Нить

Глава 1

Я приехала в Бровск, потому что в Москве стало нечем дышать.

Ну, не буквально, конечно: к пыльному воздуху и весенней «аллергии» я привыкла на второй год жизни в столице, а может быть и раньше. С этой проблемой я научилась справляться, используя маски и таблетки. Но вот изматывающий ритм — когда на дорогу уходило чуть ли не треть рабочего времени, а общение с парнем сократилось до «доброе утро», «спокойной ночи» (и то, если его график совпадал с моим) — давил на меня всё сильнее. Я перестала понимать, для кого работаю, и больше не получала удовольствия от того, что делала. Потеряла цели в жизни, а главное — начала терять ценности.

За шесть лет с московскими зарплатами и жизнью за МКАДом я скопила приличную сумму. Можно было спокойно уехать в Беларусь года на два, не думая о работе, а востребованная профессия веб-дизайнера позволяла в любой момент вернуться к фрилансу. Поэтому я быстро собрала свои вещи в большой чемодан, поставила точку в отношениях и села на поезд Москва — Брест.

Добиралась я долго. Бывает, что в детстве дорога кажется бесконечной, но, когда вырастаешь, то она становится всего-навсего быстрым маршрутом из точки А в точку Б. Так вот: дорога до Бровска с годами короче не стала. Пока добиралась до Свислочи, успела не раз пожалеть о своём решении.

Я планировала, пока тепло, пожить у бабушки в деревне, а на зиму перебраться к сестре в Минск. Но во время очередной пересадки осознала — а что я буду здесь делать, в глухом лесу: без нормальной связи, без магазинов? А доставка сюда вообще ездит? Как они получают посылки с OZON?.. Есть ли в Беларуси OZON вообще? Я, конечно, хотела отдохнуть от Москвы, только в тот момент не думала, что лишусь всего, к чему привыкла. Но раз уж собралась, решила погостить у бабушки хоть недельку — семь лет её уже не видела.

От Свислочи автобус ходил прямиком до деревни, но всего три рейса в день — задержись я ещё на пять минут, и пришлось бы ночевать в городе. Мне с моим чемоданом повезло: спустя сорок минут тряски по просёлочной дороге автобус остановился в небольшой деревушке.

Дом бабушки стоял на самом краю деревни. Да и какое там «на краю» — деревня на несколько домов за последние двадцать лет буквально стала частью леса. Он окружал её почти со всех сторон, лишь с одной отступая, давая дорогу реке Нарев.

Эти места я помнила смутно — в последний раз мы с сестрой приезжали сюда, когда мне было лет семь или восемь, потом мама переехала за папой в Россию, и бабушка сама навещала нас, пока дед Павел был жив. Он умер семь лет назад, когда я уже училась в Москве.

И вот судьба снова привела меня сюда.

А может, и не судьба, а что-то глубинное и первобытное, что не исчезает в погоне за лучшей жизнью — тоска по Родине.

У старого дуба, где мы с сестрой прятали записки для соседского мальчишки, стояла бабушка Аня — маленькая и какая-то сухенькая, в белом платке, ватной жилетке поверх цветастого платья, под которым просматривались вязаные носки и калоши. Увидев меня, она всплеснула руками и пошла навстречу, чуть припадая на правую ногу.

— Алеська! Худющая какая, — покачала она головой и крепко обняла. — Кормить буду.

И в этих тёплых объятиях я, наконец, вдохнула полной грудью.

***

Ночью я проснулась оттого, что кто-то сопел у самого уха. Какое-то время просто лежала в полудрёме, пытаясь ухватиться за ускользающий сон, но внезапно осознала, что домашних животных у бабушки нет. Я замерла и прислушалась. В доме стояла абсолютная тишина: за окном не гудели машины, в ванной не вибрировала стиральная машинка, соседи за стеной не разговаривали, парень не щёлкал мышкой. Стало как-то некомфортно и немного страшно. Я напряглась и вслушивалась в темноту, боясь что-нибудь услышать. Приоткрыла глаза — рядом в кровати никого не было, луна освещала только край печки и половик. Ни звуков, ни бегающих теней.

— Бабушка? — позвала я шёпотом.

В ответ раздался шорох, и что-то упало. Я нащупала телефон под подушкой и включила фонарик — луч света пробежался по полу, стенам, столу и углам. Никого. Только мои джинсы, которые я вешала перед сном на стул, валялись на полу.

Из-за печки раздалось сопение и приглушённые звуки, будто там кто-то возился. Мыши, что ли?

Я поджала ноги и поплотнее укуталась в одеяло. Хотелось перебраться в кровать к бабушке, но боялась ступать на пол. Так и лежала не смыкая глаз, пока с рассветом не встала бабушка. Лишь тогда смогла провалиться в короткий и тревожный сон.

***

А проснувшись я обнаружила, что в первую же ночь меня обокрали: пропал один носок, блестящая резинка для волос и маленькая шоколадка, которую давали в поезде вместе с ужином. Я рассказала бабушке про ночные шорохи и пропавшие вещи. Зачем мышам мой носок и резинка?

— А, беспятый балует, — махнула она рукой, переворачивая драники на сковородке. — Не бойся, вернёт. Кали захочет.

