чувств.

- Жива, оклемается, - ответил старший. Он сидел на корточках, рядом с ней, хлопал по щекам, растирал уши, пытаясь привести в чувство, разжимал ее крепкосжатый рот, поэтому ответил не сразу.

- А тот, другой? – Вновь осторожно спросил младший, очевидно про оборотня. Старший ответил:

- Кто знает. – Пожал неопределенно плечами. – Восход солнца, может, и переживет. – И вновь принялся колдовать над спасенной.

Слушая, как чужие теплые руки хлопочут над ней, согревая, растирая, пытаясь возвратить к жизни, девушка открыла глаза. И увидела, как озабоченно склонилось над ней добродушное лицо пожилого мужчины. Поперхнулась и закашлялась после глотка крепкого самогона из бутыли. И начала приходить в себя. А старший мужчина спросил.

- Как же ты с нечистым справиться смогла, девонька? Чем заворожила?

- Стихами, - ответила она, напряженно ожидая, как насмешливо и облегченно засмеются сейчас ее спасители.

Никто не рассмеялся. Лишь поправляя накинутую для тепла фуфайку, пожилой мужчина проворчал:

- Знать, жила в тебе сильна, раз оборотня насмерть в стихи зачитала. А что вы хотите? – Обратился старший к двум остальным. – Ее же бабка первеющая в округе колдунья была. Сильнее ее ни о ком больше не было слыхано. Девушка хотела спросить своих спасителей.

- А оборотень жив? – И не спрашивала. Потому, что лежала в пустоте собственного бессилия. Обостренным чутьем, понимая свою вновь приобретенную силу, она знала – оборотень жив. Не умея распорядиться Силой, она не смогла убить его. Сейчас волк лежал очень слабый и ждал их ухода. Обходчики оборотня тоже убивать не будут. Они считают оборотня местной диковиной и по-своему им гордятся. Вчерашняя компания, что посмеиваясь, послала ее прямо в лапы оборотню – ничего страшного, она ведь не входит в их семейный или дружеский круг, она чужая и не является необходимой принадлежностью их жизни. Сейчас они разыскали ее, согревают, заботятся. Потому, что она сама справилась с опасностью, они относятся к ней с уважением. - Но сама ты, - спросила девушка Ирина у себя. – Хочешь ли ты сейчас смерти оборотня? Готова ли сама убить его? Сделал ли он что-нибудь тебе плохое, кроме того, что разбудил некоторую Силу, которая уже, невидимой чертой отделила тебя от людей, остальных, обычных, прочих. И обещанием уважительного непонимания или опасливого недоумения окружающих людей, навсегда оставляет тебя в одиночестве.

Холод, заледенивший внутренности, постепенно уходил. Она согревалась и возвращалась к жизни. Старшóй в группе заметил это и сказал.

- Минька, сбегай быстро за мотоциклом. – И продолжал, обратившись к Ирине.– Он ночью ко мне прибежал. Трясется весь, бледный и говорит: «Ушла через лес, короткой дорогой, и не вышла. Искать надо». Мы искали тебя. Нашли перед утром, за железной дорогой. – Он добавил, обращаясь уже к младшему. –Как же так получилось, что вы ее, городскую, с нашими местами незнакомую, одну ночью в лес отпустили. Под полной луной, к оборотню. - Оборотень болел долго. – Ответил, неуверенно запинаясь, младший:

– Под луной давно оборотень не выходил, не превращался и не показывался. Я думал они не встретятся. - Михаил был смущен.

Мотоцикл привели к домику. Он тарахтел громко, испугал утреннюю нежную тишину и разрушил ее. Ирину усадили в коляску, укутали тепло, устроили удобно. Старший уселся за руль, второй сел сзади водителя. Михаил уселся на боковину коляски и заботливо придерживал спасенную за спину.

- Куда едем? – Белозубо улыбнулся Михаил, готовясь надеть мотоциклетный шлем.

- Домой. – Прошептала девушка.

- К Марь Тимофеевне? – Переспросил Михаил и покачал головой, показывая,что он смущен и перепуган. – Ох, и устроит мне твоя тетка взбучку, за свою, за любимую племянницу. – Он вновь белозубо и радостно ухмыльнулся.

- Нет, - чуть громче прошептала Ирина. – Домой я хочу, в город, к маме.

- Не, в город наша колымага не пойдет. – Вмешался в разговор водитель. – Посреди дороги любой пост ГАИ остановит нас и арестует. Да и зачем тебе торопиться? Время есть, лето длинное.

- Я домой хочу, в город. – Упрямо настаивала она.

- Не торопись, - продолжал уговаривать Михаил. И в голосе его появились неожиданные, просительные нотки. – Отдохнешь немного. Выспишься. А вечером выйдешь на улицу. Пиво пить будем. Я ставлю, раз проиграл.

Про спор и пиво она не помнила и удивленно смотрела на Михаила и водителя,что ждал окончания спора, готовясь вести мотоцикл. А Михаил поймал ее взгляд и сказал.

- Договорились. Ну и ладненько... – Мотоцикл встряхнулся, перепрыгнул через канаву, вылез на дорогу.

И только тогда, под тихий стрекот мотоцикла, отсчитывающего километры, по ровной лесной дороге, размеченной по - утреннему длинными тенями деревьев, пользуясь тем, что ветер плотным потоком летит в лицо, срывает и уносит с ресниц незамеченные никем слезинки, в первый раз за всю наполненную ужасным кошмаром ночь, она заплакала...

Глава вторая. Танцующие под луной.

Часть вторая. Танцующие под луной.

…Ведьмак подъехал к полуоткрытым воротам перед заходом солнца, спешился, огляделся. Невысокая, прочная деревянная ограда, высотой, примерно, полтора человеческих роста, была сложена из толстых тесаных бревен, как изгородь и окружала поселение. Придерживая усталую лошадь на коротком поводу, ведьмак прошел через ворота, нашел харчевню, выполняющую также роль гостиницы для редких в этих местах приезжих и путников. Он ослабил подпруги седла и позволил подбежавшему мальчику с конюшни позаботиться о своей лошади. Поднялся по скрипучим ступенькам высокого крыльца, отворил дверь, вошел и остановился на пороге, осматривая помещение. Ведьмака в деревне ждали. Он понял это по той предупредительности, с которой заспешила ему навстречу, вытирая руки фартуком, женщина. Жена хозяина, а, может быть, трактирщица. После обязательного поклона женщина провела его на «чистую половину», выделенную из «общей», чистыми столами, скамьями и стульями с резными спинками и смутным ощущением недоступности для посторонних, прочих.

Ведьмак выбрал стол в углу, недалеко от узкого окна, остановился и посмотрел вопросительно на женщину. Та поспешно захлопотала, принесла соль, хлеб, небольшой кувшин вина. Ведьмак отодвинул угол стола и сел спиной к стене, чувствуя за собой ребристую спинку скамьи и надежную прочность толстой бревенчатой стены.

Женщина расставляла ужин, стучала тарелками, суетилась. Затем убежала на кухню. Ведьмак подумал и принялся за еду. Он сидел один на «чистой половине». «Общая» понемногу заполнялась людьми. Мужчины пили сдержанно, посматривали на гостя искоса, не шумели. Ведьмак ел неторопливо, рассматривал окружающих и почти прикончил жаркое, когда увидел: в дверь вошел и направляется к нему деревенский староста. Староста подошел ближе, и ведьмак подумал, что годы оставляют все больше следов и понемногу изменяют старосту, крепкого еще мужчину, добавляя седины и морщин. А, может быть, не только годы, но и постоянное напряжение, нагрузка, усталость. Староста подошел и поприветствовал:

- Здравствуй, ведьмак. – Он замялся, вспоминая имя.

- Меня зовут Ай-Гейрат.

- Я вспомнил, - кивнул староста. – Ты проезжал через наше поселение две зимы назад.

- Дела идут хорошо? – Поинтересовался ведьмак.

- Не очень. – Ответил староста. И проворчал. – Я сяду. – Отодвинул скамью и сел напротив. Ведьмак чуть отодвинулся, следя, чтобы голова и плечи старосты не заслоняли его поле зрения. И приготовился слушать.

- Тили! - Рявкнул староста, - принеси мне и гостю выпить.

- Я слушаю, - вежливо поторопил старосту ведьмак.

- Оборотни, - ответил староста. Немного помолчал, может быть, ожидал вопроса, которого так и не последовало. И повторил, - оборотни. В последнее время с ними невозможно поладить. – Вновь помолчал, отхлебнул из кружки, которую для него принесла из кухни расторопная Тили. Ведьмак к своей кружке не притронулся. Староста продолжил.

- Не соблюдают Границу. Приходят днем на пастбище и уносят скотину. Пугают людей. Женщины и дети боятся выйти из деревни даже днем.

- Люди пропадали? – Спросил ведьмак. Староста пожал плечами.

- Пока вроде нет. Но если и дальше так пойдет… Кто знает?

- Я поговорю, - кивнул головой ведьмак. – Схожу в Лес. Завтра. Один. –Добавил он, обрывая желание добавить что-либо у собеседника.

Староста кивнул головой, поднялся, немного замешкался, добавил.

- Мы ценим мир и работу ведьмаков. Деревня останется благодарной. Мы могли бы…

- Нет, - оборвал ведьмак. – Не можете.

- Я не о деньгах, - внезапно обиделся старик. – Деревня найдет людей, чтобы помочь.

- Благодарю, - кивнул головой ведьмак. – Это моя работа.

Староста повернулся и пошел, обиженный, непонятый, оскорбленный.

