Никто не возвращается
Глава 1
В приличных местах ярмарки проводятся осенью, но кто сказал, что Рассветный Дол — приличное место? На западе между ним и обжитыми землями лежала Сосновая Гряда с её хмурыми чащобами, волчьими стаями, шайками разбойников и тайными поселениями еретиков, так и не признавших благодать Света Предвечного. На востоке упирался ледяными шапками в косматые тучи грозный Туманный Хребет, где и того не лучше — орки, тупые каменные великаны, ловкие и коварные скальные коты, а ещё оползни, лавины, внезапные туманы или снегопады и прочие опасности диких гор.
Впрочем, туда мало кто совался, разве что самые отчаянные охотники да проныры, умудрившиеся как-то поладить с орочьими кланами и приторговывавшие с ними по мелочи всякой полезной в хозяйстве всячиной. Золота и драгоценных камней в Рассветном Доле отродясь не добывали, зерна и овощей выращивали — только-только самим прокормиться, и купцы туда наведывались почти исключительно ради охотников — вернее, ради добытых ими за осень и зиму шкур медведей, волков, лис, белок и даже скальных котов (это если уж охотник либо отменный стрелок, либо сказочно везучий тип).
Приезжали торговцы в конце весны или начале лета, когда просыхали дороги, раскисшие от талой воды, и частью скупали шкуры, частью меняли их на дорогое южное масло, белую муку и прочие лакомства. Ещё бабы иногда продавали купцам сушёные грибы и ягоды, если на них был урожай и запаса хватило на всю зиму, да ещё и на весну осталось. А в последнее время один из торгашей повадился скупать толстые и длинные узорчатые носки, которые в Рассветном Доле и за товар-то не считались: таких хоть полуслепая бабка, хоть пятилетняя соплюха навяжет на всю семью и на продажу в придачу — чем ещё бабам зимой заниматься, если не прясть, ткать да вязать? Ну понятно, кроме как ходить за скотиной, топить печь, стирать и стряпать.
С носками этими тётка и послала Еньку в Рыжую Глину, где имелся единственный на весь Рассветный Дол постоялый двор и где жила самая старшая, давно уже замужняя Енькина сестра. Отец с дядькой добытые ими шкурки пока придерживали, ждали других купцов, с заказанными прошлым летом товарами, так что пришлось Еньке прогуляться до Рыжей Глины одному. Нет, идти в одиночку через лес он нисколько не боялся, а вот что облапошат его, одного, без взрослых… Тётка-то велела обменять носки на рапсовое масло, а вот сколько этого масла получалось за дюжину пар? Сама-то бы она поторговалась, понятно, да и вообще… связываться с известной травницей, внучкой той самой Нуты из Болотищ — таких дураков даже среди приезжих не было. Но Енька-то был в глазах любого купца просто глупый мальчишка, неотёсанная деревенщина из медвежьего угла. Такого не обмануть — самому дураком остаться. Одна надежда была уговорить сестрицу пойти с ним, чтобы подсказала, что нынче почём.
Такими мыслями он и терзался, пока крепкие, привычные к долгим пешим переходам ноги легко несли его через Беличий Бор, потом через Кривые Овражки, а там через поля наискосок — и вот она, Рыжая Глина, самое крупное сельцо на землях тёмного колдуна Хризострата, хозяина дракона. Башня Хризострата стояла на одинокой горке почти в центре Рассветного Дола, и по доброй воле в те края не совался никто. Енька тоже близко бы не подходил, но именно в лесочке вокруг башни (к злому колдуну поближе, что ли?) росли отменные мухоморы, в самый раз на растирания, да и съедобных грибов там было сколько унесёшь — собирать-то некому.