— Кто-кто? Беспятый? — я так и замерла посреди комнаты.

До последнего надеялась, что бабушка сейчас скажет что-нибудь про деревенскую зубную фею. Типа: ты приезжаешь, у тебя пропадают вещи, но за это получаешь… что? Скатерть-самобранку?

— Сосед наш, за печкой живёт.

Я внимательно посмотрела на бабушку. Она говорила совершенно серьёзно, будто речь шла о парне из соседней квартиры. Возраст? Деревенские причуды?

— Ба, у тебя кто-то за печкой поселился? Мышь, что ли?

— Анчутка это. Давно уже, как Павел помер, так и перебрался из бани.

— Домовой, что ли? — уточнила я и выдохнула. Не старовата ли бабушка для розыгрышей? В детстве все шорохи в квартире мама объясняла домовым.

— Сказано же — анчутка, нечисть.

Я посмотрела на печку.

— Нечисть? Ба, ты серьёзно?

— А ты думала, я твои вещи утащила? — бабушка усмехнулась. — Только не ругай его, а то обидится — хуже будет.

— Мне теперь — благодарить, что носок спёр?

— Молока налей в плошку, да поставь с той стороны, где кочерги нет.

Я хотела было спросить, видела ли его бабушка, но слова застряли в горле — был ли смысл продолжать этот бредовый разговор.

Я со вздохом поставила молоко у печки и пошла умываться. Так и не смогла понять, что я думаю о деревенских суевериях. Вроде и смешно, но в то же время как-то жутко.

Я разобрала чемодан и рюкзак. Взяла на себя часть домашних обязанностей. Пока ходила по дому, то и дело подмечала, что кто-то перекладывает предметы: носки, которые я аккуратно сложила в большой старинный комод, оказались на кровати; книжка, которую я читала перед сном, переехала с тумбочки на подоконник. А когда отправилась чистить зубы, обнаружила, что паста уже выдавлена на щётку. Каждый раз, когда я хотела возмутиться, бабушка качала головой. Что за чертовщина здесь творится? Поиграю неделю по её правилам, а потом аккуратно поговорю с мамой.

За печкой заскреблись мыши. Спасибо, что под ногами не бегали. Надо узнать, где купить мышеловку.

***

Ближе к вечеру, устав от застолий, я отправилась прогуляться вдоль Нарева. Река в этом месте была неширокой, кое-где на берегу рос камыш, но было оборудовано и несколько спусков к воде. Обнаружив поваленное дерево, я села полюбоваться природой.

— Не замёрзнешь?

Я обернулась. Рядом стоял мужчина — высокий, худощавый, с растрёпанными тёмными волосами, в старой на вид куртке. Он подошёл так бесшумно, что я не услышала его шагов.

— А вы кто? — аккуратно поинтересовалась я.

— Михась, — он присел на корточки рядом с бревном, сорвал травинку и понюхал. — Я тут почту ношу. А ты, значит, Ганны Францевны внучка? Младшая?

Я удивилась. Он знал меня? На вид ему было лет тридцать, неужели это ему сестра записки писала? Но я никак не могла вспомнить имя того мальчишки.

— Да, я Алеся.

Он кивнул.

Мы сидели молча. Я смотрела на неспешное течение реки, а Михась прикрыл глаза. В Москве я давно бы встала и ушла. Но здесь, в глуши, присутствие совершенно незнакомого человека ощущалось как поддержка.

Когда солнце скрылось за верхушками деревьев, он поднялся и ушёл в сторону леса, снова бесшумно.

***

На вторую ночь я спала чутко, урывками. Мне всё время чудилось, что за печкой кто-то скребётся, но было сложно сказать — было ли это всего лишь моё воображение, или этот кто-то затихал, стоило мне проснуться. Открыв в очередной раз глаза, в лунном свете я увидела рядом мохнатую тень — она сидела на подушке и смотрела на меня жёлтыми мерцающими глазками-пуговками, не моргая — я даже забыла, как дышать. Заметив, что я за ней наблюдаю, тень улыбнулась, обнажив мелкие, но острые на вид зубы.

«Ты… анчутка?» — хотела прошептать я, но получилось хриплое карканье.

Тень продолжала изучать меня.

— Я Анцік, — вдруг раздался тоненький голосок. — А ты чаго прыехала? Тут ціха было. Ты прыехала — і шум, і бегатня. [1]

— Что? — наконец выдавила я, ничего не поняв, но существо явно сердилось.

Анцик только фыркнул и исчез за печкой.

Я ещё долго лежала, не отрывая глаз от печки, и пыталась восстановить дыхание. Мысли в голове метались от «что за хрень это была?», в разных интонациях, до «первым же автобусом завтра уезжаю в Минск». Но в итоге я пришла к тому, что либо всё ещё спала, либо начинала сходить с ума. Первый вариант мне нравился больше.

***

Утро наступило слишком быстро и началось не самым приятным образом — кто-то дёргал меня за волосы.

— Отстань, — пробормотала я, не в силах открыть глаза.