- Он не понимает, - думал ведьмак. Как все мирные жители, он ничего незнает о том, как легко возникает Напряжение, завязывается конфликт. И сколько сил может быть потрачено, а иногда, впустую, чтобы не завязалась Схватка, иногда кровавая, или даже война. Особенно между людьми и нелюдями, которые всегда уживаются друг с другом рядом с большим трудом. Интересно, -продолжал думать ведьмак, рассматривая широкую спину, уходившего старосты, его седую голову, крепко посаженную на мощных плечах, - может быть отсюда,берут начало истории об алчности и сребролюбии ведьмаков. Ну, о жестокости, ладно, я понимаю. Нельзя жить рядом с оружием, насилием, войной, и не перепачкаться в крови. Но мое нежелание вмешивать в завтрашнее дело толпу неорганизованных и неумелых деревенских парней, староста мог принять за нежелание уменьшить сумму вознаграждения. А, впрочем, какая разница… Ведьмак не стал пить домашнее пиво, что стояло на столе в кружке перед ним. Он попросил хозяйку принести чистой воды. Женщина принесла и поставила на стол кружку, глухо стукнула глиняным дном посудины о некрашеные доски. Ведьмак снял с пояса фляжку, отвинтил крышку и налил немного в кружку с водой. Подождал немного и выпил, не торопясь, медленными большими глотками. Затем еще посидел за столом и велел, чтобы Тили смотрела за его дорожной сумкой. Ведьмак спустился во двор посмотреть на свою лошадь.Лошадь стояла в конюшне, почищенная, растертая, повеселевшая, и хрустела зерном. Повернула к хозяину голову, обрадовано зафырчала.

- Я понял, - сказал ведьмак, - отдыхай. – Вышел из конюшни, посмотрел на догорающий над лесом багровый и мрачный закат и решил, что завтрашний день будет холодным и солнечным, ветреным днем. Затем вернулся в гостиницу и спросил у хозяйки комнату для ночлега, поднялся вслед за ней на второй этаж, в небольшую и тесную комнатенку с одним небольшим окном. В комнатеп оместились кровать, грубый стол, стул. В углу, косо привинченный висел и поблескивал тусклой, нечищеной медью, помятый и погнутый в боках умывальник.

Ведьмак задул свечу, закрыл на засов дверь, сел на жесткую кровать. Слабый свет пробивался в окно, разрезанное оплеткой стекол на мелкие ровные квадраты, и повторялся искрами на срезах стекла и сколах слюды. Ведьмак нашел защелку и отворил окно. Над лесом поднималась луна. Медлительная и полная, она выползала, не торопясь. Голубоватый рассеянный свет ложился на подоконник, обволакивал руки, трепетал на противоположной от окна стене .Ведьмак лег, подтянул подушку выше и вытянулся на кровати во весь рост. Он смотрел на подоконник, откуда начинала выглядывать луна, и думал. Позже он не смог бы сказать, раздумывал он о чем. Чувствуя, как от усталости слипаются глаза, он нашел цепочку Знака и навел на окно защиту от любых ненужных гостей. Проверил, как удобно лежит рядом с правой рукой оголовье рукояти меча, свернулся удобно под одеялом и заснул некрепким сном. Сновидения пришли позже, беспокойные и мучительные, от которых вздрагиваешь вдруг, затем просыпаешься. - Я больше не усну сегодня, - подумал ведьмак. – Сегодня ночью что-то обязательно случится. Мои предчувствия обманывают меня редко. – он лежал и прислушивался к тишине и сонному покою вокруг него и в доме, потом расслабился и улыбнулся в лицо такой же сонной луне, что взобралась на подоконник и упрямо карабкалась наверх.

- Все не так плохо, моя дорогая. Метр Меча и Магии Анджей Сапковский, а кое-кто и сейчас считает его Божественным Проводником и Создателем многих миров, в том числе и нашего, не оказался абсолютно прав. И предсказанные им ужасы пока не состоялись. Наоборот, обстановка понемногу успокаивается. Я бы даже сказал, - он улыбнулся умному слову, возникшему внутри его сонной головы, - стабилизируется. Люди перестают воевать с нелюдями. Мы, ведьмаки, регулируем обстановку, проезжаем через селения. И не всегда, при этом, убиваем. - Было время, - подумал ведьмак и коснулся шрама. Длинный шрам стремился разместиться на виске, спрятаться в волосах, не мог поместиться, разворачивался неровной запятой и возвращался за ухо. – Было время, - думал ведьмак, - я был молод и горяч. И считал бой и схватку, единственными способами возвращения справедливости. Я был наивен, очень наивен. – Его рука скользнула по бедру, разлинованному ровными полосками шрамов, которые пересекали живот и направлялись к пупку. Сильно болят и ноют при перемене погоды, - погладил свои шрамы ведьмак. – Но я привык уже к ним и понимаю погоду лучше, обхожусь без помощи колдунов и советов Предсказателей Погоды.– Мне очень повезло, от схватки с оборотнем у меня остался только шрам на голове, а гриффин, в том давнем бою, лишь оцарапал мне бок и не задел артерию. Я убил их, - помнил ведьмак, - и убил потом многих. Мне просто везло. Нет не мне, а тому молодому несмышленоиу, который искал силу в схватках. Настоящая сила неуловима и заключается, может быть, в равновесии или в способности урегулировать конфликт. - Завтра, - решил ведьмак, - я подумаю, как справиться с ситуацией, завтра. Войду в лес после обеда. В это время суток у оборотней замедляется жизненный цикл. Они становятся медлительными, сонливыми и добродушными. Относительно, - усмехнулся ведьмаки вновь погладил шрам на виске, который неровной бугристой линией приподнимал и неровно комкал его волосы. – Сейчас спать. Ведьмак повернулся на бок, положил руку под щеку и под подушку, нашел удобно укладывающуюся в левую руку рукоятку недлинного кинжала-стилета и, чувствуя, как сон зашивает и стягивает усталые веки, закрыл глаза и постарался уснуть. Но в дверь осторожно постучали.

- Кто? – Спросил ведьмак.

- Мастер Меча, Вы спите? – Спросила женщина. Ведьмак узнал ее голос: хозяйка закусочной и гостиницы. Зовут Тили. Женщина продолжила. – Внизу Вас ждет староста. С ним еще две женщины.

- Поздно. – Проворчал ведьмак.

- Староста сказал, что дело важное.

- Хорошо. Спускайся Тили и скажи, я тоже сейчас спущусь.

Женщина зашаркала мягкой домашней обувью по некрашеному полу. Ушла.

Ведьмак убрал с окна защиту, закрыл его, заметил, что голубая луна поднялась высоко и скоро начнет опускаться. И тогда, ей навстречу, начнет всходить красная луна. Он взял пояс с мечом и пояс с кинжалами, надел сапоги и куртку, тяжелую и кожаную, прошитую внутри серебряными пластинами и проклепанную серебряными же шипами. Поднял и вскинул на плечо дорожный кожаный мешок, отомкнул дверь, шагнул через порог, прислушался. Темнота пахла тишиной и покоем. Скользя неслышно и бесшумно, как мышь, ведьмак прошел по коридору и начал спускаться. Прочно сработанная деревянная лестница не скрипела под мягкими сапогами. Ведьмак спустился, незамеченным, остановился. Остался скрытым за толстым столбом, что подпирал потолок, снова прислушался.

В освещенной яркой настольной лампой комнате плакала женщина. Плакала устало, безнадежно, давно. Иногда вздыхала и протяжно всхлипывала.

- О-у, девочка, моя дочь.

Староста, сидевший за столом напротив нетерпеливо пошевелился и сказал:

- Тили, наш гость не торопится. Может быть, ты поднимешься и приведешь его?

- Я здесь. – сказал ведьмак. Длинной темной тенью он отделился от колонны. И понял, что людям это не понравилось. Ведьмак подошел к столу и сказал. –Вы меня разбудили.

Женщина подняла на него измученные тревогой и страхом глаза и перебила.

- Моя девочка, дочь. Она ушла в лес. И не вернулась. Она потеряется.

- Давно? – Спросил ведьмак.

- Сегодня, после полудня, - ответил староста.

- Она потерялась, - подумал ведьмак. – Или попала к оборотням. – Вслух он спросил. – Вы что-то хотите от меня?...

- Девочка, спасите мою дочь, - взвыла женщина.

- Сегодня ночь, - повернулся к старосте ведьмак, - полнолуния для двух лун. Тот, кто останется в лесу на ночь, умрет.

Мы знаем это, - степенно согласился староста, - и давно не уходим вечером в лес. И днем стараемся быть осторожными. Но Лалли не боится леса. Она странный ребенок.

- Моя дочь не странная, нет! – Возмущенно, гневно и неожиданно вмешалась в их разговор заплаканная женщина. – Она самая лучшая девочка из всех, кого я родила.

- Тихо, тихо, Лаэли.- Вступила в разговор еще одна женщина, старше Лаэли, похожая на нее, как сестра. – Тише, Лаэли, - продолжала старшая. – Мастер меча с нами, и все будет хорошо.

- Он не хочет, я чувствую, он не хочет, - вновь отчаянно зарыдала женщина.– Он не пойдет в лес спасать мою дочь.

- Ты этого хочешь от меня, старик? – Спросил ведьмак, повернувшись к старосте. Тот промолчал. И ведьмак продолжил, - я потревожу оборотней, вмешаюсь в их обычаи, нарушу праздник, и деревня, может быть, сгорит в огне войны. Потому что мир искали долго, а нашли с трудом.

Староста молчал. Потом сказал.

- Лаэли хочет уйти в лес на поиски дочери. Одна. Лаэли наша деревенская колдунья. Ты знаешь, что значит для деревни ХОРОШАЯ КОЛДУНЬЯ. – Староста не задал вопроса, интонации его голоса остались утвердительными. Ведьмак не ответил. Он знал. Староста продолжил.

- Лаэли сказала мне, ее дочь взяла многие способности и будет лучше. Лаэли уйдет, и мне ее не удержать.

- Хорошо, - медленно проговорил ведьмак, - я решил. Сейчас ты пойдешь домой, - обратился он к женщине. – Успокоишься, будешь ждать. Я постараюсь вернуться с твоим ребенком. Деревня тоже будет ждать, - обратился он кстаросте. – И если я не вернусь из леса до утра, ты можешь пойти сам. Или послать хорошего мужчину. Одного. Не раньше, чем после обеда. В это время с оборотнями проще договориться.