Так что он несколько раз наведывался туда чуть ли не ползком, но ни отцу, ни тётке с дядькой, само собой, ни словечком об этом не обмолвился: отец бы без долгих разговоров выпорол, чтобы через задницу дошло, раз словами непонятно, а тётка просто перепугалась бы до смерти, а расстраивать её Енька не хотел. Мало того, что отцова сестра была баба добрая и жалела сиротку, потерявшего мать чуть не сразу после рождения, так она ещё и взялась учить его знахарству, сколько бы отец ни орал, что это бабье дело и нечего ему парня портить. Он-то хотел, чтоб Енька стал охотником, как он сам, как старшие братья, но у младшего совершенно не лежала душа к охоте, а вот про любую травку он, едва глянув, мог сказать, как зовётся, где растёт, от чего лечит и правильно ли собрана. У тётки только самая младшая дочь так же могла, хотя учили вроде бы всех одинаково. Так что тётушка на отца сама наорала, что такого знахаря губить, каким его сын будет — этак Нута в гробу перевернётся. Характер у Златы-травницы был — гроза с градом, уважали её по всему Рассветному Долу весьма, а боялись ещё больше, и отец отступился. Просто рукой махнул: «Живите как знаете». В общем, Енька дома только ночевал, и то не всегда, а в остальное время либо пропадал в лесу, либо помогал тётке готовить мази, настойки и прочие припарки.
Солнце вскарабкалось на небо до самого верха и понемногу начало сползать вниз. В низинках, где ветер потише, до сих пор было сыро — местами чавкало, как в настоящем болоте, и рыжая липкая грязь засасывала так, что иной раз ногу выдёргивало из сапога. На пригорках ощутимо тянуло ветерком с ледников Туманного, но всё равно солнце жарило уже почти по-летнему, и набежавшие облачка Енька встретил с неописуемым облегчением. Проголодался он к полудню не на шутку, по дороге только и съел, что кусок пирога с рыбой, пока отдыхал после Кривых Овражков с их крутыми спусками и не менее крутыми подъёмами, и показавшиеся впереди крыши Рыжей Глины обрадовали его не меньше, чем серенькие комья туч, похожие на клочья нечёсаной шерсти. Он передёрнул плечами, поправляя котомку за спиной, и прибавил шагу, уже не боясь выдохнуться раньше времени.
Какая-никакая часовенка стояла в каждой деревне, но пресветлые братья появлялись там либо по праздникам, либо по делу: обвенчать, имя наречь, отпеть. Настоящий же храм был построен только в Рыжей Глине как в центре местной цивилизации, так что в селе имелась целая площадь перед этим храмом, другой конец которой упирался в полуторасаженный частокол ограды постоялого двора. Вот на этой площади приезжие купцы и ставили свои шатры с товарами на продажу и на обмен. Фламмария бесцеремонно перехватила охотника, явившегося продавать меха, и пока купец тихо клокотал от ярости, с наслаждением рылась в огненно-рыжих лисьих шкурках и серых с жёлтыми подпалинами — волчьих.
— Да брось, — сказала Аурелия. На купца ей было наплевать: если тот посмеет что-то вякнуть против боевого мага, значит, сам виноват — думать же надо, с кем связываешься. Но Фламмария затевала откровенную глупость, и не ткнуть её в эту глупость носом было просто не по-товарищески. — Что ты с ними делать будешь? Их же выделывать, кроить-шить. Ты хоть что-то из этого умеешь? Нет. Стало быть, всё равно пойдёшь к скорняку. И смысл таскать с собой эту кормушку для моли?
Фламмария вздохнула, в последний раз погладила роскошный лисий хвост и признала, что Аурелия права. В обычной своей манере признала, конечно.
— Сволочь ты, Золотце, — сказала она. — Вечно всё настроение испортишь. Ладно, пойдём дальше.
— Пойдём, — согласилась та. — А куда?
— А куда тут ещё можно пойти?
— Э-э… в храм Света Предвечного?
Они переглянулись и заржали. Маги в храме — такого здешние пресветлые братья долго не забудут. Если пустят вообще.
— Нет, правда, — сказала Фламмария, отсмеявшись, — куда ещё тут можно пойти?
— Только обратно в трактир.
— Где темно, тесно, душно, воняет перегаром и прогорклым жиром, и где всё те же рожи, на которые мы вчера весь вечер любовались и ещё всю дорогу до Белых Скал любоваться продолжим?
— А ты чего хочешь? — удивилась Аурелия. — В театр здешний сходить? Давай у хозяина пирогов с собой попросим и завтра прогуляемся по лесу.