Волосы оставили в покое, но в районе подушки раздалось громкое сопение. Я приоткрыла один глаз — на краю кровати сидело маленькое мохнатое существо и буравило меня взглядом двух блестящих жёлтых бусинок. Сердце замерло, и я вспомнила ночной кошмар.

— Ба! — заорала я, отодвигаясь к стенке и не спуская глаз с маленького существа.

Оно прищурило глазки и сложило лапки на груди, издавая громкие фыркающие звуки.

В комнату с полотенцем в руках зашла бабушка и присела на краешек моей кровати.

— Што ж ты Алеську пугаешь?

— Сонца даўно ўстала, а яна ляжыць, царыца! [2] — недовольно махнул лапкой в сторону окна Анцик.

На улице уже вовсю светило солнце.

— Разбудил? Молодец! Пара нам кушать, — бабушка помахала рукой, отгоняя мохнатое чудище с кровати.

— А мне паклала? [3] — обернулся он у печки.

— А як жа! [4] — бабушка погладила меня по голове и начала суетиться, накрывая завтрак.

— Это что? — я всё ещё лежала у стены, надеясь, что существо не прокусит одеяло.

— Я ж вчера говорила — беспятый, — сказала она буднично.

Звучало как «Алеся, мы ж котика завели».

— Вы меня разыгрываете… Это просто не может быть правдой…

— Достать тебе печатную машинку с чердака, ты и ей удивишься, — хмыкнула бабушка.

Когда я вылезла из кровати, на столе уже дымились прямо в сковороде налистники с мясной начинкой, рядом стояло блюдо со сладкими «блинчиками».

— Не злись на него. Он всегда такой: и утром, и днём, и ночью, — за печкой что-то грохнуло, а бабушка вздохнула. — Спать вообще не ложится, наверное, всё шуршит, всё ему надо знать. Я уже привыкла, и ты внимания не обращай.

Я ела и косилась на печку, не зная — плакать мне или смеяться.

— Городские вы, — вздохнула бабушка. — Дичитесь всего. А в детстве ты и с домовым разговаривала каждый вечер.

— Не помню, — удивилась я.

Неужели такое можно забыть?

Информацию надо было переварить. Я с радостью ухватилась за просьбу бабушки отнести открытку местному почтальону, Михасю. На вид он был немного старше меня — и, надеюсь, хотя бы не жил за печкой.

***

Когда в деревне всего с десяток домов, не так уж и сложно найти нужный. «Крайняя хата у леса» выглядела неказистой, но сам участок был ухоженный и аккуратный. Я ещё даже не дошла до калитки, а дверь дома уже открылась, и на крыльцо вышел Михась. Он был всё так же растрёпан, может, расчёски у него не было.

— Привет, — сказал он. И вроде не улыбнулся, но слова прозвучали очень тепло. — Бабушка прислала?

Не мог же он меня ждать? В окно увидел?

Я кивнула и протянула открытку. Его глаза оказались ярко-зелёного цвета — я и не заметила вчера, ведь он не смотрел на меня.

Он взял её, попытался куда-нибудь убрать, а не найдя — неловко повертел в руках.

— Отправлю. Завтра как раз в Свислочь поеду.

— Ты прямо как настоящая почта, не думал вывеску на калитку повесить, могу дизайн набросать? — улыбнулась я.

— Для кого? — он чуть заметно усмехнулся. — Деревенские и так знают, вся корреспонденция на мне — газеты, письма и даже пенсия. А гостей тут почти не бывает.

— А ты давно уже здесь? — спросила я.

— Давно, дед Павел меня приютил, местные вначале дичились, я уйти хотел, а потом попривыкли, потому и остался.

Мы помолчали. Михась не стесняясь рассматривал меня, поэтому я старалась смотреть на лес, который обступал старенький домик, — тёмный и густой.

— Пойду, — я шагнула назад.

— Иди, — ответил он. И добавил мне в спину: — Только ты в лес одна не ходи. Особенно вечером.

Я напряглась и обернулась.

— Почему?

Он посмотрел мне в глаза. Долго, не мигая, как анчутка ночью. А потом просто развернулся и скрылся в доме, прикрыв дверь.

***

Дома я застала бабушку на кухне — она чистила картошку, что-то тихо напевая.

— Ба, — позвала я, присаживаясь на табуретку. — Ваш Михась странный какой-то.

— Чем же? — бабушка даже не подняла головы, продолжая снимать с картошки тонкую кожуру, завивающуюся в спираль.

— Не знаю. Смотрит так… странно, и говорит, чтоб я в лес не ходила одна. Почему?

Бабушка отложила нож, вытерла руки о полотенце.

— А ты слухайся, — погрозила она мне пальцем. — Он плохого не посоветует.

— Одного слушайся, другого хвали… Странно у вас здесь.

— Потому што в лесу живём. Тут все такие. И ты, если подольше поживёшь, тоже странной станешь.

— Я и так уже, — пробормотала я, вспомнив мохнатого соседа за печкой.

Бабушка покосилась на меня с улыбкой и снова взялась за картошку.

***

Вечером я сидела на крыльце. Рядом на ступеньке пристроился Анцик. Он несколько раз сегодня вылезал из-за печки и ходил за бабушкой, косо поглядывая на меня.

