Нити судьбы. Похождение Уго.

Глава 1

Глава I

“ Кукловод и рассказчик ”

Это было очень отдалённое от привычного нам мира место. Сидя на холодных булыжниках Уго смотрел на восходящее солнце, словно где– то там, вдали, стоит кукловод и поднимает его за ниточки.

Задумавшись о кукловоде и солнце он подумал, что возможно, все мы чьи– то марионетки и стоит только кому– то потянуть за ниточки и он тут же уйдёт с этого, чем– то особенного места и оставив все мысли погрузится в привычную для него рутину.

Вместе с солнцем проснулось все вокруг. Листья деревьев начали шелестеть иначе, более оживлённо, будто общаясь друг с другом и с жучками, которые проснулись и продолжили собирать запасы на скорые холода. Утренний трепет птиц – это нечто вроде персика с беконом или кофе со сливочным маслом, на первый взгляд все разное и несовместимое, но если объединить, получается нечто удивительно прекрасное. Их симфония помогает солнцу разбудить лес там, до куда лучики уже не достают. Например большое болото в самом центре леса.

Большое болото – очень опасное и жестокое место, населённое недоброжелательными живностями и как говорят некоторые странники, даже аллигаторами. Страшнее попасться на хитрую, затаившуюся в зарослях кустарника змею, а скорее, что болото тебя проглотит с такой силой, что уже не выберешься.

Погруженный в раздумья Уго совсем забыл, что ему пора спешить в деревню, дабы избежать наказания от потерявшей его мамы. Он провёл рукой по булыжнику, будто попрощавшись с ним и отправился в путь.

По дороге домой Уго вспомнил недавние мысли о марионетках: «хм, всё таки потянул за ниточки»,– сказал он вслух.

Деревушка приютилась у подножия исполинской горы, позади которой находилась бескрайняя пустыня. Её низкие, крытые черепицей домики тонули в безудержном буйстве пробудившейся природы. Казалось, сама гора здесь дышала жизнью, выдыхая ароматный туман из смеси мёда, горной лаванды и свежескошенной травы. Молодая трава, изумрудно– яркая, стелилась плюшевым ковром до самых кромок крыш. Но истинными хозяевами были цветы. Они карабкались по каменным оградам, выплёскиваясь с подоконников деревенских домов яркими водопадами. Даже воздух звенел – от жужжания пчёл, щебета птиц в цветущих вишнях и смеха детей, бегущих к ручьям, чьи воды, прозрачные и ледяные, несли вниз лепестки, как письма от весны. Деревня купалась в этом изобилии, как в теплом молоке, защищённая каменным щитом горы.

Одна тропинка из деревни вела вверх, петляя между цветущих склонов. Чем выше, тем реже становились деревья, тем скромнее были цветы, цепляясь за скалы упорными альпийскими колокольчиками и горечавками. И вот – вершина перевала. Широкая каменистая седловина, продуваемая всеми ветрами. Здесь ещё цвели последние, самые стойкие цветы, но воздух уже менялся. Исчезала влажная сладость, его сменяла тонкая, колючая струя холода и чего– то чужого, сухого.

Ступив за гребень, путник попадал в иное измерение. Буквально шаг – и всё гасло. Цветы исчезали, словно их и не было. Яркая зелень травы сменялась чахлыми, серо– зелёными пучками жёсткой осоки и полыни, вцепившимися в редкие трещины камня. Солнце, ещё недавно ласковое, здесь било ослепительно– жёстким, выжигающим светом. Воздух становился звеняще– прозрачным и пустым, лишенный гула насекомых и птичьего гомона. Звуки деревни больше не долетали.

Склон, обращённый от деревни, был мрачным отражением обратной стороны. Те же каменные исполины, те же ущелья, но всё здесь было окрашено в серость. А внизу, за этими унылыми, мрачными предгорьями, расстилалась пустыня. Не золотая песчаная, а каменистая, серая, бескрайняя. Гаммада. Равнина, усеянная миллионами обкатанных ветром камней, как гигантское высохшее русло. Лишь кое– где вздымались низкие, пыльные барханы цвета пепла. Горизонт дрожал в мареве, сливаясь с блёклым небом. Тишина здесь была не благоговейной, а гнетущей, мёртвой.

Перевал был не просто точкой на карте, а дверью между двумя реальностями, и каждый шаг за гребень ощущался как падение в иную, гораздо более суровую и безрадостную вселенную.

Забежав в деревушку Уго направился к таверне где работала его мама Алея. Она продавала свежие фрукты и овощи жителям деревни. В её таверне всегда царил вкусный аромат клубники и вокруг был порядок, ни одной пылинки, даже на самых дальних полочках.

Людей в деревне было не много, так, что все друг друга хорошо знали. Уго бежал в таверну через главную площадь, где стоял старый фонтан, брызги от которого создавали радугу от лучей солнца. И именно там, у этого весёлого водяного колодца, Уго наткнулся на своих лучших друзей – Газа и Хобота. Они, как обычно, дурачились во всю мочь. Газ, его пухленькие щеки покрывались румянцем, словно спелые яблочки, от хохота и возни. Его смешные клетчатые бриджи на подтяжках едва не спадали с круглого животика, когда он, неуклюже пытаясь увернуться от струи воды, запущенной Хоботом, поскользнулся на мокром камне и шлёпнулся прямо в лужу. Его громкий, раскатистый смех тут же подхватили сороки на крыше соседнего дома. Рядом, выше ростом и на голову, и в серьёзности, стоял его старший брат Хобот. Лицо у Хобота было вытянутое, с вечно поджатыми губами и нахмуренными бровями – казалось, он только что проглотил что– то очень кислое. Но, несмотря на это постоянное выражение лёгкого недовольства, именно он сейчас стоял по колено в той же луже, с мокрым рукавом, закатанным выше локтя, и лукавой искоркой в глазах – ведь это он подстроил ту ловушку, в которую угодил Газ. Он ворчал что– то вроде: "Ну вот, опять мокрый как цыплёнок, мама ругаться будет!", – но сам не мог сдержать улыбки, глядя, как его младший брат, весь мокрый и довольный, пытается встать, поскальзываясь и разбрызгивая воду во все стороны. Они были неразлучны, эти двое – весёлый, неуклюжий комочек радости по имени Газ и его высокий, ворчливый, но неизменный защитник и соучастник всех проказ Хобот. Уго знал: куда один, туда и второй, всегда вместе, как две половинки одного ореха – хоть и таких разных.

«Привет Уго», – одновременно крикнули Газ и Хобот.

«Привет, Газ, мне кажется ты немного промок», – с улыбкой воскликнул Уго.

«Пойдём с нами вечером прыгать по аллигаторам на Большом Болоте, да, Хобот? », – сказал Газ поджав голову с ухмылкой, будто в ожидании братского подзатыльника от Хобота.

«Никуда мы не пойдём, дядя сказал что там опасно» – утвердительно сказал Хобот.

«Ну хотя бы на перевал, посмотреть на пустыню Гаммаду» – жалобно произнёс Газ.

«А что, если Уго согласен, то и я за» – сказал Хобот посмотрев на Уго.

«Ой, я же спешу помогать маме в таверне, давайте в другой раз» – сказал Уго побежав дальше, но эта идея вызвала у него интерес. Уго всегда хотел посмотреть на пустыню о которой часто рассказывали его родители.

Наконец дойдя до места, Уго открыл дверь таверны, на которой висел колокольчик, обозначавший всех вошедших. Мама Алея раскладывала фрукты на прилавок, предварительно отмывая и протирая каждый.

«Уго, ты опять убегал в эту чащу. Давай лучше беги до дома и забери у отца ящик апельсинов, он в саду. Приходи как можно скорее, ты же знаешь,– добавила Алея с хохотом, – посетителя от них с ума сходят»

Дом Уго был расположен ближе всех остальных к склону. Крыша была украшена виноградными листьями с которых свисали сочные кисти ягод, позади дома находился сад, засаженный разными красочными цветами и деревьями. Именно там, где сейчас трудился отец Габид, они и выращивали большинство фруктов для таверны.

Работа шла, а солнце опускалось с зенита и скрывалось за чащобой.

Именно это обозначало конец рабочего дня, когда деревня раскрывалась в других своих красотах. Рабочий шум – стук топоров из дровяного сарая, блеяние овец, возвращающихся с лугов, деловитый гомон у кузницы – постепенно смолк, растворившись в наступающем вечернем покое. Площадь у фонтана преобразилась. Каменная чаша, днём сверкавшая бриллиантовыми брызгами, теперь темнела, как таинственное озеро, отражая в своей глади первые бледные звезды и рогатый месяц. Вокруг неё, словно мотыльки, закружились огоньки светлячков, добавляя к вечерней палитре живое, изумрудно– зеленое мерцание. На скамейках у домов, в глубоких синих тенях, зашевелились силуэты: старики с трубками тихо беседовали, их голоса – негромкое жужжание, как у вечерних шмелей. Ребятня потише дневной, но все ещё резвилась в сумерках, их смех и крики звенели чистыми серебряными колокольчиками в прохладном воздухе. Запах хлеба, мерцание огней, шёпот теней и серебристый смех детей – всё сливалось в один тёплый, живой гул, наполняя долину умиротворением перед ночным отдыхом.

Алея уже спала, как Габид по традиции рассказывал своему сыну сказку перед сном.

«Там вдали, где в реках течёт сок жизни, а заснеженные вершины гор образовали ступени в небо, нашёл свой дом причудливый, от того и загадочный народ, эм, – почесав затылок, отец Габид пытался как можно скорее придумать название народа из своей вымышленной сказки для почти заснувшего сына Уго, – забыл, но как бы ты их назвал?»

«Пускай будут угунги» , – захохотал Уго.

«А почему бы и нет, – с усмешкой сказал отец, нежно потрепав Уго за волосы – итак, угунги были крохотные, полурослые чудики живущие под склонами могучих гор. Они жили в маленьких лачугах, любили собирать лососевые ягоды в горных реках, а по вечерам кружиться вокруг костра напевая песни и угощаясь собранным лакомством.»

«Им наверное весело» – сказал Уго

«Да, Уго, им весело, но не все так радужно в их мирке. Каждую ночь, когда угли костра уже блёкнут, а волки пропели песнь луне, угунгам лучше не выходить из своих лачужек, – жутким голосом проговорил отец Габид»

«Ой, что же это ?» – прошептал Уго спрятавшись под одеяло, будто защищая себя от чего– то.

«Каждую тёмную ночь, на вершине горы угунгов пробивается громоподобный шум, будто великан барабанщик начинает свою очередь. Дальше же всё затихает на миг, но лишь на миг. Ведь там, на вершине, что выше облаков, ослепительно и не утихая начинают сиять молнии, будто великан разбудил громового зверя.»

«Но ведь это так высоко, почему они боятся ?» – спросил отца Уго.

«Угунги конечно умны, но насколько малы, что не могут защитить себя сами, оттого и не рискуют узнать, что там за чудище.»

«А я бы забрался на эту гору и одолел бы чудище.» – прозевав сказал Уго и закрыв глаза отправился в своё ночное путешествие.

Габид поправил одеяло сына и потушив свечи покинул пост рассказчика.

Ночь была тиха и бела. Габид вышел во двор дома, который когда– то давно построил со своей женой, искав тихое место, где их новорожденный сын Уго вырастит в мире и спокойствии. Он закурил трубку и отдалился далеко в прошлое. В то прошлое, когда братья сироты Габид и Адам искали золотую жилу, дабы избежать бедности до конца их жизни. Они грабили библиотеки и музеи, чтобы раздобыть старые карты и свитки. Они верили, что в мудрости предков они и найдут путь к богатству. Поиски этого богатства длились долгие годы, пока не произошёл один интересный случай в их жизни.

Глава II

Ч.1 “ Из тернии к звёздам ”

Дело было в городке Дуумвир расположенном в пустыне Гаммада. Адам и Габид приехали сюда не с проста. Город был основан тысячи лет назад, когда вместо пустынных барханов стоял величественный бор с расстилающимися реками, чьих берегов не знали конца. Адам был уверен, что если они найдут места где текли эти реки, то и богатства давно утонувших сокровищ они тоже найдут.

После долгого пути братья засели в местной таверне, где работал лишь один сутулый старичок, пристально наблюдавший за ними. Зубы его давно сгнили от цинги, а в запавших глазах было видно лишь полное отчаяние.

– Давно у нас не было странников, – еле слышно и хрипло проговорил старик – что вас привело в это место?

– Мы просто кочевники, сегодня тут, а завтра там.– неробко ответил Адам, пытаясь завершить нежелательный ему разговор.

– Были у нас одни такие, выжили их отсюда. А если вы за золотом, то нет его уже давно.

– За каким золотом старик, говорю же, кочевники мы. – ответил Адам.

– Молодой человек, вы бы кельмы с кирками свои спрятали, а то со всех сторон навешаны, то я бы возможно и поверил, что вы кочевники, – усмехнулся старик и отправился за прилавок.

Адам был смущён и напуган, ведь теперь их могут поджидать проблемы от местных жителей. Габид наказал пару напитков и открыв карту начал мечтать о грядущем, – найду золото и тогда сам себе таверну куплю, а то и две, а гляди самородок побольше будет, тогда и мотель построю.

– Нам пора! – сказал Адам, перебив мечтания Габида, – Время это иллюзия, которая быстро растворяется в небытие. Поэтому поспешим братец.

Собравшись они начали идти, глядя на старую дырявую карту. Ничего схожего с окружающим не было, кроме огромной башни, построенной возможно тысячи лет назад.

– Идём к башне, а оттуда пару миль до места. – сказал Адам и братья тронулись.

День был аномально жаркий, солнце будто хотело одолеть их. Вот– вот кончавшаяся вода была уже горячей. Кактусы в округе были вырублены по корни, ведь это почти единственный источник жизни для местного народа.

Идти Адама и Габида заставляла только надежда.

– Что ты будешь делать с деньгами? – спросил Габид Адама.

– Хм, всю жизнь мечтаю о верблюде, чтобы вот так ноги не стаптывать, – братья посмеялись и Адам продолжил, – я бы хотел уехать от всего этого, туда где меня не было, где меня не знают. Нам с тобой вот– вот 18 лет и знаешь, каждый день в нашем городке я слышу насмешки в нашу сторону. Им смешно, что у нас нет родителей, смешно, что мы с тобой всегда вместе, где бы не были, что мы пытались ограбить библиотеку в этих тряпках будто бы наши голоса никто не узнает. Я хочу уехать, найти девушку, которая будет со мной таким какой я есть. Мы построим дом и у нас родится сын. И я никогда не позволю, чтобы над моим сыном смеялись также как и надо мной. – завершил Адам, как братья уже дошли до башни.

– Так, нам пару миль в ту сторону и мы на месте. – сказал Габид ориентируясь по карте.

Этот с одной стороны короткий путь длился будто бы вечность. В тех краях песок был очень сыпуч, отчего ноги словно вязли в нем. Последние капли воды кончились ещё на пол пути.

Вечерело. Вдали виднелся караван, он неумолимо шёл вперёд невзирая ни на жару, ни на вырезающий глаза самум. Они знали куда шли, у них был только путь.

– “Даже покинув пустыню, караванщик будет испытывать жажду. Всю свою жизнь...” – пробубнил уставший Габид.

Добравшись до предполагаемого места братья начали копать песок, который снова и снова закапывал их старания. Сил было немного, поэтому Адам предложил искать что– то на поверхности, по глубине их лопат. И они начали рубить песок лопатами надеясь на тот самый звонкий звук удара железа об железо.

Время шло, а мечты о золоте оставались только лишь мечтами.

Габид остановился посмотрев на свои ноги. Спустя несколько минут его стопы замело песком и он задумался, стоит ли им продолжать, ведь пустыня большая, а чтобы найти клад ударами лопат об песок, кладу должно быть не больше пары дней ,а то и пары часов.

Когда энтузиазм в его глазах потухал, он посмотрел на брата : Адам прилагал все свои старания, пуская слёзы он продолжал биться с песком, – да где же ты, найдись, гребанное золото, получай! – словно стиснув зубы он кричал от безысходности.

Нервный порыв Адама заметил не только Габид, но и местная шайка юношей из Дуумвира.

Их было трое. Все как один: глаза их были широкие, а волосы чёрные как ночь. Двое были низкие, а тот что стоял посредине, видимо их вожак, был в разы больше и выше остальных.

– Чего это вы тут делаете?– сказал большой юноша.

– Не ваше собачье дело, – рассерженно ответил Адам и продолжил копать. Габид же был напуган и будто не мог пошевельнуться. Всё тело было сковано и только глаза его бегали по всем вокруг.

Большой юноша приблизился к Адаму и толкнул его так, что Адам столкнул Габида стоящего позади наповал.

– Ты за это ответишь, – прошептал Адам и уверенно схватив лопату пошёл на юношу. Габид продолжал сидеть на песке, он не мог промолвить ни слова, дыхание стало прерывистым, а в висках его будто бы на барабане играет сотня муравьев.

Адам размахнулся лопатой на вожака, как юноша рядом ударил его чем– то увесистым прямо по затылку.

Удар, чуть слышный стон и падение брата – это последнее, что видел Габид до того как потерял сознание.

Очнувшись Габид увидел перевёрнутую уже восходящую солнцем пустыню. Куча верблюдов качаясь с боку на бок топтали песок, а люди бурно обсуждали что– то на незнакомом ему языке.

Он лежал в повозке каравана. Последние воспоминания заставили его подняться и он пристально начал искать то родное, что возможно уже потерял навсегда.

– Проснулся наконец, – с незнакомым акцентом сказал возничий.

– Где мой брат? – тревожно, с дрожащим голосом сказал Габид.

– Этот чтоль, да помер он, откапывали уже бледный был – возничий продолжал говорить, а Габид уже и не слышал. Только гул стоял в его ушах. В соседней повозке лежало синее, уже неподвижное тело самого дорогого человека. Слеза скатилась по его щеке пропав в бескрайнее море песчинок. Теперь все его мечты, которые он преследовал, будут преследовать его только воспоминаниями.

Ч.2 “ Собаки лают, караван идёт ”

Габид сидел в повозке, окружённый звуками пустыни: глухой треск колёс, шёпот ветра и далёкие крики птиц. Но в его сердце царила тишина, полная горечи и утраты. Он не мог поверить, что Адам больше не с ним. Брат, с которым они делили всё: мечты, страхи, надежды. Теперь его не стало, и мир вокруг казался серым и безжизненным.

Караван, в который он попал, медленно двигался через бескрайние пески. Люди в нём были незнакомыми, но каждый из них нёс в себе свою историю, свои потери и свои мечты. Габид наблюдал за ними, но его мысли были только о брате. Он чувствовал, как его сердце сжимается от боли, и каждый удар напоминал о том, что Адам не вернётся.

Прошло несколько дней, прежде чем Габид смог хоть немного прийти в себя. Он не знал, как долго будет путешествовать с этим караваном, но понимал, что здесь, среди этих людей, он не одинок. Каждый из них переживал свои страдания, и, возможно, это было единственным, что объединяло их в этом безжалостном мире.

– ”Там оазис! Поворачиваем”– закричал один из всадников. И тут весь караван будто взорвался от радости и переполоха.

Словно по волшебству, усталые лица путников озарились улыбками. Женщины начали смеяться и обмениваться радостными восклицаниями, дети, почувствовав атмосферу праздника, закружились в танце, срываясь с мест, чтобы быстрее добраться до заветного источника. Мужчины, уставшие от долгого пути, потянулись к своим верблюдам, готовясь к новому броску в сторону оазиса.

– "Скорее! Не теряйте время!" – подбадривал старший караванщик, его голос звучал как команда, и все начали торопиться. Верблюды, почувствовав азарт, начали шагать быстрее, их шаги звучали как ритм надежды.

В воздухе витал запах свежести и зелени, который манил всех вперёд. Некоторые караванщики начали петь традиционные песни, подбадривая друг друга и создавая атмосферу веселья.

“О– о– о, оазис, мы к тебе спешим,

Смех и радость нас зовут, мы уже бежим!

О– о– о, оазис, ты наш светлый путь,

Скоро будем пить и в воде тонуть!”

– "Скоро мы увидим воду!" – воскликнула одна из женщин своему маленькому дитя, указывая на горизонт, где уже виднелись силуэты пальм.

Дети, с нетерпением подбегая к своим родителям, задавали вопросы о том, как будет выглядеть оазис, и мечтали о том, как будут плескаться в воде. Взрослые делились историями о своих предыдущих остановках, когда оазисы были настоящими убежищами в пустыне, полными жизни и радости.

Габид ехал в повозке с двумя тенебрами (один из пустынных народов, от слова "тень", что символизирует их вечные поиски укрытия от палящего солнца.) и один из них, по имени Бака рассказывал, что когда он был молод, их небольшой город на самом Юге пустыни собрал самый большой караван на то время. Он насчитывал сотню голов верблюдов и больше трёх сотен горожан. Это был первый поход для большинства, включая самого Баку. Мало кто понимал, зачем они идут, ведь продавать в их городе было нечего, а где искать другие поселения они не знали. После долгого пути они нашли оазис, там были и пальмы и вода, но оазисцы – местные жители не приветствовали гостей и к вечеру угостили всех отравленным соком кактуса. Выжило лишь с десяток мужчин, отходивших в этот вечер на разведку местности, включая Баку. Но издали увидев море трупов они не осмелились вернуться. Они подождали пока стемнеет, запрыгнули на ближайших верблюдов и исчезли кто куда. С тех пор Баку не доверяет людям, особенно оазисцам.

Когда караван наконец достиг оазиса, все замерли от восторга. Перед ними раскинулось живописное место с ярко– зелёными пальмами, цветущими растениями и кристально чистой водой. Вода блестела на солнце, как драгоценный камень, и путники бросились к ней, забыв боль в ногах.

– "Мы сделали это!" – закричал один из всадников, погружая руки в воду и расплёскивая её вокруг. Это смутило местного жителя, он закричал, что вода не бесконечная и чтобы они использовали кокосовые половинки для питья, но жаждущих караванщиков это не останавливало.

Смех и радостные крики заполнили оазис и все, наконец, могли отдохнуть, насладиться свежими фруктами и поделиться друг с другом историями о своих приключениях. Этот оазис стал не просто местом остановки, а настоящим праздником жизни, где каждый мог восстановить силы и зарядиться энергией для дальнейшего пути.

Первым делом Габид попросил помочь проводить его брата Адама в последний путь, он отказался хоронить брата в песках, там, где всё это и произошло. Его тело было закутано в плотные ткани и одеяла, чтобы защитить от солнца и песка. Смотреть на него Габиду караванщики запретили, они не впервые сталкиваются с этим.

Положив руку на Адама, Габид почувствовал, как сердце его сжимается от горя. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь лёгким шёпотом ветра, который нёс песчинки по поверхности земли. Караванщики, собравшиеся вокруг, стояли с уважением, понимая, что этот момент — не просто прощание, а целая история, полная воспоминаний и любви.

Габид закрыл глаза, вспоминая все мгновения, проведённые с братом: их совместные приключения, смех, споры и поддержку в трудные времена. Он знал, что Адам всегда был рядом, и теперь, когда его не стало, мир стал немного темнее.

Караванщики начали выкапывать небольшую яму в тени пальм, чтобы укрыть тело от палящего солнца. Габид стоял в стороне, чувствуя, как внутри него нарастает боль. Он знал, что похороны в пустыне — это не просто ритуал, а способ сохранить память о тех, кто ушёл.

Когда яма была готова, они аккуратно положили тело Адама, завёрнутое в ткани, в землю. Габид подошёл ближе, и, несмотря на запреты, он не мог удержаться от того, чтобы взглянуть на своего брата в последний раз. Он прошептал: "Я всегда буду помнить тебя, Адам. Ты живёшь в моем сердце".

Караванщики начали засыпать яму песком, и каждый из них бросал по горсти, как будто отдаёт дань уважения и любви. Габид почувствовал, как слезы катятся по его щекам, и он не стеснялся их. Это был момент, когда горе и любовь слились воедино.После того как последний комок земли был положен, один из караванщиков поднял голову к небу и произнёс молитву, призывая духи пустыни беречь Адама. Остальные присоединились к нему, создавая в воздухе атмосферу единства и поддержки.Габид, не в силах больше оставаться, сделал шаг назад и посмотрел на оазис — место, где жизнь продолжалась, несмотря на утрату. Он знал, что теперь Адам стал частью этой земли, частью их истории. С каждым вдохом он ощущал, как память о брате будет жить в его сердце, как и в сердцах всех, кто знал и любил его.

Нахождение в оазисе продолжалось уже неделю, местные начали хорошо ладить с караванщиками и только тенебр Баку ворчал на всех кругом отказываясь пить из кокосовой половинки, окунавшись в воду с головой.

В один из вечеров, когда солнце зашло за горизонт и окрасило небо в розовые и пурпурные тона, Габид заметил девушку, она сидела у костра и что– то плела разложившись клубами разноцветных нитей. Она была красивой, с длинными русыми волосами, которые развевались на ветру, и с глазами, полными загадки. Она пела тихую, мелодичную песню, и её голос, казалось, уносил его в другое время и место, где не было боли и потерь.