— Прогуляемся! — сказала Фламмария с отвращением. — Спасибо, нагулялась уже.
— На лошадях мы бы через перевал никогда не перебрались.
— Знаю. Но как вспомню, ноги до сих пор болят.
— Неженка.
— Деревенщина. Совсем как вон тот хомячок, — она махнула рукой на парнишку, деловито труси́вшего им навстречу. Парнишка был невысокий, плотненький, щекастый. Волос под круглой суконной шапочкой с беличьим хвостиком на затылке не было видно, но Аурелия почему-то подумала, что они у мальчишки соломенного цвета и, как солома же, неукротимо, несгибаемо-прямые. — Опа, — изумлённо сказала вдруг Фламмария, — а мальчик-то маг. Дикий, понятно, не обученный, но маг точно, или я — приличная домохозяйка.
— Маг, — согласилась Аурелия, с лёгким сожалением скользнув взглядом по крепенькой фигурке и раскрасневшимся тугим щекам. — А почему тебя это удивляет? Маги, знаешь ли, не только потомственными бывают.
— Это ты мне рассказываешь? — усмехнулась Фламмария. — Моя матушка, прими Свет Предвечный её душу, была прачкой и до смерти перепугалась, когда я ей воду в корыте чуть ли не вскипятила. Мне, видишь ли, жалко стало, что матушка в ледяной колодезной воде чужое исподнее полощет. Ну, пожалела... а она сперва меня в храм потащила, но пресветлым братьям малолетние ведьмы сто лет не нужны, так что ей какой-то добрый человек подсказал к колдуну меня отвести. Вот и отвела к Гиацинте, а та уже перепродала моему наставнику. Выгодно перепродала, кстати: матушке-то она за меня заплатила всего десять золотых… впрочем, та и и от такого богатства ошалела, побежала проверять, не ведьмы ли мои младшие сестрицы… а с дорогого наставника Гиацинта слупила древний том с рецептами зелий, за который и сотня золотых — дёшево. Очень она расстраивалась, что я боевик в чистом виде и никаких склонностей к алхимии у меня и близко нет.
Аурелия ободряюще коснулась её рукава.
— Я понимаю, — очень мягко сказала она. — Когда тебя продают близкие — это… не радует. Но представь, что ты так и осталась бы с матерью? Стала бы прачкой, вышла бы замуж за какого-нибудь пьяницу…
— А как только он попытался бы меня поучить кулаками, подожгла бы на нём портки, — хмыкнула Фламмария. — Знаю. Я не жалею, Золотце. Просто… а, ладно! Забыли. Пошли просто пройдёмся до околицы, не хочу в трактир.
Гонять обозы через Сосновую Гряду было делом опасным, и охрану купцы нанимали больше похожую на небольшое войско. Так что охранников обозных Енька успел повидать всяких. Среди них порой даже орочьи полукровки попадались, а разок купца охранял тип с острыми ушами и с глазами как вода в лесном озере, но с такой заносчивой мордой, что вот просто плюнуть хотелось. И никак невозможно было взять в толк, чего девки вокруг этого типа вьются, как мухи вокруг коровьей лепёшки? Ну, смазливый, ну, голос такой… как у иволги, но ведь глядит же, как на тараканов, которых просто лень прихлопнуть! А эти дуры… фу, смотреть тошно было.
Но когда он увидел эту парочку, неспешно прогуливающуюся по улице, у него самого аж дыхание перехватило, потому что обе бабы были… были такие… Нет, ни одна даже красивой не была, и годами обе, наверное, в матери Еньке годились, просто от них так и веяло силой. Силищей. Словно махнут рукавами, как та королевна из сказки, да только не озеро с лебедями разольётся, а начнётся буря с ливнем и молниями. Одеты обе были одинаково, в замшевые штаны и в куртки, обшитые какими-то чешуйками, похожими на блюдца из мутного стекла, но за спиной у темноволосой торчал посох с длинным красным кристаллом, и Енька с восторженным ужасом понял, что баба — магик. Колдунья, может, ещё посильнее Хризострата с его ручным драконом. Волосы у неё были гладкие, лежали вокруг непокрытой головы венцом, сверкая какими-то мелкими красными камушками — то ли шпильки, то ли ещё какие-то бабские штучки, чтобы косы уложить, и в глазах стояла безлунная ночь, но почему-то совсем не хотелось её назвать злой ведьмой. Не была она злой, хоть и доброй её назвать язык не поворачивался.