— Навошта з ім размаўляла? [5] — сказал он с явным осуждением.

Я не поняла ни слова.

— Ты говорить только на белорусском можешь? — уточнила я.

— Царыца! — нахохлился анчутка. — Чаго говорила с ним?

— С кем?

— З Михасем.

— Открытку относила. Бабушка попросила.

— Не нравится он мне.

— Почему? — удивилась я. — Он хороший вроде. Только странный какой-то.

— Харошы! — разозлился почему-то Анцик, и его зубы блеснули в последних лучах заходящего солнца. — А сам у лес глядзіць. І ты туды глядзіш. Усе туды глядзяць. А я тут, за печкай, нікому не патрэбен. [6]

— Анцик, — сказала я серьёзно. — Я уже много лет не живу в Беларуси, улавливаю только отдельные слова. Постарайся говорить так, чтобы я понимала, пожалуйста.

Он покосился на меня — в его глазах всё ещё тлела злость. Я поёжилась, но осталась сидеть на месте.

Наконец маленькое тельце Анцика расслабилось, он почесал за ухом и снисходительно кивнул. Перед тем как исчезнуть за дверью, он остановился и добавил, медленно выговаривая каждое слово:

— Если обижать будет — ты скажи. Я ему письма перепутаю. А надо будет, я и зубы покажу. Мы, анчутки, сильные, своих защитить можем. Что нам эти волки!

Жаловалась на серость столичных будней? Получила ярких красок? Наслаждайся, Алеся!

***

Ночью я долго не могла заснуть. Лежала, смотрела в потолок, думала о странностях последних дней.

— Чего не спишь? — Анцик сидел на моей подушке.

— Думаю, — призналась я.

— Завтра подумаешь!

Он спрыгнул на пол, почти дошёл до печки, но развернулся и снова забрался на подушку.

— А о чём думаешь?

— О тебе. Михасе. И о лесе.

— Боишься меня?

— Немного.

— Не бойся. А вот с Михасем не общайся — не доверяю я волкам, — он вздохнул. — У тебя конфет больше нет?

— Носки есть, — улыбнулась я, а потом до меня дошло:

— Волк? Михась — волк?

— Волколак, — усмехнулся Анцик. — По ночам оборачивается. Не всегда, но когда месяц полный или если неспокойно. Помню пришёл из леса — худой, злой был. Дед Павел его принял, он и остался, людям теперь служит.

— Почему сразу не предупредили?

— Это ж и так ясно, — фыркнул Анцик. — Думала, чего человек в лесу живёт и природу понимает? Потому что волк, но добрый — тебя бережёт. С детства. Поэтому я ему и разрешаю возле дома ходить.

Анчутка ушёл, а я встала, чтобы задёрнуть шторы — сегодня опять ярко светила луна, и теперь это нервировало.

Я подошла к окну и замерла — показалось, что за забором мелькнула какая-то тень. Я сделала пару шагов назад, не отрывая взгляда от окна. Вскоре тень снова мелькнула, но уже дальше — у опушки. На фоне тёмных сосен стояла то ли большая собака, то ли волк. И почему-то казалось, что он смотрит прямо на меня. Сердце бешено билось в груди. Чего мне в Москве не сиделось?

— Анцик, — прошептала я, неотрывно следя за зверем, — там волк…

Ноги коснулось что-то мягкое.

— Не бойся, — сказал Анцик. — Это ж Михась.

— Михась? А почему волком? Не полнолуние же.

— Сегодня, видно, в лесу неспокойно. Сторожит, чтоб Бадюля не подошла.

Я боялась отойти к кровати. Так и стояла, наблюдая за волком, а он — за мной. Хоть и следила за ним неотрывно, но пропустила тот момент, когда Михась исчез в лесу. Мы долго молчали. Потом Анцик залез в кровать.

— Спать иди, — проворчал он недовольно. — Посторожу тебя.

Анчутка свернулся на подушке, и я перестала оглядываться на окно. Однако сон всё равно не шёл.

— Я ж сторожу, чего ворочаешься? — недовольно заёрзал Анцик.

— Думаю.

— Теперь-то о чём? — он вздохнул так тяжело, что я ощутила волну воздуха на щеке.

— О том, зачем я сюда приехала.

Анцик помолчал, а потом ткнул меня лапкой в грудь:

— Место твоё. Клубочек у тебя тут. Ты уезжаешь, а ниточка следом, крепкая — не рвётся, назад тебя тянет. И Франц, и Ганна, и ты… у вас клубочки прочные.

— Франц? Ты про прадеда, что ли?

— Да, про него. Баня хорошая у него была. Триста лет живу, а такой славной больше не встречал.

Я не поняла о чём он, но после этого разговора стало спокойно.

— Спасибо, — прошептала я.

Анцик смущённо фыркнул, и в темноте снова блеснули его острые зубы. Кажется, я начинала к ним привыкать.

— Дурная ты, — сказал он и свернулся клубочком.

А я наконец-то заснула.