Габид не мог отвести от неё взгляд. В её песне он услышал отголоски своих собственных страданий, и это было как будто маленький огонёк надежды в его сердце. Он подошёл ближе, и, не зная, что сказать, просто сел рядом. Девушка заметила его и улыбнулась.

— Ты грустен, странник, — сказала она, не отрываясь от своего занятия.

— Я потерял брата, — тихо ответил Габид, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Он был мне всем.

Девушка кивнула, понимая его горе. — Я потеряла семью, когда была маленькой, мы перебирались сюда из соседнего поселения и началась песчаная буря, не помню как я добралась до сюда, — призналась она. — Но жизнь продолжается. Мы должны находить силы, чтобы двигаться дальше.

Габид почувствовал, как его сердце наполнилось теплом. Эта девушка, которую он не знал, уже помогала ему. Они начали общаться, и вскоре он узнал, что её зовут Алея. Она была из далёкого оазиса, где её семья управляла маленьким рынком. Вместе они делились историями о своих жизнях, о потерях и надеждах.

С каждым днём Габид становился всё ближе к Алее. Она была для него как свет в конце туннеля, который он долго искал. Их разговоры становились всё более глубокими и личными. Он понимал, что, хотя Адам никогда не вернётся, жизнь продолжается, и она может быть прекрасной, даже если в ней есть боль.Они гуляли под звёздным небом. Вокруг них царила тишина, лишь изредка слышались звуки природы. Габид чувствовал, как его сердце бьётся быстрее. Он остановился и посмотрел в её глаза.

— Алея, — начал он, — я никогда не думал, что смогу снова чувствовать себя счастливым после потери. Но ты показала мне, что жизнь продолжается, и я хочу быть с тобой.

Она улыбнулась, и её глаза блеснули. — Я тоже чувствую это, Габид. Ты стал для меня важным человеком.

С тех пор их связь только крепла. Они вместе исследовали окрестности, делились мечтами о будущем и строили планы. Габид начал чувствовать, что его жизнь снова наполняется смыслом.

С недели на неделю караван продолжит свой путь, но теперь Габид не чувствовал себя одиноким. Он нашёл в Алее не только утешение, но и любовь. Их взаимоотношения становились всё крепче, и каждый день приносил новые радости и открытия. Они делились мечтами о будущем и строили планы на жизнь после завершения путешествия.

Ч.3 «Чудак Бака и его сокровище»

«Габид, подойди– ка сюда, я нашёл свежие карты у местных в библиотеке, подержи так, – старший караванщик протянул Габиду угол карты, чтобы тот помог её полностью раскрыть,– итак, мы находимся вот здесь, если пойдём на восток, то выйдем к горам, оттуда вдоль подножия опишем круг и никаких больше пустынь. Месяц и мы будем валяться в настоящей траве и пить холодную воду с горной речушки», – с огнём в глазах проговорил караванщик.

«Мне уже собирать верблюдов ?» – спросил стоящий рядом возничий, на что старший ответил, чтобы на восходе солнца верблюды уже были в сборе.

Габид был впечатлён, ведь гор он ещё не видел, да и обыкновенной травы он не встречал уже многие месяцы.

Но не все разделяли этот энтузиазм, старик Бака сидел на спящем верблюде и бубнил себе под нос, что всё знает о том оазисце.

«От меня ничего не утаишь, мне с кокосовых половинок пить, а ему из золотого графина, тьфу!» – пробубнил Бака

Это услышал Габид и подошёл к старику

– «Ты о чём это говоришь Бака?»

– «О чём, о чём, оазинец этот, золото прячет под касбой своей, сам видел как он нектар с золота пьёт.»

– «Ты говоришь о том невеже, который запретил тебе купаться в оазисе, потому что от туда все пьют?– посмеявшись над Бакой сказал Габид.

– «Не хочу я как все с кувшинов поливаться, запрыгнул в воду и чистенький»

– «А как ты узнал что он золото под домом закопал?»

– «Дак мне местный чудак Мака рассказал, он у этого фентиперсового в слугах значится. Мака заметил что тот каждый вечер уходит за касбу, что– то откапывает и уходит на рыночную площадь, а как вернётся, так карманы лопаются от добра всякого» – шёпотом проговорил Бака.

«Хм, утром мы уже исчезнем с этого места, а вдруг там по– настоящему много золота. Может и на мечту денег хватит, таверну открою с Алеей. А вдруг схватят, за воровство тут с головой в песок закапывают...» – подумал про себя Габид и с таким же задумчивым выражением лица начал ходить вокруг верблюда с руками за спиной.

– «Дак это, мы с Макой думаем огорошить этого фентиперсового ночью. Не хочешь в долю?» – прошептал Бака улыбаясь так, что все его три зуба было видно.

– «Я подумаю» – сказал Габид и с ещё более задумчивым лицом ушёл на главную площадь, проведать Алею.

Алея помогала местным женщинам плести плотные, узорчатые ковры из верблюжьей шерсти, сплетённые в геометриях песка и цветах оазиса: охра, лазурь, зелень пальм.

– «Алея» – прошептал Габид, чтобы обратить на себя внимание при этом не отвлекая женщин от занятия. Она обернулась, улыбнулась ему и подошла ближе

– «Мы на рассвете уезжаем, старший сказал что через месяц мы, наконец, покинем пустыню» – сказал Габид держа ладони Алеи

Она сделала шаг назад, немного ошарашенно отступив

– «Но я никогда не покидала пустыню, я и не знаю, что там, за её пределами. Мне кажется я не готова к такой жизни» – растерянно проговорила она

– «Не говори так, тебе там понравится, я обещаю. Ии..помнишь, мы говорили о таверне, обещаю как только мы найдём дом, я открою такую для тебя.»

– «Ну это же нужно собирать вещи, прощаться со всеми. Может устроим прощальный праздник, соберём всех вечером?»

– «Думаю лучше сделать всё в тишине и тайне» – подмигнув Алее, Габид сорвался с места и скрылся за касбами.

Вечерело. Габид укутал голову в чёрную арафатку, чтобы в сумерках лица его было не разглядеть и выдвинулся в сторону дома зажиточного оазисца. Его касба отличалась от остальных лачуг, это была белоснежная цитадель, высеченная из цельного камня прямо у источника, зубчатые стены с двумя дозорными, прохладные покои с мозаикой и внутренним садом с фонтанчиком.

Габид лёг в зарослях саксаула около касбы, он внимательно осматривал путь дозорных. Один постоянно ходил кругами по стенам, а второй стоял у главного входа словно статуя.

– «Эй, Габид» – лыбясь тремя зубами неожиданно громко сказал Бака, стоя рядом с Макой и маша Габиду руками.

– «Тихо!» – шёпотом вскрикнул Габид показывая руками чтобы те легли рядом с ним в зарослях. Бака с Макой неуклюже подбежали к Габиду, чуть было не привлекая дозорного.

– «Как вы вообще дожили до своих лет»

– «Не серчай, у Маки есть план, давай Мака, излагай.»

– «Э– э, ну– у, я значит прыгаю, по голове ему, на– а получай, хе, а Бака золото в кокосовые половинки скидает и даст дёру.»

– «Кому ты по голове дашь, тут двое дозорных как минимум! Давайте так, Мака подойдёт к стражнику что у главных ворот, он тебя знает, ты должен отвлечь их, отведи его куда– нибудь подальше от касбы. Бака, ты аккуратно пройдёшь через эти ворота внутрь и ищи золото, а я возьму на себя дозорного со стены. Давай Мака, начинай»

Мака подошёл к сторожу и что– то ему начал рассказывать весело маша руками и показывая в сторону главной площади. Габид и Баку были готовы начать выдвигаться, как вдруг сторож схватил Маку и вышвырнул за шкирку подальше от ворот, заняв исходное положение.

– «Тьфу ты, Мака же их языка не знает, эти сторожа не местные ведь»– сказал Бака

– «Я не удивлён Бака. Давай так, пойдём к обратной стороне касбы, попробуем перелезть через стену»

Стоя у стены, Габид понял, что перекинуть туда они смогут только Баку, так как он самый лёгкий, а Бака должен будет найти золото и перекидывать его обратно через стену. План был сомнительный, ведь они не были уверены, что Баку не заметят.

План был безумен, но времени на раздумья не оставалось. Габид сцепил руки, Бака, фыркнув, встал на импровизированную ступеньку. С хрустом и тихим ворчанием – «Ох, кости мои старые!» , Габид рывком поднял тенебра. Тот, к удивлению Габида, ловко ухватился за край стены и, перекатившись, исчез в темноте внутреннего двора.

Минуты тянулись как смола. Габид, прижавшись к горячему камню, ловил каждый звук. Где– то вдали бубнил Мака, пытаясь снова подойти к стражнику. Шаги дозорного на стене мерно отбивали время. Внутри – тишина.

Вдруг – глухой стук, испуганный вскрик Баки, сдавленное «Ай!», потом шум падения чего– то лёгкого и... возбуждённое шипение: – «Пссст! Габид! Лови!»

Из– за стены полетел небольшой, плотно перевязанный тряпицей свёрток. Габид поймал его на лету. Свёрток был лёгким, слишком лёгким для золота. Прежде чем он успел осознать это, над стеной показалась голова Баки. Старик, задыхаясь от усилий, пытался перелезть обратно.

– «Быстрее!» – прошипел Габид, уже слыша учащающиеся шаги дозорного наверху. Он подбежал и подсадил Баку. Тот свалился на песок, как мешок с костями.

– «Уходим!» – Габид схватил тенебра под руку и рванул в сторону лабиринта узких улочек, уводя от касбы. За спиной раздался окрик стражника у ворот и ответный возглас с высоты стены. Началась суматоха.

Они нырнули в тёмный проулок, прижались к стене, слушая, как крики и топот удаляются в другую сторону – видимо, Мака снова привлёк внимание.

– «Ну?!» – выдохнул Габид, разворачивая тряпицу при тусклом свете звёзд. Бака сиял всеми тремя зубами.

В свёртке лежало не золото.

Лежали высушенные, причудливо изогнутые стебли какого– то растения, покрытые мелкими бугорками. Они были бледно– жёлтого, почти золотистого цвета в лунном свете и испускали сладковатый, пыльный аромат.

– «Что... что это?» – Габид смотрел на "сокровище" в полном недоумении. Его мечты о таверне растаяли, как мираж.

«Золото, Габид! Золото!» – Бака тряс свёртком и плясал, его глаза горели фанатичным блеском. «Это же Тенембра! Самое ценное, что есть в Гаммаде! Грамм этого – дороже грамма золота у шаманов дальних племён! Его сок – чистая сила! Лечит от всех хворей, даёт зоркость орлу, выносливость верблюду! Фентиперсовый знал, где копать! Вот его истинное богатство!»

«Дороже... золота?» – тупо повторил Габид, глядя на пучок "тенембры". Его руки опустились. Шум приближающихся шагов и криков снова нарастал где– то на главной улице. Бака, не замечая состояния Габида, лихорадочно запихивал свёрток обратно в складки своей одежды.

«Бежим, Габид! Бежим к каравану! Пока они не поняли, что пропало это! У меня есть кое– что для старшего караванщика... чтобы путь был удачным!» – Бака схватил Габида за рукав и потянул вглубь тёмного проулка, прочь от света факелов и нарастающей тревоги оазиса. Габид шёл за ним как во сне, его голова была полна не золотых монет, а горьких стеблей и осознания глупости авантюры. Настоящее золото осталось под белоснежными стенами касбы, а они бежали с пустыми руками... или с чем– то, чью истинную цену знал только чудак Бака.

Солнце поднималось над пустынными холмами заставляя песок переливаться словно куча золотых частичек.

Уставший от ночных приключений Габид отправился искать Алею, ведь с минуты на минуту караван должен был выдвигаться возможно в свой последний путь.

Он нашёл её там же, где впервые увидел – у потухающего костра. Алея сидела, поджав колени, лицо было скрыто в ладонях, а плечи слегка вздрагивали от беззвучных рыданий. Рядом валялся её скромный узелок, собранный кое– как.

«Алея?» – Габид подошёл осторожно, опустившись рядом на песок. Он коснулся её плеча.

Она вздрогнула, подняла заплаканное лицо. Глаза были красными и полными такой тоски, что Габида кольнуло внутри.

– «Я не могу, Габид... Просто не могу уйти отсюда», – голос её прерывался. «Я... я не сказала тебе... Они здесь. Мои родители. Песчаная буря... Мы пытались добраться сюда, но их засыпало песком... совсем рядом...» Она махнула рукой в сторону бескрайних барханов. «Я была маленькая, меня ветром сдуло под скалу... Выжила. А они... Здесь их могила. Весь оазис – это их могила для меня. Как я могу уйти?»

Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь потрескиванием углей и далёкими криками погонщиков, собирающих караван. Габид смотрел на девушку, на её боль, такую знакомую, такую родную. Он взял её руки в свои, твердо, несмотря на их дрожь.

«Алея, посмотри на меня», – сказал он тихо, но так, чтобы она услышала сквозь слезы. «Я тоже потерял здесь самое дорогое. Моего брата. Моего Адама. Его могила там, под пальмой в оазисе. Камень, который я положил... Он останется здесь, как и твои родители. Навсегда частью этой земли».

Он сжал её руки сильнее. «Но мы – живые. И мы несём их с собой здесь», – он приложил руку к её груди, над сердцем, потом к своей. «Уйти отсюда – не значит предать их память. Это значит... дать им место в новой жизни. Той жизни, о которой мечтал Адам. О которой мечтаем мы с тобой. О доме. О таверне. О...» – он запнулся, глядя ей в глаза, – «...о семье. Разве они не хотели бы этого для тебя? Разве мой брат не хотел бы, чтобы я был счастлив?»

Слезы снова потекли по щекам Алеи, но в её взгляде появилась неуверенная надежда, трещина в стене отчаяния. Габид обнял её, прижал к себе, чувствуя, как она цепляется за него, как тонет в его уверенности.

– «Мы уходим вместе, Алея. Не в бегство. В будущее. И мы возьмём их с собой. Они в нашей памяти навсегда», – прошептал он ей в волосы.

Она кивнула, уткнувшись лицом в его плечо, не в силах говорить. Но её руки обняли его в ответ – слабо, но это был ответ.

Караван словно огромный, неторопливый зверь, потянулся в путь. Верблюды мерно покачивались под грузом, колеса скрипели на песке. Габид помог Алее устроиться в повозке, их пальцы сплелись – тихий знак принятого решения. Он оглянулся на уменьшающийся вдалеке оазис. Там оставалось его прошлое, его боль. И там же, под пальмой, лежал Адам. Прощай, брат.

Его мысли прервал возбуждённый шёпот и возня рядом. Бака, перебегая от одного верблюда к другому, пытался протиснуться к старшему караванщику, который ехал впереди на своём выносливом красавце.

– «Эй, старший! Эй, послушай!» – Бака, запыхавшись, поравнялся с верблюдом, тыча в сторону караванщика маленьким свёртком. – «Держи! На удачу пути! Самое ценное! Тенембра! Сила пустыни! Грамм дороже золота!»

Старший караванщик, устало щурясь от восходящего солнца, бросил беглый взгляд на старика и его свёрток, больше похожий на пучок сушёного бурьяна.

«Отстань, дед, – буркнул он, махнув рукой, словно отмахиваясь от мухи. – Не до твоих кореньев сейчас. Вали отсюда! Куда подальше! И верблюда не пугай!»

Бака отпрянул, обиженно надув губы, но свёрток прижал к груди ещё крепче. «Фентиперсовые все! Не понимают настоящего богатства!» – проворчал он, плюнув в песок, и поплёлся к своей повозке, время от времени украдкой поглядывая на спрятанное сокровище. Его «золото» было при нем. А мечта о признании – пока оставалась такой же призрачной, как и сам оазис, таявший в золотой дымке марева.

Габид вздохнул, глядя на спину старшего и на сутулящуюся фигурку Баки. Путь был долгим. Но они двигались вперёд. Вместе. И это было главное.

Глава III

“Новая жизнь”

Прошёл месяц и караван наконец достиг небольшой деревушки, расположенной у подножия гор, отделяющих пустыню из которой они пришли и это живописное место, с зелёными полями и свежими источниками.

Габид с Алеей оглянувшись друг на друга сразу же поняли, что это их остановка. Собрав вещи они попрощались с караваном, который как будто стал для них семьёй и отправились вверх по тропинке ведущей в деревню. Чудак Бака кричал им вслед что– то неразборчивое, но это определённо были добрые пожелания и напутствия.

Тропинка с обеих сторон была уставлена булыжниками, а впереди виднелась деревянная стена из подобия частокола с арочными вратами по центру, над ними возвышалась величественная надпись «Подножный Луг». Название действительно оправдывало местные пейзажи, деревня была словно одна большая клумба, вокруг цвели растения, цветы и ягоды. Даже крыши некоторых домиков были устелены сочной травой. Они вышли на главную площадь, которую украшал большой старый фонтан, вокруг него располагались местные торговые лавки, в одной варили отвары и продавали травы от разных недугов, в другом работали швеи, а с другой стороны от фонтана стояла кузница, от которой веяло жаром за версту.

Пока Габид с Алеей осматривались к ним подошёл местный староста.

– «Приветствую путники, добро пожаловать в Подножный Луг, надолго ли вы к нам?»

– «Мы с Гаммады, долго путешествовали с караваном и вот, наконец, вышли оттуда. Нам хотелось бы остаться у вас жить, если это не проблема. Если для этого нужны деньги, то мы отработаем со временем.» – сказал Габид старосте.

– «Ну что вы, всё даром. У нас как раз есть свободный домик, немного ветхий, с крыши как с ведра льёт в дожди, но если руки растут из плечей, как говориться, то раз плюнуть.»

Староста отвёл их к самому подножию горы, именно там был расположен их новый дом. Немного дальше от остальных домиков, за то сколько места для сада и огорода сразу же отметил Габид.

Вечерело. Пока Габид на первое время латал крышу, Алея наводила порядок и обустраивалась внутри. Ближайшие соседи не остались равнодушными, муж Валькир и жена Айна пришли на помощь как только узнали, что новых поселенцев поселили в этот домик. Айна обсуждала с Алеей свою беременность, она вот– вот должна была родить сына Хобота, а Валькир с Габидом, в то время как латали крышу, делились своими интересными историями о приключениях. Валькир рассказал ему, что ещё прадед его живший тут местным старостой, часто слышал громоподобный звук на вершине горы, местные называли его громовым зверем, странно было, что даже средь ясного неба можно было услышать этот грохот. Поэтому лишний раз туда никто не поднимается и не поднимались уже десятки лет.

Так зарождалась новая дружба семей.

Когда новые друзья ушли спать, а первые дела по дому уже были завершены, Габид с Алеей сели на скамейку рядом с домом и смотрели на звёзды. Всю жизнь в пустыне они ориентировались по ним как по карте и даже сейчас, когда им никуда не нужно было идти, они знали как добраться до оазисов.

Алее было непривычно находиться здесь, ни единой песчинки вокруг, воздух свежий и прохладный, а не горячий и сухой. Недавно начавшийся дождик тоже казался ей чем– то чудным и удивительным. «О, не протекает! – сказал Габид найдя в дом и смотря на залатанный потолок, – ну, пойдём спать, на сегодня достаточно событий.»

Проснуться под утренний трепет птиц и шелест крон деревьев было также удивительно для Алеи. Пока Габид спал сном младенца, она собрала оставшиеся пару монет и отправилась на площадь за закупками.

Большинство людей улыбались ей, показывая свою доброжелательность к новым поселенцам, но были и недовольные жители, кто– то крикнул – «понаехали, езжайте обратно в свою пустыню», но Алея не показывала виду, что эти слова могли её задеть. Она подошла к старосте, который что– то бурно обсуждал с кузнецом и стражником «Говорили же ему туда не соваться, слопали как миленького...» – услышала Алея. Подождав пока староста освободится, она подошла к нему и спросила, где можно купить еды для них с Габидом.

– «Эм, у нас что посадят, тем и питаются голубочка, на первое время просите еды у других жителей, а там гляди и у самих что созреет.»

– «Я вас поняла, тогда так и сделаем. И, я случайно подслушала ваш разговор...»

– «Ах, ты об этом. В общем к западу от деревни, в лесу есть болото, давно всем сказали там не ходить, ящеры всякие обитают да змеи. Не послушал и слопали, да так, что одни сапоги остались. Это был продавец трав с этой лавки за фонтаном, всё равно никто их не покупал, у нас сотню лет никто не болел.»

– «Какой кошмар, я обязательно сообщу об этом Габиду»

Алея отправилась обратно домой, на пороге которого уже стоял заспанный Габид и искал её щурясь от зенитного солнца.

Она рассказала ему как тут всё устроено, что еду им придётся просить у соседей, но Габид услышал в её словах кое– что другое и стремглав убежал в сторону площади оставив Алею в недоумении.

– « Уважаемый староста! Я услышал, что бедолагу слопали ящеры, пусть песок ему будет пухом. Да я не об этом, я к вам по делу. Его торговая лавка теперь будет пустеть и пылиться, а Алея могла бы занять прекрасную роль в этом месте. Никаких трав и отваров, только свежие фрукты и овощи. Хоть каждый и выращивает продовольствие сам для себя, но не думаю, что люди откажутся от паре апельсинов, при этом сохранив свои на прозапас, что думаете?»

– «Слушай, Габид, а ты не промах. Ну хорошо, даю вам три месяца, чтобы вы начали это дело»

– «Благодарю уважаемый!» – крикнул Габид и побежал с полной улыбкой с Алее рассказывать важную новость. Что их мечта о своей таверне стала реальностью в этом местечке.

Вместе с Валькиром и Айной они отпраздновали это событие, выпив по кувшину свежего медового нектара.

Месяцы шли, огороды расцветали. Габид трудился в садах и огородах изо дня в день, в то время как Алея украшала их таверну, готовя её к скорому урожаю.

После первого урожая они поняли, что труд был не ненапрасным. Жители охотно выстраивались в очереди перед прилавком за сочными ягодами и спелыми фруктами. Хоть и цены были самыми символичными, их копилка довольно быстро набирала вес. Теперь их знал каждый, они стали настоящей частью этого почти дружного сообщества.

По вечерам они делились интересными случаями с таверны и с огорода, местными сплетнями и всё никак не отпускали пустыню и прошлое. Габид часто вспоминал брата Адама, он всё чаще стал догадываться, что Адам искал не золото, а нечто иное, его карта вела не к тому сокровищу о котором он думал. Алея вспоминала родителей, своё детство в разных оазисах и рассказывала разные истории о других народах пустыни, Габид узнал что помимо тенебров, оазисцов и жителей Дуумвира там обитают загадочные жители – пусинты, по слухам, способные управлять песчаными бурями.

Годы текли над Подножным Лугом, как вода в фонтане на площади – размеренно, но неумолимо. Таверна Алеи и Габида, прозванная «Солнечный Апельсин» за горы спелых плодов, украшавших прилавок, стала сердцем деревни. Аромат земляники, персиков и только что сорванной зелени смешивался с запахом свежеиспечённого хлеба от соседки и звоном молота из кузницы, создавая неповторимую симфонию деревенской жизни. Габид, чьи руки, привыкшие к лопате и песку пустыни, стали умелыми в обращении с мотыгой и секатором, превратил склон за домом в плодоносный рай. Алея же, с её тёплой улыбкой и умением слушать, знала не только вкус каждого своего фрукта, но и историю каждого покупателя.

Дружба с Валькиром и Айной стала нерушимой. Хобот, их сын, подрастал серьёзным и не по годам рассудительным мальчиком, часто помогая отцу в кузнице или матери по дому. Айна снова ждала ребёнка, и деревня с нетерпением предвкушала нового жителя.

Однажды, когда осеннее солнце окрашивало горные вершины в золото и медь, а воздух стал особенно прозрачным и звонким, в доме Габида и Алеи случилось долгожданное чудо. После долгих часов тревожного ожидания, прерываемого ободряющими шёпотами Айны и твёрдым, успокаивающим взглядом Валькира, стоявшего на страже у двери, раздался первый, чистый крик нового человека.

Габид, сидевший на крыльце и бессмысленно перебирая виноградную лозу, вскочил как ошпаренный. Дверь отворилась, и улыбающаяся Айна, с сияющими от усталости и счастья глазами, протянула ему свёрток:

– Поздравляю, Габид. У тебя сын. Крепкий, громкий, весь в тебя. Алея… она молодец. Устала, но счастлива.

Руки Габида дрожали, когда он принимал тёплый, запелёнутый комочек. Он заглянул в крошечное личико, сморщенное и красное, с тёмным пушком на голове. В широко открытых, пока еще не фокусирующихся глазах мальчика Габиду почудилось что– то неуловимо знакомое – не Алеино, не его собственное… а словно отголосок далёкой пустыни, тени давно уснувшей боли и невероятной, чистой надежды. Сердце Габида сжалось, а потом распахнулось настежь, заполняясь такой любовью и благодарностью, что перехватило дыхание. Он вспомнил Адама, его мечту о сыне, о доме, о том, чтобы над ним не смеялись.

– «Привет, сынок, – прошептал он, едва слышно, касаясь пальцем крошечной щёчки. – Добро пожаловать в наш мир. В наш дом.»

Алея, бледная, но сияющая, лежала на кровати. Габид подошёл, опустился на колени рядом и осторожно положил сына ей на грудь.