А вот на её спутницу глядя, Енька вспомнил, как напросился со старшим братом к Тролльим Пальцам и, собирая горноцвет, наткнулся на скального кота. Здоровенный кошак, на Енькино счастье, был сыт и валялся на солнце, басовито мурча, точно обычный домашний крысолов. Вставать ему было лень, он даже не зарычал, потому что Енька осторожно, но очень резво сразу же отполз обратно, и кошак только проводил его взглядом, в котором юному травнику отчётливо виделась насмешка. У второй колдовки были такие же жёлтые и круглые, наглые кошачьи глазищи и золотисто-рыжая грива, как у скального кота. И алебарда за не очень-то женскими плечами. И крупные жёлтые камни в серьгах и в перстнях, про которые Енька почему-то сразу подумал, что они там вовсе не для красоты.
Словом, он и сам не понял, откуда в нём столько наглости взялось, но он этой парочке поклонился и даже пробормотал что-то вроде: «Доброго здоровьичка». К его безмерному удивлению, обе кивнули в ответ, и даже вполне себе приветливо. Спрашивать о чём бы то ни было однако у Еньки духу всё-таки не хватило, и он двинулся дальше. Только разок через плечо оглянулся, чтобы убедиться — обе проводили его взглядами. Он невольно прибавил шагу, оправдываясь про себя, что сестрица, пока будет его кормить, выспросит все-все новости и про отца, и про братьев, и про тёткину семью, и вообще как там дела в Болотищах. Так что он может сегодня и не успеть к купцу: тот закрывал свой шатёр сразу, как смеркалось, чтобы никто в потёмках не прихватил чего лишнего. В общем, надо поторапливаться, если он хочет сегодня выполнить тёткино поручение, а завтра опять выйти чуть свет.
Глава 2
Та часть Рассветного дола, что подступает вплотную к Туманному, мало пригодна для того, чтобы сеять рожь-овёс или хотя бы сажать овощи целыми полями: даже со сравнительно ровных клочков земли надо без конца собирать камни, которые лезут из неё по весне с настырностью злостных сорняков. Верхнегорские — больше пастухи, чем пахари, и предпочитают менять настриженную овечью шерсть и начёсанный козий пух на муку и крупу, а не ковыряться в земле. Нет, понятно, огороды — это святое, но полей на подступах к Тролльим Пальцам практически нет, сплошные пастбища.
Можно было, конечно, с самого перевала брать севернее и идти прямо к уродливым бурым скалам, похожим на скрюченные пальцы с разбухшими суставами — от них до деревни удалось бы, не особенно торопясь, добраться меньше, чем за полдня. Аурелия однако не хотела тащить с собой в гости сомнительную, с деревенской точки зрения, компанию из магессы, эльфа и гнома-полукровки. И вообще, она сначала собрала в Рыжей Глине все сведения, какие смогла, о Рионе, её муже, детях, сёстрах и, прими Свет её чистую душу, покойной матери, а потом уже отправилась в Верхнегорье, где теперь жила Ринка. А товарищей по команде она оставила на постоялом дворе, да не слишком они и рвались пойти вместе с нею: нелюдей в Рассветном Доле не жаловали, а идти в гости к старой подруге в компании боевого мага… Фламмария только хмыкнула и головой покачала, когда Аурелия спросила, не хочет ли та пройтись с нею.
Здоровенный чернобородый мужик колол во дворе дрова, а трое мальчишек — его мелкие и пока безбородые копии — помогали ему: один, самый старший, раскалывал те тюльки, что поровнее и помельче, двое младших подкатывали отцу и брату новые, собирали уже наколотое и складывали поленницу. Во дворе остро пахло свежей древесиной, а из открытого окна тянуло пирогами, и Аурелия невольно сглотнула слюну: за время пешей прогулки она успела порядком проголодаться. А ещё она так же невольно, на неистребимых инстинктах целителя, отметила, как машет топором хозяин новенького, ещё не посеревшего от дождей и снега, дома. Спину тот берёг, и оттого казалось, что дрова он колет неловко и не слишком умело, замахиваясь не в полную силу и слишком подолгу примеряясь к очередному чурбаку.