***

После ночных откровений Анцика я по-новому взглянула на деревню. Мне было интересно — кто ещё из странных существ живёт в этих лесах. Как я ни старалась, но не могла вспомнить ни одной сказки или легенды. Если спросить у Анцика, он расскажет, наверное. Только сразу вылезало большое и жирное «НО» — а хотела ли я знать, кто тут ещё «не такой».

Я смотрела на то, как солнце играет между сосен.

— Не ходи ты туда, — сказала бабушка, заметив, что я засматриваюсь на опушку. — Неспокойно там нынче. Говорят, Бадюля ходит.

— Кто это? — я вспомнила, что Анцик тоже упоминал это имя ночью.

— Дух лесной. Заведёт в чащу, и не вернёшься.

Бабушка перекрестилась и добавила тихо:

— Ты слухайся Михася. Он лес чувствует и знает, когда неладно.

Я кивнула. Что ж, весной там всё равно делать нечего — невелика потеря.

***

Несмотря на все предупреждения, меня неодолимо влекло в лес. Я решила просто погулять вдоль опушки. Пошла по тропинке за огородами, где в детстве мы собирали чернику. Солнце стояло высоко, птицы радостно щебетали, я вспомнила о деревенских суевериях и улыбнулась.

Я успела сделать шагов десять-пятнадцать, не больше, и птицы резко смолкли. Широкая тропинка пропала из-под ног. Я остановилась, оглянулась. Вокруг были сосны — высокие, одинаковые.

— Где же деревня? — пробормотала я, пытаясь понять, откуда пришла. Ведь только что сквозь низкие кусты видела бабушкин домик.

Но вокруг меня была чаща. Небо посерело. Ветер не качал деревья.

Я увидела женщину. Она стояла между деревьями, совсем рядом, всего в нескольких шагах, но лица было не разобрать из-за надвинутого серого платка и тени, которую он отбрасывал. Она не двигалась, просто смотрела. Я ощущала на себе её пристальный взгляд.

— Здравствуйте, — сказала я почему-то шёпотом.

Женщина молчала. Потом медленно подняла руку и поманила. Я сделала шаг вперёд, не понимая зачем. Идти было тяжело — ноги налились тяжестью, казалось, я по колено увязла в иле.

— Алеся!

Голос Михася будто разбил накрывший меня купол и вернул окружающие звуки. Я вздрогнула, обернулась. Он стоял в шаге от меня, тяжело дыша. Его глаза — обычно спокойные — сейчас горели зелёным, зрачок вытянулся в вертикальную линию.

— Не смотри на неё, — сказал он и взял меня за руку.

Я хотела сделать так, как он сказал, но зачем-то обернулась. Она шагнула к нам. Михась дёрнул меня к себе и прижал к груди.

— Уходи, — сказал он глухо, и я почувствовала вибрацию его голоса, похожего на рык. — Не твоя.

Когда он выпустил меня из объятий, Бадюли уже не было.

Домой возвращались молча. Михась не отпускал мою руку, его пальцы были нежными, а ладонь — тёплой. Тропинка, которую я потеряла, оказалась совсем рядом — мы вышли на неё через несколько минут.

— Ты словно рыцарь — спас принцессу. Это Бадюля? — спросила я, когда деревья расступились и показалась деревня.

— Да, — ответил он. — Ты слышала её зов? Она звала, искала, кто готов уйти.

— Слов не слышала. Но меня будто что-то тянуло к ней.

Михась вздохнул.

— Если пойдёшь за ней — не вернёшься. Не ходи в лес — она снова придёт за тобой.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты не готова, — он положил ладонь мне на грудь.

— К чему?

— Сопротивляться ей.

Михась довёл меня до калитки, развернулся и ушёл в лес.

***

Пришлось покаяться бабушке, что заблудилась в лесу, а Михась нашёл и вывел. Про то, что встретила Бадюлю, промолчала. Всегда спокойная и весёлая бабушка даже прикрикнула на меня:

— Тебе ж сказано было в лес не ходить! Кали так не терпится, бери с собой Михася.

— А Анцика можно?

— Он не пойдёт — лес не любит.

— Чего это?

— Боится. Лес — не его место. Анчутки в бане или в поле хозяева, а там… Бадюля. Она сильнее.

Я глянула в сторону окна. Анцик сидел на подоконнике и делал вид, что усердно чистит шёрстку моей зубной щёткой, которую увёл на второй день. Однако я видела, как напряжены были его маленькие ушки.

— Правда, что ли? — спросила я.

— Ага, — буркнул он, не поднимая глаз. — У каждого своё место.

***

Через два дня я решила прогуляться вдоль реки. Бабушка взяла с меня обещание, что я и шага в лес не сделаю. Только после этого отпустила. Солнце клонилось к закату, вода текла спокойно. Я села на поваленное дерево и смотрела, как лучи уходящего солнца сверкают на воде.

— Хорошо здесь, — разговаривать вслух вошло у меня в привычку. — И уезжать не хочется.

«Хорошо», — прозвучало эхом у меня в голове.

Я огляделась. На другом конце бревна сидела Бадюля. Вблизи она не казалась страшной — скорее смутно знакомой. Лицо скрыто в тени. Было ощущение, что всё это мне уже снилось, а теперь происходит наяву.