– «Смотри, Алея… Наш мальчик.»

Она обняла сына, прижала к себе, и слезы счастья покатились по её щекам.

– « Он прекрасен, Габид. Совершенен. Как же мы его назовём?»

– «Уго, – твердо сказал Габид, глядя в глаза жены. – Его зовут Уго. Он будет большим. Сильным. Счастливым. Он будет знать только этот мир – мир зелени, гор и чистого неба. Мир, за который мы сражались.»

– «Уго… – повторила Алея, пробуя имя на вкус. Оно звучало немного странно, но тепло и по– домашнему. Она улыбнулась. – Да. Уго. Наш маленький Уго.»

Прошли годы. Маленький, вечно любопытный Уго рос, впитывая красоту Подножного Луга как губка. Он бегал босиком по сочной траве, карабкался на булыжники у тропы, ведущей к перевалу, слушал шум леса и шёпот ручья. Вечерами Габид, теперь уже седеющий, но по– прежнему крепкий, сажал его на колени и рассказывал сказки. Не только про угунгов, но и про отважных караванщиков, про таинственные оазисы, про злого «фентиперсового» и чудака Баку с его «золотой» тенемброй. И всегда, всегда в этих сказках был намёк на далёкую пустыню, на потерю и обретение, на брата, чьё имя – Адам – теперь знал и Уго. Иногда Габид доставал из потайного ящика старую, истончившуюся карту Гаммады, показывал сыну извилистые линии высохших рек и говорил тихо: «Вот здесь, сынок, покоится часть нашего сердца. Помни это».

Алея, наблюдая, как Уго все чаще задумчиво смотрит в сторону гор и перевала, чувствовала лёгкую тревогу. Она знала, что пустыня, даже невидимая, оставила свой след в их крови, в их историях. И в сердце их сына зарождалось то же беспокойство, та же тяга к горизонту, что когда– то вела Адама и самого Габида. Она видела, как он подолгу сидит на тех самых холодных булыжниках у опушки, глядя на восход, будто ожидая, что из– за горных хребтов явится сам Кукловод из снов Уго, о котором он часто рассказывал, и дёрнет за его ниточки. Она молилась горным духам и солнцу, чтобы ниточки эти вели его только к добру, чтобы он нашёл свой путь здесь, среди зелени и безопасности, которую они с Габидом создали ценою стольких потерь.

Но Уго был сыном пустыни и гор. И однажды утром, когда солнце только коснулось вершин, а деревня ещё спала в объятиях тумана, смешанного с ароматом лаванды и свежескошенной травы, он снова сидел на своём любимом булыжнике. Холод камня проникал сквозь тонкую ткань штанов, но он не замечал этого. Его мысли, как птицы, улетали за перевал, в серую бездну Гаммады, о которой столько слышал, но никогда не видел. Он смотрел на восходящее солнце, и ему чудилось, что где– то там, в самой дали, за исполинской горой, стоит тот самый Кукловод. Что сейчас он потянет за невидимые нити, и Уго встанет, оставив мысли о болоте и аллигаторах, о предстоящем наказании от мамы за утреннюю отлучку, и побежит – не в деревню, нет. Туда, куда зовёт неведомая сила, туда, где его ждут приключения, опасности и, возможно, ответы на вопросы, которых он ещё даже не сформулировал.

Он провёл рукой по шершавой поверхности камня, будто прощаясь с детством, с безопасностью этого места. Пора было спешить. Мама Алея, наверное, уже хватилась его, пока раскладывала в таверне безупречно чистые, пахнущие летом фрукты.

Он повернулся и побежал вниз, к деревне, к таверне, к привычной рутине, оставляя холодный булыжник и восходящее солнце позади. Но зерно приключения, зароненное рассказами отца и безмолвным зовом пустыни, уже дало росток. Скоро, очень скоро ему предстояло узнать что– то неизведанно новое. Его нити сплетались здесь, в его собственной крови, в истории его семьи, и тянулись они прямиком через перевал – в суровую, загадочную реальность, ожидавшую его по ту сторону горы.

Глава IV

Ч.1 «Спасение утопающих»

Солнце уже клонилось к зубчатым вершинам гор, окрашивая небо в тёплые персиковые и лиловые тона, когда Уго, наконец, распрощался с родителями у порога «Солнечного Апельсина». Помощь маме – вымыть и разложить последние корзины с рубиновой земляникой – была делом чести, особенно после утренней отлучки к булыжникам. Теперь же, с чувством выполненного долга и лёгким урчанием в животе (Алея, конечно, сунула ему в карман пару спелых абрикосов), он выскочил на залитую вечерним золотом площадь.

Именно там, у старого фонтана, где солнечные лучи, пробиваясь сквозь водяную пыль, все ещё создавали хрупкие радуги, его уже поджидали неразлучные Газ и Хобот. Газ, пухлые щеки которого пылали от нетерпения (или от того, что он только что отчаянно пытался догнать сбежавшего утёнка?), а клетчатые подтяжки едва сдерживали его круглый животик, радостно замахал руками:

– Уго! Ну наконец– то! Мы уж думали, мама тебя за булыжники навечно приковала!

Хобот, стоявший чуть поодаль с привычно поджатыми губами и нахмуренными бровями, лишь кивнул, но в его глазах, обычно таких серьёзных, мелькнул знакомый Уго огонёк авантюризма.

– Ладно, ладно, – отмахнулся Уго, – помогать родителям – не болото топтать. Вы про что?

– Про болото и есть! – выпалил Газ, понижая голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг никого, кроме воркующих голубей, не было. – Решили! Сегодня! Пока не стемнело совсем! Хоть краешком глаза, но глянуть! А то все говорят – страшно, опасно, ящеры, аллигаторы... А вдруг они просто пугают, чтобы мы ягод ихних не рвали?

– Газ, дядя же говорил... – начал было Хобот, но тут же замолк под тяжёлым взглядом младшего брата.

– Дядя говорил много чего! – фыркнул Газ. – А я хочу сам знать! Уго, давай? Ты же тоже хотел? Про пустыню там, за горами, рассказывал... А болото– то ближе! Намного!

Уго почувствовал, как знакомое щемящее любопытство, та самая тяга к горизонту, о которой он думал утром, снова зашевелилось в груди. Большое Болото... Место, окутанное страшными легендами, сердце тёмного леса. Взгляд его сам потянулся в ту сторону, где за домами начиналась чаща – уже не ярко– зелёная, а погруженная в синеватые сумерки.

– Ладно, – сказал он решительно. – Но только глянуть. Краем глаза. И тихо. Как мыши.

– Ура! – чуть не подпрыгнул Газ, но Хобот тут же схватил его за шиворот.

– Тише ты! Как мыши, Уго сказал!

Тропинка в лес сначала была знакомой и почти весёлой. Солнечные зайчики ещё играли на деревьях, белки шныряли по стволам, воздух был густ от аромата хвои и влажной земли. Но чем дальше они углублялись, следуя едва заметной звериной тропе в сторону болота, тем ощутимее менялся мир вокруг. Солнечный свет пробивался скупо, рваными лоскутами сквозь сплетение крон. Воздух становился тяжёлым, влажным и прохладным, пахнущим тлением и стоячей водой. Яркие цветы, ещё недавно радовавшие глаз у опушки, здесь уже чахли, их лепестки поникали, теряя цвет, будто сама жизнь высасывалась из них с каждым шагом глубже в чащобу. Вместо птичьего щебета теперь слышалось лишь навязчивое жужжание комаров да редкие, пугающе гулкие всплески где– то впереди.

Газ, шедший посередине, крепко вцепился в рукав Уго. Его пухлое лицо побледнело, а глаза стали круглыми от страха.

– Ребят... – прошептал он, спотыкаясь о корень. – Мне кажется... мы уже достаточно глянули краем глаза... Тут как– то... не по себе. Пойдёмте обратно? А то мама ругаться будет... И папа...

– Трус, – буркнул Хобот, но и он невольно оглянулся на затянутую серой пеленой тропу позади. – Ещё чуть– чуть. До того поворота.

Они вышли на край. Перед ними расстилалось Большое Болото. Не гладь воды, а жутковатое пространство, затянутое зеленоватой ряской, утыканное чёрными, корявыми корнями и островками жухлой осоки. Тусклый свет едва пробивался сквозь плотный полог листвы, окрашивая все в гнилостно– оливковые тона. Воздух висел неподвижно, тяжёлый и сладковато– приторный. Тишина была гнетущей, зловещей. Казалось, сама чаща затаила дыхание...

"ПОМОГИИИТЕЕЕ!!!"

Резкий, хриплый, пронзительный вопль разорвал тишину, заставив мальчишек вздрогнуть и инстинктивно прижаться друг к другу. Крики неслись с небольшого, почти полностью затопленного кочкой островка посреди трясины, метрах в двадцати от берега.

– "А– а– а! Отстань, чешуйчатый гад! Укушу! Видишь?! УКУШУ!!!"

На краю кочки, по пояс в чёрной жиже, барахтался какой– то старик. Его тряпичная одежда была вымазана илом, седые, всклокоченные волосы торчали во все стороны. В одной руке он отчаянно размахивал каким– то узелком, привязанным к кривой палке, отбиваясь от... аллигатора! Не огромного, но явно взрослого, с тускло– жёлтыми, хищными глазами и пастью, полной острых зубов. Чудовище, шипя и чавкая жижей, медленно, но неумолимо приближалось к старику, явно рассматривая его как добычу. Старик, в свою очередь, скалился во всю свою немощную мощь, демонстрируя аллигатору три жалких, но отчаянно блестевших во рту зуба, и орал благим матом:

– "Видал?! Я тебя тоже могу! А ну отвали! Помогите, добрые люди! Караул! Фентиперсовый, это ты?! Подослал гада?!"

Уго замер на мгновение, сердце колотилось как бешеное. Страх сжал горло. Но вид старика, отбивающегося узелком и тремя зубами от чешуйчатой смерти, вызвал в нем волну решимости, куда более сильную, чем страх.

– Держимся! – крикнул он, больше себе, чем друзьям. – Надо спасти! Хобот, Газ, быстро! Ищем длинную палку! И лиану, крепкую лиану!

Страх Газа на секунду сменился ужасом:

– Уго! Ты с ума сошёл?! Там же... ОНО!

– А старик – утонет или сожрут! Быстро! – рявкнул Уго уже командным тоном, сам лихорадочно оглядываясь по сторонам. Хобот, молча, кивнул и ринулся к завалу упавших деревьев, выискивая подходящий шест.

План родился в голове Уго молниеносно, подсказанный отчаянной ситуацией и детской смекалкой. Они нашли длинную, крепкую жердь. Хобот, самый сильный, упёр её кольем в землю у самого края трясины, направив тонкий конец к островку. Уго и Газ, трясясь от страха, но работая слаженно, обмотали конец жерди несколькими витками крепкой лианы, оставив длинный свободный конец.

– Держи крепче! – Уго крикнул старику, изо всех сил забрасывая свободный конец лианы ему на кочку. – Хватайся! Обвязывайся! Быстро!

– Ох, светы мои! – завопил старик, увидев спасительную верёвку. Он швырнул свой узелок прямо в морду подплывающему аллигатору (тот на секунду опешил) и из последних сил ухватился за лиану, намотав её несколько раз вокруг пояса. – Тащите! Тащите, голубчики!

– Тяни, Хобот! – скомандовал Уго, вцепившись в жердь. Газ, забыв на миг про страх, ухватился рядом, помогая изо всех своих пухлых сил.

Жердь, как рычаг, сработала. Хобот, упёршись ногами и напрягая все мускулы, потащил жердь на себя. Старик, отчаянно брыкаясь и шлёпая по жиже, начал медленно, с ужасающим чавканьем, вытягиваться из трясины. Аллигатор, отряхнувшись от узелка, с раздражённым шипением бросился вдогонку, но было поздно. Мальчишки, собрав последние силы, буквально выдернули старика на твёрдую землю, где он и рухнул, отчаянно кашляя и выплёвывая чёрную жижу.

– Фу– у– х... – выдохнул Уго, вытирая пот со лба. – Живой?

– Живой– живой, птенчики вы мои золотые! – забормотал старик, пытаясь встать на дрожащие ноги. – Спасли! От смерти лютой! От фентиперсовых когтей! Ох, и силён же этот гад... – он с ненавистью плюнул в сторону болота, где аллигатор, потерпев фиаско, недовольно булькнул и скрылся в тёмной воде.

Старик был жалок и смешон одновременно: весь в иле, трясётся, но глаза под седыми бровями блестели лихорадочным огнём. Уго вдруг показалось, что где– то он уже видел это лицо... В папиных рассказах?..

– Вам спасибо, орлы! – старик попытался отряхнуться, но только размазал грязь. – Бака я. Бака тенебр. А вы... вы чьи будете?

– Уго, это Газ, а это Хобот, – представился Уго, все ещё переводя дух. – А вы... вы не из пустыни?

– Из самой что ни на есть Гаммады, птенчик! – Бака оживился. – От самого фентиперсового бежал! Ох, и чудище же! За мной, за Бакиным сокровищем! За золотом дороже злата! – Он похлопал себя по карману, из которого торчал кончик какого– то замызганного свёртка. – Не дался! А он стражу всю поднял! Гнались, как шакалы! Я – в чащу, думал, отобьюсь... а угодил прямиком к этому... зубастику! Ох...

Поняв, что старик едва стоит, а сам он весь в болотной тине, Уго принял решение:

– В деревню. К нам. Отогреться. Мама накормит.

– Да мы вон как... – Газ с ужасом посмотрел на свои испачканные штаны.

– Все равно. Идем. – Хобот взял Баку под руку, не дав ему упасть. Старик только блаженно закивал.

Дорога обратно казалась короче, но не легче. Бака то и дело спотыкался, бормоча что– то невнятное про фентиперсового, стражу и свою «тенембру». Мальчишки молча тащили его, сами перемазанные с ног до головы вонючей жижей. Когда они, наконец, вышли на окраину деревни, к дому Уго, где в окнах уже теплился уютный свет, их встретила выбежавшая на шум Алея. Её глаза округлились от ужаса при виде сына и его друзей.

– Уго! Что случилось?! Где вы были?! Вы же...

– Мама, все в порядке! – поспешно заговорил Уго. – Мы... спасли тенебра. В болоте. Он тонул.

Алея, не веря своим глазам, увидела жалкую фигуру Баки.

– Боже правый! Быстро в дом! Все в дом! Габид! Габид, иди сюда!

Габид вышел на крыльцо, вытирая руки о полотенце после работы в саду. Его взгляд скользнул по грязным, перемазанным мальчишкам, потом упал на старика... и застыл. Глаза Габида широко раскрылись, в них мелькнуло невероятное узнавание, смешанное с потрясением.

– Бака...? – прошептал он, словно увидел призрак. – Старина Бака? Это... ты?

Бака, отогреваясь у очага, куда его усадила расторопная Алея, поднял голову. Его мутные глаза вгляделись в лицо Габида, и по щербатому лицу расползлась широченная улыбка, демонстрирующая все те самые три зуба.

– Габид?! Мальчик мой! Да неужто?! Вот встреча так встреча! – Он попытался встать, но Алея мягко усадила его обратно. – Ох, и вымахал же! И таверну завёл, говоришь? Молодец! А помнишь, как мы от фентиперсового с тенемброй удирали? Ох, и весело же было! – Он снова похлопал по карману со свёртком. – Вот она, красавица! Дороже злата! Фентиперсовый– то до сих пор не успокоился! За мной гонцов шлёт! Вот и сюда добрался, видать, подлый... В болото загнал! Ох...

Алея быстро накрыла на стол – горячий травяной чай, хлеб, мёд. Габид сел напротив Баки, и они погрузились в поток воспоминаний. Габид расспрашивал о караване, о старом старшем караванщике. Бака, оживляясь, рассказывал невероятные истории о Гаммаде, о племенах, о шаманах, которые были бы готовы отдать за тенембру несметные богатства, и снова и снова проклинал «фентиперсового», который, по его словам, теперь разбогател и стал настоящим властителем нескольких оазисов, но все жаждет заполучить секрет Бакиной травы. Мальчишки, отмывшись и переодевшись в чистое, сидели тихо, заворожено слушая. Уго ловил каждое слово, мысленно рисуя картины далёкой пустыни, столь непохожей на их зелёный Подножный Луг.

Когда чай был выпит, а истории немного иссякли, Габид посмотрел на сына и его друзей. Его лицо было серьёзным.

– Уго. Газ. Хобот. – сказал он твердо. – Вы сегодня совершили очень смелый и добрый поступок. Спасли человека. Это... это достойно уважения. Молодцы. – В его глазах светилась гордость. Но тут же строгость вернулась. – НО. Больше. Ваша нога. Не должна. Ступать. На то болото. Никогда. Вы поняли? То, что вы сегодня выжили и спасли Баку – чудо и ваша смекалка. Но следующий раз чуда может не случиться. Аллигатор – не единственная опасность там. Трясина засосёт без шума. Яды. Змеи. Вы даёте слово? – Его взгляд, переходя с одного мальчишечьего лица на другое, не оставлял места для возражений.

Уго, Газ и Хобот хором, чуть виновато, но искренне, пробормотали:

– Даём слово...

– Хорошо. – Габид кивнул. – А теперь, марш спать. Завтра рано вставать. Бака останется у нас, пока не окрепнет.

Мальчишки попрощались и вышли. Уго, проходя мимо окна, бросил последний взгляд на Баку, который уже что– то с жаром шептал Габиду, снова показывая на свой заветный свёрток. Мысли о болоте, аллигаторе, страшном «фентиперсовом» и драгоценной траве «дороже злата» кружились в его голове. Папин запрет был твёрд, как камень. Но зерно любопытства, брошенное стариком из пустыни, упало в благодатную почву. И Уго знал – просто так оно не сгниёт. Болото манило уже не просто страхом, а тайной. И где– то там, за горами, в знойной Гаммаде, ждал свой ход таинственный и могущественный... фентиперсовый, а может и он обычная марионетка?

Ч.2 «Приснится же такое»

Уго стоял посреди бесконечной серости. Вокруг вздымались стены песчаного смерча, ревущего как раненый зверь. Песок скрёб кожу, забивался в рот, слепил глаза, но он не мог пошевелиться – лишь смотрел вверх на парящую в пыли, древнюю башню. Она висела в воздухе, оторванная от земли, как гнилой зуб в чёрной пасти бури.

"Уго." Голос прозвучал прямо над ухом, жутковатый и в то же время нежный и спокойный, сквозь рёв вихря. "Иди вперёд." Ноги предательски ожили. Шаг. Песок засосал ступню по щиколотку. Второй шаг – по колено. "Уго." – продолжал голос. Третий шаг – песчаная жижа сжала бёдра холодными тисками. "Иди сюда." Он пытался вырваться, но лишь глубже уходил в зыбучий мрак. Песок поднялся к груди, давя, вытесняя воздух. "Уго!" – голос громче, настойчивее. И он провалился.

Тьма. Оглушительный грохот обрушился сверху, сотрясая кости. Вспышка ослепительной молнии на миг вырвала из мрака фигуру: посреди нового смерча, будто медитируя, спокойно сидел шаман в развевающихся лохмотьях, его лицо скрывала маска из белоснежного черепа. Позади него парил огромный гонг, немного вибрируя как после мощного по нему удара. Звенящая тишина начала веять страхом. Снова вспышка и Уго снова перед башней. За ней, в самой вышине, маячил исполинский, размытый силуэт Кукловода. Его невидимые нити тянулись сквозь бурю, туго натянутые, дергающие… и одна из них была привязана к Уго.

Уго вздрогнул, вскочив на кровати. Грудь вздымалась, тело обжигал холодный пот. Отзвуки грома и видение Кукловода, тянущего нити сквозь бурю, ещё стояли перед глазами. Где это? Башня… шаман…Кукловод... Гаммада? Он никогда не видел этих мест, только слышал обрывки в папиных сказках. Сон был таким реальным – песок во рту, давление на грудь, этот жуткий, теплый голос… Он сглотнул комок в горле, пытаясь унять дрожь, и замер, прислушиваясь. Из прихожей доносились приглушённые голоса – Габид и Бака, судя по всему, собирались на прогулку.

– ...дойдём до таверны, там сейчас Алея, за одно посмотришь где мы живём, вчера тебе было не до местных красот уж точно... – сказал Габид и они покинули дом.

Уго не мешкая собрался и выдвинулся следом за ними. Он как раз обещал помочь маме по работе. Отец и Бака к тому времени успели отойти на достаточное расстояние чтобы Уго пришлось ускориться дабы поравняться с ними. Но он уже мог разобрать некоторые слова, редкозубого но такого громкоголосого Баки, из их разговора; «...ну а я ей и говорю – жухлый я только снаружи, милочка...Фентипестовый...Рыбьи головешки...у той башни...». Услышав о башне, Уго будто откинуло обратно в свой кошмар, он понял что эта была та самая башня из рассказов отца, башня Дуумвир в пустыне за перевалом. Он поспешил догнать их, чтобы не выглядеть так подозрительно, подслушивая их разговор издали. Увидев его Габид начал:

– А вот и ты, как спалось нашему герою? – сказал он похлопав Уго по плечу

– Хорошо... – неестественно ответил Уго, как тут же в разговор влез Бака:

– Как я этому ящеру, а? Но вы тоже хороши цыплятки, в обиду не дали, так на чём я остановился, Габид? Ах да. Наложил я компрессик из приятного, думаю, дай ка косточки пропарю в баньке местной. А у этих степных баньки, ммм, песня! Запрыгнул в чан, откисаю себе, никого не трогаю и тут как гром средь ясного неба, мы говорят от господина Фентиперсового, отдай то, что принадлежит ему, грамм дороже золота. Я им говорю мол не дождётесь гады этакие. Хватаю полотенце что под руку попало, скручиваю его и начинается битва. Битва была славная. Когда я одолел троих из чана, двери и окна распахнулись, из них как стаей начали появляться новые стражники. Одолевая одного за другим я понял, что их силы не кончаются и мне пора смываться отседого. Тогда то я и подлил водички на раскалённые камни чтоб пар заполонил всё пространство и я словно невидимка исчез оттуда. Бежал по степи в одном полотенце на поясе. Не дождётся Фентиперсовый этот. Сколько таких случаев было, не счесть. – договорил Бака ухмыляясь и тряся мешочком с тенемброй перед лицами друзей.

Габиду вспомнились момент, когда Баке помогали запрыгнуть на верблюда, ведь ему не хватало сил сделать это в одиночку, отчего постоянные истории про битвы с богачом из оазиса были больше похожи на очередные причуды старого бедолаги.

– А вот и таверна, проходи. – сказал Габид, открыв дверь внутрь перед Бакой, пропуская его вперёд. – А ты, Уго, с нами или... – Габид не закончил глядя позади сына. Уго обернулся, за ним стояли Газ и Хобот.

– Если можно, я бы погулял с друзьями. – сказал Уго ожидая ответ отца.

– Думаю, сегодня Бака выступит в роли помощника. Но ты помнишь, никаких болот! – пригрозил пальцем Габид после чего ушёл в таверну в которой Алея уже указывала Баке, чтобы тот протирал верхние полки от пыли.

Ч.3 «Длинные тени старых грехов»

Уго, Газ и Хобот отправились к фонтану, чтобы хоть как– то спастись от жары зенитного солнца в летний день.

Слова Баки о «фентиперсовом» и сокровищах ещё висели в воздухе, смешиваясь с запахом земли и цветов с площади. Газ, тяжело отдуваясь, вдруг ткнул пальцем в сторону горы, чьи вершины купались в багрянце заката.

– Э– э... а помните? – выдохнул он, вытирая лоб рукавом. – Перевал... Мы же хотели... на пустыню хоть краешком глаза глянуть? Прямо сейчас! Пока... пока не стемнело совсем! – Его глаза округлились от собственной смелости.

Хобот нахмурился, привычно поджав губы: «Газ, уже поздно. И папа с мамой...»

Но Уго почувствовал, как знакомый зов, тот самый, что тянул его к булыжникам на восходе, зашевелился в груди. Пустыня. Гаммада. Место, где погиб дядя Адам, где разворачивались папины истории, где правил таинственный и зловещий «фентиперсовый». И его сон... Башня в смерче. Шаман. Гонг. Все сходилось в одну точку – за перевалом.

– Давайте, – сказал Уго тихо, но так, что сомнений не осталось. – Только глянуть. И сразу назад. Быстро.

Хобот вздохнул, но кивнул. Спорить было бесполезно, когда Уго смотрел такими глазами – отрешёнными и в то же время полными огня. Тропа на перевал вилась вверх круто, петляя между последних цветущих склонов. Камни под ногами становились крупнее, воздух – тоньше и холоднее. Газ кряхтел и пыхтел, его круглый животик предательски мешал, щеки пылали румянцем усилия.

– Ох... ребята... может... хватит? – он привалился к холодному валуну, задыхаясь. – Я... я не могу... эти камни... они злые!

– Ещё чуть– чуть, Газ, – подбодрил Уго, протягивая руку. – Самый гребень уже виден. Держись.

Хобот молча взял Газа под локоть с другой стороны, и они, почти волоча младшего брата, совершили последний рывок. Они вышли на широкую каменистую седловину – вершину перевала. Последние стойкие альпийские колокольчики цеплялись за трещины, но их бледные краски казались жалкими на фоне того, что открылось взгляду.