Калитка была нарядная, резная, но исключительно символическая, не как ворота старостиного дома — те только тараном выбивать. Она даже заперта не была и легко поддалась, когда Аурелия потянула её на себя. Хозяева, занятые заготовкой дров, её не сразу заметили, а вот из-за какой-то сараюшки вылетел крупный мохнатый пёс, гавкнул баском разок, но тут же смутился и завертел хвостом с видом: «А я что? Я ничего, работа такая».
— Добрый день, — сказала Аурелия, входя во двор (ну да, незваной, уж извините). — Госпожа Риона здесь живёт?
— Кто? — опешил бородач. — Ринка, что ли? Ну, так это… баба моя. А вам, сударыня, она на кой сдалась?
Детишки побросали кто поленья, кто топор и уставились на гостью с чистым, бескорыстным (и отчасти полным детского восхищения) любопытством: ещё бы — незнакомка, чужачка, с золотисто-рыжей гривой до плеч, из-за которых выглядывает не зачехлённое лезвие алебарды. Замшевые штаны и куртка детишек вряд ли бы заинтересовали, кабы куртка не была обшита по груди, спине и плечам чешуёй горной виверны вместо кольчужной сетки. Нож на поясе — в пограничье тоже дело обычное, мальчишкам его порой на десятилетие дарят, если не раньше, а вот серьги и перстни совершенно ясно указывали, кто их владелица: ни дворяне, ни купцы столько побрякушек разом никогда на себя не навешивали. Впрочем, про дворян местные жители много знать и не могли по причине отсутствия благородных господ. Но уж сообразить, что графиня сидит себе в своих Белых Скалах, а не расхаживает пешком в одиночку по медвежьим углам — это даже дети могли.
— Ой, — сказало самое младшее и потому самое непосредственное дитя. — А вы, сударыня, магичка, да? Настоящая?
Его отец издал какой-то сдавленный звук. Кажется, в его чернобородой голове сложились слова «магичка» и «рыжая», и результат ему не понравился. Но сказать он ничего не успел, потому что с высокого крылечка с резвостью, неожиданной для такой кругленькой особы, слетела сама госпожа Риона.
— Дара?! — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Это ты? Живая?!
Аурелия чуть замялась, не зная, как лучше ответить, и хозяин опередил её, рявкнув:
— Сдурела? Подружку же твою дракон сожрал. — Он обернулся к гостье (аккуратно, всем корпусом, чтобы не тревожить лишний раз спину) и виновато пояснил: — Вы уж простите, сударыня, но у нас тут такое дело…
— Дракон, которому каждые пять лет надо кого-то отдавать вместе с оброком, — кивнула та.
— Ага, — с облегчением, что не надо ничего объяснять, кивнул мужик. — Вот и родственнице вашей того… жребий выпал.
Риона вскинула голову, смешливые лучики-морщинки возле глаз пропали без следа.
— Не ври уж, — сказала она хмуро. — Не было никакого жребия. Та́к её скормили змеюке проклятой, заступиться некому было — не нам же с матерью. Вы уж, сударыня, простите, что я так… разлетелась. Дара мне как сестра родная была, а вы до того с нею похожи, ну я, дура, и ляпнула, не подумавши. Вы проходите в дом-то, сейчас пироги дойдут как раз. Вы ж, пока от Рыжей Глины добирались, проголодались поди?
— Ещё как, — не чинясь признала Аурелия. — Одну минутку.
Она легко скользнула за спину хозяину и сильно, хотя очень аккуратно ударила его основанием ладони по позвоночнику. Мужик придушенно взвыл, дёрнулся, что-то негромко коротко щёлкнуло. Чернобородый яростно развернулся к Аурелии, явно собираясь высказать ей всё, что он думает о бродячих колдуньях, но замер на полуслове с выражением недоверия пополам с несказанным облегчением на обветренном лице.