Староста кивнул головой. Он знал.

- А если посланник не вернется, - продолжал ведьмак, - то деревня не будет делать глупостей, а пошлет за хорошим ведьмаком. И пусть твои люди дежурят внутри ограды и около ворот. Но за ворота не выходят. И если я передам ребенка, то пусть возьмут. И если я войду за ворота, то пусть помогут мне тоже. А сейчас пусть Тили возьмет на хранение мою дорожную сумку, подаст мне воды. И пусть мне больше никто не мешает.

Ведьмак долил в кружку с водой немного густой, бурой жидкости из фляжки, медленно выпил, сидел, ощущая, как горячими мурашками расходится по всему телу терпкое питье. Затем встал, поправил меч и вышел из гостиницы. За воротами деревни он внимательно огляделся. Лес подступал близко, слишком близко и темнел угрожающе.

- Деревня выстроена слишком близко от леса и мешает жить оборотням, - отметил он автоматически. И подумал еще, - очень хорошо. Перед тем, как приехать в деревню, я долго купался в реке и мыл лошадь. Потому что крепкие человеческие запахи оборотней пугают или раздражают. А мне нужно стать незаметным. Жаль, я не могу быть невидимым.

В лесу стояла тишина. Ветер касался пальцами верхушек крон высоких сосен и гулял там, наверху. Ведьмак неслышно скользил по ковру из опавшей хвои и знал, куда он идет. На поляну, освещенную бледным светом, точно облитую голубой луной.

- Пока меня еще не почуяли, - думал ведьмак. – Ветер тянет в мою сторону.– Он стоял, прикрытый толстой сосной. И сам не понимал еще, что же он собирается сделать дальше. Но мрачная торжественность происходящего уже захватила его. Молодые оборотни беззвучно танцевали под голубой луной. Они скользили, как серебряные тени, замирали, извивались, переворачивались.Грациозные, как… оборотни…

Ведьмак искал глазами человеческого ребенка. Ребенка на поляне не было.Направление ветра не изменилось, но оборотни уже почуяли присутствие чужака.

- Среди нас есть лишний. И он человек, человек, человек! – Застонали,запели серебряные тени, беззвучно окружая, начиная охоту, стремясь подкрасться к дичи.

Ведьмак вышел из - под укрытия ветвей скрывавшей его сосны и встал так,чтобы толстый ствол защищал спину.

- Я хочу говорить с вашими старшими. – Сказал ведьмак. И собственный голос казался ему грубым, а движения неуклюжими.

- Человек умрет, человек сейчас умрет. – Пропели в ответ мелодичные голоса.

- Может быть, - согласился ведьмак, укладывая удобно руку на рукоять меча.– Но если я выну меч. А вы меня знаете. Я унесу с собой жизни многих.

Из теней, пересекающих поляну, отделился большой матерый волк, коротко и сердито взвыл на молодых и встал перед ведьмаком, пытаясь ему что-тосказать. Хрипло подвывая и взлаивая при этом.

- Я узнал тебя Вожак. – Ответил ведьмак, чувствуя усталость и напряжение.– Превращайся. Я плохо понимаю и совсем не говорю по-волчьи.

Старый волк помедлил немного и стал превращаться. Он изменялся быстро, плыл в движениях и объемах так, что ведьмак почувствовал, как закружилась его голова. Но глаз постарался не отвести. Перед ним стоял, похожий на зверя, коренастый человек с раскосыми, ярко-желтыми в свете луны глазами. И спускающейся к плечам шапкой светло-стальных, почти серебряных волос.

- Я узнал тебя, Ай - Гейрат, - проговорил человек - волк. – Что делаешь ты в нашем лесу в запретный для людей час? – И голос оборотня, казалось, не слушался его, отказываясь произносить незнакомые человеческие слова.

- У людей пропал ребенок. – Ответил ведьмак.

- Что нам за дело до человеческого детеныша?

- Я думаю, он может быть у вас.

- Волки не едят людей, если только в запретный час, они сами не приходят к ним в лапы. – Ответил вожак. А группа молодых оборотней пропела, подвывая насмешливо и издевательски. – В лапы, в лапы. - Ты знаешь, Вожак. – Объяснил ведьмак. – Людей много. И если не вернусь я или пропадет ребенок, люди будут убивать волков. Я умею драться, ты знаешь.Придут другие ведьмаки.

- Хорошо, - неожиданно решил вожак. – Я должен убить тебя, и убью, если ты задержишься в лесу до восхода багровой луны. Но под голубым полнолунием ты в безопасности. Садись, поговорим. – Старый волк провыл короткое приказание в сторону группы молодых волков. Они поняли и убежали. – Я велел искать ребенка, - проворчал волк.

Ведьмак осторожно присел, вслед за старым волком и напротив него, на поваленный ветром ствол старого дерева и спросил.

- Ребенок у вас?

- Сейчас посмотрим, - загадочно ответил волк и спросил, а свет луны оранжевыми блестками плавал в его глазах и блестел на зубах. – Ты хотел поговорить со мной о чем-то? О деле, касающемся людей?

- Да, - ответил ведьмак. И спросил. – Откуда ты знаешь?

- Почуял, - ответил волк. – Мы, волки, многое можем учуивать. Говори, пока у тебя есть время и возможности. - Волки мешают людям жить. - Начал говорить ведьмак.

- Люди мешают волкам жить. – Эхом отозвался старый волк. – В любое другое время, я дрался бы с тобой, защищая своих волков и свой лес. Но сегодня, - старый волк смотрел грустно, и, казалось даже, дружелюбно. – Я хотел бы открыть тебе тайну, Мастер Меча. Мы уходим.

- Куда? – Спросил ведьмак.

- Миров много, - ответил старик. – А волки умеют так много. В нашем мире есть разная магия. Одну знаешь ты. Другая магия подчиняется нам. Наши волки давно ищут разные двери, иногда находят. И некоторые открывают. Сейчас мы готовимся уйти отсюда. Пойдешь с нами Ай-Гейрат?

- Зачем? – Спросил ведьмак.

- Двери между мирами открываются тяжело. Внутри пространства скрываются разные опасности. Очень тяжело увести всю стаю: женщин, детей, охотников.Ты хорошо защищаешь людей Ай-Гейрат. И не стараешься обижать волков. Ты будешь нам хорошим защитником. Ты пойдешь?

- Нет, - сказал ведьмак. – Вы волки, а я человек.

- Я чую тебя, - просто ответил старый вожак. – Ты думаешь, что ты человек.Но ты ближе к волкам, чем к людям. Ты сам того не знаешь, но когда волки уйдут все, на всей планете, ты затоскуешь.

- Может быть, - ответил ведьмак, - но я человек. Ты отдашь мне ребенка?

Волк вновь посмотрел загадочно. И ведьмак увидел: прихватив зубами кожаную курточку и так придерживая ребенка, направляясь к ним , трусит большая волчица. Она подбежала, осторожно положила ребенка на землю и, придерживая его лапой, возмущенно завыла, обращаясь ко всем присутствующим.

- Превращайся, Арии, - сказал ей старый вожак. – Среди нас человек, и он не понимает.

- Человек, - возмущенно фыркала волчица, кряхтя и превращаясь. – Что делает в нашем лесу в ночь двойного полнолуния человек?

- Голубая луна защищает его, ты знаешь…

- Осталось совсем немного, - волчица или женщина стояла сейчас перед ним? Обнаженная, возмущенная, прекрасная. – Скоро взойдет другая луна, - продолжала волчица, - и я убью его сама. Или буду охотиться на него вместе с другими охотниками, в стае. - А ребенок, - напомнил ведьмак, - что ты собираешься сделать с ребенком?

- Это мой ребенок, - удивленно ответила волчица.

- Это человеческий ребенок, - сказал ведьмак. Взбешенная волчица зашипела.

- Вы люди всегда портите все. Даже своих детей. Вы убили моих волчат. Они играли в лесу, и нашли там мясо. Они съели отравленную приманку и умерли. Все! Мой Волк задохнулся в ловушке. Я научилась бы мстить и убивала вас поодиночке. Очень осторожно. Но мы уходим скоро и я рада, что мы уходим отсюда навсегда. Но мой детеныш пойдет вместе со мной!

- У детеныша есть своя мать, - сказал ведьмак. И обратился к волку-вожаку.

- Волк, я предлагаю славную охоту. Ты говоришь, что луна защищает меня. У меня немного времени, но другая луна еще не взошла. Я буду уносить ребенка, а вы охотиться за мной. Но убивать начнете, когда взойдет запретная луна. И если вы убьете меня, то заберете ребенка с собой. А если нет, то я верну его людям и отдам человеческой матери. Но Арии пойдет вместе со мной, моим проводником. Ты согласишься, Вожак? Ты дашь мне слово Волка? - Я дам, - ответил старший волк. – Превращайся, Арии. Ты поведешьчеловека.

Волчица взвыла вновь и хрипло залаяла от возмущения. Затем выполнила полученный приказ и превратилась. Ведьмак выдернул из воротника своей кожаной рубахи ремешок-шнуровку и, накидывая его на шею волчицы, взял ее на поводок. Подхватил на руки ребенка и посмотрел на волка. Тот ответил.

- Мы даем тебе время. Потом начинаем охотиться. Славной охоты тебе, Ай-Гейрат. Жалею, что ты не идешь с нами. Но двойная луна должна увидеть хорошую охоту.

- Славной охоты и вам, волки. – Ответил ведьмак. – После восхода луны не попадайтесь мне под меч. Я буду убивать.