Мир обрушился.

Там, за гребнем, не было зелёных долин, сочных лугов или весёлого ручья. Раскинулась Гаммада. Бескрайняя, серая, мёртвая. Каменистая равнина, усеянная миллионами обкатанных ветром булыжников, как гигантское высохшее русло забытой реки. Кое– где вздымались низкие, пыльные барханы цвета пепла. Воздух дрожал в мареве, сливаясь на горизонте с блёклым, выцветшим небом. Тишина стояла не благоговейная, а гнетущая, могильная. Казалось, сама жизнь была выжжена здесь дотла. Ни шелеста листьев, ни щебета птиц – только глухой свист ветра, гуляющего среди камней.

Уго замер. Холодный камень перевала под ногами будто провалился. Перед глазами поплыли образы сна: ревущие стены песчаного смерча, древняя башня, парящая в пыли, жуткий голос, зовущий его вперёд... И нити. Невидимые нити Кукловода, туго натянутые и ведущие... сюда. В эту безжизненную пустошь. Сердце бешено заколотилось, смешав страх и странное, тягучее узнавание.

– Вот она... – прошептал Газ, забыв об усталости. Его лицо побледнело. – Песчаная... могила. Как в сказках папы Габида...

– Мрачно, – констатировал Хобот. Его обычно невозмутимый взгляд был полон неприкрытого отвращения. – Ничего живого. Только камни и пыль. Пойдёмте обратно. Пока совсем темно не стало.

Они уже собрались разворачиваться, как взгляд Хобота, скользивший по краю обрыва, зацепился за что– то неестественное. В стороне от основной тропы, почти скрытая нависающей скальной глыбой, зияла узкая расщелина. А рядом с ней – едва заметная, заросшая жёсткой серо– зеленой осокой тропинка, уходящая куда– то вглубь скального массива перевала.

– Смотрите, – Хобот указал. – Куда это?

Любопытство, сильнее страха перед мрачной пустыней и сильнее усталости, вспыхнуло в них. Эта тропа выглядела рукотворной, старой, забытой. Куда она вела? К тайнику? К источнику? Игнорировать её было невозможно.

– Быстро посмотрим? – предложил Уго, и в его голосе снова зазвучала та самая решимость, что вела их на спасение Баки. Газ беспомощно кивнул, слишком уставший, чтобы сопротивляться. Хобот пожал плечами – его практичный ум требовал понять, что это за путь.

Тропинка оказалась крутой и короткой. Она привела их не к обрыву и не к роднику, а к тёмному, невысокому входу в пещеру. Воздух изнутри веял прохладой и запахом старого камня и сухой пыли. В отличие от жутковатого болота, здесь не было ощущения прямой угрозы. Скорее... заброшенности. И тайны.

Осторожно, пригнувшись, они вошли внутрь. Глаза постепенно привыкали к полумраку. Пещера была небольшой, с неровными стенами. И в ней... кто– то жил. Или жил когда– то. В дальнем углу, на грубом каменном выступе, лежало свёрнутое истлевшее одеяло. Рядом валялись несколько пустых, высохших до деревянной твёрдости тыквенных скорлупок – бывших сосудов. И стоял небольшой, почти рассыпавшийся очаг из чёрных камней.

Но больше всего их внимание привлекла фигура в центре пещеры. На плоском камне, покрытом выцветшим, истлевшим ковриком, сидел в позе лотоса древний старец. Он был так худ, так иссушен временем, что напоминал скорее мумию, обтянутую тёмной, морщинистой кожей. Глаза его были закрыты, глубоко запавшие. Казалось, он не дышит. Рядом с ним на камне лежала странная вещь: маска, выточенная из белоснежного, отполированного до блеска черепа какого– то крупного животного. Её пустые глазницы смотрели в никуда.

А позади старца... возвышался ОН. Огромный Гонг. Он был выкован из тёмного, почти чёрного металла, покрытого толстым слоем вековой пыли. Его размеры были колоссальны – выше двух взрослых мужчин ростом. По краям угадывались сложные, стёршиеся от времени узоры. Рядом с гонгом лежала массивная колотушка – длинная деревянная палка с тяжёлым набалдашником, обтянутым потрескавшейся кожей. Казалось, в него не били сто лет.

Мальчишки замерли, затаив дыхание. Тишина пещеры была абсолютной. И вдруг старец пошевелился. Не открывая глаз, его иссохшие губы дрогнули, и из груди вырвался слабый, хриплый звук, больше похожий на шелест сухих листьев, чем на голос:

– Пришли... Наконец– то... – Веки медленно поднялись. Глаза были мутными, почти белесыми, но в них горел крошечный, угасающий огонёк сознания. Он с трудом повернул голову в сторону мальчиков. – Верите ли вы... в магию, дети гор?

Уго почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Этот голос... не был похож на голос из его сна, но вопрос прозвучал как удар гонга. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Газ и Хобот лишь переглянулись.

Старец слабо махнул иссохшей рукой, словно рисуя в воздухе картины прошлого. Его голос окреп чуть– чуть, наливаясь скорбью и древней мощью.

– Давным– давно... когда Гаммада цвела... была не пустыней, а землёй обетованной... с реками, полными живительного сока, и лесами, чьи кроны касались облаков... стоял великий город Дуумвир. – Он сделал паузу, собирая силы. – Им правил мудрый король... и его семья. Мир... процветание... свет... – В его глазах мелькнул отсвет былого величия. – Башня Дуумвира... была сердцем света. Там жили Белые Маги... целители... хранители гармонии. Они врачевали недуги... укрощали стихии... их сила шла от жизни... от солнца... от звёзд...

Голос старца прервался кашлем. Когда он продолжил, в нем появилась горечь.

– Но был у короля... помощник. Умный... честолюбивый. Его сердце... разъедали зависть... и чёрная страсть... к дочери короля... принцессе... – Старец с трудом выдохнул. – Он пал... увлёкся алхимией тьмы... чёрной магией... жаждал власти... и принцессы. Нашёл приспешников... научился... вызывать песчаные бури... – В пещере стало холоднее. – Однажды... его чёрное искусство... убило невинного... Король узнал... разгневался... заточил предателя... на вершине Башни Света... под стражей... самих Белых Магов...

Старец замолк, его грудь тяжело вздымалась. Он посмотрел на белую маску рядом.

– Но он... нашёл способ... – Шёпот стал еле слышным. – Использовал что– то... усилитель... тёмную сущность...Обрёл чудовищную силу... вырвался... убил стражей... Белых Магов... – В голосе прозвучала невыносимая боль. – Явился в смерче... в тронный зал... Убил короля... его семью... всех... кроме... принцессы...

Слезы, густые и мутные, выкатились из старческих глаз.

– Когда она... отвергла его... проклял... Превратил... в песчаную бурю... Вечную скиталицу... ищущую свою погибшую семью... – Он задрожал. – А потом... обрушил свой гнев... на всю Гаммаду... Реки высохли... леса пали... города погребены песком... Так родилась... эта пустыня... Могила...

Тишина повисла гнетущим грузом. Даже Газ не шевелился, впечатанный в камень ужасом. Старец с трудом поднял руку, указывая на гонг.

– Прошли века... он умер... от времени... но остались... его приспешники... слуги Тьмы... Они хотели... продолжить... – Его голос ослабевал. – Тогда... родилось наше племя... Шаманов Грома... Мы встали... на их пути... – Он коснулся колотушки. – Нашим сигналом о надвигающейся буре... был Гонг... Его звук... чистый... как крик души... предупреждал народы... давал время... укрыться... Старшие шаманы... владели отголосками... Белой Магии... Сражались... с приспешниками... Тьма... отступала... Но время шло и силы наши... угасали... Знания... терялись... – Он обвёл пещеру потухшим взглядом. – Я... последний... И силы мои... иссякли... Поднять колотушку... не могу...что уж говорить о защите... знания магии до меня не добрались.

Вдруг его мутные глаза остановились на Уго. В них вспыхнул последний, яркий огонёк.

– Но я... почувствовал... Зло... снова крепнет... Кто– то... овладел... чёрной магией... Стал новым... Приспешником... Имя его... шепчут камни... но я... слишком слаб... чтобы услышать... – Он задыхался. – Но я... почувствовал... тебя... Пришедший... – Он устремил взгляд на Уго. – Твои сны... не случайны... Нити Судьбы... ведут тебя... В Башне Дуумвира... погребённой... в песках... спрятаны... последние знания... Белых Магов... Ключ... к победе над Тьмой... – Голос стал шёпотом. – Только ты... и те... кто с тобой... сможете... найти... спасти... – Его взгляд охватил всех троих – Уго, потрясённого до глубины души, бледного Газа и сурового Хобота. – Вы... последняя надежда...

Уго не выдержал. Он рассказал. О своём сне. О башне в смерче. О шамане в черепе– маске и гонге. О Кукловоде, дёргающем за нити. О голосе, зовущем его в пустыню. Он говорил быстро, сбивчиво, выпуская наружу страх и смятение.

Лицо старца озарилось слабой, но безмерно мудрой улыбкой.

– Видишь... – прошептал он. – Нити Судьбы... не врут... Ты... особенный... На тебе... груз спасения... мира... от новой Тьмы... – Его голос становился все тише, дыхание – прерывистее. – Идите... На рассвете... Встретьтесь... здесь... И... отправляйтесь... в путь... Ищите... Башню... – Последние слова были едва слышны: – Да пребудут... с вами... духи... света...

Он замолк. Глаза его закрылись. Тело обмякло, будто из него вытащили последний стержень. И тогда произошло нечто необъяснимое. Тело старца начало светиться слабым серебристым светом. Затем оно словно рассыпалось на мириады мельчайших искорок, похожих на пыльцу одуванчика. Лёгкий ветерок, ворвавшийся в пещеру, подхватил это сияющее облачко и понёс вверх, к узкой щели в своде пещеры, ведущей в темнеющее небо. Через мгновение не осталось ничего. Ни тела, ни искорок. Только белая маска на камне да молчаливый, покрытый пылью Гонг.

Мальчишки стояли, окаменев. Губы Газа беззвучно шевелились. Хобот сжимал кулаки, его лицо было напряжено до предела. Уго чувствовал, как по его щекам катятся слезы – слезы потрясения, страха и странного, невероятного чувства долга.

– Он... исчез... – выдавил Газ. – Как призрак...

– Не исчез, – тихо сказал Уго, глядя на пустое место. – Он... закончил свою миссию. Передал её нам. – Он обернулся к друзьям. Его глаза горели. – На рассвете. Здесь. Вы... со мной?

Хобот долго смотрел на него, потом медленно, тяжело кивнул: «Да».

Газ, глядя на решительные лица друзей, проглотил комок в горле и тоже кивнул, хотя его глаза были полны ужаса: «Д...да».

Они молча вышли из пещеры. Сумерки сгустились, первые звезды зажглись над перевалом. Возвращались они в деревню почти бегом, каждый погруженный в свои мысли, в осознание невероятного груза, свалившегося на их плечи. Страх перед пустыней, перед чёрной магией боролся с чувством долга и странной, зовущей силой рассказа старца.

Вечер дома прошёл в напряжённой тишине. Уго едва слышал шутки Баки и ласковые слова Алеи. Его мысли были там, за перевалом. Когда все легли спать, он не стал гасить свечу. Он подошёл к старому сундуку, где Габид хранил память о прошлом – о караване, о пустыне, о брате Адаме. С трепетом он перебирал пожелтевшие бумаги, обрывки карт, потрепанные дневниковые записи. И нашел. Свёрнутый в плотную трубку, истончившийся по сгибам лист пергамента. Он развернул его с замиранием сердца.

Старая карта Гаммады. Линии высохших рек, как шрамы. Очертания барханов. И там, почти в центре, едва различимый, но чёткий символ – изображение Башни Дуумвира. Рядом с ней – крошечная надпись, выведенная знакомым Уго почерком его отца, Габида: "Здесь погиб Адам. Здесь начало и конец."

Уго аккуратно свернул карту. Его путь был ясен. Он спрятал бесценный свиток под рубаху, прижал ладонью к груди, где билось сердце, готовое к невероятному путешествию. Рассвет был не за горами. Рассвет их судьбы.

Глава V

Ч.1 «Утомлённые солнцем»

Не спавши ночью, в предвкушении утреннего похода, Уго рассматривал карту Гаммады. Путь до башни был колоссальным. Им предстояло пройти кучу оазисов, преодолев не один могучий бархан и переспав бесчисленное количество ночей на остывающем от пекла песке.

Уго было страшно, навязчивые мысли не покидали голову «что подумают родители, искать будут. А если им всё рассказать, не отпустят ни за что... оставить записку?... да, так и сделаю.»

Записка прижатая ровным, красивым камнем, который Уго хранил у себя в тумбочке, лежала на столе у распахнутого окошка в его комнате. Сам Уго уже взбирался на перевал, тяжело давались особенно крутые подъёмы, ведь забитый до краёв рюкзак перевешивал его, тянув вниз. Он взял с собой всё необходимое, чтобы их поход был хоть немного комфортным: плед, небольшая лопатка, керосиновая лампа со спичками и много фруктов с водой. О воде Уго позаботился с особенностью, большая баклажка так и провисала с рюкзака, натягивая лямки до небольшого хруста в швах.

Камень под Уго был холодным, даже сквозь штаны. Он сидел на самом гребне перевала, глядя на бескрайнюю серую равнину Гаммады. Солнце, поднимаясь выше, уже начинало жечь, но здесь, на высоте, воздух ещё сохранял утреннюю свежесть. «Опять потянул за ниточки», – подумал Уго, ощущая знакомое щемящее чувство. «И вот я тут. Не в деревне, не у фонтана с друзьями, а здесь, перед этой... могилой мира».

Внизу, в деревне, Газ и Хобот с трудом запихивали последнее в рюкзак Хобота. Сердце Газа колотилось как бешеное – от страха перед родителями, перед неизвестностью, перед самой мыслью уйти. Хобот молча нахмурился, проверяя крепость ремней. Он представлял, как мать Айна будет плакать, а отец Валькир – грозно хмурить брови. «До башни же недалеко, наверное», – пытался успокоить себя Газ. «До ночи управимся. Вернёмся – и никто даже не заметит». Они не видели карту. Не знали масштаба.

Вскоре друзья встретились на вершине. Газ, красный и запыхавшийся от подъёма, тут же плюхнулся на камень рядом с Уго. Хобот тяжело опустил рюкзак.

– Итак, – Уго развернул старую карту Габида. Линии высохших рек, точки оазисов, и в центре – чёткий значок Башни Дуумвира. – Из слов шамана мы поняли: в башне спрятаны знания о Белой Магии. Ключ против Тьмы. Нам нужно их найти. Сейчас мы вот тут, – он ткнул пальцем в точку у подножия горы, где начиналась пустыня. – А идти нам... сюда. – Палец переместился к центру карты, к башне. Расстояние казалось огромным даже на бумаге.

– За ночь управимся? – выдохнул Газ, надежда ещё теплилась в его голосе.

– Нет, Газ, – Уго тяжело вздохнул. – Нам придётся идти очень долго. Возможно, больше месяца. Только туда. Потом обратно.

– Как месяц?! – Газ вскочил, лицо побелело. – А что скажут родители? Нас же убьют! – Он схватился за голову и демонстративно закатил глаза, пошатнувшись и начав падать в обморок. Хобот молча подхватил его под локоть.

– Я оставил записку, – быстро сказал Уго, стараясь говорить уверенно. – Написал всё. И про сон, и про шамана, и про башню. Написал, что вы со мной. Что мы... должны спасти народ от беды.

Хобот посмотрел на карту, потом на бескрайнюю серость Гаммады. Безвыходность сдавила горло. – Надеюсь, у нас всё получится, – глухо пробормотал он.

– Сначала идём до ближайшего оазиса, – Уго сложил карту, указывая рукой куда– то в пустынную даль, где сливались песок и марево. – Там переночуем и пополним запасы воды.

Путь был тяжёлым с первых шагов. Песок сыпался в сандалии, ноги вязли. Солнце висело все выше, становясь беспощадным. Баклажка воды у Уго, казавшаяся такой тяжёлой на перевале, быстро опадала. Жажда скручивала горло.

– Я слышал от отца, – хрипло сказал Уго, указывая на большой, покрытый колючками кактус у тропы, – что в пустынях пьют сок кактуса. Утоляет жажду.

– Хочу! Дайте мне попробовать! – Газ, забыв про усталость, рванул к кактусу. Он схватил его за толстый ствол – и тут же вскрикнул, отдёрнув руку. – Ай! Он дерётся! Колючий гад! – Он дул на уколотый палец.

Уго и Хобот не удержались – смех прорвался сквозь напряжение. Хобот достал из ножен крепкий нож – подарок отца Валькира. – Дай сюда, храбрец, – он аккуратно сделал небольшой надрез в толстой зелёной шкуре кактуса. Оттуда тонкой струйкой побежал бледный, густой сок. Они подставили небольшую миску из рюкзака.

Газ, забыв про боль, схватил миску первым и залпом выпил сок. Скривился. – Бе! Не вкусный! Горький какой– то!

Уго и Хобот поверили ему на слово. Вода в баклажке все ещё была, пусть и тёплая. Они двинулись дальше.

К ночи силы были на исходе. Газ брёл, почти обвисая на Хоботе, который тащил его как мешок с картошкой, тяжело дыша. Уго поднял голову. Звёздное небо Гаммады было огромным, бесчисленные точки усеяли чёрный бархат. И вдруг... в очертаниях звёзд мелькнул знакомый силуэт. Кукловод. Его невидимая рука словно указывала вдаль. Уго взглянул на карту – направление совпадало с отмеченным оазисом. И правда, где– то впереди, в темноте, замигали слабые огоньки. Надежда придала сил.

– Светлячкиии... – протянул Газ, запрокинув голову и глупо улыбаясь. – Сколько много светлячков... А это что? – Он уставился на тёмный силуэт очередного кактуса, который в его глазах явно принял человеческие очертания. – Здравствуйте, мы с Подножного Луга... Идём в оазис... – он мямлил, пока Хобот тащил его вперёд.

– Уго, – настороженно сказал Хобот, – кажется, Газ напился сока не того кактуса. У него галлюцинации.

Газ только тихо захихикал в ответ. Огни оазиса становились ярче, ближе. Наконец, они вышли к пальмам, к запаху воды и дыма костров. У колодца их встретил мужчина в просторной одежде.

– Приветствую вас в нашем оазисе, – сказал он, оглядывая грязных и усталых путников. – Далеко путь держите?

– Здравствуйте, – ответил Уго, стараясь держаться уверенно. – Мы идём к башне Дуумвир. Можно у вас переночевать?

– Мы идём спасать мир от чёрной песчаной магии... – пробормотал Газ, глядя куда– то мимо с лицом дурачка.

Оазинец прищурился, услышав последнее. Его взгляд стал внимательнее, настороженнее. – А ваш друг, как я вижу, напился токсичного кактуса. Мы из таких не пьём. Поспит – очухается. – Он махнул рукой в сторону просторного сарая у края оазиса. – Пока располагайтесь там. Чисто, сена много. Спите.

Друзья почти не помнили, как добрались до сарая. Упали на душистое сено – и провалились в чёрный, бездонный сон.

Ч.2 «Первая буря и Возвращение в Гаммаду»

В Подножном Лугу солнце давно перевалило за зенит. Габид, вспотевший, копался в саду, готовя грядки к сезону арбузов. Бака, ворча, таскал ведра с водой из колодца – работа ему явно не нравилась. Отсутствие Уго не тревожило – мальчик часто уходил по утрам к своим булыжникам.

Алея в таверне раскладывала спелые персики, когда дверь с трезвоном распахнулась. На пороге, запыхавшаяся и бледная, стояла Айна, жена Валькира. За ней, мрачнее тучи, вошёл сам кузнец.

– Алея! Газа нет! Хобота нет! – выпалила Айна, едва сдерживая слезы. – Они с утра пропали! Никогда так долго не гуляли без спроса!

Ледяная волна страха прокатилась по спине Алеи. Она бросилась к двери. – Габид! Габид!

Через минуту они все были в доме Уго – Габид, Алея, Валькир, Айна. Бака, привлечённый шумом, ковылял следом. Комната мальчика была пуста. И тут Бака заметил листок бумаги, прижатый к столу ровным, красивым камнем – тем самым, что Уго хранил как талисман.

– Записка! – хрипло сказал старик, хватая листок. Он развернул его и начал читать вслух, ковыряя пальцем в тексте:

«Мама, Папа. Я с друзьями отправился на поиски ответов в Башню Дуумвир. Меня давно преследовали знаки, я догадывался, что мне суждено попасть в пустыню. На горе мы встретили шамана, он дал нам подсказки. Не переживайте за нас. Мы обязательно вернёмся. Уго.»

Тишина повисла гнетущей тяжестью. Алея схватилась за сердце, лицо её стало мертвенно– белым. Габид стоял как громом поражённый, глядя в пустоту. Он снова видел безжизненное тело Адама в песках Гаммады. Теперь – его сын.

– Безумие... – прошептал Валькир. Айна тихо заплакала.

– Я еду за ними, – голос Габида прозвучал твердо, как сталь. – Сейчас же.

– Ты с ума сошёл один идти? – взвился Валькир. – Я с тобой!

– Нет, – резко оборвал Габид. – Тебе нужно быть здесь. С Алеей. С Айной. Помогать им. Держать хозяйство. Башня... это не прогулка. – Он посмотрел на старика. – Бака, ты со мной? Нужен человек, знающий пустыню.

Бака выпрямился, демонстрируя свои три зуба в подобии улыбки. – А как же! Фентиперсового этого ещё раз повидать надо! Да и ребят жалко, цыплята совсем. Пойдём, Габид!

Алея не спорила. Страх за сына заглушал все. Она кивнула, стиснув зубы, чтобы не зарыдать. – Береги его, Габид. Берегите себя оба.

Сборы были недолгими. К ночи Габид и Бака, нагруженные водой, провизией и оружием, покинули деревню. Габид заметил пропажу карты. Но Гаммада была выжжена в его памяти навсегда. Они пошли той же тропой, что и дети. Разрыв – целые сутки.

Утро в оазисе встретило друзей криками петухов и запахом хлеба. Голова Газа гудела, как улей, но странные видения прошли. Хобот и Уго уже были на ногах, разминая затёкшие мышцы. Они вышли к источнику умыться. Женщины с кувшинами на головах шли к колодцу. Мужчины вдалеке запрягали верблюдов – караван готовился к выступлению. Воздух был свеж, несмотря на нарастающую жару.

– Я схожу в местную лавку, – сказал Уго друзьям. – Попробую купить еды, воды. И уточню, где следующий оазис по пути к башне. Вы тут, у воды.

Он направился к небольшому глинобитному строению, откуда доносились голоса. Зайдя внутрь, Уго огляделся. Полки с сушёными финиками, мешками зерна. В углу, за низким столиком, сидели двое мужчин, о чем– то горячо шептались. Один из них был плотно укутан в чёрную ткань, видны только глаза. Уго притворился, что рассматривает финики, и насторожил слух.

Голос укутанного был резким, шипящим: «...вчера ночью встретил этих детей. Идут к башне. Один, тот пухлый, ляпнул про белую магию... Говорят, хотят мир спасать. Если они доберутся до туда и что– то вынюхают... Нашему Вожаку это не понравится. Нужно избавиться от них. Поскорее.»

Ледяная волна прокатилась по спине Уго. Он резко развернулся и почти выбежал из лавки, не оглядываясь.

– Собираемся! Быстро! – его шёпот был резким, полным страха, когда он подбежал к друзьям у источника. – Тут опасно! Слуги того самого Приспешника! Они знают про нас! Про башню! Хотят убрать!

Страх сковал Газа и Хобота на мгновение. Но вид решительного Уго заставил действовать. Они схватили рюкзаки и, не оглядываясь, поспешили к выходу из оазиса, в сторону следующей точки на карте. Доверять здесь было нельзя никому.

Пройдя несколько миль под палящим солнцем, они заметили на горизонте пыль. Караван. Небольшой, человек на десять, с десятком навьюченных верблюдов. Он двигался в том же направлении и явно нагонял их.

Когда караван поравнялся, один из погонщиков, загорелый мужчина с добродушным, но усталым лицом, крикнул:

– Эй, путники! Куда путь держите пешком под этим адским солнцем?

Уго показал карту, указав на следующий оазис. – Туда.

– Нам как раз туда! – крикнул погонщик. – Прыгайте в повозку! Подбросим! А то ноги поотбиваете в кровь о эти камни!

Облегчение и усталость взяли верх над осторожностью. Друзья с трудом забрались в пустующую повозку. Она тронулась, скрипя колёсами по песку. Уго, Газ и Хобот с любопытством разглядывали верблюдов, их плавную поступь, груды тюков с тканями и мешков, от которых пахло пряностями. Все это было так непохоже на их зелёный Подножный Луг.

Они ехали, убаюкиваемые мерным покачиванием и скрипом колес, как вдруг ветер резко усилился. Воздух наполнился мелким песком. На горизонте, там, куда они держали путь, поднялась огромная, грязно– жёлтая стена. Она росла с невероятной скоростью, закрывая солнце, несясь на них с глухим, зловещим рёвом.