— Дошло? — усмехнулась она. — Вот и постой минуту спокойно, я закончу.
Она приложила ладонь к потной спине, туда, где встал на место несчастный позвонок. Мышцы тоже были безбожно потянуты, а ведь впереди остаток весны и всё лето — самая тяжёлая пора для крестьян. Лечить мужика, лечить и лечить, срочно и весьма энергично, а то рановато ещё старшему сыну становиться главой семьи, даром что парень крепкий и на вид основательный, да и младшие братцы на балованных придурков ничуть не похожи.
— Вещи её мы похоронили… ну, отпели вроде как без неё, не пустой же гроб было хоронить. Косточек ведь — и тех не осталось… — Риона прятала глаза. Что-то было там, похоже, кроме заочного отпевания и похорон старых тряпок вместо покойницы, но Аурелия не настаивала на подробностях. Она знай налегала на горячие пирожки под холодное, с ледника, молоко и только понимающе кивала. — А книги она велела в Болотищи отдать, знахарке тамошней. Так там и должны быть — вещи дорогие, редкие, Нута их берегла. Послать кого за ними?
— Не надо, сама схожу.
Аурелия с сожалением поглядела на миску с пирожками. В неё уже больше не лезло, но пухлые румяные творения госпожи Рионы, дыша горячим тестом и топлёным маслом, коварно нашёптывали, что вон тот, маленький с краю, как-нибудь поместится, и вообще, когда ты в следующий раз так поешь? В трактире, что ли?
— Да вы кушайте, кушайте, — Риона, явно неверно истолковав её взгляды, подлила гостье ещё молока. — Я ведь на четверых мужиков напекла, да с запасом — не объедите вы нас. А то, может, яишенку? Печь не остыла ещё, я мигом.
— Спасибо, не надо, — ужаснулась Аурелия. — Я же лопну. И без того, последний пирог был лишним. Спасибо, Риона, давно меня так вкусно не кормили.
— А у вас прислуги разве нет? — удивилась Риона, поневоле цепляясь взглядом за серёжку, на которую одну, без пары, можно было бы старостин дом купить вместе с пристройками и скотиной.
— Нет, — вздохнула Аурелия. — Думала одно время осесть, дом купить, нанять хоть кухарку. А потом приехала в Белые Скалы, а там до сих пор стоят обгорелые руины того дома, где мой дед жил. Граф велел сжечь его, когда деда упустил, и до сих пор никто не выкупил участок, хотя место хорошее, удобное. Боятся проклятия, так мне сказал бургомистр. Я ему жизнью и магией поклялась, что нет там никакого проклятия, а он мне тут же предложил самой купить участок и новый дом построить. А когда я отказалась, потому что не хочу жить в городе, где моего деда чуть не казнили, бургомистр решил, что проклятие всё-таки есть, раз уж даже другой маг не хочет там селиться.
— Понятно дело, всяк по себе судит, — согласилась хозяйка.
— А я смотрела на горелые камни, заплетённые плющом, — задумчиво проговорила Аурелия, — и думала, что вот куплю дом, стану городским целителем, и предложат мне тоже изготовить такой яд, чтобы никто и подумать не смог на отравление, а я, с моим-то характером, отвечу заказчику, не боится ли он сам умереть от обычной лихорадки? И придётся мне тоже выползать ночью из города по старым осыпающимся тоннелям вместе с семьёй. И это в том случае, если меня ночные будут хоть вполовину так же уважать, как моего деда. А то ведь, если б не воры и убийцы, сожгли бы проклятого колдуна как отравителя и… ну, придумали бы, за что его жечь.
— Дара про это не рассказывала, — вздохнула Риона. — Не любила. Её… ой, ну то есть, вашего деда наши-то тоже побаивались. Уважали сильно, да только и боялись тоже. Даже Холера, чтоб её на том свете Слуги Тьмы… — она запнулась: кажется, что-то она хотела пожелать старухе очень злое и очень неприличное. — Прожил бы господин Мельхиор ещё хоть пару годочков, никто бы и глянуть в сторону Дары не посмел. В самом крайнем разе положили бы её камушек в общий мешок, а там уж как Свет Предвечный рассудит.