Молодые волки с блестящими от восторга глазами, наполненными жаждой боя и крови, завыли в унисон или запели: «Убивать, убивать…»

Под это нетерпеливое пение, ведьмак, волчица на поводке, ребенок, мирно посапывающий у ведьмака на руке, побежали к лесу и скрылись в его густой влажной темноте. Ведьмак помнил направление, там лежала деревня, но волчица вела в сторону, уклоняясь от верного пути. Пригнувшись, чтобы не стукнутьсяголовой о низкую толстую ветку, ведьмак перехватил волчицу туже за поводок, взял в горсть плотную шкуру на загривке и сказал ей. - Ты ведешь неправильно. Я могу убить тебя, но лучше отпущу, если ты дашь слово, что не бросишься на меня со спины до восхода луны, двойного восхода.– Волчица помедлила и стала превращаться.

- От их превращений у меня всегда кружится голова. – С досадой подумал ведьмак. – Я устал смотреть на превращения.

- Ты глуп, - промурлыкала волчица. На ведьмака пахнуло вкусным запахом свежести от здорового и сильного животного. Он поднял глаза, посмотрел на Арии и решил, что женщины оборотней похожи, скорее, на дивную смесь кошки и женщины. Но смесь получается очень красивая.

- Ты глуп, - повторила волчица. – По нашим следам готовятся идти лучшие следопыты стаи. А остальные мечтают поймать тебя рядом с деревней. Но тебе повезло. Арии не любит проигрывать. И мы еще посмотрим, у кого будет сегодня лучшая охота! Сейчас не болтай! И не мешай мне больше! – Возмущенно фыркнула молодая женщина. – Я не могу тратить время на глупые, человеческие, еще и мужские сомнения. Пфафф! Человеческие! - Больше ведьмак ни о чем не спрашивал. Вновь обернувшись волчицей, Арии задала такой темп и устроила такую гонку, что и у привычного к нагрузкам ведьмака, порой не хватало дыхания. Но он держался. Ребенок, мирно посапывая, спал на его плече. И ведьмак опасался, что оборотни его опоили чем-то снотворным. Остановиться и осмотреть ребенка времени у них не было,и ведьмак надеялся, что если они сумеют выбраться благополучно, то мать дома разберется и поможет дочери сама. Они бежали по молодому ельнику, в обход чавкающих сырым мхом болот и выбрались, наконец, на опушку леса. Арии осмотрелась, принюхалась и начала превращаться. Она стояла рядом, возбужденно дышала, разгоряченная, а не утомленная гонкой, и глаза у нее блестели от удовольствия.

- Жаль, что мы разной крови, - думал ведьмак. – Женщины оборотней ничем не хуже человеческих. Арии очень красивый оборотень. - Ты отдашь мне свои сапоги, - сказала вдруг Арии.

- Зачем? – Не понял ведьмак.

- Для запаха! – Рассердилась волчица. Но объяснила, - ты пойдешь босиком, быстро и осторожно, через поля, в направлении Большой Звезды. А я потопчусь на месте, потом побегаю вокруг, собью след и уведу погоню в лес. Они подумают, что мы сбились с пути или встретились с охотниками, уйдут за мной и славно со мной побегают. Твои люди живут там. Мы вышли с другой стороны. А если тебе повезет, ты никого на пути не встретишь.

- Спасибо, Арии. – Поблагодарил ведьмак. – Хорошего тебе волка. Удачной охоты. Красивых и сильных детей. – Он развернулся и, придерживая одной рукой ребенка, а другой рукоять меча, пошел, осторожно ступая босыми ногами, по колкому, холодному жнивью. Он понимал, что волчица права. Она вывела их с ребенком очень близко к деревне.

- Никто не любит проигрывать. – Донеслись до него последние слова волчицы.

Голубая луна заходила. Красная вставала. Ведьмак шел через поле осторожно, старался идти быстрее. Знал, охота на него уже идет. Ему везло, или благодаря помощи Арии, он никого из волков-охотников на своем пути не встретил. Он шел к неясно темнеющей впереди деревне, слабо освещенной единственным масляным фонарем у входа перед воротами. Две луны светили в его спину. Его собственные тени, брошенные лунным освещением под ноги, нелепо дергались,гримасничали и подпрыгивали, создавая впечатление большой и торопливой компании. Ведьмак шел по пашне, потом вновь по жнивью, сколол в кровь босые ноги. Он постоянно и чутко слушал Пространство вокруг себя, опасаясь внезапного нападения. Его чутье молчало, и не было, наверное, вокруг него опасности и нападения, тех которые требуют настойчиво и немедленно: обернись и сражайся.

Ведьмак постучал в ворота, надеясь, что караульные спят не очень крепко. Они не спали, ответили сразу:

- Кто идет?

- Возьмите ребенка, - устало сказал ведьмак, надеясь, что его лицо человека, ясно видно в свете фонаря и караульные его узнать смогут. Сторожа узнали его и ребенка, открыли ворота. Ведьмак передал ребенка в узкую щель ворот, затем протиснулся сам. И устало, и облегченно, привалился спиной к бревенчатой стене ограды, слушал, как караульные ворчливо ругают тугие засовы и стараются закрыть дверь. Ведьмак впервые разрешил себе и почувствовал усталость. Он понял: «Ясделал это». Вслух он сказал:

- Отнесите ребенка матери. Пусть она посмотрит. Девочка спала все время и не просыпается.

Утром ведьмак проснулся вместе с восходом солнца. Посмотрел, как розовеющие солнечные лучи отражаются и дробятся, проходя через стеклышки в оконном переплете, и окрашивают подоконник в разные цвета. Начинались они оранжевым цветом, заканчивались малиновым и ярким розовым. Затем перевернулся на другой бок и вновь уснул.

Еще раз ведьмак проснулся перед обедом. От жары и духоты. Добросовестное осеннее солнце грело сегодня по-летнему. И старалось с утра, прогревая комнату - каморку. Ведьмак проснулся в поту с чувством дикого голода и ощущением усталости и боли не только в исцарапанных ногах, но и во всем теле.

Оделся и спустился вниз, прошел в столовую. Хозяйка появилась из кухни и, вытирая фартуком руки, спросила. - Будете завтракать? Обедать, Мастер? – Ведьмак кивнул, и Тили заторопилась, накрывая на стол. Ведьмак поел немного и, заканчивая с едой,спросил.

- Тили, староста знает, что оборотни уходят из леса, совсем? – Женщина в ответ кивнула и сказала.

- Староста доволен. Он приходил утром, но Вы, Мастер, спали. Он велел спросить: «Плата обычная или повышенная?»

- Обычная, - кивнул ведьмак.

- Тогда, Мастер, вот. – Тили вытащила из кармана своей нижней юбки небольшой кожаный мешочек с деньгами и осторожно положила на стол перед ведьмаком. Ведьмак сказал.

- Я уеду завтра. Рано утром. До рассвета. Тили, положи деньги в сумку и храни вместе с моими вещами. – Ведьмак сидел за столом недолго, выпил травяной настой «Ча» и спустился в конюшню посмотреть свою лошадь.

Лошадь мирно хрустела овсом, отдохнувшая, ухоженная. Обернувшись резко на неожиданный слабый шорох позади себя, ведьмак увидал деревенскую колдунью и ее дочь.

- Рад тебя видеть, Лаэли. – Сказал ведьмак и замолчал. Женщина смотрела на него благодарными, почти умоляющими глазами и была красива. Почти так же, как та, другая, Арии. В затянувшуюся паузу вмешалась девочка. Она вышла из-за спины матери, подошла к присевшему на корточки ведьмаку близко, посмотрела на него прямо и серьезно и сказала.

- Я тебя видела во сне. Ты мой папа?

- Нет, - ответил ей и покачал головой ведьмак. – Он спросил у колдуньи. –Девочка проснулась? Она эдорова?

- Да, - ответила Лаэли. – Ей давали отвар корня ольховника. И она спала. Проснулась утром. Корень ольховника дают детям. Он безвредный и слабый. Я хотела…

- Лаэли, оборотни уходят, - оборвал ее речь ведьмак. – Они уйдут все. Завтра, на рассвете.

- Они открыли дверь? – Испуганно спросила Лаэли. Ведьмак кивнул в ответ. И, немного помолчав, спросил.

- Это опасно?

- Кто знает, - пожала плечами колдунья. – Двери есть между разными мирами, я это понимаю. Но открывать их сложно. Даже я не знаю многого. И никто не знает всего.

- Они хотели взять с собой ребенка, - показал на девочку глазами ведьмак. Добавил, - и меня.

- О-ох, - вырвалось вдруг у женщины. Она наклонилась и испуганно прижала к себе ребенка. Даже, кажется, и сейчас, опасаясь, что малышку могут у нее отнять.

- Я посижу рядом с лошадью, Лаэли, - сказал ведьмак. – Ты иди. Я знаю о твоей благодарности.

Он приподнялся, развернулся, собираясь сделать шаг к стойлу, но Лаэли опередила его. Неслышно и неожиданно быстро, она оказалась возле ведьмака,обняла легкими руками, целовала солеными от слез губами в лоб, в щеку. Ведьмак не ответил ей. Он скользнул руками по хрупкой спине невысокой худенькой женщины, немного отодвинул ее, отодвинулся сам, отстранил ее от себя. Погладил ее по голове и сказал.

- Я понял. Все будет хорошо. Все хорошо, Лаэли.

Женщина ушла вместе с дочерью. А я, ведьмак, вышел из конюшни, сел рядом с дверью на толстый деревянный чурбак, прислушался к лошади, мирно подбирающей в кормушке зерна овса, услышал ленивое жужжание пчел и думал долго о чем-то, может быть, отдыхал. Затем поднялся, не обращая больше внимания на тянущую боль в ногах и мышцах в спине, стал делать упражнения, разминающие тело и восстанавливающие силы. Затем увлекся и хорошо поработал. Вымылся у бадьи, поднялся в столовую, спросил у женщины Тили обед. Съел его полностью и ушел в свою комнату. Лег и заснул. Проснулся перед заходом. Посмотрел на огромное солнце, дробящееся и переливающееся в толстых стеклах цветом и жаром, затем спустился вниз и спросил поесть. Я сказал хозяйке: уеду утром, до восхода, без завтрака. Попросил принести свою сумку и забрать плату за еду и ночлег. Женщина принесла мне вещи, посчитала при мне и забрала свои деньги и была, по-моему, рада моему отъезду. А я поднялся к себе, отворил окно и выставил защиту. Потом лег на постельи долго смотрел, как меркнет свет и сгущаются прозрачные вечерние тени.Потом заснул.