– Буря! – закричал погонщик. – Верблюдов в круг! Быстро! Все внутрь круга! Головы прикрыть!

Хаос. Верблюдов, ревущих от страха, стаскивали в кольцо. Люди ныряли под повозки, заворачивались в плащи, прижимаясь к земле и к бокам животных. Уго, Газ и Хобот прижались друг к другу, закрывая лица руками. Песок хлестал, как тысячи иголок, забивался в нос, рот, уши. Мир превратился в ревущий, слепящий хаос. В свисте ветра Уго на миг почудился огромный, искажённый лик – как в рассказе шамана о принцессе, превращённой в бурю. Она надвигалась, чтобы поглотить их.

Минуты тянулись вечность. Друзья молчали, сжавшись в комок, чувствуя, как песок засыпает их. Страх был холодным и абсолютным. Они поняли вдруг с ужасающей ясностью: если бы не караван, они бы погибли здесь, в этой пустыне, в первые же часы пути. Гаммада не прощала ошибок.

Габид и Бака добрались до оазиса к полудню. Ноги ныли, спина была мокрой от пота. Путь, который когда– то казался привычным, теперь давался с трудом. Они сразу направились к источнику, чтобы наполнить баклажки. Габид жадно пил, окатывая голову прохладной водой.

Бака же, верный своей привычке, снял верхнюю одежду и с громким плюхом нырнул в сам источник, несмотря на возмущённые крики женщин у колодца.

– Эй! Пейте из кокосовых половинок! – рявкнул мужчина, подошедший к Габиду. Он был невысок, с быстрыми, хитрыми глазами. – Не надо тут грязь пускать! Вы откуда вообще?

Габид вытер лицо. – Мы с Подножного Луга, у горы. – Он описал Уго, его чёрную забавную чёлку, маленький шрамик у глаза, который он получил ещё в детстве, неудачно упав с вишнёвого дерева, и его голубые глаза. Рассказал про Хобота и Газа. – Видели их? Проходили тут?

Глаза мужчины мелькнули узнаванием. – Да, были тут вчера такие трое. Вечером пришли, переночевали в сенном сарае. Утром ушли... – Он покачал головой, видя надежду в глазах Габида. – Говорили что– то про Башню Дуумвир. Опасный путь для детей, черт возьми. Жара, бури...

Сердце Габида сжалось. След верный! – А в какую сторону? Помните?

Мужчина почесал затылок. – Сказали, что к следующему оазису по Старому Руслу. Но подробности... – Он махнул рукой в сторону небольшого строения с навесом, откуда доносился приглушённый гул голосов и запах жареных лепёшек. – Давайте в кабак. Отдохнёте, воды попьёте, а я спрошу у бармена – он всех запоминает. Может, дети что– то ещё говорили. Расскажете подробнее, как они выглядели, вдруг кто заметил их уже в пути?

Габид, почувствовав каплю надежды и понимая, что им нужен отдых и информация, согласился. – Бака! Вылезай! Идем!

В прохладной тени кабака под пальмовым навесом было шумно. Габид и Бака уселись за грубый стол. Доброжелательный оазинец представившийся как Тарик заказал им кувшин прохладного кактусового сока и тарелку фиников.

– Так, рассказывайте, – наклонился Тарик, пока бармен, коренастый мужчина с быстрыми руками и прищуренными глазами, ставил перед ними кувшин. – Как точно выглядели ваши мальчишки? Особые приметы?

Габид начал описывать Уго: его рост, цвет волос, этот шрамик... Бака, отхлебнув сока, полезно добавил: – А Газ, тот пухляш, как спелое яблочко! И Хобот – длинный, вечно хмурый, как будто...

Бармен, ставивший финики, вдруг замер. Его прищуренные глаза уставились на Баку. Он пристально вгляделся в его лицо, в его широкую улыбку с тремя зубами. Лицо бармена медленно менялось от простого любопытства до шока, а затем до жадного узнавания. Он резко отставил тарелку.

– Ты... – прохрипел бармен, тыча пальцем в Баку. – Трехзубый! Это же тот самый чудак, за которого Кассий мешок золота сулил? Живым или мёртвым – без разницы!

В кабаке на секунду воцарилась гробовая тишина. Тарик вскочил, глаза его округлились: – Малек! Что ты несёшь?!

Но было уже поздно. Из тенистого угла поднялись двое крепких мужчин. Их лица не выражали ничего, кроме холодной решимости. Они двинулись к столу Габида и Баки.

– Что?! – вскрикнул Бака, отпрянув и опрокидывая кувшин. – Фентиперсовый?! Да я ему!..

Габид рванулся встать, чтобы защитить старика, но один из подошедших мужчин нанёс ему молниеносный удар кулаком под дых, а за тем по лицу. Габид согнулся пополам, захлёбываясь воздухом, боль парализовала его. Он рухнул на колени.

– Габид! – заорал Бака, пытаясь отбиться от второго мужчины. Но силы были неравны. Ему скрутили руки за спину, грубо заткнули рот тряпкой. – Мммффф! Гррр!

– Прекратите! – закричал Тарик, пытаясь вмешаться, но один из нападавших просто оттолкнул его так, что он отлетел к стойке.

Действия были отработаны до секунды. Пока Габид, давясь и держась за живот, пытался подняться, похитители уже волокли связанного и бормочущего сквозь кляп Баку к выходу.

– Стойте! – хрипло выкрикнул Габид, наконец вдохнув. Он попытался броситься в погоню, но боль снова сковала его, затуманивая зрение. Он увидел лишь, как Баку втолкнули в закрытую повозку, запряжённую парой быстрых мулов, стоявшую за углом кабака. Хлыст щёлкнул – и повозка рванула прочь, поднимая облако пыли, скрываясь в лабиринте узких улочек оазиса.

Габид стоял, опираясь о стол, весь в пыли и соку, сжимая кулаки от бессилия и ярости. Весь мир рухнул. Сын пропал в пустыне. Друг, старый товарищ по каравану, похищен у него на глазах. И он ничего не смог сделать.

Тарик, придя в себя, подбежал к нему. – Брат... Прости меня! Я не знал... Этот Малек... он работает на Кассия тайком! Я...

Габид лишь мрачно покачал головой. Слова были не нужны. Горе и ярость колотили изнутри.

– Ты не можешь идти пешком, – сказал Тарик решительно, видя состояние Габида. – Вот. – Он кивнул на верблюда, привязанного неподалёку. – Мой старый Хумам. Выносливый. Бери его. Вода и еда в торбах. Догоняй их! Найди своих детей и спаси старика!

Габид посмотрел на верблюда, потом на Тарика. В глазах оазисца читались искреннее раскаяние и желание помочь. Это был жест отчаяния и надежды.

– Спасибо, – хрипло выговорил Габид. Боль ещё не утихла, но адреналин и ярость придавали сил. Он схватил уздечку Хумама. Он был в шоке, его мир сузился до двух целей: найти сына и спасти Баку из лап Фентиперсового. Пустыня казалась ещё более враждебной, но отступать было нельзя. Он вскочил в седло, неловко, превозмогая боль.

– Ищи следы той повозки! – крикнул ему вдогонку Тарик. – На северо– запад! Там владения Кассия!

Габид кивнул, не оглядываясь. Хумам, почуяв решимость всадника, зашагал быстрее. Габид скакал в пыль, оставленную похитителями Баки, его мысли метались между судьбой сына и судьбой старого друга. Один. В пустыне. С двумя пропажами на плечах.

Ч.3 «Путь отчаяния и Пробуждение»

Путь продолжался. Уго, сидя рядом с Газом в тряской повозке каравана, разглядывал погонщиков. Один, в чёрном головном уборе, глубоко надвинутом на лоб, показался ему... знакомым? Нет, не может быть. Напряжение и усталость играют злые шутки. Он отвернулся, глядя на безжизненные камни.

– Эй, старший! – вдруг крикнул тот самый караванщик в чёрном, указывая рукой на запад. Небо там потемнело неестественно быстро, как будто кто– то гигантской кистью нанёс густую, грязно– жёлтую тушь. – Гляди– ка! Опять! Третья за неделю! Да не слыхал я, чтоб бури так часто ходили! Не к добру это!

Его слова повисли в нарастающем гуле. Ветер, ещё недавно ленивый, вдруг засвистел злобно, поднимая первые вихри песка. Стена бури росла с пугающей скоростью, несясь на караван, как разъярённый зверь.

– Верблюдов в круг! Быстро! – заорал старший погонщик. Началась знакомая уже суматоха. Животных стаскивали в кольцо, люди метались, ища укрытия под повозками, заворачиваясь в плащи. Уго схватил Газа за руку, прижимаясь к колесу.

Именно в этот миг хаоса, когда песок слепил глаза и ревел в ушах, они и нанесли удар. Две тени – проворные, как змеи – метнулись из– под соседней повозки. Одна – тот самый в чёрном головном уборе – навалилась на Уго, грубая рука с силой зажала ему рот тряпкой, пахнущей пылью и чем– то химически– едким. Вторая схватила Газа, который успел только пискнуть: "Хо– бот!" – прежде чем его тоже зажали.

Хобот, прижатый к земле рядом, услышал этот сдавленный крик брата сквозь вой ветра. Он рванулся вверх, песок хлестнул в лицо, выедая глаза. Сквозь слепящую пелену он увидел лишь мелькнувшие тени, уволакивающие его друзей в бурю. Он закричал, рванулся вперёд, но мощный порыв ветра швырнул его обратно, как щепку. Он встал на колени, отчаянно протирая глаза, крича их имена в ревущую пустоту. Но ответом был только вой стихии. Похитители растворились в песчаном аду, как призраки.

Повозка каравана скрипела, подбрасывая Хобота на жёстких досках. Он сидел, сгорбившись, не видя ни выжженного солнцем пейзажа, ни мерной поступи верблюдов. Перед глазами стояли последние секунды: рёв бури, песок, выедающий глаза, растерянный крик Газа: "Хобот!", и... пустота. Пустота там, где только что были его младший брат и Уго. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали – не от страха, а от бессильной ярости. Он видел смутные тени, рванувшиеся к ним сквозь песчаную завесу, услышал сдавленный вскрик Газа. И ничего не смог сделать. Ветер пригвоздил его к земле, как букашку.

"Я должен был... Я должен был держать его руку крепче!" – мысль билась, как пойманная птица. Хобот всегда чувствовал себя щитом для Газа. Неуклюжего, вечно попадающего в переделки Газа, который нуждался в его защите, как воздух. А Уго... Уго был другим. Не родным по крови, но таким же близким. Тот, с кем делили и клубнику из таверны, и наказания в кузнице, и проказы у фонтана. С кем мечтали о приключениях, глядя на перевал. Для Хобота они были семьёй – его неугомонный братишка и друг– мечтатель, которого он тоже считал почти младшим братом. И он их потерял.

Он поднял глаза на караванщиков. Доверие к ним испарилось, как вода в баклажке под солнцем. Кто знает, не связаны ли они с теми, кто шептался в лавке? Он ехал с ними только потому, что это был единственный шанс добраться до оазиса, где, возможно, увезли Уго и Газа. "Я найду вас. Если придётся перевернуть всю Гаммаду". Эта мысль, твёрдая как камень, горела в нем, заглушая страх и отчаяние.

Габид погонял верблюда, боль от удара в живот все ещё тупо ныла. Мысли путались: Бака, схваченный у него на глазах этими... фентиперсовыми прихвостнями; Уго, Газ и Хобот, пропавшие в пустыне. "Зачем им Бака? Эта сушёная трава... Неужели она и правда так драгоценна? Какой– то бред! Но... раз преследуют – значит, что– то в ней есть. Вытащу тебя, старина. Как только сына найду. Оба выберемся".

Он решил срезать путь, свернув с наезженной тропы к оазису напрямик, через гигантские барханы. Путь рискованный – укрыться от бури здесь было почти негде, но время было дороже. Верблюд Хумам, верный и выносливый, послушно шёл по зыбким пескам.

На гребне очередного бархана Габид увидел их. Небольшую группу кочевников, бредущих в том же направлении. Лысый, толстый мужчина с узкими, хитроватыми глазами; худощавый, серьёзный мальчик лет десяти; женщина в возрасте с невероятно длинными седыми волосами, которые волочились по песку, словно шлейф; и... бодро шагающий впереди всех старичок. Несмотря на возраст, он шёл легко, почти приплясывая, и напевал что– то под нос. Его веселье казалось нелепым на фоне мрачных мыслей Габида.

Старичок заметил Габида и широко улыбнулся, махнув рукой:

– Эй, путник! Куда путь держишь под этим палящим зондом? Вижу, нам по пути! Присоединяйся, веселее будет! Эй, народ, запевай!

Семья охотно подхватила странную, ритмичную песенку:

Ветер гонит песок золотой,

Следы заметая порой.

Но точно знает кочевник любой:

Дорога ведёт нас домой!

Габид молча присоединился, не в силах сопротивляться их напору. Веселье старика было заразительным, хоть и чуждым. Через пару куплетов старичок подошёл ближе, его острый взгляд скользнул по помятой одежде Габида, синяку под глазом.

– Ох, и видал же ты виды, путник! – воскликнул он без тени насмешки. – Что стряслось? Расскажи старому Макарону! Может, совет дам? Или песенку утешительную спою?

Габид, уставший до предела и оглушённый их песней, не сдержался. Он выложил все: и пропажу сына с друзьями, и похищение Баки, и отчаяние. Рассказал про сны Уго, про шамана на перевале, про их безумный поход к башне.

Старичок слушал внимательно, его весёлость сменилась серьёзностью. Когда Габид замолчал, Макарон задумчиво потёр подбородок.

– Тенембра... – протянул он. – Глупый ты, если думаешь, это просто сушёная трава. Это ключ к силе. – Его голос стал тише, полным древнего знания. – Давным– давно, когда Гаммада ещё зеленела, а не песчаным гробом была, правил тут мудрый король. Смертельно заболел он. Никто помочь не мог. И тогда пришли к нему старейшины тенебров. Давали настой той самой тенембры. Говорят, не только исцелился король – помолодел! Будто время вспять повернуло! – Старичок сделал паузу, его глаза блестели. – В благодарность король велел строить. Строить огромную Академию Магов Дуумвира! Не просто башня, путник! Башня – это лишь верхушка, вход теперешний! Сама Академия – целый подземный город! Тоннели на мили вширь и вглубь! Дворцы знаний, залы целительства! Центр силы и мудрости тенебров! Вот что скрывает песок! А то, что нынче торчит там, – жалкий огрызок былого величия. Детский сад, как есть! Эта пустыня просто поглотала все древние красоты под землю.

Габид слушал, ошеломлённый. Бака был тенебром, но никогда не говорил о таком размахе! Ни о магии, ни об Академии.

– А сны твоего Уго... – Макарон покачал головой. – Шаманы горы... Да, были такие. Стражи равновесия. Их гонг грохотом предупреждал о беде, разносился над всей Гаммадой. Последние хранители Белой Магии. Удивительно, что сын твой нашёл живого... Интересно... Очень интересно... – Он замолчал, глядя вдаль, потом махнул рукой. – Да, и пророчество было. Когда хаос начнёт мир пожирать, избранный судьбою должен встать на пути тьмы. Точных слов не помню, суть такая. Ну, в общем, запевай, народ!

Семья снова подхватила весёлый мотив:

Пусть солнце палит, пусть буря злится,

Костёр в душе не даст нам сбиться!

Шагаем прямо, сквозь пыль и зной,

Нас ждёт оазис, наш дом родной!

Габид шёл рядом, его ум переваривал услышанное. Магия, башня лишь то, что осталось на поверхности, пророчества... Мир оказался куда сложнее и страшнее, чем он думал. И его сын был в самом центре этой древней бури.

Их путь с кочевниками занял несколько дней и ночей. Наконец, показались знакомые силуэты пальм – оазис, куда должен был прийти караван с Хоботом. Макарон тепло попрощался, пожелав удачи в поисках, и увёл свою поющую семью в сторону кабака.

Габид сразу направился на главную площадь, к крошечному фонтанчику. Сердце бешено колотилось. "Увидел ли кто Уго? Газа? Хобота?"

И тут он его увидел. Сидящего на краю фонтана, сгорбившегося, с лицом, спрятанным в коленях. Плечи мальчика судорожно вздрагивали. Хобот. Один. Без брата. Без Уго.

Ледяной комок страха сдавил горло Габида. Он подошёл, шаги казались ватными.

– Хобот? – тихо позвал он.

Мальчик резко поднял голову. Его лицо было искажено горем, красным от слез и песка. Увидев Габида, в его глазах мелькнуло что– то – облегчение? Отчаяние? – и он бросился к нему, вцепившись в одежду, как тонущий.

– Дядя Габид! – всхлипнул он, голос сорвался. – Они... их... забрали! Во время бури! Не смог... не смог удержать! Уго слышал... в лавке... они говорили... что от них надо избавиться... чтобы Приспешнику не мешали... Я... я...

Хобот захлебнулся рыданиями, рассказывая об ужасе бури, о тенях, выхвативших Уго и Газа из песчаного ада, о своей беспомощности. Габид молча держал его, чувствуя, как его собственная ярость закипает, холодная и страшная. Похитили. Сына. Газа. Баку. Всех. Из– за какой– то проклятой травы и безумных амбиций какого– то Приспешника и его хозяина.

Они сидели у фонтана, Хобот, исчерпав слезы, просто тихо всхлипывал, уткнувшись в плечо Габида. Габид смотрел в мутную воду фонтана, не видя отражения. Бессилие и ярость боролись в нем.

К ним подскочил разгневанный оазиссец, тыча пальцем в верблюда Хумама, который жадно пил прямо из источника.

– Эй! Чужеземцы! Пусть ваш горбатый урод пьёт из большой кокосовой половинки! Нечего слюни пускать в общий источник! Порядок надо знать!

Эта мелочная злоба, этот крик о кокосовых половинках, когда его мир рушился, стали последней каплей. Ярость, копившаяся дни, вырвалась наружу. Габид вскочил. Без слов, одним резким движением, он схватил орущего оазисца за шиворот и с силой швырнул его прямо в неглубокий фонтанчик. Тот шлёпнулся в воду с громким всплеском и воплем.

– Порядок? – хрипло процедил Габид, глядя на захлёбывающегося в грязной воде мужчину. – Вот тебе твой порядок.

Он развернулся, схватил уздечку Хумама и резко дёрнул. Верблюд фыркнул, поднимаясь.

– Садись, Хобот, – сказал Габид, голос был низким и страшным в своей решимости. – Едем. В Башню Дуумвир. В Академию Магов. Забирать наших.

Хобот, не задавая вопросов, молча вскарабкался на верблюда позади Габида. В его глазах, ещё влажных, но уже без слез, зажглась та же холодная решимость. Они поехали, оставляя позади оазис, крики выбравшегося из фонтана мужчины и бескрайнюю, враждебную Гаммаду. Путь лежал к сердцу тьмы. И к их плененным друзьям.

Холодный металл повозки пробирал до костей, несмотря на дневную жару, сменившуюся вечерней прохладой. Уго и Газ сидели, прижавшись спинами друг к другу в тесном ящике, трясясь на ухабах. Сквозь толстые щели в стенах пробивались последние лучи заходящего солнца, выхватывая пляшущие в воздухе пылинки и лица их похитителей – тех самых двоих из лавки.

Тишину нарушил сдавленный всхлип Газа. Он дрожал, как осиновый лист, его пухлые щеки были мокрыми от слез.

– Хобота нет... – прошептал он, голос сорвался. – Он... он теперь один? Что с ним? Мне страшно, Уго. Так страшно! Я... я не хочу умирать тут! В этой клетке! В песках!

Уго почувствовал, как его собственный страх сжал горло в тиски. Он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Для Газа он сейчас должен был быть опорой.

– Не умрём, – сказал он тверже, чем чувствовал сам. – Выберемся. Найдём Хобота. Обязательно. Он сильный, он... он справится один, пока мы не вернёмся. – Уго попытался повернуться, насколько позволяло тесное пространство, чтобы посмотреть другу в глаза. – Мы же всегда вместе, правда? Как три орешка.

Газ всхлипнул ещё громче, но кивнул, утирая лицо рукавом.

– П– правда... Просто... без Хоба я... я как без рук. Он же всегда... всегда за меня заступался. Даже когда я дурак. – Газ всхлипнул. – А помнишь, как я его игрушку ту, деревянного коня, сломал? А ты меня спрятал в своём сундуке? Боялся, что Хобот меня прибьёт...

Несмотря на ужас положения, Уго невольно усмехнулся. Картинка всплыла ярко: перепуганный Газ, забившийся в огромный мамин сундук, а Уго, с невинным видом уверял хмурого Хобота, что никого не видел.

– Помню. А он потом неделю ходил, как туча, но так и не догадался, где ты отсиживался. Хотя... – Уго задумался. – Может, и догадался. Просто простил.

– А помнишь, как мы тот ящик клубники из «Солнечного Апельсина» слопали? – Газ даже на мгновение перестал плакать, вспомнив. – Весь рот в красных пятнах! А твоя мама как заругалась! Мы же твоего папу подставили, сказали, это он нам дал!

– Да уж, – Уго фыркнул. – Папа Валькир нам тогда такие дрова в кузнице колоть давал... Руки потом три дня не разгибались. Но... знаешь, мне даже понравилось. Молот в руках, искры летят... Как будто сам что– то важное делаешь.

– Понравилось?! – Газ аж подпрыгнул в ящике, стукнувшись головой о крышку. – Ой! Нет, я лучше фрукты продавать буду... – Он потёр макушку, но на лице впервые мелькнула тень улыбки. – А помнишь, как Хобот влюбился в ту девчонку... как её... с косичками? И попросил нас изображать разбойников, чтобы он её "спас"? Вот был номер! У меня маска слетела – и все шито– крыто! А она как засмеялась! Сказала, Хобот – забавный, ради меня такое устроил...

Воспоминания о доме, о дружбе, о нелепых и смешных моментах стали островком тепла в ледяном море страха. Уго почувствовал, как сжатый кулак внутри него немного разжался. Он улыбнулся Газу в полумраке.

– Вот видишь? Выберемся. Найдём Хобота. И этим... гадам... – гнев снова вспыхнул в его голосе, – мы ещё покажем! За все! За нас! За Хобота!

Ярость, чистая и жгучая, прорвалась наружу. Уго с силой ударил кулаком по дну ящика. БАМ!

Повозка ощутимо подпрыгнула, скрипнув всеми своими деревянными суставами.

Снаружи:

– Эй! – рявкнул похититель в чёрном головном уборе, сидевший на облучке. Он чуть не выронил вожжи. – Ты что, кочки не видишь?! Веди ровнее!

– Да я не наезжал ни на что! – возмутился извозчик, оглядываясь на ровную песчаную колею позади. – Чисто как... О! – Его взгляд упал на небольшой бугорок песка, внезапно выросший прямо на их пути. – Вот же, смотри! Кочка! Откуда она? Её же не было!

– Приснилось тебе, – буркнул тот, что в уборе, но тоже настороженно покосился на странный холмик. – Едь давай, не отвлекайся. Скоро ночёвка.

Внутри ящика:

– Уго! – прошептал Газ, широко раскрыв глаза. – Это ты?! Ты это сделал? Рукой?!

Уго смотрел на свой кулак, потом на щель, через которую видел тот самый холмик. Сердце бешено колотилось, но уже не только от страха. От... осознания.

– Не знаю... – пробормотал он. – Просто... так разозлился... и ударил...

– Попробуй ещё! – аж запищал Газ, забыв про страх. – Сильнее! Может, ящик треснет! Или они перевернутся! Мы сбежим!

Уго сжал кулаки, сосредоточился. Вспомнил ярость, беспомощность, образы Хобота, одинокого где– то в пустыне, Баки, схваченного из– за них... Он снова ударил по дну. Раз. Два. Три. Сильнее!

Но повозка лишь слегка подрагивала на ухабах. Никакого нового прыжка, никакого холмика.

– Не получается... – разочарованно выдохнул Уго. – Как будто... не могу сосредоточиться достаточно.

Снаружи:

– Да хватит там барабанить! – рявкнул в щель тот, что в чёрном уборе. – Ещё стукнешь – вытащим и отправим пешком, привязанным за повозкой! Доедете целыми – покажем вожакам. Решат, что с вами делать. А там... – он зловеще хмыкнул.

– Каким вожакам? – крикнул Уго, прильнув к щели. – Куда вы нас везёте? И зачем мы вам сдались?! Мы же просто дети!

– Дети? – усмехнулся похититель. – Дети, которые лезут не в своё дело? Которым снятся шаманы да про белую магию болтают? Вы, птенцы, в самое пекло напоролись. Везём вас к тем, кто реально правит Гаммадой. К Корвусу. А Кассий... фентиперсовый, как его здешние зовут... он его правая рука. Им решать, что с вами делать. Может, на опыты сгодятся. Может, в песке закопают. Или... – он снова хмыкнул, – в расход пустят, чтобы не мешались.

– Кто они такие? – настаивал Уго, чувствуя, как Газ снова начинает дрожать за его спиной. – Зачем им это? Зачем нам мешать?!