Они помолчали обе. Про то, как устроилась жизнь самой Рионы и её младших сестёр, Аурелия без труда вытянула у говорливой и бесхитростной женщины: всё хорошо, слава Свету Предвечному, все давно замужем, за приличными мужиками, у всех дети и даже внуки, у самой Рионы их уже трое — один в Болотищах, у младшей дочери, и двое в Заречье, у старшей. Риона только, засмущавшись, призналась, что Дара им с матерью оставляла денег, так что они вроде как теперь должны… Аурелия её оборвала повелительным взмахом руки: «Ничего вы мне не должны, дед лучше знал, как ему своими деньгами распорядиться». Временами глядя на так изменившуюся Риону, она с трудом сдерживала желание сказать, что Аурелия Флора — это вообще-то просто родовое имя, переведённое на древний язык: была она Хрисанф, а стала таким же Златоцветом, только уже на другом наречии. Но тогда пришлось бы объяснять, что злой и страшный колдун Хризострат требует каждые пять лет по девушке или хотя бы парню вовсе не на прокорм своему дракону. Что он и есть дракон. Что пленников своих он не съедает, а сбывает оркам (хотя для большинства здешних жителей это звучит чуть ли не страшней), и только для неё, мага, сделал исключение — чему местные, надо думать, тоже не сильно обрадуются.
«Нет, — подумала она, — той Адары больше нет, как ни крути. А новую зовут Аурелия, и она больше двадцати лет не была в здешних краях… и не уверена теперь, что стоило сюда возвращаться. Разве только ради того, чтобы убедиться, что у подруги всё в порядке, насколько это вообще возможно».
— А кто у вас теперь вместо Холеры? — спросила она, лишь бы не молчать.
— Динка Мыша, — неприязненно ответила хозяйка. И не сдержавшись, добавила: — Сучка!
* * *
Велька сходила с братом к купцу и даже вытрясла из того не только бутыль масла, но и кулёк каких-то мелких пахучих зёрнышек: «Отдай тёте, пусть грибы засолить попробует, я у Хомячихи ела — вкуснота…» Однако о том, чтобы на следующее утро пойти домой, и речи не было. Велька жаловалась: «Ровно проклял кто», — Енька никаких проклятий не чувствовал, но у сестры что-то и правда жизнь не ладилась. Зимой свёкор со свекровью попали в метель, заплутали, к дому кое-как выбрались-таки, но простудились оба: свёкор после этого за неделю сгорел, как свечка, а свекровь, хоть и жива осталась, но ноги почти отказали, еле ходит. Самой Вельке скоро было рожать, а на ней было всё хозяйство, да ещё за двумя детьми надо было как-то следить, да ещё свекровь безногую обхаживать. А муж её и вовсе остался единственным кормильцем у двух баб и двоих детей, из которых старшему было три года…
Словом, Енька задержался на два-три дня, чтобы помочь зятю хотя бы огород вскопать, забор поправить и так, по мелочи всякого. А ещё ему очень не нравилось что-то то ли в лице, то ли в фигуре, то ли в походке сестры. Предчувствия какие-то дурные так и накатывали. Ему ни разу не доводилось ни осматривать беременных, ни роды принимать (какой бы мужик позволил постороннему сопляку соваться под подол к своей бабе?), но что-то определённо было не так. Енька подумал, что надо будет обязательно послать тётку проведать Вельку, как только он вернётся домой. Может, с сестрой ничего плохого и не случится, но всё же будет спокойнее, если бывалая травница и ведунья сама посмотрит.