Проснулся рано. От утренней свежести и непонятного беспокойства. Умылся, собрался, обул сапоги, накинул на руку плащ, взял сумку и седло, осторожно спустился вниз. Отомкнул засов и прошел на конюшню. Лошадь ждала меня,хозяина, и, обрадовано пофыркивая, разрешила вывести себя из стойла, взнуздать и оседлать. Я вывел ее на улицу и увидел торопливо идущего мне навстречу старосту этой деревни. И придержал коня. - Приветствую тебя, ведьмак. – Сказал мне староста. Я ответил.

- И я тебя тоже.

- Лаэли сказала мне – оборотни уходят. Совсем? Из нашего леса? – Спросил староста.

- Из нашего мира, - кивнул головой и ответил я.

- Как может быть такое? – Сомневаясь, спросил староста. – Хотя, открыли запретные двери и ушли навсегда в непонятный, ДРУГОЙ мир эльфы. Глубоко под землей, неизвестно, живут ли сейчас гномы. Они очень давно, вместе с троллями, не показывались в мире людей. Теперь пришел черед оборотней. Скажи, ведьмак, людям будет легче?

- Кто знает? – Пожал я плечами. Подумал:

- Я - ведьмак. Я не живу жизнью и делами обычных людей. Я убиваю нечисть и нелюдей, сохраняю покой и мир для людей. Но часто и жизнь, и интересы, обычных людей, остаются для меня непонятными. Сейчас из мира уходят оборотни, последняя сила, серьезно угрожающая жизни людей. И кому теперь нужен я, защитник в мире, где в моей защите, никто больше не нуждается. Я знаю, люди воюют и между собой. Сейчас немного, потому что всем людям угрожает большая опасность, волки -оборотни. Но что изменится в мире, когда оборотни уйдут? Я умею убивать и не боюсь делать этого. Но я нех отел бы вынимать меч для того, чтобы убить человека. С возрастом я перестал любить убивать или желать убийства. Быть может, намного больше мне нравится игра с некоторой силой, которая заставляет других бояться или уважать меня и подчиняться, смиряясь уважением или страхом перед моей силой, опытом схватки, знанием оружия. Вслух я сказал.

- Кто знает, кто знает наверняка будущее, Хозяин людей, Староста Фи-лис.– И, может быть, в первый раз за все прошлое время, я назвал старосту по имени. Я пошел к деревенским воротам, придерживая лошадь в поводу. Староста шел рядом. Вполголоса ругая разоспавшихся сторожей, он выдернул два тяжелых засова и отворил ворота. Я прошел через них, сел в седло и, не оглядываясь, поехал к лесу. Сначала шагом. Потом перешел на быструю рысь. А под конец погнал коня галопом.

Но я не успел. Солнце еще не взошло. Но оборотни ушли. Намного раньше, чем до восхода солнца. Ушли все. Женщины, охотники, дети. Поляна танцев была пуста, и я пролетел через нее, не снижая галопа. И в стойбище оборотней тоже была пустота. Они ушли недавно. Потому что один из костров курился. Не дымом, а теплом от горячей золы. И теплый воздух поднимался вверх, заставляя дрожать, мерцать и изгибаться прохладный утренний воздух около костра. Я сунул в костер руку. Зола была тепла. Местами горячо обжигала. И, примерно так же, саднила и горчила моя душа. Как будто внутри нее лежало много золы от горячего костра.

- Оборотни нуждались в тебе. – Я запретил себе думать об этом. – Я человек. И защищаю людей. Никто не знает, как я это делаю. Я приезжаю и привожу победу. Или устанавливаю мир. А молчалив я не потому, что у меня плохой характер. А потому, что все писаные и неписанные правила, объединенные в Кодекс правильного поведения для ведьмаков, и мой собственный личный опыт, говорят мне: обычные люди не понимают. Староста хотел узнать, но так и не посмел спросить, как мне удалось добиться и возвращения ребенка, и остального. Я не рассказал старосте и не расскажу никому о совпадении, в котором для меня главным было, остаться живым, те несколько первых секунд, пока оборотни меня не узнали. – Я отряхнул руки, сел на лошадь, поехал.

Навстречу медленно встающему, разгорающемуся, поднимающемуся между деревьев огромному солнцу. И, если бы посторонний наблюдатель, случайно оказавшийся в здешних, надолго теперь уже пустынных местах, смотрел вслед поднимающемуся по тропе навстречу солнцу ведьмаку, он бы увидел, как ведьмак въехал в солнечный восход и исчез в нем, растворяясь среди света. Потому, что наблюдать за утренним солнцем нелегко. Глаза устают и начинают болеть и слезиться.

Но не было посторонних наблюдателей. А солнцу, ветру или степным ковылям, кланяющимся под ветром и всегда при этом перешептывающимся, нет дела до людей, их дел, желаний, устремлений...

Глава третья. Магия стихов и ритма...

Часть третья. Магия стихов и ритма...

Большой сиреневой картофелиной луна болталась между кожурок, слоев, облаков. Иногда смотрела вниз на бесприютную мокрую землю. И на фигуру непонятного путешественника из пункта «А» в пункт «Б», такую же усталую и одинокую. Женщина не сдавалась. Она упрямо шла вперед. Торопилась успеть. К веренице тех, бесконечных женских дел, которые неотделимы от женщин и являются содержанием и смыслом их существования. Она опаздывала, поэтому злилась. Надолгую дорогу и влажный песок, что стекал вниз по сторонам дороги и набивал ей туфли влажной и колючей кашей. На холодный ветер, что дул порывами, налетал быстро, пробивал курточку легко. А еще мерзли нос и руки, застывало все тело.

- Работу в городе мне нужно бросить, - размышляла женщина устало и безразлично, передвигала ноги, заставляла себя идти по дороге. – Нельзя работать в городе, а жить в пригороде, каждый день приезжать утром, уезжать вечером на попутных машинах или случайных автобусах. Я могла делать это весной и летом, дни были длинными. Сейчас я устала, и сильно укоротились дни. Я возвращаюсь в темноте. И немалые километры иду по безлюдным дачным пространствам, возвращаюсь домой. Наступает очень холодная осень, за ней зима. – Женщина посмотрела на луну, смутным пятном глянувшую из просвета среди туч. – Мне придется уволиться и сидеть дома всю долгую зиму. Это входит в общие условия жизни для всех, кто живет далеко от города и ближнего пригорода, а также больших трасс и дорог. Наш поселок, пять ветхих бараков, заселяют сезонники и пенсионеры. Мы живем и работаем летом, с апреля по сентябрь. Зимой мы топимся. На печное тяжелое отопление уходитвесь короткий зимний день, все время и силы. Женщина шла мимо села, большого, привольно и плавно раскинувшегося на невысоких увалах и холмах, и думала о том, что идти к дому ей еще долго. Зайти к матери и забрать ребенка она не успеет и пусть, лучше, дочь останется на ночь в селе, и будет спать в доме бабушки, чем вслед за матерью тащиться через лужи, песок и грязь.

- А летом я все успевала, - вспоминала женщина. – Я приезжала с работы, забирала ребенка от бабушки, шла домой и долго еще возилась на огороде, поливая, поправляя посадки, выпалывая их. Мне жаль терять работу, - продолжала размышлять она. – И, кажется, относятся ко мне на этой работе хорошо, и заработки дополнительные для дома не лишние, но я теперь ничего не успеваю. И бегать одной по осенней темной дороге, значит отыскивать неприятные приключения. Решено, - кивнула головой женщина, - я ухожу после расчета, в конце месяца. А дней десять еще как - нибудь потерплю. Она осмотрелась. Занятая своими мыслями, она шла вперед и прошла сейчас большую часть дороги. Впереди начинались пустоши, которые раньше, в дни ее детства, были совхозными полями. Заброшенные и заросшие сорной травой, кое - где кустами, пустоши наклонялись под ветром округлыми гладкими волнами. Кусты беззвучно и бесконечно кланялись мутной луне. И колыхалось перед глазами море огромное, серебристо - непонятное. И настроение становилось возвышенным и поэтическим.

- Сквозь волнистые туманы пробирается луна,

На печальные поляны льет нездешний свет она. – Вспомнила путница стихи. – Сергей Есенин. Любимый поэт отца. Печально вздохнула. – Отец умер так рано. Его смерть унесла покой и благополучие всей семьи. – Снова печально вздохнула, зачерпнула в туфли песок, и выходя из поэзии и всякого поэтического настроения, пересталанаблюдать за морскими сценами и русалочьей жизнью, легко вообразимой в такой сырой погоде. Женщина шла вперед, и новые картины ночной жизни обыкновенных и незаметных днем кустов деревьев и трав открывались перед ней. Мимо посадки карагачей она прошла поспешно. Деревья выросли на ее глазах, стали узловатыми и кряжистыми и, кажется, приглашали, манили к себе руками - ветками. И все остальные знакомые предметы вдруг стали непонятными и знаковыми. Песчаная дорога вертелась под ногами, песок скрипел в такт шагам: «Уйди, уйди».

- Не нужно меня запугивать, - сказала строго женщина. – Я иду домой. – Про себя решила. – Если обращать такое внимание на незаметные дорожные мелочи,то нужно сутками сидеть дома, что невозможно.

Луна вновь вылезла из облаков, протискалась между слоями и не осветила, а размазала желтой мутью контуры близких предметов и их привычные очертания.