«Ты не боишься?» — тихо прошелестел её голос.

— Боюсь, — честно сказала я. — Но боюсь неизвестности, а не того, что ты можешь оказаться злой.

«Я не злая, — она чуть наклонила голову. — Я дорога. Твоя дорога. Не здесь твоё место. Чувствуешь это?»

Я прислушалась к себе. Чувствовала ли?

— Не знаю.

«Когда поймёшь — приходи. Я буду ждать».

Она встала, и в тот же миг из леса появился Михась. Молчаливый и напряжённый. Бадюля оглянулась на него и усмехнулась:

«Охраняет. Добрый волк. Но не удержит».

И исчезла, будто её и не было.

Михась подошёл и протянул мне руку.

— Как ты узнал? — спросила я, глядя на него снизу вверх, и не торопилась подавать свою ладонь.

— Почувствовал.

— Что?

— Что ты можешь уйти.

— Она просто говорила. Может, я схожу с ума?

Михась присел рядом.

— Успокойся, Алеся. Бадюля не простой дух, ты с анчуткой не сравнивай. Она часть леса. Её зов слышат не все, а сопротивляться и вовсе никто не может, — он помолчал. — Когда-то и я пошёл за ней — думал, что выберусь, но не вышло: долго скитался по лесу, сырую дичь есть не мог, питался ягодами да кореньями. Однажды лёг в канаву и смотрел, как день сменялся ночью. Дед Павел нашёл, выходил, теперь я здесь.

— Жалеешь, что пошёл?

— Нет, — он покачал головой. — Я нашёл дом.

***

После той встречи я стала чаще ходить к реке. Иногда брала книгу, но никогда даже не открывала — сидела, смотрела на воду, слушала тишину. Бадюля не появлялась, но я чувствовала: она где-то рядом.

Анцик ворчал:

— Ходишь туда, ходишь. Чего тебе дома не сидится?

— Воздухом дышу, — огрызнулась я.

— Окно открой! — анчутка обиженно засопел и скрылся за печкой.

Вылез только к ужину.

— Ходи, если так хочется, — он показал лапкой на дверь. — Уведёт тебя, и волк не поможет.

***

Ночью мне опять не спалось — всё смотрела в окно на тёмное звёздное небо, на чернеющий лес и думала: в Москве я уставала от суеты, но и здесь, в деревне, не находила покоя. Тоска накатывала бешеными волнами, я захлёбывалась в ней. Это происходило всё чаще, особенно вечерами у реки. Стоило ей схлынуть, и я начинала слышать зов, но не могла понять — откуда? Казалось, он вплетался в шелест листвы, в журчание воды, в вой ветра и даже в последние солнечные лучи.

— В городе вообще спят? — вздохнул Анцик, сидя на подушке.

Я улыбнулась, но не ответила, вместо этого спросила:

— А тебе правда триста лет? Ты, наверное, много где пожить успел и столько всего повидал…

— Да нигде я особо не бывал — здесь себе местечко отвоевал да жил всё это время.

— Не скучно так долго на одном месте?

— Скучно, — признался он. — Но что делать. Вот в дом перебрался, хорошо стало — Ганна всегда рядом, разговаривает, кормит.

— Михась дом свой нашёл. Ты вот тоже. А где же мой дом?..

***

На следующий день зарядил дождь. Он начался с самого утра и всё никак не прекращался, так что вечером я не пошла к реке. Сидела у окна, смотрела, как ручейки бежали по стеклу. Бабушка возилась у печки, анчутка разлёгся на моей кровати и притворялся, что спит.

— Ба, а правда, что в этом доме ещё прадед Франц жил?

— Так он его и построил, когда свататься надумал.

— Почему ты не рассказывала никогда?

— Вы и не спрашивали. Вы, молодые, всё о своём — о карьере, деньгах, диетах. А о корнях своих и не интересуетесь.

Она достала из печи ухватом чугунок и поставила его на стол.

— Хочешь послушать? — спросила бабушка.

Почувствовав запах еды, Анцик тут же открыл глазки.

— А про меня забыла?

— Как же про тебя забыть, — и бабушка пододвинула ко мне миску с молоком, кивнув в сторону кровати.

Я отнесла миску Анцику, вернулась к столу, и бабушка начала свой рассказ:

— Франц приехал из-под Белостока. Панский сын, небогатый, но с амбициями. Торговал льном, ездил по ярмаркам. В наших краях оказался случайно — искал, где коня подковать, да и задержался. Мать моя, Ева, была здешняя: простая, но работящая. Он увидел её у реки, когда она бельё полоскала, и пропал.

— А прабабушка?

— А што она, — бабушка усмехнулась. — Пан и крестьянка. Католик и православная. В тридцатые годы это было непросто. Её отец, мой дед, сперва и слышать не хотел об этом союзе, а потом Франц чем-то помог ему — то ли деньгами, то ли делом, не знаю, да только мнение это он изменил. Венчались тайно, Франца в православную веру окрестили, штоб люди не судачили.

Она помолчала, глядя на дождь.

— Потом война пришла. Франц ушёл на фронт. Ева осталась одна с маленькими детьми, бежали в Россию — страшно тут было, под Брестом. Всё ждала, но ни писем, ни похоронки.

