Ночь Любви

Глава 1

В зале, где воздух густ от ароматов воска и цветочной пыльцы, царила тишина. Она не была пустой; это тишина натянутой струны, тишина перед ударом грома.

Фирр, облаченный в парадный доспех глубокого синего цвета, сидел неподвижно и прямо. Полированные сегменты лат мягко отражали свет свечей, а за окнами уже расцветали огни фейерверков. Он не притронулся к еде, хотя стол ломился от деликатесов, достойных Матери-императрицы. Здесь и тигровые креветки, выложенные на ледяной крошке, и улитки в соусе, чьи раковины блестели, как драгоценные камни, и самое изысканное лакомство — соловьиные язычки в красном виноградном желе.

Но взгляд Фирра то и дело возвращался к центру стола. Там, на зеленой скатерти лежало блюдо из обсидиана – чистое и пустое. Оно зияло черной дырой, притягивая его взор и мысли.

– Ты совсем не ешь, любимый, – нарушил молчание низкий, полный сексуальной хрипотцы голос.

Лилит сидела напротив. Платье из тончайшей полупрозрачной ткани, переливающейся, как крылья стрекозы в лучах раннего утра, удачно подчеркивало манящие изгибы прекрасного и сильного тела. Глаза, огромные и бездонные, смотрели с выражением, в котором Фирр видел любовь, гордость и что-то гипнотически притягательное, как в тот день, когда ее встретил.

– Я ненасытен, но не в еде, – ответил он с пафосом, вложив всю свою искренность. – Надеюсь, тебе понравится вкус главного блюда.

И мрачно про себя усмехнулся. Да, главное… Оно скоро будет.

Фирр перевел взгляд на окно. За витражами, изображающими переплетение стеблей и листьев, возвышалась Башня Любви. В лунном свете ее силуэт казался зловещим и странным: два гигантских шпиля, изогнутых под острым углом, тянулись к небу, напоминая воздетые молитвенно руки. Часы на башне показывали без четверти двенадцать, приближая главный момент его жизни.

– Вспоминаешь этот год? – спросила Лилит, отметив его задумчивый вид.

Она протянула руку через стол и дотронулась до его ладони. Ее пальцы были длинными, изящными, с полированными и острыми, как шило, ногтями. Хватка – железная. Если возьмет, то уже не отпустит.

– Вспоминаю, как заслужил твой взгляд, дорогая, – выдавил, сглотнув, Фирр. Он всё еще вздрагивал, когда она к нему прикасалась. Охватывающее его возбуждение сводило с ума, но доспехи снимать еще рано.

Перед его мысленным взором всплыли картины этого года. Арена, залитая палящим солнцем. Запах пыли и страха. И много-много соперников.

Фирр не был в семье самым крупным. Его брат, Громила Брут, был в полтора раза больше и мог перекусить древко копья легким движением челюсти. Брат Вихрь двигался быстрее ветра. А он... он умел видеть и ждать.

За Лилит ему пришлось драться даже с родными. Особенно запомнился решающий бой с Брутом. Толпа ревела, требуя крови. Брат вышел в центр – огромный, массивный, в непробиваемых доспехах. Он пришел рано и рыл землю ногами, готовый рвать и кромсать. Но соперник опаздывал.

Час. Два.

Не прийти на поединок – покрыться позором навечно. Брут начал злиться. Он кричал оскорбления, бил себя в грудь, взывал к небу, требуя возмездия для нечестивца. Толпа поддерживала его одобрительным свистом. Солнце поднималось всё выше и пекло нещадно, нагревая доспехи гиганта.

Фирр появился, когда Брут перегорел, устав от жары и ярости. Вышел медленно, нарочито лениво, не извиняясь.

– Ты опоздал, ничтожество! – взревел брат, бросаясь в атаку.

Он вложил в нее всю досаду, гнев, нетерпение. Но в ней не было теперь уважения. Это страшный удар снес бы скалу, но не бойца, который знал себе цену. Паук не гоняется за мухой, а ждет, когда та сама прыгнет в сети.

«Время – тоже оружие», – говорил Фирру учитель. «Заставь врага ждать, и он начнет сражаться с собой. Его гнев станет твоим союзником, его нетерпение – твоим щитом. Опоздание – это стратегия. Используй ее, оставаясь пустым и холодным. В смертельном бою правил нет. Действуй бесчестно, а победа тебя оправдает».

Брут, вложивший всю силу в удар, был нетерпелив и небрежен. И тогда маленький в сравнении Фирр шагнул в сторону, сделав один точный укол в сочленение между доспехов.

Брут рухнул. Арена затихла.

Фирр поднял голову и встретился взглядом с Лилит. В ее глазах читалось восхищение, дав понять, что заслужил место за новогодним столом, и от него будет дети.