Против собственной воли, женщина осмотрелась. Она шла по дну широкой чаши, которую образовывала местность вокруг дороги и постепенно выбиралась на ее край. Луна продолжала шутить шутки, разыгрывая и выставляя новые игрушки, неясные в призрачном освещении. Женщина шла вперед, усталая после дня работы, по длинной дороге, выбралась из одной чашки, оказалась на дне другой, плотно накрытой куполом неба, увидела дома - новостройки и дачныекоттеджи, уже потерявшие своих летних, непостоянных хозяев. Дома скалились темными проемами дверей и окон, коттеджи ждали. В этих местах женщина опасалась бывать и днем, не нравились ей эти окрестности. Она стремилась идти быстро, мечтала успеть. Ноги вязли в песке, как в мягкой вате, пространство кружилось, скручиваясь, вокруг нее, время остановилось.

Пойманная, как муха в липучку, чьим-то чужим, непонятным взглядом, она остановилась и застыла. Она надеялась, - я буду стоять неподвижно, дышатьмедленно и тихо и, может быть, опасности пройдут стороной. И если мне повезет, я никогда больше не буду возвращаться с работы так поздно.

Ее тянул чей-то взгляд, навязывал волю, диктовал желания. Женщина понимала: так делать нельзя, не нужно поворачиваться в ту сторону, встречаться взглядом, но справиться с наваждением не смогла и медленно повернулась.

Она не увидела лица и тела, только глаза. Блестящие и серые, они поймали ее, вели к себе медленно, не собирались отпускать. Пойманная взглядом этих странных глаз женщина шла медленно, двигалась осторожно, опустилась на колени перед существом, названия и имени, которого определить бы она не могла.

Существо чирикнуло, непонятно и обрадованно, холодной лапкой -ручкой схватило ее руку, длинным и острым когтем чиркнуло по руке. Минуты застыли, они больше ничего не значили. Довольно урча, существо слизывало с запястья кровь, ее кровь. Не опуская глаз, не выпуская взгляда, оно следило за жертвой.

Страха не было, боли особенной тоже, просто утекали минуты, а вместе с ними жизнь. До тех пор, пока в бессильном и безвольном сознании возникло сожаление: «А мой ребенок, моя дочка будет расти без меня?» Гнев обдал кипятком, смыл безволие и подчинение. Раздельно и медленно, почти неразжимая губ, женщина произнесла:

- Убери свои лапы, урод!

Существо удивленно пискнуло, посмотрело особенно и легко подавило сопротивление жертвы. Продолжало питаться.

- Но я могу говорить. – Сквозь затуманенное сознание медленно просачивались доступные, простые мысли. – А, значит, сопротивляться и бороться. Я не должна смотреть на него, на ЭТОГО. Похоже, эта сволочь, меня гипнотизирует.

Борьба шла долгая, упорная незаметная. Женщина отводила взгляд старательно, медленно, в сторону. Освобождалась постепенно, стала думать. И смогла вспомнить и прочитать молитву-оберег, тягучую, длинную, рифмованную.

- Что я здесь делаю? Почему? – Гнев придавал силы. Она легко отобрала окровавленную руку, постаралась встать. Жертва чуяла близкую свободу, существо, повизгивая, отскочило.

- Не нравится, - злорадно подумала женщина. – Молитв и заговоров я больше не знаю. Жаль. Придется отбиваться подручными средствами. – Не подходиблизко! Убью! – Существо продолжало приближаться, на крики оно не реагировало.

Женщина пыталась вновь прочесть охранную молитву, сбивалась, запиналась,существо приближалось быстро.

- Повторения не проходят, - поняла женщина, озадачилась. – Тварь переходитв наступление. – Я не хочу! – Она сказала нараспев. – Не подходи! Заколдую!– И увидела, существо замерло. Она получила несколько секунд благословенной передышки. И могла додумать новую мысль. Затем стала читать Есенина, выговаривая знакомые с детства строки, четкие и ритмичные. Она рассказала непонятной твари все, что помнила наизусть из большого и стихотворного наследия любимого поэта ее отца. Затем перешла на Пастернака. Женщина читала стихи, держала в поле зрения непонятную и кровожадную скотину, отступала шаг за шагом, выходила на дорогу. И выигрывала бой. Она понимала сейчас – любой рифмованный речитатив нехорошо действует на твареныша, останавливает ему пищеварение, лишает возможности нападать. Существо жалобно скулило, не останавливалось, медленно тащилось вслед.

И если бы луна, вечная спутница поэтов, и тоскующих в заброшенности возлюбленных, посмотрела бы сквозь разрывы, прорехи и облака, то увидала бы, что Есенин воздействует хорошо, а Пастернак и Блок еще лучше. Но луне всегда недосуг. Сегодня отраженное и отображенное солнцем светило вело свой бой с облаками, собираясь распутаться и вылезти из туч. Пока проигрывало сражение, отловленное заботливыми облаками вновь было закутано и убрано тепло. А поэмы и поэты, ну что ж, за бесконечное время, время бессмертного существования, луной и небесами всего было услышано немало. Споткнувшись пяткой о кочку и оглянувшись испуганно назад, женщина потеряла равновесие, почти упала. И спалась от нападения, только потому,что и лежа успела выстрелить в противника серией звучных рифмованных строк, поставила в конце звучное имя: Федерико Гарсиа Лорка. Встала на четвереньки, затем во весь рост и сказала, злорадно отряхивая от песка руки.

- Не повезло тебе, звереныш, нынче поохотиться. Я зачитаю тебя в стихи. –Хотела добавить, - насмерть, - но постеснялась. Она не держала ни большого запаса стихов в памяти, ни действия своего нового оружия.

Гулять спиной вперед с преследователем, деловито семенящим вслед и жалобно при этом поскуливающим, было затруднительно, но возможно.

- Я не встречала такого в «ужастиках» и триллерах. – Успела подумать женщина, понимая, она почти пришла, находится рядом с поселком и домом. Спасительной стаей наперерез ей, несутся, выскакивая сбоку, собаки. – Я не люблю ужасы! – Пожаловалась она собакам, обессилено усевшись на мягкую от дождя осеннюю траву, благодарная за спасение, забывая собак ругать, как делала, обыкновенно всегда и раньше. Она не любила собак за стаю, огромную, громоздкую и невоспитанную, вылетавшую ей навстречу вечным чертиком из табакерки и всегда смертельно пугавшую яркими претензиями: загрызть или покусать. Обещаний стая не выполняла, признавала в ней свою, местную, съедала припасенные кусочки и корочки, нюхала, виляла хвостами разных размеров и фасонов, убегала по делам. Женщина сидела на траве, боялась вспомнить о страшном приключении, давалас ебе разные обещания и не вставала с места, потому, что ноги ее могли и не поддержать. Собаки увлеченно охотились. Женщина смотрела на небо, что выкинуло ненужные тучи, свернуло, как плащ мелкий дождь и рассыпалось мелкими звездами на бесконечную колючую сыпь. Рыбацкий поселок в шесть домов, два барака и несколько подсобных помещений лежал завернувшийся втяжелый сон, тоже как в плащ, тяжелым сном рабочего - сезонника, намаявшегося на отлове рыбы во время осеннего спуска прудов. И никому во всем поселке ни до кого не было дела. Только собаки, деловито разбиравшиеся с пришельцем, прогнавшие его по всем оврагам и пустошам, довольные собственным бегом и славной охотой, возвращались, обнюхивали, ворчали, отслеживая чужие запахи и следы. - Спасибо сторожа. – Сказала женщина серьезно. – Хотите есть? Пойдемте со мной. Я вам еды насыплю. Собаки стояли рядом, улыбались, ждали. Женщина поднялась с земли. Удивилась. Ноги держали. Собаки постояли рядом, затем увлеклись чем-то еще и плотной стаей укатились по собственным делам. Осталась овчарка, серая Лада, хорошая знакомая, почти подруга.

- Пойдем, Ладушка. – Позвала женщина. – Ты меня не бросишь? Проводишь? – Подруга согласилась.

Они шли темным поселком. Окна ее дома тоже были темными. На стук отозвалсяи вышел так и не проснувшийся муж.

Сергей, - позвала его женщина. Муж не услышал и не проснулся. Он отчитался скороговоркой:

- Ты? Почему так долго? Я ребенка от бабки привез. Щи сварил. Они на плите теплые стоят. Поешь и в холодильник поставишь. Бросай ты эту работу. И сама всю ночь не спишь и мне спать мешаешь. А мне с утра вставать рано. У нас путина. – В конце скороговорки муж упал в комнате на диван и захрапел, надрывно и мучительно. Женщина стояла посередине кухни. Есть не хотелось. Она положила еду в большую миску, убрала кастрюлю с плиты. Вышла в сени и выложила еду в тарелку, из которой кормили кошек и собак.

Благодарно повиливая хвостом, Лада стала есть.

- Нет, - сказала собаке женщина, - мужу я ничего не скажу. – Мужчины необычные существа. Они упрямы. Сначала муж не поверит мне, потом начнет охоту. Он вызовет всех друзей и знакомых, они приедут с ружьями и две недели будут без отдыха бегать по лесам, нарушая покой, угрожая безопасности, сну и отдыху всех окружающих. Потом никого не найдут, а меня назовут фантазеркой или вруньей.

Рука болела. Женщина развернула носовой платок и осмотрела порез. Обычный осенний вечер перешел в глубокую ночь. Мирный вечер. Для всех кроме нее. Порез перестал кровоточить, но отзывался болью при каждом движении. И примерно также вновь закипела в женской душе злость. - Я не могу допустить, - продолжала размышлять женщина, - чтобы по нашей чистой земле, той, по которой топает мелкими ножками моя доченька, гуляли разные чужие твари и были опасными. А, значит, я должна разобраться с ситуацией сама, и сама с ней справиться.