— Он вернулся?

— Вернулся, — кивнула бабушка. — Через три года. Худой, седой, а живой. И больше уже никуда не уезжал. Торговлю бросил, стал землю пахать, избу чинить. Говорил: наездился, теперь буду дома сидеть. Так они и жили вместе до самой смерти. Франц как умер, так и Ева за ним последовала.

Бабушка накрыла рукой мою ладонь. Её тёплые мозолистые пальцы дарили спокойствие.

— Ты на него похожа, такая же непоседа: ему везде тесно было, пока Еву не встретил.

— Может, и я свою судьбу ищу?

— Все мы её ищем, да не все находим.

***

Что-то не давало мне покоя — я проваливалась в беспокойный сон и тут же просыпалась. Поэтому под утро поднялась с кровати и села у окна. Зов, терзавший меня, пропал, сменившись твёрдой уверенностью: мне надо туда, к Бадюле. Что это было — её чары или шанс отыскать наконец своё место? Было ли мне страшно? Конечно! Куда я пойду? Вернусь ли? А если вернусь, то когда? Но страшнее всего было представлять, как бабушка утром не найдёт меня в кровати. Как объяснит всё маме?

Анцик потёрся пушистой шёрсткой о мою ногу.

— Ты сегодня удивительно молчалив, — улыбнулась я ему. — Не заболел ли? Молоко скисшее было?

— А чего мне говорить? — вздохнул он. — Иди, свой путь пройти надо.

Я аккуратно погладила его по голове. Обычно ему это не нравилось — не кошка домашняя же, но сегодня он даже не попытался цапнуть меня за пальцы.

— Спасибо, — прошептала я. Мне было приятно ощущать его поддержку.

Не стала брать с собой много вещей — только то, что поместилось в походный рюкзак: по комплекту одежды на сезон, средства личной гигиены, базовую аптечку, немного налички, да и еды на первое время. Я представила, что просто иду в поход, как в студенческие годы мы уехали на две недели исследовать Карелию.

Бабушка спала. Хотелось обнять её на прощание, поцеловать, но боялась разбудить, поэтому просто стояла у кровати и смотрела, подмечая как всё-таки она постарела. Много ли я могла вспомнить за те годы, кроме учёбы и работы? Я не задумываясь отдала бы свою карьеру за возможность посидеть у печки с дедом Павлом, обсудить книги. В Москве у меня никогда не хватало времени на чтение, а его книги до сих пор стояли здесь, в спальне: в шкафах от пола до потолка, в сундуке в углу, на подоконнике и бабушкином трюмо.

И вот я стояла, думала — а правильно ли поступаю. Какая-то лесная ведьма запудрила мне мозги, и я ухожу от любимого и дорогого человека, чтобы… что? Найти себя? Найти своё место? Я правда пыталась убедить себя остаться, но всё моё существо бунтовало — решение было принято.

— Попрощаешься с бабушкой? — попросила я Анцика перед уходом. — Скажи, что я люблю её.

— А меня? — подбоченился тот.

— И тебя, — улыбнулась я.

— Передам. Иди уже, а то не пущу!

И я пошла, но уйти далеко не смогла — у калитки стоял Михась.

— Бадюля ждёт, — он помолчал немного, а потом снял с шеи тонкий ремешок, на котором висел клык.

— Возьми, — он протянул руку, — на память. И чтобы не забыла дорогу обратно.

Я сжала клык в ладони — тёплый. И вдруг так заныло в груди. Я бросилась вперёд и обняла Михася. Его ответные объятия оказались тоже тёплыми, а ещё очень нежными и невесомыми, будто он боялся меня сломать.

— Возвращайся, — сказал он мне в волосы и отпустил.

— Я вернусь.

Он кивнул и остался стоять у калитки.

Бадюля ждала на опушке. Сегодня на ней был не серый платок, а белый с традиционным красным узором. Я в последний раз обернулась на дом — бабушка стояла у окна. Всё-таки проснулась. Помахала ей рукой, а она перекрестила меня и улыбнулась. Чуть ниже, у самого подоконника, я заметила блестящие глазки анчутки и послала ему воздушный поцелуй. Глазки исчезли.

«Ну, дорога долгая. Пора».

Я шагнула в лес. Трава была мокрая от утренней росы. Птицы пели. Сейчас лес не прятался, как в нашу первую с Бадюлей встречу — он принял меня.

Мы шли молча. Моя проводница лишь изредка показывала, куда ступить, чтобы не провалиться в болото. Я послушно шла за ней, ощущая ту самую ниточку, про которую все говорили. Но она не тянула меня обратно, а дарила надежду.

Когда солнце поднялось высоко, мы вышли на берег реки.

«Дальше ты сама», — она указала на переправу.

— А ты? — удивилась я, ведь думала, что мы будем блуждать вместе, пока мне не откроются тайны мироздания.

«Я послежу за тобой, помогу, если надо. Но я — дорога. Путь ты найдёшь сама».

И исчезла.

Лес шумел, куда-то бежала река, вокруг — никого. Я сделала один неуверенный шаг, другой, и двинулась вперёд.