– Мне нравится, что ты улыбаешься, – сказала она, поглаживая его ладонь пальцами. – Вспомнил, скольких убил, чтобы мы проводили год вместе?

– Моя любовь, они были недостойны такой красоты. От нее сводит дух. Я твой без остатка, – сказал Фирр, глядя в глаза. Он всю свою жизнь шел к этой точке.

Лилит подцепила вилкой улиток и довольно зажмурилась. Заметно, что она счастлива с ним и тоже его очень любит.

– Ты был великолепен, – промурлыкала она с особой вибрацией в голосе, заставляя его тело дрожать. – Знаешь, я слышала о тебе и до того боя. Другие... о, они такие предсказуемые. Торопятся, льстят, обещают. Скучные. А ты... ты заставил ждать даже меня. И это так... возбуждающе.

Она отправила улитку в рот и медленно прожевала, наслаждаясь новогодней атмосферой, едой и предвкушением близости.

– Надеюсь, наши дети унаследуют твой ум, – вдруг сказала она, и ее голос стал серьезным. – Особенно если у нас будет девочка.

Он вздрогнул. Дети. Смысл всего. То, ради чего живет каждый мужчина. А уж если появится девочка… С такой матерью она сможет стать Королевой!

– Уверен, что нам повезет. Так и всё и будет. Я это знаю.

– Конечно. Мальчики... – Лилит небрежно махнула рукой. – Вас даже жаль. Вы живете ярко, но быстро, как искры. А девочки... Женщина – это власть, сама вечность, поскольку продолжает себя снова и снова.

Она подалась вперед, ее глаза засияли влажным блеском.

– Я уже чувствую, какой она будет. Сильной. Грациозной. И смертельно опасной, как я. Как моя мать. Как все мы. Придумай ей имя, любимый.

Фирр посмотрел на пустую тарелку, потом на часы. Стрелки неумолимо ползли на двенадцать.

– Имя... – он задумался. Ему хотелось оставить после себя что-то красивое. То, что будет звучать благородно. – Пусть будет Мантис.

Лилит на секунду замерла, как пробуя имя на вкус.

– Мантис... – задумчиво повторила она. – Звучит... остро. Как лезвие. Мне нравится. Хорошее имя для нашего рода.

– Я уверен, она будет так же прекрасна, как ты, – тихо сказал он. — У нее будет твоя стать. Твоя улыбка. Твои... глаза.

– И твое терпение, – добавила со смехом Лилит. – Твое умение ждать. Это редкий дар для мужчины. Обычно вы так торопитесь... жить. – Ее вздох был полон искренней, почти материнской жалости к противоположному полу.

– Такова наша природа. И наши традиции.

– Знаю, раз мне двадцать циклов, – сказала и помрачнела она, глядя на пламя свечи. – Я видела много. А вы…Вы не видите зиму. Вам не дано.

– Милая, зато не умираем от старости, – со смехом подтвердил Фирр, чтобы ее ободрить. – Тоже ведь дар. Нет ничего печальнее холостого и дряхлого воина.

– Да. Возможно, – неохотно согласилась Лилит.

– Мы светим ярко, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. –Разве это не прекрасно? Разве не чудо? Красиво сгореть, вместо того чтобы тлеть? Моя любовь ярче солнца!

Она посмотрела на него с уважением.

– Я так счастлива, что ты у меня есть... – она осеклась.

Часы на Башне Любви издали первый громкий щелчок, предупреждая о наступлении Нового года.

Лилит встала. Ее величественная тень упала на стол, накрыв собой яства.

– Любимый! – изменившимся голосом сказала она. Исчезла игривость, в нем теперь Древний Зов – мощный и непреодолимый. – Я хочу тебя. Всего. Целиком. Иди же ко мне, я ждала почти вечность!

Фирр встал и, щелкнув застежкой, сбросил доспехи. Без них был еще меньше, но в его взгляде читались страсть, уверенность, сила, что ее покорили когда-то. Он посмотрел на свое отражение в оконном стекле и улыбнулся.

– Я тоже ждал. Мы навсегда вместе, – сказал Фирр, чувствуя, как стучит в груди сердце.

Лилит не повела его в спальню, это сейчас уже было не нужно. Им хватит стола. На нем много места.

Одним резким движением она смахнула всё лишнее. Хрустальные бокалы разлетелись со звоном, похожим на смех, вино плеснуло на скатерть словно жертвенной кровью.

Потянув его за руку, Лилит легла на стол, выгнув спинку так, что позвоночник натянулся, как лук. Подняла платье, открыв длинные, идеально гладкие ноги, и властно к себе притянула.

– Ну давай, – выдохнула жарко Лилит. – Возьми прямо здесь.