Луна смотрела с неба привычно и мирно, возможно довольная, что тучи разошлись. Холодный ветер тоже утих. Скрытая за стеной дома и навесом крыльца, женщина понимала, что высохла и согрелась.

- Завтра утром, - решала она. – Я провожу мужа на работу. Возьму с собой ребенка и Ладу. Мы пойдем в село. По той же самой тропинке, через седые ковыли, что вечно всем ветрам кланяются и всегда при этом пришепетывают. И пусть после смерти отца наша семья развалилась, а интересы сестры и брата заставили их драться за наследство так, что они поделили и ценности и наследство между собой, а меня спихнули сюда, в хибарку на краю поселка - хутора, над жителями которого считает правильным насмехаться любой обитатель Большого Села, приговаривая при этом: «Знаем мы вас. Вы все с Рыбного». Так, что имя поселка, становится в окрестностях именем нарицательным. Пока пусть все остается так. У меня нет ни сил, ни желания, и не будет их еще долго мешаться в схватки между родственниками. Библиотека осталась никому не нужной. Большая библиотека, которую собирали и бабушка, и отец.Она осталась лежать, сваленная на чердак, к матери. И я могу забирать книги оттуда, все или некоторые. И я должна посмотреть. Обязательно.

- Я думаю, отец что-то знал. – Решила женщина. – И бабушка тоже. Они ничего не смогли сказать мне, потому что шла другая эпоха, а жизнь была и привычной, и монотонной, и безопасной. А я занималась обучением, была поглощена сдачей зачетов и экзаменов. На обычную жизнь, в то время, я мало обращала внимание. Мы последовательно сдавали: диамат, истмат, научный коммунизм и атеизм. И думали, примерно и соответствующе. А жизнь измениласьи стала мало предсказуемой. И я готова услышать мистический призыв, если он стучится в мою дверь и угрожает безопасности и существованию и сражаться с ним на любых условиях. Все больше перепуганных жизнью людей верит в привидения, оборотней и прочую нечисть. Желание творит. А мне сейчас нужно найти способ и избавиться от нечисти. И, если надо будет звать священника и кропить дорогу и стены поселка святой водой, я пойду на это. А если поиск информации приведет меня к другому решению, я постараюсь справиться сама и проведу обряд очищения и экзорцизма. - Мне так не хватает тебя, отец. – Печалилась женщина. – Ты учил меня быть сильной, но слишком рано ушел. Я не успела многому научиться. И не у кого мне больше брать уроки. И наши беседы я могу только придумывать или вспоминать. Ты помнишь? И помню я, твое стихотворение. Оно помогло мне сегодня, отгоняя нечисть. И, может быть, спасло меня. Та тварь отскочила,а, значит, стихотворение было хорошим и настоящим. Ты был поэтом, мой отец.

Память прошлое бережно носит,

С грустью вспомнить что-нибудь рада,

Мне вот запомнилась чудная осень,

Желтые листья, и девушка рядом.

Луна светила. Ночь продолжала идти своим неторопливым чередом. Женщина сидела на нижней ступеньке крыльца и плакала, время от времени, баюкая свою израненную руку. Большая серая собака, доброжелательно и сочувственно поскуливая сидела рядом, и, время от времени улучив момент, то пыталась зализать царапины и порезы на руке подруги - женщины, то деликатно слизывала слезинки, упадающие со щек...

Глава четвёртая. Потерявшийся...

Часть четвёртая. ПОТЕРЯВШИЙСЯ…

…Одинокий щенок, без стаи долго прожить не сможет. Малыш знал это и скулил, прижавшись спиной и мокрым, не пушистым боком к влажному от дождя углу сарая. Идти зверенышу было некуда.

Он окончательно потерялся, отбился от стаи во время долгого перехода.

А дождь мокрыми каплями, монотонными, холодными, скучными, шелестел по траве и бился в стены сарая, собирался лужицами на крыше и сливался на землю, падая под лапы, попадая за шиворот, вымачивая шкурку, замораживая холодом всё тело.

И лес, гостеприимный знакомый ЛЕС, его старые деревья, родные кустарники, поляны с мягкой травой и сладкими цветами, весь лес остался где - то далеко в огромной большой и страшной НЕИЗВЕСТНОСТИ.

- Мама говорила, - скулил Малыш и вспоминал Родительские Наставления:

- Будь рядом со мной, иди близко. И ни на шаг не отходи от меня, от моего тёплого бока.

Как же так случилось, что щенок увидел яркое что - то, там, в темноте, рванулся на привлекательный ЗОВ. И сразу Тьма сомкнулась вокруг него, отрезала пути назад и к возвращению.

Зловредная Темнота смеялась над ним, она забавлялась, наблюдая, как малыш метался из стороны в сторону. Потом пушистый ребёнок устал. Усталость пришла вдруг и сразу. Тяжёлым стал хвост, разъехались передние лапы. И уж совсем неприподъёмным малыш стал ощущать свое, такое всегда ловкое и послушное тело...

Стая уходила по Путям Перехода без него, без маленького, серого волчонка - оборотня...

Не могла Стая остановиться и Поиск начать. Могли закрыться пути - дороги, что вели через Перепутья к Выходу...

Малыш - волчонок сел на хвост и задние пушистые лапки, он постарался завыть, призывая на помощь Маму, Отца - Охотника и, даже Стаю.

Никто не отозвался. А Тьма принялась за маленького ребёнка всерьёз. Она спокойно и ласково, почти незаметно отбирала Тепло и Жизнь. На смену им пришел ледяной холод и безжизненное спокойствие.

Хотелось выть и плакать, громко и долго, призывая мать, а вдруг она услышит и придет.

- Мама, я к тебе пойду. И никогда, никогда больше не потеряюсь и, даже на половину лапки, не отойду от тебя в сторону. - Молил и звал волчонок - оборотень.

А потом у щенка просто не осталось сил. Он так и не понял, и даже теперь вспоминать не захотел, какая же сила выкинула его из темноты. А сейчас выть и плакать громко было нельзя.

Незнакомая земля была заселена неизвестными и страшными зверями, которые кричали на бегу громко и страшно:

- Хватай его! Держи! Мы его видим! Ав! Гав! - Не следует никогда и никому, даже Водку - Оборотню, становиться на пути Великой и Беспощадной Охоты.

А маленький детеныш еще не успел вырасти в могучего и сильного, бесстрашного волка - охотника.

...Они охотились на детёныша всей стаей неистово и беспощадно, сметая вокруг всё живое в своем неудержимом беге, и на своём охотничьем пути.

А мелкий детеныш еще не успел вырасти в сильного волка - оборотня. И единственная только среди всех мрачных туч желтая, сморщенная луна - защитница не ухмылялась и не подмигивала, но и не помогала и не показывала пути к спасению.

Луна безразлично жмурилась измученным и старым корнеплодом, неспособным согреть кого - либо или накормить. И больше ничем помочь не могла. И не помогла...

И не помогала...

...И в бесконечном своем серебристом, ночном беге, почти полете, щенок вырвался из кольца собак - убийц, потом взлетел высоким прыжком, и только потом упал, провалился в нечто мягкое и шуршащее, щекотливое. С колкими отдельными веточками.

Он провалился совсем сквозь недостроенные стены навеса над сараем. И замер, переставая дышать, старательно удерживаясь, чтобы не чихнуть от пыли и щекотных травинок и веточек.

А стая местных зверей металась в округе, сначала рядом. Они кричали совсем близко: «Уф! Уф!»

Затем стала кричать где - то в отдалении. Затем их страшная охота утихла, устала, сошла на нет.

Но в эту ночь малыш никуда больше не двинулся и не пошевелился. Измученное тело болело, плакало и ныло. Даже кости болели, настолько их проморозило потусторонним холодом Перехода Сквозь Миры.

Но странные, шуршащие и шелестящие травы согревали, поили нос незнакомыми сухими ароматами и утомили детское обоняние, успокоили его, заставили заснуть.

Во сне волчонок вернулся домой. И в собственном доме, в центре поселения, он вновь стал гордым сыном Охотника - Вождя Всей Стаи и снова был любимым малышом для Мамы, Волчицы из Рода Оборотней.

И вновь перед глазами Волчонка поплыли спешные сборы. Их народ поспешно уходил из Леса. Он оставлял свободными давно обжитые земли. Причины ухода волков со своих земель не обсуждались.

С детьми о них, о причинах, никто не говорил. Великая необходимость заставила Волков готовиться к Уходу, как к Исходу.

И маленький Волчонок готовился к Переходу, вместе с семьёй, вместе со всей своей стаей. Вот выдержать его не сумел. И потерялся посередине Перехода:

Малыш плакал во сне. Он никогда больше не увидит Стаю. Холодная тоска сдавила глотку. Он ни за что не выживет один.

Но даже во сне, вспоминая Лес, родное свое обиталище, волчонок не позволил себе поверить, что он сумеет, что он сможет туда вернуться. Он знал, из стойбища ушли все.

Куда Волки шли, оставалось неизвестным. Утро наступило не скоро.

Сначала померкла и спряталась большая луна, совсем не похожая на ту нарядную, ярко - малиновую, небольшую луну, которая освещала счастливые ночи стойбища оборотней и наполняла жизнь его народа счастьем и силой.

Потом замерцали и закончились яркие огоньки, так не похожие на родные яркие звезды. Белесый бархат неба померк, побледнел и посерел.

Откуда - то снизу вылезло малиновое огромное, очень чужое светило. Волчонок спросонья взвыл, вдруг соглашаясь, что счастлив он, что он домой вернулся.

Но поднимаясь и превращаясь, светило становилось желтым, показалось маленьким. Щенок завыл снова. Сейчас, уже от горя.

Ведь он же не знал, что делать ему с огромным миром, в котором больше нет его семьи, Стаи. И нет его мамы...

Прошла мимо большая и пестрая зверюга, дышала шумно, траву ворошила и грозно кричала: «У – МУ»...

