Ночь на Ивана Купалу

Глава 1

Босые девичьи ножки пробежали быстро по влажной июльской траве, прошмыгнули, проскочили мимо шевелящейся кочки…

— Милка! Догоню — косу обрежу. Не отвертишься от меня!

И уже сильная мужская ступня едва не наступила на увеличивающийся бугорок земли.

— Милка! Да погоди ты… Милка!

И замерло всё, словно и не нарушали покой ивановской ночи крики человеческие и беготня по лесу.

Бугорок вырос на сажень, обернулся старцем Блудником, зажёг свой свечной фонарь и пошёл следом за людьми.

Разгоряченное бегом девичье тело прижалось к уже прохладной жёсткой коре раскоряченного дерева…

— Милка! Стой! Не убежишь — вижу уже!

И снова побежали друг за дружкой молодята, приминая высокую траву и ломая хрупкие сухие ветки.

Сбившееся от бега дыхание заглушало поскрипывание коры и корявых веток-пальцев. Одна из них потянулась к рукаву длинной вышитой сорочки, но девка, глубоко вздохнув, резко сорвалась с места. Уже, казалось, захватившие в плен девичье тело руки-ветви отпрянули назад. А девица, резко подхватив одной рукой подол длинной вышитой сорочки, уже упорхнула дальше, в лес. Только замелькала между деревьев белая фигурка, подсвечиваемая бледным лунным светом.

К дереву, так нелепо упустившему добычу, подошёл Блудник.

— Опять не повезло? А, Леший? — ехидно прошамкал беззубым ртом Блудник.

— Резвятся люди, — неопределенно проскрипел корой Леший, — глупые они… — в направлении скрывшихся из виду людских фигур мелькнула ветка-палец, — молодые ещё, вот и резвятся, покоя старику не дают.

Блудник лишь пробубнил что-то недовольное в ответ и опять всё замерло странной ночной тишиной.

Совсем растрепавшаяся от бега тяжёлая русая коса вихрем пронеслась мимо тонких прозрачных пальцев, протянувшихся из дерева. Тонкие пальцы, ухватив лишь воздух, поникли.

— Милка!!!

Изящная рука с полупрозрачными пальцами вновь приподнялась, собираясь схватить приближающуюся мужскую сорочку, да, снова ухватив воздух, спряталась в дереве.

И снова наступила тишина, изредка прерываемая далёким стрекотом кузнечика.

Из дерева появилась Мавка, засеребрилась в лунном свете стройная прозрачная фигурка. Потянулись руки к ночному небу, пытаясь охватить звёзды.

— И тебе не удалось поймать людей?! — шепеляво захихикал подошедший Блудник.

Сверкнули в ответ глаза Мавки недобрыми агатами, и тот, ещё раз буркнув, обиженно замолчал. Хоть он и старее, да кто знает, какую обиду может затаить древесная дева?

— Старею я, видно, — напевно проговорила, словно прошелестела листьями Мавка, — руки уже не те… — и она с тоской посмотрела на “своё” дерево — старую раскидистую липу.

Леший отмалчивался, не вступал в словесную перепалку между Блудником и Мавкой. Лишь поскрипывал на ветру старыми ветвями-пальцами да местами замшелой корой.

Странная троица: Блудник, Леший и Мавка, не сговариваясь, посмотрели в сторону убежавших людей, переглянулись и молча направились за ними…

— Милка! А вот я…

Но резвые девичьи ножки уже перепорхнули через растущую на пригорке траву, пробежались по мелководью речушки и, снова легко выпрыгнув на другом бережку, побежали ещё глубже в лес.

— Милка! Где ты?

И по речушке уже громко прошлёпали тяжёлой поступью мужские ступни, разбрызгивая тёмную, словно промасленную воду. Завидев белое пятно сорочки среди деревьев и развевающийся за ним шлейф русых волос, молодец бросился сквозь колючки. Наперерез.

— Всю воду взбаламутили… — пробурчала серо-зелёная шишковатая голова с огромными выпуклыми глазами.

— Если бы он забежал чуть глубже, я бы его защекотала... — томным низким грудным голосом проговорила показавшаяся на поверхности воды зеленоглазая красавица с пузырьками воздуха в тёмных длинных волосах. И, повернувшись к Водяному, спросила: — Что делать будем?

— Что делать, что делать? — пробулькала серо-зелёная голова, пожимая узенькими плечами и разводя в стороны руки с перепонками между пальцами.

А зеленоглазая красавица уже, казалось, забыла про свой вопрос и плескалась-резвилась в лунной дорожке, брызгаясь тёмной водой на склоненные ветви ив.

— Мир тебе, Водяной! И тебе, зеленоглазая, — вразнобой поздоровалась подошедшая троица: Блудник, Леший и Мавка.

— И вам мир, дети леса! — пробурчал, вылезая, Водяной. — Все хлопоты?

— Померковать надобно, — прошамкал за всех Блудник, не опуская своего свечного фонаря. — Двое людей тут. А ночь-то запретная. Что делать с ними: отпустить, али наказать по вине их?

Водяной жестом позвал молодую резвящуюся Русалку. Она нехотя прервала свои игры и медленно, с наслаждением вспенивая речную гладь, поплыла к берегу.

— Молода ещё, — счёл нужным сообщить остальным Водяной, — два лета как утопла… Вишь ли, несчастная любовь!

— И зачем людям всё это надо, — поддержал беседу Блудник, — любовь-морковь, страсти-мордасти... ведь пройдет всё? Забудется, минётся, растворится аки туман…

Ничего не сказала, промолчала и Мавка. Знала, что может полюбить смертного человека, да только любовь эта счастливой не будет: на крови человеческой будут замешаны амуры лесной девки. Ей-то что? Скрылась в древе — и всё, а смертному тоска да беды на голову до самой гробовой доски.

Услышав отголосок разговора, молчала и Русалка — помнило ещё её тело любовную истому. Но сильнее врезался в память омут глубокий да высокий обрыв, с которого и сиганула девка, застукав суженого своего накануне свадьбы с развесёлой вдовушкой на сеновале…

— Помогать незачем! — прошамкал, как отрезал Блудник. — Люди, они и есть люди, неразумные существа, потому и недолговечен их путь

.— И я бы не помогал, — одобрительно пробулькал Водяной. — Воду только баламутят да жаб пугают. Эдак на них и живности речной не напасёшься.

Леший лишь проскрипел своими ветками-руками. Всяких людей видел он за долгую жизнь: и добрых, кто гостинцы носит, и худых, которые на кострища молодых Лешаков отправляют. А без нового молодого Лешего и ему, старику, на покой не уйти — без хозяйского глаза лес совсем зачахнет.

Замолчали все, раздумывая, помогать людям или нет. Перед всеми проплывали, пробегали воспоминания недобрые и радостные. Вновь всё погрузилось в тишину запретной Купальской ночи.

— Милка! Да стой же!

И вот уже сильная мужская рука ухватила за подол сорочки, рванула на себя упругое, податливое, разгорячённое девичье тело.

Двое, хохоча и целуясь, рухнули в высокую мягкую траву.

Мужские губы целовали девичьи глаза, нос, губы… Пальцы путались в длинных русых волосах.

— Данилушка, милый, косу только не режь, позор ведь…

Конец сказки