Его руки дрожали, когда коснулся ее. Это прекрасное женское тело звало, пылало под ним, как раскаленная печь. И он был готов в нее войти и гореть, как делают это мужчины. Не всем повезло в новогоднюю ночь найти себе пару.

Первый удар часов на Башне Любви разорвал тишину.

БОМММ!

Звук оглушил, ворвавшись упругой, плотной волной. Лилит приглашающе раздвинула ноги, и как только Фирр подался вперед, скрестила их у него за спиной, точно капканом. Они соединились, но проникновение не было нежным. Скорее, столкновением двух неистовых и мощных стихий, что боролись друг с другом.

Лилит обхватила Фирра за плечи, и ее пальцы – острые и сильные – впились в его спину, оставляя кровавые борозды. Боль смешалась с наслаждением в резких и мощных толчках, едва не ломая им кости.

БОМММ. Второй удар.

Вела она, а не он, навязывая нужный ей ритм с хищной грацией кошки. Ее дыхание было теплым и частым, с запахом мускуса, который подстегивал Фирра.

БОМММ. Третий удар.

– Ну же, сильнее... – прошипела она, куснув за плечо. – Ждать больше не надо! Покажи, как меня любишь!

Фирр удвоил усилия, не жалея ни себя, ни ее. Он будто стоял в центре бури, которую звали Лилит. И с каждым движением она становилась все более жадной, требуя больше.

БОМММ. Четвертый удар.

От сквозняка свечи дрожали, отбрасывая тени на стену, где те сплетались и бились в яростном танце. Фирр чувствовал, что каждая мышца напряжена до предела и готова взорваться.

БОМММ. Пятый удар.

Лилит запрокинула голову, и из ее горла вырвался стон, похожий на стрекот. Она прижала к себе с поразительной силой, и Фирр хотел быть раздавленным, чтобы стать ее частью.

БОМММ. Шестой удар.

Мир исчез. Больше не было зала, стола и свечей. В пульсирующей тьме светились зеленым глаза, а Фирр в них тонул. И был с этим согласен.

БОМММ. Седьмой удар.

Фирр замер на границе перед последней волной. Инстинкт, древний, как вселенная, остановил на мгновение. Он словно ключ, отпиравший ворота, что почти распахнулись.

БОМММ. Восьмой удар.

Пик. Это случилось. Фирр захрипел, выгнулся и в сладостных судорогах наконец-то раскрылся.

БОМММ. Девятый удар.

– Да! Да! – простонала Лилит. Ее голос вибрировал глубоко в его голове, вытеснив всё остальное. – Я люблю тебя! Ты – огонь!

БОМММ. Десятый удар.

Фирр опустошенный, выжатый, тяжело и хрипло дышал, ощущая абсолютное, звенящее счастье. Он любил и был любимым. Миссия выполнена. Он больше не нужен.

БОМММ. Одиннадцатый удар.

Лилит медленно выдохнула, и ее тело расслабилось. Капкан раскрылся. Она подняла руку и нежно провела ладонью по щеке Фирра, словно запоминая лицо любимого мужа.

– Как ты хорош... – прошептала Лилит с нежностью и восхищением. – Ты самый лучший. Мой сладкий.

Он улыбнулся. Слабо, блаженно, как ребенок во сне. Хотелось ответить, сказать, что любит ее больше, чем жизнь. Но Лилит и так это знала.

БОМММ. Двенадцатый удар.

Время словно остановилось. Ее улыбка застыла, а рука, всё еще гладя, скользнула ему под затылок – нежно, почти невесомо. Зеленые фасетчатые глаза благодарно моргнули, и руки-ножницы щелкнули, зажимая голову Фирра.

ХРУСТЬ.

Лилит сомкнула жвалы. Звук был влажным и очень коротким. Как будто откусили сочное яблоко.

Тело Фирра дернулось в последних конвульсиях и обмякло в железных объятиях самки. На лице богомола застыла блаженная улыбка абсолютного счастья. В глазах не было боли – лишь обожание.

Лилит села и поправила платье, прикрывая хитиновые пластины на брюшке. Потом осторожно, с величайшим почтением взяла и положила голову мужа на блюдо в центре стола. Оно как алтарь. Теперь не пустое.

Еще один год. Еще одна жизнь. Но такова участь всех самцов богомолов.

Взяв салфетку, Лилит аккуратно вытерла жвалы и с тоской посмотрела на блюдо. Вздохнула. Смахнула слезу, собралась и… ткнула вилкой в голову Фирра. В кладке будет много яиц, но среди них обязательно появится девочка Мантис. Как ему и хотелось.

Наступил Новый год, а его истинным чудом всегда были дети. Мужчин стало меньше, но выжившие завидовали тем, кто смог их оставить.