Волчонок спрятался глубже. Отвечать, возражать и плакать он боялся.

И так он, в страхах, снова заснул. А свет ярко - желтого светила проникал в копну из сухих трав, которые шевелились, пылились и щекотились. Щенок не стал чихать.

Из безопасного места в середине дня он тоже никуда не ушел. Как все, преимущественно - ночные существа, он опасался яркого света.

И время прошло. Скатилось и спряталось в глубокую ложбину, забронзовело светило, становясь похожим на родное солнце.

И, разливая щедро багрянец и пурпур, ушло совсем, оставляя вместо себя неяркое рассеянное сияние.

И лишь тогда сквозь ломоту и боль по - прежнему усталых костей, волчонок почуял, что он голоден. И понял, как же сильно он хочет есть и пить!...

***

Солнце светило редко через колодцы в плотной завесе густых, надорванных ветром туч, и ветром же небрежно перемешанных. Случайные взгляды солнца не достигали до земли лучами, не согревали, не высушивали одежду и не приносили тепло. Время непогоды затянулось на всю неделю. Телевизор молчал, радио хрипело, потому что ближайшая к поселку телерадиовышка транслировала режим профилактики. А интернет пришлось отключить, потому что его, в свое время, сильно полюбил муж. Мужчина часами мог жить в интернете ...

Но думать об этом, понимала женщина, сейчас не стоило. Нельзя было разрешать себе вспоминать. Не нужно этого было делать…

Потому что опаснее всего в воспоминаниях - подробности.

Женщина встряхнула головой, и выглядел этот жест со стороны так, точно она подобрала такое движение у коров, не у людей, потом к нему привыкла. Но посторонних наблюдателей рядом не было. А посторонние мысли отгонялись легче всего именно такими жестами, резкими, точно взмах головы у коровы или лошади, отбрасывающей подальше слепней и мух. И больше скверные мысли не возвращались, не мешали жить, не расстраивали.

Женщина выглядела обыкновенно. Она была худощава, от работы ссутулилась. Непросто прожить на хуторе, ухаживая за крупными животными: Коровами и лошадью.

Зато постоянная домашняя работа убирает мысли, лишние и неприятные. Потом приходит усталость. И телу становится все равно, кроме единственного, последнего за день желания - добрести до постели. И заснуть, потому что во сне уже не мучают воспоминания и мысли. Женщина взяла на вилы еще один навильник сена. Сено слежалось и отрывалось вилами нелегко.

- Все сыты. Корма хватит. - Решала хозяйка хутора. Домашняя скотина жевала, вздыхала и не протестовала. Стая полудиких собак охотилась за кем - то в отдалении.

Переменившаяся неожиданно жизнь деревень и сёл собачью жизнь изменила тоже. Вдруг стали исчезать поселения. Их люди и хозяева переставали засевать поля. Там где раньше росла кукуруза или всходили ози́мые посевы, теперь катались сорняками - колесами круги перекати - поля. И рос бурьян, кустарники посреди пустошей: Бывших огородов и полей.

Деревни пустели, потому что пропадали человеческие отношения, где были нужны люди для посева семян на полях или для выращивания скота. И люди уезжали с привычных мест, частенько забывая, что на новом месте собаки и кошки, охотники и сторожа могли бы человеку тоже пригодиться. Оставленные хозяевами собаки и кошки выживали теперь, как могли...

Кошкам приходилось посложнее и похуже. Гордые индивидуалисты - одиночки, коты и кошки, охотиться стаями не умели и не могли. И пропадали часто, разорванные в клочки собаками.

Собакам, существам общественно - стайным, жизнь доставалась полегче. Они организовывали стаи, охотились в заброшенных полях, мышковали. При минимальном прикорме, скорее угощении от знакомых людей, были согласны не нарушать границ того участка, где еще оставались и жили люди. В общем, старались, собаки, всей стаей сторожили и охраняли.

Сейчас стая увлеченно охотилась. Она кричала на разные визгливые голоса:

- Ай! Ай! Ай! - И вела погоню. Тра́вы на лугу стояли высоко. За кем гнались собаки, понять было невозможно. Но голодными псы не ходили, а значит, их охотничья удача, иногда, охотилась вместе с ними.

Солнце спряталось между следующих мимо поселка туч. Пошел дождь. Начинаясь холодной моросью, дождь увеличивался с каждой каплей, потом стал проливным.

Осенний ливень за селом вдали от людей легко и приятно наблюдать из укрытия под крышей. Дождь тянется к земле длинными струями, слегка шелестит в траве. Он барабанит по стеклам, которые отталкивают, не пускают дождь в дом и в тепло.

Приятно под проливной дождь смотреть в окно, пить чай и чувствовать, как отдыхает усталое тело. И согревается. И мысли, разные приятные мысли появляются в голове. О том, что дела на сегодня закончены, а день удачно завершен.

Вот только разрешать себе думать не надо. Слишком часто непрошенные мысли заставляют расстраиваться и вспоминать...

***

… Неизвестными и страшными зверями, которые кричали на бегу громко и страшно:

- Хватай его! Держи! Мы его видим! Ав! Гав! – С тем непривычным страшным акцентом, с которым не говорил ни один волк его стаи, звери не признавали щенка разумным, готовились догнать его и убить.

... Спал и видел страшные сны волчонок - оборотень. Он вздрагивал всем телом, во сне повизгивал и перебирал часто - часто маленькими усталыми лапами.

Проснуться детёныш тоже не мог. Он был голоден и очень устал. Щенок не знал, когда выходить из своего убежища будет можно.

***

Старый просторный дом затихал и готовился ко сну. Он сохранял мир и покой обитателей. Но, выстроенный с многими комнатами для большой семьи, не мог не скорбеть и не скрипеть о нынешнем своем, настигшем его недавно, несчастии.

Луна жмурилась, заглядывала в прорехи туч. И не могла дотянуться до окон дома. Окошки были темные, отблескивали немного и не выпускали на улицу света не потому, что были занавешены плотными шторами или жители рано ложились спать, а потому, что подстанция, раздающая деревне и хуторам электричество, сегодня вечером в очередной раз сдохла, оставляя без света зависимые от нее окрестности. Местный умелец - электрик, проживающий в соседнем хуторе, давать свет деревням не торопился. И, может быть, оставлял ремонт подстанции с ее высоким напряжением, на завтра, на светлое время дня.

Укладывая спать дочь, мать следила, чтобы девочка не боялась, а засыпала бесстрашно и легко. Затем еще немного посидела рядом, наблюдая за дыханием дочери, следила, чтобы плохой сон не приснился слишком рано, не спугнул начинавший быть крепким детский сон, ребёнка не перепугал.

Затем ушла в спальню и постаралась заснуть сама. Луна подглядывала в окошки, луна заставляла вспоминать и тревожила, сон не приходил.

***

- Сначала стая местных зверей металась в округе, сначала звери оставались совсем рядом, - переживал в полусне волчонок. Звери кричали: «Уф! Уф!» Затем крики стали раздаваться в отдалении. Затем их страшная охота утихла, устала, сошла на нет. Но в эту ночь малыш никуда больше не пошевелился.

Измученное тело ныло. Даже кости отдавали и ныли холодом. Но маленький зверёныш так сильно измучился и устал. Но странные шуршащие и шелестящие травы согревали, а запахи трав поили нос незнакомыми сухими ароматами и утомили детское обоняние, заставили щенка волка - оборотня и на голодный желудок и с пересохшей глоткой, вновь заснуть...

И снова дремать или спать...

***

Дом спал чутко, присматривая за обитателями, и старался успокоить их скверные сны. Но иногда, похрустывая бревнами в срубе старого дома, что возвышался над фундаментом, дом, успокаивался, отступался и затихал, потому что в душе хозяйки дома существовала такая темнота, тяжесть, приходили к ней во сне такие мрачные сны, справиться с которыми бывало не по силам дому, сооружению деревянному, обычному, только слегка очеловеченному за долгое время проживания внутри дома людьми из обыкновенной семьи.

А сон все повторялся и повторялся. Он давил и душил навязанностью недавно случившегося события. Был мост. Обыкновенный мост через реку, слегка набухшую от таяния снегов, паводка и множества весенних дождей. Был трактор, который поднимался на мост, стараясь перевезти воз сена.

Нельзя только было досматривать женщине этот сон. Там трактор, покачнувшись, на середине моста, проваливался, потому что расходились под весом его, натруженные и старые брёвна моста...

И трактор, вместе с трактористом, летел с моста в холодную весеннюю реку.

В этом месте женщина, захлёбываясь в рыданиях, просыпалась всегда. Она бы кричала, если бы могла, в своем страшном сне.

Но боялась разбудить и испугать своего ребёнка...

И только во сне, в самом начале своего сна, она могла ещё быть счастливой, потому что была больше не одна. Ждала домой мужа.

Вот поднимается трактор на мост. Вот преодолевает тракторист крутизну горбатого моста. Ещё немного, ещё чуть - чуть. И трактор, вместе с возом сена начнёт осторожно с моста спускаться...

А просыпалась всегда женщина от кошмара, которым оканчивался теперь каждый ее счастливый сначала сон.

И просыпалась она всегда одна. Потому что после той катастрофы, после той аварии, мужа у нее больше не было...

***

Утро наступило не скоро. Сначала померкла и спряталась большая луна, совсем не похожая на ту нарядную, ярко - малиновую, которая всегда освещала счастливые ночи и наполняла жизнь его народа счастьем и силой.

Еще немного времени прошло. Скатилось и спряталось в глубокую ложбину, забронзовело светило, становясь похожим на родное солнце. И разливая щедро багрянец и пурпур ушло совсем, перестало просачиваться ярким светом через щели между досками сарая. Солнце оставило вместо себя, вместо своего яркого света, только неяркое рассеянное сияние.

...И лишь тогда сквозь ломоту и боль по - прежнему усталых костей, волчонок не понял, но почуял, насколько он теперь голоден...