Похититель в уборе обернулся, его глаза в прорези сверкнули странным азартом, словно он любил поболтать, особенно когда слушатели в ловушке.

– А история– то знатная! – начал он с каким– то жутковатым удовольствием. – Корвус... он не всегда был вождём. Был паломником. Искал знания. Прибился к тем шаманам, что на горе жили, в гонги свои били, чёрных магов гоняли. Думал, научится у них. Ан нет! Старый шаман, говорят, в сердце у него тьму узрел. Выгнал вон! – Похититель смачно плюнул в песок. – Ну и затаил Корвус злобу. Решил: раз не дали ихней магии, добудет другую. Пошёл по миру. Искал. Рылся в развалинах. И нашел! В той самой башне Дуумвир, куда вы так рвались! Нашёл знания посильнее шаманских. Нашёл, как бури песчаные поднимать! Как песком целые города засыпать! Как силу из самой пустыни тянуть! – Голос похитителя стал низким, почти благоговейным. – Понял он тогда, чего хотели те самые чёрные маги, с кем шаманы воевали. Понял, что Гаммада – не могила, а... начало! Образец! Весь мир должен стать таким! Чистым. Сильным. Без этой вашей зелени, без слюнявых чувств! Песок, камень, порядок! А кто против – того песок и поглотит!

– Но... зачем ему мы? – перебил Уго, пытаясь осмыслить услышанное. История звучала как страшная сказка, но от этого не становилось легче.

– А Кассий? Этот... фентиперсовый?

– Кассий? – похититель фыркнул. – Правая рука, да. Но больше – торгаш. Любит власть да золотишко. Корвус ему и пообещал: достанешь последнюю нужную штуку – все богатства мира твои. А штука эта... – голос похитителя стал шёпотом, – тенембра. Редкая трава. Силу Корвуса удесятерит, когда он ритуал завершит! А Кассий её нашёл! Да вот воры проклятые... – он злобно крякнул, – выкрали! Осталось только старика трехзубого найти да траву вернуть. А вы... – он снова усмехнулся, – вы просто помеха на пути. Лишние свидетели. Шаманы вам помогут? Ну так шаманов давно нет. А Корвус – вот он. Реальность.

Он замолчал. Повозка скрипела, верблюды мерно ступали. Газа трясло от ужаса и холода. Уго сидел, ошеломлённый. Пророчество было правдой. Страшной, мрачной правдой. И они, трое друзей из тихой деревни, оказались в самом центре этого урагана.

Вечерело окончательно. Сквозь щели теперь виднелись только бесчисленные звезды Гаммады, холодные и безразличные. Газ, измученный страхом и усталостью, задремал, уронив голову Уго на плечо. Уго же не спал. Он смотрел в щель на россыпь звёзд. И вдруг... ему показалось, что звезды сложились в знакомый, огромный, размытый силуэт. Кукловод. И одна из его невидимых нитей тянулась... прямо к нему. Силуэт будто подмигнул далёкой, холодной искрой.

Сердце Уго замерло, потом забилось чаще. Нити Судьбы... ведут тебя... – вспомнились слова шамана. Ключ... к победе над Тьмой...

Он закрыл глаза, отогнав страх. Вспомнил песок под колёсами повозки. Его холодную сыпучесть. Его скрытую мощь. Вспомнил ветер, что поднимал барханы. Его неукротимый порыв. Он сконцентрировался не на ярости, а на ощущении. На связи с этой суровой, древней землёй. Он представил, как песок под задним колесом сжимается, уплотняется... и резко выталкивает его вверх.

БА– БАХ!

Повозка дёрнулась так сильно, что Газа сбросило с плеча, а ящик жалобно заскрипел. Снаружи раздался гневный вопль и ругань похитителей, спорящих о кочках и кривых руках извозчика. Чёрный Головной Убор, выругавшись, вылез из повозки и, швырнув вожжи напарнику, полез на облучок сам.

– Дай сюда! Сам поведу! А ты смотри в оба, если что не так – кричи! Этих засранцев доставить надо целыми!

Газ, проснувшийся от толчка, смотрел на Уго с восхищением и страхом.

– Получилось! – прошептал он. – Сильнее! Ещё сильнее, Уго! Может, дверцу выбьет!

Уго сжал кулаки, капли пота выступили на лбу. Он снова сосредоточился. Песок... Ветер... Он чувствовал их. Но когда он попытался вызвать больший толчок, ничего не вышло. Только лёгкая вибрация. Силы, хватавшей на прыжок, не было. Он устало опустил голову.

– Не могу... – прошептал он. – Как будто... канал закрылся. Или сил не хватает. Нужно... учиться. А учиться негде и некогда.

– Ничего, – прошептал Газ, уже не так испуганно, с искоркой надежды в глазах. – Ты смог! Значит, сможешь и больше. Мы выберемся. Обязательно. А потом... потом ты меня тоже научишь? Только чтоб без бурей... – он добавил поспешно.

Уго слабо улыбнулся, глядя в щели на звёздного Кукловода исчезавшего у него на глазах с небосвода. Путь был страшен, враг могущественен, а они – в клетке. Но искра надежды, зажжённая странной силой и нерушимой дружбой, теплилась в темноте ящика, как далёкая звезда. Они были живы. Они были вместе. И пока это было так, они имели шанс.

Повозка, ведомая теперь чёрной арафаткой, покачиваясь, двигалась дальше в ночную пустыню, увозя пленников навстречу неведомой, но страшной судьбе у подножия Башни Дуумвир.

Глава VI

«Разные пути, единая судьба»

Ч.1 «Путь Баки»

Телега, увозившая Баку прочь от оазиса, скрипела и подпрыгивала на камнях так, что каждый удар отдавался новой болью в его старых костях. Его везли связанным, брошенным на дно пыльной клетки, как тюк с товаром. Сквозь щели между грубо сколоченными досками он видел мелькающий пейзаж Гаммады – бескрайнюю, серую, безжалостную. Но что-то было не так. Бака, провёдший в пустыне большую часть жизни, почувствовал это кожей. Воздух, обычно раскалённый и неподвижный, словно плавился в печи, теперь гудел и кусался холодными зубами. Небольшие, злые вихри песка то и дело взвивались вдоль дороги, кружились, как обезумевшие джинны, и так же внезапно рассыпались. "Не к добру, – подумал Бака, пытаясь почесать затёкшую спину о стенку клетки. – Песок злится. Чует что-то."

В щель внезапно ворвался резкий порыв ветра, засыпав старика пылью. Он фыркнул, протёр глаза – и замер. На фоне грязно-жёлтого неба, на самом краю горизонта, вырисовывалась знакомая, но от этого не менее зловещая форма. Башня Дуумвир. Уродливый обломок былого величия, торчащий из песка, как сгнивший зуб. И на её плоской, разрушенной вершине, чётко выделяясь на фоне неба, стоял тёмный силуэт. Неподвижный. Словно изваяние. Наблюдающий. Чувство ледяного ужаса, острее любой боли от побоев, сжало сердце Баки. "Корвус? Ох, птенчики мои, где вы теперь?"

Телега остановилась у подножия башни с глухим скрипом. Дверцу клетки распахнули, и грубые руки вцепились в Баку. "Выходи, старый мешок с костями!" Его буквально вышвырнули на песок. Он упал, снова вдохнув полной грудью пыль. Пинающие сапоги подняли его и потащили к зияющему чёрному проёму в основании башни. "Шевелись, трехзубый! Долгая дорога тебя ждёт!"

Внутри царила полутьма и мёртвая тишина, нарушаемая только эхом шагов и тяжёлым дыханием Баки. Вместо того чтобы вести вверх по лестнице, стражники свернули вбок и толкнули его к массивному люку в полу. "Вниз, чудак! Там твоя ночлежка!" Бака споткнулся на первых ступенях узкой каменной лестницы. "Вниз? – пробормотал он про себя, спускаясь в сырой мрак. – А я думал, тут только верхушка торчит..." С каждым шагом вниз его удивление росло. Лестница не кончалась. Они шли долго, мимо замурованных арок, заваленных хламом проходов. Воздух становился спёртым, пахнущим вековой пылью, сыростью и... чем-то ещё. Знанием? Забвением?

"Целый город под землёй! – осознал Бака, когда они наконец вышли в широкий, но засыпанный по колено песком коридор. – Академия, рассказывал мне дед ... Должно быть, он был прав!" Мимо мелькали огромные залы с обвалившимися сводами, комнаты, где сквозь песок угадывались очертания сломанных скамеек и столов, стены, ещё хранящие следы фресок под толстым слоем грязи. Все было мертво, разрушено, погребено, но масштаб был потрясающим. Каждый камень, каждая арка, даже в руинах, говорили о невероятном искусстве и силе. "Шедевры, – прошептал Бака, спотыкаясь о камень. – И все коту под хвост. Фентиперсовый..."

Его пинали все дальше. Казалось, они прошли уже не меньше мили по этому подземному царству мёртвых знаний. В одном из пересечений коридоров Бака мельком увидел проход в особенно большой зал. Сквозь пыль и мрак он разглядел стены, сплошь покрытые вырезанными письменами и рельефами, а в центре – тёмный монумент, увенчанный статуей. Но его грубо дёрнули вперёд. Ещё несколько поворотов – и они остановились перед массивной железной решёткой. "Дом родной, трезубец! Заходи!" Кандалы с лязгом сняли, и Баку втолкнули в камеру. Решётка захлопнулась с оглушительным звоном.

Бака опустился на холодный каменный пол, прислонившись спиной к стене. Усталость, боль и унижение навалились на него. Он закрыл глаза. "Вот и вся слава, Бака, – мысленно усмехнулся он над собой. – Десять лет врал на каждом углу, как гонял стражей Фентиперсового, как уворачивался от его ловушек... А на деле... двух стражников хватило, чтобы скрутить как цыплёнка. Даже по морде толком не успел съездить. А богач... он и правда гнался. И нашел. И вот я здесь." Горькая правда жгла сильнее любого зенитного солнца Гаммады.

Шаги, гулкие в тишине подземелья, заставили его вздрогнуть. К решётке подошёл сам Кассий. "Фентиперсовый" – прошипел про себя Бака. Тот был облачен в роскошные, расшитые золотом одежды, сверкающие даже в полумраке. В одной руке он небрежно держал массивный золотой графин. Его лицо, обычно выражавшее презрительное безразличие, сейчас искривилось злобной усмешкой. Он поднёс графин к губам, отпил долгий глоток, наслаждаясь моментом. Потом, не меняя выражения, резко взмахнул рукой. Золотой сосуд со свистом рассёк воздух и со всего размаху угодил Баке в лицо.

Звон! Боль! Тьма в глазах! Бака рухнул на бок, ощущая, как что-то твёрдое и горячее вылетает у него изо рта вместе с кровью. Он отполз, сплёвывая алую слюну и... маленький белый обломок. Его последний зуб? Нет, не последний. Теперь их осталось два. Он нащупал языком пустоту и кровавую ранку.

Кассий рассмеялся, звонкий и неприятный смех эхом разнёсся по коридору. "Аккуратнее, трезубец! Теперь ты и вовсе жалок!"

"Ч-чего надо? – хрипло выдавил Бака, пытаясь подняться. – Тенембра? Опять своё сокровище потерял, Фентиперсовый? За десять лет новую не нашёл? Или пальцы кривые?"

Кассий перестал смеяться. Его глаза сузились до щёлочек. "Тенембра нужна не мне, старый дурак. Она нужна Тому, Кто Выше. Повелителю. Корвусу. Для его Великого Дела. А ты... ты просто воришка, задержавший неизбежное." Он кивнул стражам у решётки. "Обыскать его. До нитки."

Стражники грубо втащили Баку обратно в коридор, прижали к стене и начали трясти его одежду. Старик сопротивлялся, как мог, пинаясь и ругаясь, но силы были неравны. Из потаённого кармана в его грязной рубахе выпал маленький, засаленный мешочек. Один из стражников подхватил его, вручил Кассию. Тот взвесил мешочек на ладони, довольная улыбка тронула его губы. "Нашел. Наконец-то." Он бросил последний презрительный взгляд на Баку, плюнув ему под ноги. "Гни тут, трезубец. Твоё время кончилось." И он удалился в сопровождении стражников, унося драгоценную тенембру. Решётка снова захлопнулась.

Бака, потирая ушибленные бока и окровавленный рот, поплёлся обратно в угол камеры. Боль, унижение, страх – все смешалось в клубок. Из тёмного угла камеры, из щели в камнях, выскочила маленькая серая мышка. Она деловито подбежала к тому месту, где Бака потерял зуб, схватила белый обломок острыми зубками и тут же юркнула обратно в щель, исчезнув во тьме. Бака тупо смотрел ей вслед. "И зуб отобрали..."

Он сидел, обхватив голову руками, когда снова услышал шаги. Одинокий стражник, молодой парень с тупым лицом, прохаживался перед решёткой, зевая. Бака заметил, как по коридору, прямо мимо стража, пробежала та самая (или другая?) мышка. Стражник вскрикнул, подпрыгнул, чуть не уронил алебарду. "Крыса проклятая! Чтоб тебя!"

Идея, дерзкая и отчаянная, как удар в морду золотым графином, родилась в голове Баки мгновенно. Он вскочил. "Эй, солдат! – крикнул он стражнику. – Смотри, она опять! За тобой!" Пока стражник ошалело оглядывался, Бака сунул руку в ту самую щель. Повезло! Шершавый комочек тепла шевельнулся у него в ладони. Он вытащил мышь, осторожно прижимая её, чтобы не укусила. Другой рукой, с ловкостью, отточенной годами воровства в оазисах, он протянул её сквозь прутья решётки, аккуратно подцепив пальцем массивную связку ключей, висевшую на поясе у ошарашенного стража.

"Вот же она! Лови!" – заорал Бака и подбросил мышь прямо в лицо стражнику.

Эффект превзошёл ожидания. Стражник взвыл от ужаса и отвращения, замахал руками, пытаясь стряхнуть с себя грызуна. В панике он дёрнулся назад. Ключи, которые Бака уже держал в руке, с силой вырвались из петли на поясе стража. "А-а-а! Крыса! Гадость!" – орал страж, прыгая по коридору и пытаясь сбить с себя мышь, которая, в свою очередь, отчаянно цеплялась за его одежду. Наконец, страж с диким воплем бросился бежать прочь, в темноту коридора, забыв и про ключи, и про пленника.

Бака не терял ни секунды. Дрожащими руками он перебирал ключи на связке, пытаясь найти нужный. Третий ключ вставился, повернулся с тугим щелчком. Засов решётки отскочил. Бака выскользнул из клетки, как угорь, и бросился бежать в сторону, противоположной той, куда умчался стражник.

Он бежал, задыхаясь, по знакомым коридорам, ноги заплетались от усталости, но страх гнал его вперёд. Вот он – тот самый большой зал, который он мельком видел по пути в тюрьму. Бака свернул в него, прижался к холодной стене у входа, прислушиваясь. Тишина. Он вошёл.

Зал был огромен. Стены от пола до потолка были покрыты сложной вязью вырезанных символов, сценами, которые Бака не успевал разглядеть, и строками на забытом языке. В центре, на постаменте, возвышался монумент. На вершине стояла статуя могучего мага в развевающихся одеждах. Из одной его руки, вытянутой вперёд, словно извергались каменные молнии. Другая рука была поднята вверх, и вокруг неё вились каменные вихри, изображавшие бурю. Лицо мага было обращено вдаль, исполнено мудрости и силы, но и предостережения.

Бака подошёл ближе к стенам. Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять суть. Рельефы и надписи рассказывали историю. Историю Дуумвира, Белых Магов, их знания. И о тенембре. О том, как она, в руках чистого сердцем целителя, могла творить чудеса исцеления, давать силы для защиты жизни. И о том, как та же трава, попав в руки алчного и злого, становилась катализатором невероятной разрушительной силы, усиливающей чёрную магию в десятки раз. Бака увидел изображения: тёмный маг, держащий пучок тенембры, высасывал свет и жизнь из людей, из самой земли, превращая их в песчаные бури, в орудия разрушения, питающие его собственную мощь.

Холодный пот выступил на лбу Баки. Отдельные фразы, выбитые крупно, будто кричали ему: "Усилитель! Ключ к Апокалипсису! Разрушение мира!" Все кусочки пазла сложились. "Корвус... – прошептал он, глядя на статую мага-буревестника. – Он хочет не просто Гаммаду... Он хочет весь мир превратить в песок! Использовать тенембру как порох для своей чёрной магии!"

Старая ложь, его хвастливые сказки о битвах с Кассием, вдруг обрела жуткий, настоящий смысл. "Так, Бака, – сказал он себе, сжимая кулаки, в которых ничего не было, кроме боли от удара графином. – Хватит врать. Пора по-настоящему побороться. Хоть зубами. За птенцов. За мир. За то, чтобы трава эта не попала в руки злодею!"

Он уже собирался бежать дальше, искать выход на поверхность, к солнцу, к свободе, но его взгляд упал на основание монумента. Там, в тени, почти незаметно, стоял небольшой, крепко сбитый сундучок из тёмного дерева, покрытый слоем пыли. Он явно не вписывался в грандиозный замысел зала. Бака, движимый воровским инстинктом и внезапной надеждой, подбежал, поднял его. Сундучок был заперт, но не тяжёлый. "Что бы там ни было, лишним не будет!" – решил он и сунул находку под свою просторную рубаху, затянутую верёвкой. Сундучок неловко выпирал, но держался.

И снова бег. По бесконечным, тёмным, пыльным коридорам подземной Академии. Лёгкие горели, ноги подкашивались, сердце колотилось, как барабан. "Бежим, старина! – подбадривал он себя, спотыкаясь о скрытый под песком камень. – Бежим! Теперь-то и начинается самое интересное! Фентиперсовый, берегись! Бака идёт!" И он побежал быстрее, насколько позволяли старые кости и два оставшихся зуба, сжатые в решительной ухмылке.

Ч.2 « Путь Габида и Хобота»

Пыль, поднятая копытами верблюда Хумама, стелилась длинным шлейфом за спинами Габида и Хобота. Они выехали из оазиса, оставив позади крики возмущённого оазисца и мутную воду фонтана. Гнев, холодный и острый, как клинок, все ещё горел в груди Габида, но сейчас он был задавлен всепоглощающей тревогой. Каждое мгновение промедления казалось вечностью, каждое движение верблюда – слишком медленным.

«Держись крепче, Хобот,» – бросил Габид через плечо, подгоняя Хумама лёгким ударом пяток. Верблюд заурчал недовольно, но прибавил шагу, его широкие лапы уверенно ступали по раскалённому серо-коричневому камню равнины. Хобот молча кивнул, вцепившись руками в складки плаща Габида. Его лицо, обычно такое хмурое, было бледным и сосредоточенным. Образы Уго и Газа, исчезающих в песчаном аду, стояли перед глазами, смешиваясь с горечью собственного бессилия.

Они миновали гряду невысоких барханов, окрашенных закатом в кроваво-красные тона, когда впереди, на фоне багряного неба, показалось огромное, медленно движущееся пятно. Караван. Не просто группа путников, а целый город на верблюжьих спинах – десятки животных, груженных тюками, повозки, фигуры погонщиков. Он растянулся по тропе, как гигантская многосуставная гусеница.

По мере приближения Габид всматривался в фигуру всадника, возглавлявшего шествие. Знакомый разрез глаз, манера держаться в седле, словно сросшись с верблюдом... Сердце Габида екнуло.

– Эй! Старший! – крикнул он, заставляя Хумама припустить рысцой.

Всадник обернулся. Загорелое, покрытое сетью морщин лицо, седые усы, но глаза – все те же, острые и усталые, но узнающие.

– Габид?! – изумление и радость смешались в голосе старшего караванщика. – Сын пустыни! Давно не виделись! Лет десять, не меньше! – Он подъехал ближе, окинув Габида и Хобота оценивающим взглядом. – Вид у тебя... как у шакала, загнанного в угол. И парень с тобой – будто кактус проглотил.

Габид тяжело вздохнул. Встреча была долгожданной, но времени на долгие воспоминания не было. Кратко, сжимая слова, как камни, он рассказал старому знакомому о похищении сына Уго и Газа, о схваченном Баке, о безумном походе к Башне Дуумвир и о пророчестве шамана. О слугах Корвуса и Кассии, о том, что дети – в лапах Приспешника Тьмы.

Хобот молча слушал, его восхищение масштабами каравана – сотни верблюдов, ещё больше людей, – сменилось горьким осознанием: даже такая сила может быть бессильна перед магией и подлостью. "Целая армия," – думал он, глядя на суровые лица погонщиков, на копья и кривые ножи за поясами. "С такой силой никакие маги не страшны. Мы найдём их, мы спасём..."

Старший караванщик выслушал, не перебивая, лишь его взгляд становился все мрачнее. Когда Габид замолчал, он долго смотрел на бескрайнюю серость Гаммады.

– После того, как мы с тобой и Алеей выбрались... – начал он наконец, голос его звучал глухо, – я осел. В лесном городке Борнвальд, за горами. Место – картинка. Красочные леса, что небо держат, реки – чистые, как слеза младенца. Зверья – хоть руками лови, ягод, грибов – не счесть. Дом поставил, добротный. Казалось бы, живи да радуйся. – Он усмехнулся, но в усмешке не было радости. – Ан нет. Словно пёс в цепях. Не знал я жизни без пути. Не знал, как дышать без пыли на губах, без воя ветра в ушах. Жажда пустыни... Она как болезнь. Год протерпел. Два. На третий – не выдержал. Собрал караван. Самый крупный в Гаммаде за последние десятилетия. И – назад. В неизведанное. Искать то, чего не потерял, но без чего задыхаюсь. – Он посмотрел на Габида. – А ты, вижу, свою судьбу в песке нашёл. И сына своего в неё впутал. – Старший караванщик тяжело вздохнул. – К Дуумвиру идём. Пути наши – общие. Поможем. Каждый верблюд, каждый человек – твой. Ищем.

Облегчение, слабое, как первый глоток воды после долгой жажды, коснулось сердца Габида. Он кивнул, слов не находя. Хобот выпрямился в седле, в его глазах снова вспыхнула искра надежды, подогретая мощью союзников.

Караван двинулся дальше, вобрав в себя Габида и Хобота. Они шли в середине колонны. Хобот не мог оторвать глаз от этого моря людей и животных. Казалось, сама пустыня ожила и двинулась в поход. Он чувствовал себя защищённым, почти неуязвимым.

Но Гаммада не терпела самоуверенности.

Сначала ветер, ещё недавно ленивый, засвистел злобно, поднимая вихри пыли. Потом небо на западе потемнело неестественно быстро, затянувшись грязно-желтой пеленой. Знакомая, леденящая душу стена песка росла на горизонте с пугающей скоростью.

– БУРЯ! – рёв старшего караванщика прокатился по каравану, перекрывая нарастающий вой ветра. – В КРУГ! ЖИВО!

Выучка сработала мгновенно. Верблюдов, ревущих от страха, стаскивали в плотное кольцо. Повозки ставили бортами наружу. Люди ныряли под них, заворачивались в плащи, прижимались к земле и тёплым бокам животных. Габид прижал Хобота к себе под прикрытием большой повозки с тканями. Песок хлестал, как тысячи иголок, слепил, забивался в нос, рот, уши. Мир сузился до ревущего, слепящего ада.

И вдруг – грохот. Не от ветра. Из-под земли. Глухой, мощный удар, от которого содрогнулась вся равнина. Песок под ногами заходил волнами. Послышался дикий, пронзительный крик одного из погонщиков, бросившего строй:

– ПЕСЧАНЫЙ ЧЕРВЬ! СПАСАЙСЯ!

Оглушительный звон, словно гигантский гонг ударили под самым ухом. Хобота швырнуло на песок. Мир поплыл, зазвенело в ушах, сознание помутнело. Он приподнялся, тряся головой, пытаясь стряхнуть контузию.

То, что он увидел, заставило кровь застыть в жилах.

Из разверзшейся земли, вздымая фонтаны песка и камней, вырвалось ЧУДОВИЩЕ. Гигантских размеров, толще самого большого дерева в Подножном Луге, длиной – в половину каравана. Тело его, покрытое сегментарными кольцами из блестящей, словно отполированной камнем, хитиновой брони, извивалось, как бур. Голова – сплошная пасть, усаженная концентрическими кругами острых, как бритвы, зубов, вращающихся внутрь. Вокруг него бушевал собственный, локальный смерч из песка и камней, сбивающий с ног и ослепляющий.

Червь петлял из-под земли и обратно, снося верблюдов, людей, повозки. Его появление превратило организованный строй в хаос паники. Крики ужаса сливались с ревом бури и жутким скрежетом зубов чудовища. Копья и стрелы отскакивали от его брони, как горох. Он не просто убивал – он поглощал, втягивая жертвы в свою бездонную пасть.

И тут Хобот увидел его. Совсем рядом с бушующим червем, почти под его гигантским телом, в небольшой воронке, образовавшейся после его предыдущего выныривания, лежал ребенок. Мальчик лет пяти, в оборванной одежде одного из песчаных племен. Он плакал, забившись в песок, беспомощно протягивая ручонки, его тонкий голосок едва пробивался сквозь грохот и вой:

– Помогите! Мама! Папа! Помогите!