Когда-нибудь я вернусь, а сейчас впереди меня ждала дорога.

***

Прошлой осенью я провела три недели на побережье в латвийском Вентспилсе — снимала крошечную комнатку у пожилой пары и каждое утро ходила к морю. Хмурое, оно не дарило надежд, но было живым и прекрасным, суровым и честным, иногда сдержанным, а иногда — бушующим. В общем, по характеру напоминало моего бывшего.

Тот же Финский залив в Петербурге всегда казался мне вялым и скучным, а сам город — холодным, мокрым и каким-то заторможенным, поэтому я бывала там нечасто. Ни его дворцы, ни многочисленные музеи и театры не привлекали моего внимания. По правде говоря, музеи меня вообще не интересовали — я заглядывала в них лишь за тем, чтобы отметиться в соцсетях.

Покинув Бровск, я, от скуки и непонимания, в чём же суть моей дороги, начала заходить в первые попавшиеся небольшие музеи — краеведческие или музеи-квартиры. Бывало, проводила в них по несколько часов, внимательно изучала экспонаты, общалась со смотрителями и узнавала множество невероятных историй о тех краях, где я побывала. Постепенно это стало обязательной частью посещения нового города.

Ноутбук я оставила у бабушки, зато купила в ближайшем магазинчике карандаш и альбом. Изрисовав все листы, купила новый. Потом ещё один. И ещё. На набережной в Бресте один художник, увидев мои наброски, подарил коробочку пастели. И на бумагу брызнули краски. Все альбомы я отсылала бабушке, и вспоминала Михася, который должен был доставлять их. Показывала ли бабушка ему мои рисунки?

Одними из первых я нарисовала портреты, пока образы ещё были чёткими: внимательные и немного грустные глаза почтальона, улыбку бабушки с солнечными лучиками морщинок, пушистого Анцика с недовольной мордашкой. И Бадюлю… Её силуэт получился расплывчатым, я проработала лишь яркие красные узоры на платке — именно такой я и запомнила её при последней встрече. Эти листы решила оставить себе.

Я бесцельно путешествовала уже несколько месяцев, и именно там, на побережье Балтийского моря, наконец поняла, куда рвалась моя душа. Я побывала в Польше, Германии, Дании. По большей части пешком, изредка пользовалась автостопом. Искала объявления, где предлагали комнату в обмен на работу, или просто недорогие варианты. Деньги у меня были, но цель путешествия была не в комфорте.

Из Дании я направилась в Швецию и, наконец, достигла Норвегии. Долго продвигалась на север, а почти всё лето посвятила дикой природе. Суровая и прекрасная, она дарила свободу — как та дорога, которую когда-то указала мне Бадюля. Норвегия не была похожа на Беларусь, но в её нетронутой природе я узнала ту самую силу, что жила и в нашем лесу. Там, среди фьордов, я ощутила себя маленькой песчинкой в первозданном мире — но при этом частью его. Я наконец поняла: не нужно ничего доказывать миру, жить по его правилам, если моё сердце, моя ниточка, тянется в глухую белорусскую чащу. Глядя на бескрайнее небо над скалами, я осознала: мой путь — это круг, и он почти замкнулся.

Клык, подаренный Михасем, всё это время был со мной, я ни разу не снимала его. Он стал частичкой дома, которую я носила с собой. И вот теперь Бровск встречал меня тёплым октябрём и яркими красками. Бабушка сидела на крыльце и рассматривала мой последний присланный альбом. Услышав шум, она подняла глаза, и по её лицу разбежались те самые лучики, как и на моём рисунке, который проделал со мной долгое путешествие.

— Вернулась, — буркнул сидящий рядом с ней анчутка.

— Надолго? — спросила она.

— Навсегда, — ответила я и сжала её пальцы.

***

Бабушка умерла следующей весной. Она ушла тихо, во сне. На её губах застыла улыбка, и мне хотелось верить, что она обрела свой покой с дедом. А меня поддерживали мои внимательные мужчины, разной степени мохнатости.

Жалела ли я, что потратила полтора года на путешествие? Нет. Мы прожили с бабушкой несколько месяцев, наполненных теплом, заботой и долгими разговорами. Я вернулась к работе — потихоньку восстановила клиентскую базу, работала теперь сама на себя и только по четыре часа в день. Остальное время помогала бабушке, училась у неё готовить и записывала её воспоминания. Почти каждый вечер мы уходили гулять с Михасем. Не сразу, но он рассказал мне свою историю. Анцик первое время обижался, но вскоре привык к нему и бурчал лишь для вида. Бадюля больше в тех местах не появлялась. Её дорога нужна была кому-то другому.

Сноски:

[1] Я Анцик. А ты чего приехала? Тут тихо было. Ты приехала — и шум, и беготня. (бел.)

[2] Солнце давно встало, а она лежит, царица! (бел.)

[3] А мне положила? (бел.)

[4] А как же! (бел.)

[5] Зачем с ним разговаривала? (бел.)

[6] Хороший! А сам в лес смотрит. И ты туда смотришь. Все туда смотрят. А я здесь, за печкой, никому не нужен. (бел.)