Люди метались, пытаясь укрыться от червя и его смерча, но никто не решался броситься в эту зону верной смерти. Кто осмелился бы – был бы сметен или поглощен в мгновение ока. Червь, словно почувствовав добычу или просто выбирая новое направление, начал медленно разворачивать свою гигантскую голову в сторону воронки.

Хобот замер. Страх сдавил горло. "Убежать. Спрятаться. Он сожрет его... и меня..." Но в глазах мальчика был такой животный ужас, такая мольба, что Хобот вспомнил Газа. Маленького, неуклюжего, вечно попадающего в беду Газа, которого он всегда защищал.

И тут его взгляд упал на песок у его ног. Что-то блеснуло. Железная эмблемка, выпавшая, видимо, из чьего-то рюкзака. Знак одного из кочевых народов – стилизованное изображение песчаной змеи, замысловато переплетённой в крепкий узел. И в памяти Хобота, сквозь туман контузии и паники, всплыл яркий образ: он, лет восьми, у старого колодца в Подножном Лугу. Газ, по глупости, уронил туда отцовский молот. Взрослых рядом не было. И Хобот, вспомнив узел, которому научил его Валькир для поднятия тяжёлых поковок из горна, сплёл его из верёвки, зацепил молот и вытащил. Газ прыгал от восторга, а отец потом похлопал его по плечу: "Умная голова, сынок, дороже кулаков".

Действие стало почти рефлекторным. Хобот сорвал со своего рюкзака крепкую пеньковую верёвку. Пальцы, дрожавшие от страха секунду назад, двигались уверенно и быстро. Память руки воспроизвела тот самый узел – сложный, надёжный, петля на конце. Он встал на колени, игнорируя летящие камни и песок, впивающийся в кожу. Прицелился, раскачал петлю...

– Держись! – закричал он что было мочи, но его голос потонул в рёве. Он лишь изо всех сил швырнул верёвку.

Петля упала точно рядом с мальчиком. Тот, инстинктивно схватившись за спасение, вцепился в неё. Червь, почуяв движение, ринулся вперёд, его пасть разинулась...

Хобот рванул верёвку на себя со всей силы, какой только обладал. Ребёнок, лёгкий как пёрышко, вылетел из воронки и покатился по песку, прямо навстречу бросившимся к нему людям. В тот же миг гигантская пасть червя с грохотом сомкнулась на пустом месте, взметнув новый фонтан песка. Чудовище замерло на мгновение, словно недоумевая. Его смерч ослаб. А потом, с шипящим звуком, похожим на свист уходящего пара, оно стремительно ушло вглубь, оставив после себя лишь зияющую дыру и тишину, внезапно обрушившуюся вместе с ослабевшей бурей.

Наступила тишина, оглушительная после недавнего кошмара. Потом раздались крики – сначала удивлённые, потом – полные восхищения и облегчения. Люди каравана смотрели на Хобота, поднимавшегося с колен, с немым уважением. Старший караванщик подошёл, тяжело положил руку на его плечо:

– Молодец, парень. Не растерялся. Настоящий сын пустыни. Сила не в кулаках, а тут, – он ткнул пальцем в свой висок, – и тут, – ткнул в грудь.

Мальчика, плачущего, но живого, поднесли к Хоботу. Ребёнок, дрожа, протянул ему маленькую, вырезанную из тёмного дерева фигурку – верблюда. Хобот взял её молча, сжав в ладони тёплую деревяшку. Он понял. Понял навсегда. Сила – это не размеры каравана и не острые зубы червя. Это смекалка, рождённая опытом и заботой. Это память. Это готовность броситься на помощь, когда все кругом в страхе бегут. Это смелость сделать шаг, когда кажется, что шаг этот – в бездну.

Габид, помогавший раненым подняться, перевязать ушибы, встретился с ним взглядом. В его глазах была гордость, глубокая и тихая. Хобот кивнул. Никаких слов не нужно было.

Пока Хобот помогал собирать разбросанные червем вещи караванщиков, старший подошел к Габиду.

– Видел? – спросил он тихо, кивая в сторону затянувшейся ямы. – Песчаные черви... Они не просто твари. По древним пророчествам шаманов – это духи. Духи прошлых Приспешников Зла. Спят они глубоко, в самой сердцевине Гаммады. Просыпаются, выходят на поверхность только тогда... когда чувствуют усиление Темной Силы. Когда рождается новый могущественный Приспешник. Или... когда он близок к своей цели. – Он мрачно посмотрел на восток. – Значит, твой мальчонка и его друзья... они уже у самой цели. И Тьма крепчает.

Караван, потрепанный, но не сломленный, снова двинулся в путь. Люди шли, бросая на Хобота благодарные взгляды. Он шел рядом с Габидом, крепко сжимая в кармане деревянного верблюда. А впереди, на линии горизонта, уже вырисовывались смутные, зубчатые очертания. Стены. Руины древнего Дуумвира. И где-то позади них, угадываемая скорее интуицией, чем зрением, встала в вечернем мареве темная, одинокая игла. Башня.

Цель была близка. И цена за нее, как понимали теперь все, могла быть неимоверно высока.

Ч.3 « Путь Корвуса»

Вершина Башни Дуумвира была не залом, а зубом, вонзенным в брюхо неба. Каменный пол, выщербленный веками, пылал под палящим солнцем Гаммады, отражая слепящий свет так, что воздух дрожал, как над раскаленной сковородой. Здесь, на краю былого величия, стоял Корвус. Его черный плащ, тяжелый от пыли и власти, лежал неподвижно – сам воздух боялся шевельнуть его складки. Он смотрел вдаль, на бескрайнюю серую равнину, на барханы, похожие на окаменевшие волны мёртвого океана. Восхищение, холодное и безжалостное, светилось в его глазах. Его царство. Его песочница.

Тени сгущались у его спины. Не люди – сгустки тьмы в рваных одеяниях. Его Тёмные Маги. Их лица были скрыты капюшонами, но ощущалась их сила – гулкая, как подземный гром, липкая, как смола. Они ждали. Молчаливые, как сама смерть, готовые на любое слово, любой жест Повелителя Песков.

Тишину разорвал топот. В проем разрушенной лестницы ворвался Кассий. Его дорогое одеяние было в пыли, лицо – багровое от спешки и… жадного торжества. Он рухнул на одно колено перед Корвусом, склонив голову так низко, что лоб коснулся раскалённого камня.

— Повелитель! — выдохнул он, задыхаясь. — Нашли! У старикашки! Тенембра!

Он протянул дрожащей рукой небольшой, плотно перевязанный свёрток. Корвус медленно повернулся. Его движение было плавным, хищным. Он взял свёрток, длинные пальцы развязали узел с почти нежной осторожностью. Внутри лежали высохшие, причудливо изогнутые стебли бледно-жёлтого, почти золотистого цвета. Знакомый сладковато-пыльный аромат ударил в ноздри.

Корвус поднёс стебли к лицу, глубоко вдохнул. И случилось нечто. По его височным венам пробежали волны, наливаясь тёмной кровью. Морщины у глаз на миг сгладились, взгляд стал острее, моложе. Миг омоложения, вспышка силы, скрытой в древней траве. Он закрыл глаза, впитывая ощущение.

— Хорошо, Кассий, — его голос прозвучал глубже, насыщенней. Он закутал свёрток обратно, спрятав его в складки плаща. — А дети? Их доставили? Не терпится… убрать помеху. Окончательно.

Кассий поднялся, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— В пути, Повелитель! Скоро будут здесь. Закроем в темницы, вместе со старым вором. Глубоко. Оттуда не вырвутся.

Его глаза жадно скользнули к месту, где исчез свёрток. Жадность, как змея, зашипела в голосе:

— Повелитель… Может, капельку? Грамм? Она ведь… на вес золота! Дороже! С таким сокровищем я… я открою торговые пути через все пустыни! Стану самым богатым! Я ведь верно служил… Должное отдать нужно!

Корвус повернулся к нему медленно. Его взгляд, полный внезапного, ледяного презрения, ударил Кассия, как плеть.

— Должное? — Корвус усмехнулся, коротко и резко. — Ты получишь своё, Кассий. Когда придёт время. Не лезь. Жди. Возможно… — он похлопал по скрытому свёртку, — мне придётся использовать всё. Вся сила будет нужна. Вся.

Он снова повернулся к пропасти Гаммады. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая пески в кровавые и пурпурные тона. Казалось, сама пустыня замерла в ожидании.

— Знаешь, — заговорил Корвус тише, но так, что слова падали, как камни, в мёртвую тишину вершины. — Я ждал этого дня… десятки лет. Десятки. — Он указал рукой на руины под ногами. — Здесь, в этой Башне Света, томился Велий. Заточенный. Обезвреженный. Белыми магами в их гордыне. — Корвус плюнул на камень. Слюна тут же высохла. — А где они теперь? Где их шаманские гонги? Сгнили. Растеряны. Забыты. Остался только Я. И Моя Сила. — Он сжал кулак, и вокруг него на мгновение завихрились пылинки. — Я был паломником, Кассий. Искал свет. Знания. Хотел нести гармонию, как те глупцы! — Его голос зазвенел яростью. — Но они не верили! Узрели во мне «тьму» и вышвырнули! Посмотри теперь! Где они?! А где Я?!

Он раскинул руки, охватывая взглядом всю пустыню, всю свою мрачную империю.

— Я сделаю мир совершенным, Кассий. Чистым. Сильным. Я сотру с лица земли эту гниющую зелень, эти слюнявые чувства! Весь мир станет песочницей! А люди… — его взгляд скользнул вниз, к подножию башни, где под охраной стражников в черных арафатках стояла кучка дрожащих пленников – жителей окрестных оазисов, — люди станут… песком. Исходным материалом. Вот так!

Корвус взмахнул рукой вниз, резко, как серпом. Не крик, не стон – тихий, леденящий душу выдох пронёсся над группой. Пленники вдруг замерли, выгнувшись в немыслимо неестественных позах. Их глаза остекленели, широко раскрытые рты беззвучно кричали. Из их раскрытых ртов, из глаз, из пор кожи стало сочиться нечто – не кровь, не пар. Светящиеся, жалкие искорки жизни. Души.

Корвус сделал всасывающее движение ртом. Искры рванулись к нему, вливаясь в него, как ручейки в иссохшую реку. Тела пленников рухнули на песок, мгновенно высохшие, сморщенные, как старые пергаменты. Он ощутил прилив силы, тёмной энергии. С наслаждением выдохнул. И взмахнул рукой уже в сторону открытой пустыни.

Вырвавшиеся из него остатки чужих душ, смешанные с его волей, взвились в воздух. Они закрутились, слиплись, набирая массу и ярость. И через мгновение уже неслись прочь – четыре новые песчаные бури, слепые, яростные, обречённые вечно рыскать по Гаммаде, разнося смерть. Его дети. Его посланники.

Корвус усмехнулся. Глухо, без радости.

— Так. Гаммада будет процветать. Но не так, как раньше. А как Я захочу.

Кассий наблюдал за этим, и по его спине, несмотря на жар, пробежал холодок. Не от ужаса перед силой Корвуса – он давно к ней привык. От осознания: богатство ускользает. Сила тенембры была здесь, так близко, а его оплата – туманна. Этот безумец мог потратить всё на свои ритуалы. Мысль обожгла жгучей обидой.

Именно в этот момент в зал ворвался стражник. Его чёрная арафатка была сбита, лицо перекошено паникой. Он рухнул ниц, едва не врезавшись в ноги Кассию.

— Повелитель! Сбежали! Они сбежали! — его голос сорвался на визгливый крик.

Корвус медленно повернулся. Ярость, чёрная и абсолютная, исказила его черты. Тень от него удлинилась, поползла по камням, как живая.

— Нет, — прошипел он так тихо, что слово едва долетело, но в нем была сталь. — Нет. На этот раз… никто не помешает. Никто.

Его взгляд, полный обещания расплаты, впился в Кассия.

— Охраняй башню, Кассий. Любой ценой. Я начинаю Ритуал. Время пришло.

Не дожидаясь ответа, Корвус подошёл к самому краю пропасти. Он вскинул руки к небу, где уже зажигались первые, холодные звезды. Из его груди вырвался нечеловеческий крик – смесь торжества, ярости и безмерной власти. И из его распростёртых ладонь ударили снопы чёрных молний. Не ослепительных, а поглощающих свет. Они пронеслись над пустыней, как стрелы Апокалипсиса, сотни миль, не теряя мощи, и вонзились туда, где в горах над Подножным Лугом зияла пещера Шамана Грома.

В цель. В древний, покрытый пылью веков Гонг.

БАМММММММ!!!

Удар был чудовищным. Не звук – физический удар по самой реальности. Грохот, в тысячу раз усиленный магией Корвуса и резонансом пещеры, прокатился по пустыне, по горам, достигнув самых отдалённых уголков Гаммады. Земля содрогнулась. Это был рёв не предупреждения, а насмешки. Рёв падения последнего бастиона. Знак того, что Великий Барабанщик, пробужденный злом, начал свою очередь. И бил он теперь в такт гибели мира. Зло бросало вызов. И эхо этого удара неслось вперёд, настигая беглецов, долетая до Габида и Хобота, впиваясь в сердце Алеи в далёкой деревне. Начиналось. И остановить это могло только чудо.

Ч.4 « Путь Уго и Газа»

Повозка, скрипя и подпрыгивая на ухабах невидимой дороги, продолжала свой путь сквозь ночную пустыню. Внутри тесного ящика, пропитанного запахом пыли и страха, Уго и Газ прильнули к щелям, слушая разговор похитителей поверх скрипа колес.

"—...следы совсем занесло, — ворчал голос Чёрной арафатки. — Да и верблюд устал. Ещё миль пять, там деревушка Ржавый Колодец. Остановимся. Жрать охота."

"—А птенцов? — спросил второй, тот, что поменьше и злее. — Покормим? А то помрут по дороге, Кассий взбеленится."

"—Чтоб их! — отрезал первый. — Воды глоток дадим, и хватит. Открывать клетку – ни в коем случае. Видали, как один кулаком по полу лупил? Ещё чего выкинет. Доедут живыми – хорошо, нет... ну, песок все скроет."

Сердца мальчишек забились чаще. Деревушка. Остановка. Это был шанс. Они переглянулись в полумраке, глаза Газа широко блеснули надеждой.

С первыми лучами рассвета показались жалкие очертания Ржавого Колодца. Никаких ярких ковров или шума фонтанов, как в оазисах. Деревня была серой и умирающей. Хижины из слепленных глиной камней кособочились под тяжестью времени, крыши провалились. Люди – тени в рваных бурнусах, с впалыми щеками и пустыми глазами – копошились у единственного колодца с мутной жижей на дне. Воздух висел тяжёлый, пропитанный пылью и отчаянием. Центральная "площадь" ничем не отличалась от окраин – тот же песок, те же руины.

Похитители привязали верблюда к покосившемуся столбу неподалёку от единственной полуразрушенной лавчонки.

"—Сидеть тихо! — рявкнул Чёрная арафатка, ткнув кулаком в стенку ящика. — Скоро вернёмся. Попробуете сбежать – убьём на месте." Они скрылись в направлении лавки, оставив повозку под присмотром унылого пейзажа.

Газ тут же прильнул к щели. "Уго, смотри! Мулик!" Рядом с повозкой, понуро опустив голову, стоял тощий мул, облепленный мухами. В глазах Газа вспыхнула искра. "У меня есть половинка того персика!" Он осторожно просунул лакомство через щель. Мул лениво потянулся, взял, зачмокал. "Слушай, а если... привязать верёвку от двери к нему? Испугаем – он дёрнет, дверь вырвет!"

Уго оценил. План был безумен, но других вариантов не было. "Верёвка у тебя?"

Газ порылся в своём рюкзачке, извлекая моток крепкой бечёвки, припасённой для... он и сам не помнил для чего. Ловко (как ему казалось) он привязал один конец к железной скобе, державшей дверцу их клетки, другой – к недоуздку мула.

"—Готово! Теперь пугать?" — прошептал Газ, сияя.

"—Давай!" — Уго хлопнул в ладоши, зашипел. Мул лишь поднял ухо и продолжил жевать. Газ засвистел. Мул зевнул. Отчаявшись, Газ шлёпнул его по корпусу через щель. Мул брезгливо отшагнул, но не более того.

"—Ну же, тупое животное!" — Газ чуть не плакал от досады.

Уго сжал кулаки. Вспомнился песок под колёсами, его послушная сыпучесть. Он почувствовал его. Закрыв глаза, он собрал всю волю, всю ярость на этих похитителей, всю тоску по свободе. На ладони, прижатой к полу, заплясали песчинки. Они слились в тонкую, извивающуюся змейку песка, которая выскользнула из-под повозки и направилась к копытам мула.

"—Уго! Ты это... Ого!" — Газ ахнул, увидев маленькое чудо.

Уго водил пальцем по воздуху, управляя змейкой. Она подползла к мулу, коснулась его ноги. Мул фыркнул, отпрянул. Змейка зашипела, поднялась выше... И вдруг рассыпалась. Силы кончились. Уго прислонился к стенке, выдохнув, покрытый испариной. Но мул, напуганный неожиданным прикосновением "песчаной гадины", рванул в сторону! Верёвка натянулась... и свободный конец, плохо завязанный Газом, просто соскользнул с недоуздка. Мул умчался прочь, оставив верёвку болтаться у скобы.

"—Мда... — Газ покраснел, глядя на свой узел, больше похожий на бесформенный комок. — Узлы... это не моё."

Они замолкли, подавленные новой неудачей. Надежда таяла, как вода в колодце Ржавого Колодца. Как вдруг у стенки ящика раздался тихий смешок.

"—Классно вы это придумали с мулом. Только исполнение... хм."

Мальчишки вздрогнули. К щели прильнул любопытный глаз, а под ней показалось загорелое, испачканное лицо мальчишки лет десяти. Одежда – лохмотья, волосы – свалявшийся чёрный ёжик, но глаза живые, озорные.

"—Кто ты?!" — прошептал Уго.

"—Бродяга. Зовут Жик. Видел, как вас сюда загнали. Видел ваши цирковые номера с мулом. Слабовато." Он усмехнулся. "Хотите на волю? Помогу. Цену знаете?"

Уго и Газ переглянулись. "Фрукты? Вода?" — предположил Газ, доставая из рюкзака почти целое яблоко и примятый абрикос.

Жик жадно проглотил слюну. "И то, и другое. Плюс... расскажете потом, что вы тут делаете и куда вас везут. Люблю послушать истории." Он ловко просунул руку через широкую щель. Газ передал еду и почти полную баклажку. Жик отхлебнул, крякнул с удовольствием.

"—Договорились. Отойдите от двери." Он исчез. Через минуту раздался скрежет и лязг. Жик, оказавшийся маленьким гением замков и засовов, каким-то тонким обломком железа справился с простым засовом снаружи. Дверца скрипнув открылась.

"—Быстро! — прошипел Жик, озираясь. — Они скоро вернутся!"

Мальчишки выскочили, как ошпаренные. По плану Жика, они набили два их одеяла сеном из повозки, придав им подобие спящих фигур, и накрыли пледом Уго. Жик ловко запер дверцу снаружи, вернув засов на место. "Теперь – за угол, смотреть!"

Они юркнули за развалины ближайшей хижины как раз в тот момент, когда похитители, набив сумки какой-то чёрствой снедью, вернулись к повозке. Чёрная арафатка бросил беглый взгляд внутрь через щель – сенные "фигуры" под пледом были на месте.

"—Дрыхнут, — буркнул он. — Поехали дальше. Чем быстрее сдадим этот груз Кассию, тем лучше." Они вскочили на облучок, хлестнули верблюда. Повозка скрипя тронулась, увозя "спящих" пленников прочь из Ржавого Колодца, к Башне Дуумвир.

Уго, Газ и Жик вышли из укрытия.

"—Спасибо, Жик! — Уго пожал руку бродяге. — Ты спас нас!"

"—Не за что, — Жик ухмыльнулся, доедая яблоко. — Расплата честная. Теперь ваша очередь. Рассказывайте! Куда путь держите?"

Уго вкратце поведал о Башне, шамане, Корвусе, похищении и пропавшем Хоботе. Глаза Жика становились все круглее.

"—Вот это истории! — ахнул он. — Башня... Корвус... Мрак... Прямо как в страшилках у костра, только правда!" Он вдруг стал серьёзным. "Вам нужно найти друга. И остановить этого Корвуса. Бегите. На северо-запад. Там последний приличный оазис перед мёртвыми землями у Башни. Может, ваш Хобот там."

Они попрощались. Жик махнул рукой и скрылся в лабиринте развалин, как истинный хозяин пустыни. Уго и Газ, налегке (рюкзаки остались в повозке, кроме маленького Газа с остатками воды и еды), вышли за околицу деревни на бескрайнюю пустошь.

Солнце палило нещадно. Мысль о долгом пешем пути к оазису, где может быть Хобот, а потом – ещё дальше к Башне, угнетала. Уго посмотрел на свои руки, вспомнив песчаную змейку и мула.

"—Газ, — сказал он решительно. — Нужно тренироваться. Здесь. Сейчас."

Он сосредоточился. Не на ярости, а на самой сути песка, на его вечном движении, на ветре, который был его душой. Он представил, как песчинки кружатся, подчиняясь его воле. Сначала лишь маленький вихрек закружился у его ног, поднимая пыль. Потом больше. Сильнее. Уго вложил в него образ скорости, полёта, свободы. Вихрь рос, достигнув метра в высоту, гудел, как разъярённый шершень.

"—Вот это да! — закричал Газ. — Получилось, Уго! Настоящий смерчик!"

Уго, улыбаясь от напряжения и восторга, сделал шаг внутрь вихря. Песчинки бились о кожу, но не больно. Он почувствовал невероятную лёгкость.

"—Залезай, Газ! Проверим!"

Газ, смеясь и крича "Йи-ха-а!", прыгнул внутрь. Вихрь захватил его, закружил, поднял на полметра от земли. Газ визжал от восторга и лёгкого страха, болтая ногами, как марионетка.

"—Угооо! Опусти! Круто, но голова кругом!"

Уго, смеясь, ослабил контроль. Вихрь утих, мягко опустив Газа на песок.

"—Ты видел? Видел?! — запыхавшись, кричал Газ. — Я летал! Почти!"

"—А теперь... — Уго снова сосредоточился, — ...попробуем ехать." Он шагнул внутрь нового, более управляемого вихря. И толкнул его вперёд. Вихрь рванул, потащив Уго за собой по песку со скоростью быстрого бега. Он научился немного рулить, огибая камни. Это было невероятно! Быстрее верблюда! Быстрее лошади! Путь к оазису, а потом и к Башне, теперь казался возможным за часы, а не дни.

"—Моя очередь! Моя! — прыгал Газ.

Они тренировались до изнеможения, пока солнце не начало клониться к горизонту, окрашивая пустыню в багрянец и золото. Уго уже мог создавать устойчивый вихрь, способный нести их обоих на приличной скорости, хоть и требовал огромной концентрации. Они нашли тень под скалой, собрались перекусить последними крошками и заснуть, чтобы на рассвете лететь к оазису и Хоботу.

И вдруг... Мир вздрогнул.

Не звук, а УДАР. Глухой, всесокрушающий, идущий не столько в уши, сколько в самые кости, в душу. Он прокатился по пустыне, заставив вибрировать песок под ногами, содрогнуться скалы. Воздух сгустился, наполнившись древней, леденящей угрозой. Где-то далеко-далеко, в направлении Башни Дуумвир, в наступающих сумерках на миг вспыхнуло зловещее багровое зарево, быстро погасшее.

Газ схватился за голову. "Что это?!"

"—Гонг... — прошептал Уго, голос предательски дрогнул. — Корвус. Он... он не просто сигнал подал. Он начал. Ритуал. Настоящий. То, чего боялся шаман." Ужас ледяной волной накатил на него. Время кончилось. Искать Хобота в оазисе – значит потерять все.

Он резко вскочил, глядя в сторону сердца пустыни где поднималась Башня.

"—План меняется, Газ. Сейчас. Немедленно. Летим к Башне. Прямо туда. На вихре." Его голос звучал металлом, хотя страх сводил живот. "Если мы не остановим его сейчас, пока ритуал только набирает силу... не остановим никогда. И Хобот, и деревня, и все... все станет частью его вечной пустыни."

Они не стали разбивать лагерь. Не стали есть. Уго собрал последние силы, последнюю надежду. Вихрь, больше и яростнее прежних, взвился под ними, подхватывая песок и их самих. С последним взглядом на погасшее багровое эхо на горизонте, Уго толкнул вихрь вперёд. Они понеслись сквозь сгущающиеся сумерки, два маленьких воина против надвигающейся тьмы, уносимые песчаным смерчем к эпицентру бури, навстречу Корвусу и Башне Дуумвир. Скорость была безумной. Путь – прямым. Исход – неведомым. Зов Гонга звал их в последнюю битву.

Глава VII

«Нити Судьбы»

Небо над Гаммадой было не пустынным полотнищем, а зияющей раной. Багровое, как запёкшаяся кровь, оно рвалось в клочья свинцовыми тучами, из которых хлестал невиданный для пустыни ливень. Струи воды, холодные и тяжёлые, смешивались с песком, превращая землю под ногами каравана Габида и Хобота в зловещую жижу. Гулкий рокот уничтоженного Гонга Шаманов Грома все ещё висел в сыром воздухе, предвещая не конец света, а его мучительную перековку. Затмение не солнца – привычного мира.

Впереди, у подножия мрачного исполина – Башни Дуумвир – чернели чёткие ряды воинов Корвуса. Как стая стервятников, замерших перед пиром. Над ними, на самой вершине башни, маячила одинокая фигура в развевающемся плаще. Корвус. Его руки были воздеты, и казалось, само небо клубилось в ответ его призыву. Ритуал начался. Песчаные бури, его посланники, уже клубились на горизонте, сливаясь в одну чудовищную стену.

Габид сжал поводья верблюда Хумама до хруста в костяшках. Сердце, знакомое с горечью потерь этой пустыни, сжалось.

– Дальше – смерть для каравана, – прохрипел он, обращаясь к Старшему караванщику, чьё морщинистое лицо под капюшоном было непроницаемо. – Вы своё сделали. Провели. Отступайте, пока не поздно.

Старший караванщик медленно повернул голову. Его глаза, выцветшие от солнца, глядели не на войско, не на башню, а сквозь ливень, в самое нутро надвигающегося хаоса.

– Возможно, Габид, – его голос, привыкший перекрывать вой самума, звучал тихо, но ясно, как удар гонга в тишине, – вся наша долгая дорога, все наши жизни… может, они и вели только сюда. К этой черте. Судьба привела. Отступать – значит плюнуть в лицо самой нити, что нас держит. – Он выпрямился в седле, и вдруг его согбенная фигура обрела невиданную твёрдость. – Попытаемся. Даже если конец – песок да кости. Хоть малую трещину в его планах оставим!

Габид посмотрел на лица караванщиков. Страх в их глазах боролся с чем-то иным – с упрямством кочевников, видевших красоту в самой дороге, даже ведущей в пекло. Он протянул руку Старшему. Ладони, шершавые от песка и времени, сомкнулись в молчаливом клятвенном пожатии. Габид встал в стременах. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с чем-то солёным.

– Люди песка! – его голос, подхваченный ветром, рванул вперёд, как клинок. – Там, на вершине, один возомнил себя богом! Возомнил, что может стереть наши дома, наши семьи, наш мир в пыль! Он украл наших детей! Убивал невинных! Он думает, что Гаммада – это могила, а мы – прах на ветру! Но мы – КАРАВАН! Мы знаем цену каждой капле воды, каждому огоньку в ночи! Мы прошли сквозь бури и зной! И сегодня мы скажем этому выродку – ДОСТАТОЧНО! За наших пропавших! За наших убитых! За будущее, которое он хочет украсть! ВПЕРЕД! ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ! ЗА ЖИЗНЬ!

Рёв, поднявшийся из сотен глоток, заглушил на миг вой ветра и шум ливня. Это был не просто крик – это был скрежет самой пустыни, восставшей против своего исказителя. Женщин и детей быстро увели в сторону укрытия – жалкой пустынной деревушки, притулившейся у скалы. Мужчины, от юнцов до седобородых старцев, обнажили кривые ножи, топоры, копья, зажали в кулаках увесистые камни. Глаза их горели.

Габид обернулся к Хоботу, который сжимал рукоять самодельного кинжала, подаренного отцом.

– Хобот, с ними! – приказал Габид, кивнув в сторону уходящих женщин. – Это приказ!

– Нет! – Хобот встряхнул головой, и в его обычно хмурых глазах вспыхнул огонь, ярче молний над башней. – Газ там! Он может быть жив! Он нуждается… – голос сорвался. – Я не спрячусь! Не смогу!

Габид увидел в нем не мальчишку, а мужчину. Того самого защитника, каким Хобот был для Газа всегда.

– Ладно. Но не лезь в сечу. Когда начнется… – Габид указал на башню, – проберись внутрь. Отыщи их. Уго, Газа, Баку. Вытащи. Это твоя битва.

Караван тронулся. Нестройной, но неудержимой лавиной. Копыта верблюдов, колеса повозок, босые ноги – все увязало в кровавой грязи, но двигалось вперёд. Навстречу им, у подножия башни, строем двинулись воины Кассия Фентиперсового. Их лица были скрыты масками из грубой ткани, глаза – пусты и безжалостны. Кассий, разодетый в пёстрые, но поношенные шелка, восседал на белом ишачке, его кривой меч указывал вперёд.

– Жалкие черви! – пронзительно закричал он. – Корвус дарует миру чистоту! А вы – грязь, которую смоет песок! Уничтожьте их!

Столкновение было ужасным. Не героическим – кровавым и беспощадным. Звон стали, хруст костей, предсмертные хрипы, дикие вопли боли и ярости – все смешалось под аккомпанемент ливня и нарастающего гула бурь. Габид, сражаясь как демон, рубя кривой саблей, выхваченной у павшего врага, искал глазами Кассия. Его мир сузился до клинка, до врагов, до мысли об Уго. За Алею. За Адама. За Уго. Каждый удар был этой клятвой. Хобот, ловкий как горный козёл, используя суматоху и яростную атаку караванщиков, юркнул в зияющий проем главного входа башни, растворившись в мраке.

Уго и Газ неслись на созданном Уго песчаном вихре, как на бешеном скакуне. Башня росла перед ними, монструозная и зловещая. И тут они увидели это. Битву. Хаос у подножия. Крошечные фигурки, бьющиеся насмерть под стенами исполина. И среди них… сердце Уго сжалось. Отец! Габид, могучий и яростный, рубил врагов, но кольцо вокруг него сжималось.

– ПАПА! – завопил Уго, не помня себя.

Голос, сорванный ветром, долетел. Габид на миг оторвался от боя, взгляд его метнулся вверх. Он увидел сына. Живого. На вихре. Гордость, облегчение, безумная надежда смешались в его глазах. Он кивнул. Один раз. Твердо. Вперёд, сынок. Делай своё дело. И с новым бешенством ринулся в сечу, увлекая за собой караванщиков. Его сила будто удесятерилась.

Вихрь Уго приземлился у самого входа. Они ворвались в сумрак башни, едва не сбив с ног…

– Бака?! – ахнул Уго, узнав седого старика с синяком под глазом и без одного зуба, но с прежним огоньком в глазах.

– Цыплятки мои! Живы! – Бака чуть не задохнулся от радости, схватив их в охапку. – Я уж думал, фентиперсовый вас в пирожки…

– БРАТ! – рёв разорвал полумрак. Хобот выскочил из бокового прохода и, забыв всю свою сдержанность, схватил Газа, поднял в воздух, сжимая так, что тот захрипел. – Никогда! Слышишь? Никогда больше не отпущу! Идиот! – Но в его голосе не было злости, только безумное облегчение.

– Хобот… задыхаюсь… – пискнул Газ, но обнимал брата так же крепко.

Уго окинул их взглядом – Бака, живой и болтливый; Газ, плачущий и смеющийся; Хобот, суровый, но с мокрыми глазами. Семья. Его семья. Сердце сжалось от любви и страха.

– Корвус! – выдохнул Уго. – На вершине. Ритуал начат. Надо остановить! Отнять тенембру!

Плана не было. Была лишь ярость и отчаяние. Они рванули вверх по бесконечным лестницам, вырубленным в камне. Газ пыхтел и отставал. Бака, спотыкаясь, приговаривал:

– Бегите, птенцы… Старого Баку бросайте… тут прилягу… эх, кости… – Но плетался за ними, стиснув зубы (точнее, два оставшихся).

Дверь в ритуальный зал была огромной, из чёрного дерева. Уго толкнул её плечом. Она отворилась с глухим скрипом.

Картина открылась леденящая. Огромный зал с высокими, узкими окнами, сквозь которые лился багровый свет грозового неба. В центре, у самого большого окна, стоял Корвус. Его фигура, казалось, вбирала в себя весь сумрак зала. Вокруг него полукругом замерли его Чёрные Маги – безликие тени в рваных мантиях. А перед ними, на коленях, плача и моля о пощаде, стояли десятки мирных жителей – похищенных из оазисов. Корвус воздел руки. Из грудей людей потянулись тонкие, мерцающие жутким светом струйки – их души. Они впивались в Корвуса, питая его. Его кожа засветилась изнутри, волосы встали дыбом от энергии. Погода за окном бесновалась – бури сливались в одну чудовищную воронку, небо рвали молнии.

– ХВАТИТ! – крик Уго, хриплый от бега и ярости, грохнул, как выстрел. – Это кончится СЕЙЧАС!

Корвус медленно обернулся. Его глаза, холодные как льдины в пустыне, окинули четверых – запыхавшихся, мокрых, жалких на фоне его мощи. Чёрные Маги даже не шевельнулись. Тишину разорвал смех Корвуса – сухой, беззвучный, страшнее любого крика. За ним захохотали и Маги.

– Птенцы… и дохлый воробей… – прошипел Корвус. – И это все? Вся надежда света? Жалко. Глупо. Бесполезно.

Он махнул рукой. Невидимая сила ударила Уго, Газа, Хобота и Баку, пригвоздив к каменному полу. Как тех несчастных. Боль пронзила все тело. Маги протянули руки. Холод, леденящий, высасывающий жизнь, пополз по жилам. Газ завизжал. Хобот стиснул зубы, пытаясь встать, но невидимые оковы сковывали каждую мышцу. Бака застонал, выгибаясь.

– Смотри, мальчишка, – Корвус подошёл к Уго, схватил его за подбородок, заставив смотреть на друзей. Их лица искажались от муки. – Их смерть… на твоей совести. Ты привёл их сюда. Твоя глупая вера в судьбу.

Он потащил Уго к окну, к самому краю пропасти. Внизу бушевала битва. Уго увидел знакомую фигуру. Габид! Он отчаянно дрался с Кассием, но силы были неравны. Ловкий удар кинжалом Фентиперсового… Габид вздрогнул. Клинок вошёл глубоко в бок. Он замер. Глаза его, полные боли и ужаса, поднялись вверх. Встретились с глазами сына. На губах Габида появилась алая пена. Он словно прошептал что-то… и рухнул на колени, затем навзничь, в грязь, под ноги сражающихся.

– НЕЕЕЕТ! ПАПААА! – вопль Уго был таким, что, казалось, сама башня задрожала. Боль, потеря, бессилие – все смешалось в одно жгучее море отчаяния. Он видел, как слабеют крики Газа, как тело Хобота обмякло, как Бака перестал стонать. Все. Все кончено. По его вине. Мир погрузился во мрак.

И вдруг… Тишина. Абсолютная. Уго стоял не в зале башни, а на вершине перевала у Подножного Луга. Солнце садилось, заливая мир золотом и покоем. А перед ним, огромный, как сама гора, заполняя все небо, стоял Кукловод. Его лицо было скрыто тенью капюшона, но Уго чувствовал его взгляд – мудрый, вечный.

– Теперь, Уго, – голос Кукловода звучал не громом, а шелестом листьев, журчанием ручья, биением сердца, – нити в твоих руках. Твои руки. Твой выбор. Ты можешь. Ты… готов.

Кукловод сделал лёгкое движение пальцами. Одна из бесчисленных нитей, тянувшихся к Уго, натянулась… и звонко лопнула. Это был чистый, освобождающий звук.

Уго открыл глаза. Резкий, жгучий вдох ворвался в лёгкие, как первый глоток воздуха после долгого утопления. Время сжалось в точку. Боль, страх, горечь – все переплавилось в чистейшую, нечеловеческую ярость. Не думая, движимый инстинктом глубже любого знания, он с воплем ударил кулаками по каменному полу.

Ударная волна, видимая, как сгусток сжатого воздуха и песка, рванула от него во все стороны. Камни под ногами Магов вздыбились. Их крики слились в один испуганный визг, когда невидимые путы лопнули, а сами они были отшвырнуты, как тряпичные куклы, в стены зала. Корвус, не ожидавший такого, отлетел к окну, едва удержавшись на ногах. Уго вскочил на колени. Голова запрокинулась. Руки раскинулись в стороны. Его глаза… глаза залило ослепительным бело-золотым светом, будто в них ворвались две молнии. Из его тела, из каждого пальца, изо рта, рванули снопы искр, молний, вихри неудержимой энергии. Он поднялся в воздух. Ветер, рождённый им, завыл, как миллион разъярённых духов пустыни. Каменные стены затрещали, кровля с грохотом начала разлетаться на куски, открывая багровое небо. Он парил в эпицентре бури собственного создания, раз в пять больше прежнего, облик его был нечеловечески величествен и страшен.

– НЕТ! – завопил Корвус, в ужасе отшатнувшись, впервые за долгие годы почувствовав настоящий страх. – ЭТО НЕВОЗМОЖНО!

Уго, существо из чистой энергии и ярости, метнулся вперёд. Его рука, обожжённая молниями, схватила Корвуса за горло. Он поднял его, как тряпичную куклу. Их взгляды встретились – ослепительный свет против ледяного ужаса.

– Ты… не имеешь… права… – проскрежетал голос Уго, звучавший на тысячу глоток, эхом древних шаманов и рёвом самой Гаммады.

И началось. Энергия, тёмная, высосанная из душ, сила тенембры, сама жизнь Корвуса и его Магов – все это потекло из них в Уго. Видимые потоки чёрного света вырывались из тел Магов и Корвуса, впиваясь в сияющую фигуру Уго. Корвус бился в немыслимых судорогах, его тело усыхало на глазах, кожа покрывалась трещинами. Маги кричали, превращаясь в пыль. Уго впитывал всю их скверну, всю накопленную тьму.

Когда последняя капля адской энергии была поглощена, Уго отшвырнул бездыханное, сморщенное подобие Корвуса. Он поднял руки к небу, к бушующей воронке бурь. И выпустил ВСЕ. Весь океан поглощённой энергии, смешанной с его собственной силой, с его болью, надеждой, любовью к отцу и друзьям. Золотисто-белые сгустки света, похожие на гигантские пушинки одуванчика, и ослепительные лучи, ярче тысячи солнц, рванули вверх. Они пронзили воронку бурь, разорвали багровые тучи. Ливень внезапно прекратился. Бури замерли, затихли… и начали рассыпаться. Не в песок. В лёгкий, тёплый золотистый туман, который медленно опускался на землю.

Уго рухнул. Силы покинули его мгновенно. Он упал на холодный камень, маленький, хрупкий, снова просто мальчишка. К нему тут же подползли, забились друзья – Газ, рыдая, Хобот, бледный, но живой, Бака, ковыляя и ругая «фентиперсового труса».

– Ты… ты справился, Уго… – хрипел Газ, обнимая его.

– Конечно справился, цыплёнок! – Бака неуклюже похлопал Уго по плечу, потом подошёл к обездвиженному Корвусу и смачно пнул его. – Вот тебе, поганка! Жри песок!

Но Уго уже вскакивал.

– Отец! Папа! – Он, забыв усталость, помчался вниз, спотыкаясь на ступенях, подхваченный друзьями.

Бой утихал. Воины Кассия, видя поражение своего бога, разбегались или сдавались. Караванщики, израненные, истекающие кровью, но победившие, стояли среди тел. В центре, на растоптанной грязи, лежал Габид. Алея… мысль о ней жгла Уго. Он упал на колени рядом. Глаза Габида были приоткрыты, взгляд мутный, но он узнал сына. Губы дрогнули в подобии улыбки. Алая пена пузырилась на них.

– Сынок… – хрип был еле слышен. Уго наклонился, ловя каждое слово. – Вырос… Совсем… мужчина… Горжусь… – Рука Габида дрогнула, пытаясь подняться, дотронуться. – Люблю… Алее… Скажи… – Глаза Габида закатились. Рука безжизненно упала в грязь. Дыхание остановилось.

– НЕЕТ! ПАПА! ОЧНИСЬ! – Уго тряс его, рыдая, прижимая холодную щеку к своей. Мир рушился окончательно.

– Дай дорогу, цыплёнок! Не реви! – Бака расталкивал караванщиков. В его руке был тот самый мешочек. Пустой. Но в складках ткани застрял один-единственный, сморщенный листок тенембры. Бака выковырял его, плюнул для дезинфекции (как он считал), и сунул Габиду между синеющих губ. – Глотай, старый пёс! Не подведи Баку!

Прошла вечность. Габид не дышал. Уго замер. И вдруг… Габид вздрогнул всем телом. Резкий, хриплый, невероятно глубокий вдох ворвался в его лёгкие. Глаза открылись, ясные, полные жизни и изумления. Он сел, откашлялся, выплюнув листок.

– Что… черти… – он огляделся, увидел плачущего от счастья Уго, ухмыляющегося Баку, ревущего Газа и молча, но крепко жавшего ему плечо Хобота. – Я же… Я…

Но тут внимание всех привлекло чудо. Золотистый туман, опустившийся на землю от развеянных бурь, начал клубиться, уплотняться. И из него… стали проявляться фигуры. Люди! Те самые, чьи души высосал Корвус. Они стояли, ошеломлённые, гладя себя, плача и смеясь. Живые. Вернувшиеся.

Связанного Корвуса и его уцелевших Магов швырнули в повозку, как мешки. Победа. Горькая, оплаченная кровью караванщиков, но победа. Дорога домой, к Перевалу, казалась бесконечной, но лёгкой. Уго пытался вызвать хоть искру, хоть песчинку – ничего. Пустота. Дар, спаявший его с пустыней в момент наивысшей ярости и жертвы, ушёл, истраченный до капли. Он чувствовал лишь усталость и тихую грусть.

Габид ехал молча, обняв Уго за плечи. Рядом на облучке дремал Бака. Вдруг старик завозился, полез в свои бесконечные тряпичные закрома.

– О! Чуть не забыл! – он достал маленький, замысловато украшенный сундучок, явно очень древний.

– Откуда? – удивился Габид.

– Всего-то пару миль вглуби под башней, у монумента какого-то… забытого, – Бака щёлкнул замочком. Внутри лежали несколько потускневших монет, странный золотой зуб… и небольшая каменная плитка. Габид взял плитку. На ней был выбит простой, но пронзительный рисунок: мужчина, женщина и ребёнок, обнявшиеся. Их лица светились безмерной любовью и счастьем. Просто семья.

Габид замер. Перед глазами встал Адам, его мечты о верблюде, о побеге, о доме, о сыне… О простом человеческом счастье, ради которого он искал мифическое золото. Настоящее богатство было здесь. В этом объятии. В любви.

– Адам… – прошептал Габид, сжимая плитку. Груз вины, долгие годы давивший его за смерть брата, вдруг ослаб. Он понял. Понял, что искал Адам. И нашёл ли? Не знал. Но теперь Габид мог отпустить его с миром.

– О! Зуб! – Бака подхватил золотой зуб, сверкнув беззубым ртом. – Как раз мне одного не хватает! – Он тут же сунул его в рот, попробовал прикусить. – Ой, горячий! Ну ничего, притрётся!

Перевал. Граница миров. Сырой, пронизывающий ветер Гаммады сменялся здесь тёплым, травянистым дыханием Подножного Луга. И на самом гребне, очерченные последними лучами заходящего солнца, их ждали. Алея, вся в слезах и надежде. Валькир, опирающийся на молот, лицо его было каменным, но в глазах – буря. Айна, державшаяся за руку мужа, бледная, но неотрывно глядевшая вниз, на тропу.

Когда показался караван, а на передней повозке – знакомые фигуры, тишину разорвал крик Алеи. Она бросилась вниз, не чувствуя камней под ногами. Уго спрыгнул с повозки и побежал навстречу. Они столкнулись, и объятия матери были крепче любых пут, теплее любого солнца пустыни. Габид подошёл медленнее, но его обняли так же крепко, и он впервые за долгие дни расслабился, вдохнув запах её волос.

Валькир и Айна обняли Хобота и Газа, слившихся в один комок рыданий и смеха. Бака стоял в стороне, вдруг смущённый, поправляя свой новый золотой зуб. Но Алея оторвалась от сына и подошла к нему.

– Спасибо, Бака, – сказала она тихо, целуя старика в щеку. – За них. За все.

Бака покраснел до корней седых волос и пробормотал что-то невнятное про «фентиперсовых» и «пустяки».

Они стояли на перевале. Сзади лежала Гаммада – пустыня, принявшая их боль, испытания и подарившая страшную правду. Впереди – дом. Долина, купающаяся в вечернем золоте, дымок из труб, далёкий звон молота из кузницы Валькира. Уго выполнил то, о чем шептали сны и легенды, Кукловод передал ему полный контроль над его судьбой. Бака больше не был просто чудаком-выдумщиком – он был героем, и его истории теперь были правдой. Газ и Хобот прошли ад и вынесли главное – цену братской любви и ответственности. Габид нашёл сына, спас друга и, наконец, понял, что самое главное богатство – это семья, держащаяся вместе здесь и сейчас, на краю двух миров. Он отпустил Адама, зная, что тот обрёл покой, а он, Габид, обрёл свой дом.

Ветер перевала подхватил их смех, слезы и тихие слова, унося вниз, в зелёную долину, где их ждала жизнь. Новая. Целая. Заслуженная. Конец пути. И начало всего остального.

Эпилог

Прошёл год. Ровный, как стук молота в кузнице Валькира. Год исцеления ран – и видимых, и незримых.

Подножный Луг цвёл с удвоенной силой, будто сама земля радовалась возвращению своих детей. Аромат клубники из "Солнечного Апельсина" Алеи смешивался с запахом свежескошенной травы и далёким звоном фонтана на площади, где радуги играли в брызгах, как и прежде. Но что-то неуловимо изменилось. В глазах людей светилась глубокая благодарность за тишину, за отсутствие зловещего гула в горах, за то, что бури теперь были просто бурями, а не посланниками тьмы.

Уго сидел на своём булыжнике. Тот же камень, тот же вид на восход. Но сам он был иным. Взгляд, видевший пустыню смерти и вершину безумия, стал спокойнее, мудрее. Силы, что бушевали в нем как песчаный вихрь у Башни Дуумвир, ушли безвозвратно. Иногда он пробовал сдвинуть песчинку силой мысли – ничего. Пустота. Но это не было потерей. Скорее, облегчением. Он был просто Уго. Сын Габида и Алеи. Друг Газа и Хобота. Мальчик из Подножного Луга. И это было его самым главным, самым настоящим богатством.

Габид, окрепший после раны, которую едва не стала роковой (спасибо листку тенембры и проворному Баки), работал в саду. Его руки, привыкшие к лопате пустынника, теперь уверенно держали мотыгу. Он смотрел, как Алея развешивает белье, её смех звенел чище колокольчиков. Он смотрел на Уго, сидящего на камне. И мысленно обращался к тени, что всегда была с ним: "Видишь, Адам? Вот оно. Настоящее золото. Ты искал его всю жизнь. Оно здесь". Груз вины и боли за брата наконец-то растворился, уступив место тихой грусти и благодарности за урок.

На площади у фонтана, окружённый толпой деревенских ребятишек и даже некоторых взрослых, восседал Бака. Его новый золотой зуб сверкал на солнце при каждой улыбке, а их было много. Он не выдумывал больше. Он рассказывал. О страшном Корвусе, о Чёрных магах, о том, как маленький Уго стал великаном из света и сокрушил тьму, о том, как старый Бака чуть не отдал концы в плену, но сбежал благодаря хитрости и одной шустрой мыши. И о сокровище. О том самом сундучке, что он нашёл у подножия башни. Он доставал его, показывал потускневшие монеты, а потом – каменную плитку с изображением семьи.

– Вот оно, цыплята! – гремел он, тыча пальцем в плитку. – Самое главное богатство на свете! Не золото, не камушки блестящие! Вот это! Семья! Любовь! Дружба! Запоминайте! А зуб… – он широко ухмыльнулся, – зуб это так, для красоты!

Газ и Хобот, неразлучные как всегда, помогали Валькиру в кузнице. Газ, все такой же пухленький и весёлый, таскал дрова, напевая. Хобот, серьёзный, но без прежней вечной хмурости, учился держать молот. Он бросал взгляд на брата – и в его глазах светилось то спокойное удовлетворение защитника, который знает: его подопечный рядом, он счастлив, он в безопасности. Он больше не потеряет.

Вечер опускался на Подножный Луг, окрашивая горы в лиловые и золотые тона. Уго встал с булыжника, погладил прохладный камень ладонью. Он оглянулся на деревню – на огоньки в окнах, на дымок из трубы таверны, на фигуры друзей у кузницы, на Габида, машущего ему с грядки. Нити Судьбы? Возможно. Но теперь он знал: самые важные нити – те, что связывают сердце с сердцем здесь и сейчас. Те, что плетут не паутину рока, а тёплую, прочную ткань дома.

Где-то высоко, за гранью видимого, в бескрайнем полотне звёздного неба, фигура Кукловода едва заметно улыбнулась. Его пальцы отпустили последнюю тонкую ниточку, ведущую к мальчику на булыжнике. Она не оборвалась. Она мягко опустилась, растворившись в теплом вечернем воздухе долины.

– Хорошо сплетено, мальчик, – прошептал ветер, долетая до Уго. – Теперь твоя очередь ткать. Ткать жизнь.

И Уго, улыбнувшись чему-то своему, пошёл вниз, к огням дома, к запаху маминой стряпни, к тихому голосу отца, рассказывающему Алее о новых саженцах. К своей жизни. Настоящей. Заслуженной. Начавшейся после конца.