А ещё забежавшая за углями соседка вывалила на Вельку новость из новостей — в Рассветный Дол зачем-то приехала внучка старика Мельхиора! Ну, слыхала, жил тут пару годков старый магик? Давненько, правда, уже — ты тогда ещё вовсе малая была. Велька его никогда не видела, но даже Енька слышал и про старика, и про его внучку, которую скормили колдунову дракону, хоть и случилось это ещё до его, Еньки, рождения. Теперь оказалось, что Дара была не единственной внучкой Мельхиора, а уж зачем её сестрица приехала, да не одна, а в компании ведьмы, остроухого стрелка и гнома с таким топором, что не всякий мужик просто поднимет, не то что размахнётся…
Енька приуныл. Он помнил, откуда у тётки взялись книги со страшноватыми, но редкостно полезными рисунками человеческих внутренностей и костей, а ещё с описанием, для чего всё это нужно, какие со всем этим добром болезни случаются и как лучше болезни эти лечить. Было там и про целительскую магию — интересно, но… испытывать прочитанное и даже выученное на живых людях Енька опасался. Он та́к помогал, когда его допускали до самостоятельных действий — просто размять, растереть, представить, как выгоняет из тела засевшую хворь. Иногда получалось легко, иногда чувство было такое, словно увязнувшую в болоте тёлку тащил за верёвку, аж по спине текло и стучало в висках. В таких случаях тётка смотрела как-то особенно пристально и почему-то вздыхала. Сама она книги почти никогда не трогала, но берегла больше кошелька с серебром на приданое девчонкам. «Вернуть придётся, — подумал Енька тоскливо: книг было нестерпимо жаль. — Если та рыжая кошка скальная и правда внучка сударя Мельхиора — её ведь они теперь. Ладно, схожу домой, попрошу тётку навестить Вельку, и заодно пусть вернёт».
Так он немного успокоил и совесть, и тревожно ноющее сердце. И вообще, у него было в подкладке шапки зашито немного мелочи — хватит, чтобы сходить в храм и помолиться. Не сказать, чтоб он был примерным прихожанином, но в иных случаях собственных сил явно недоставало. Надо было обращаться за помощью к кому-нибудь более могущественному.
Глава 3
Косогор за постоялым двором был местом солнечным, оттаял рано, уже не только просох, но и порос короткой густой травой, а уж крапива там вымахала — просто загляденье. Енька рвал с запасом, не только себе на зелья, но и цыплятам с мукой порубить, и Вельке в бане заварить, чтобы волосы были гладкие и блестящие. Да хоть в похлёбку или в пирог — молодая крапива нигде лишней не будет. Ладони и пальцы почти не чувствовали злых укусов гибнущей зелени, но временами крапиве удавалось приложиться к тыльной стороне кисти или к костяшкам, и тогда Енька шипел и тихонько ругался. Что, конечно, было недостойно травника, но очень уж трудно было удержаться.
Ещё не рассвело, да и вообще утро вставало серое и невразумительное. В селе кое-где начинали орать козы и куры, временами вёдра звонко брякали или женский голос бодро проклинал своих рогатых-безрогих кормилиц, но на постоялом дворе пока стояла сонная тишь, только из трубы закурился дымок: плиту, видать, растопили. Тем удивительнее смотрелись две фигуры, вышедшие на задний двор, грязный и тесный, с оружием, но при этом не то что не в броне, а вообще в одних рубашках. Ну, и в штанах, понятно, тоже, и в сапогах, но без всякой защиты. Одна была та самая баба, встреченная Енькой в первый день, другой — невысокий, но такой кряжистый мужик: что в рост, что в плечах почти поровну, словно гном. Правда, про гномов Енька слыхал не раз и не два, будто для них самое главное в их наружности — борода. Дескать, отращивают они свои бороды чуть ли не до колен, заплетают в косицы с шёлковыми, а то и с золотыми шнурами и вообще, холят и лелеют. Ну, мелкорослый мужичок был, конечно, отменно бородат, до самых глаз, но борода ему и до груди не доставала — торчала тёмной жёсткой щёткой на ладонь, не больше. Если и был он гномом, то неправильным каким-то.
А во двор их вынесло подраться. Не всерьёз, а так, размяться — колдунья отмахивалась древком посоха от гномьего топора без всяких своих молний или там клубков огня, просто отбивала удары, спуская их вдоль посоха, или вовсе уклонялась и уворачивалась. Мужик топором махал явно не всерьёз, а строго следя за тем, чтобы противницу не покалечить, хотя побегать-поуклоняться ей-таки пришлось. Потому что всерьёз не покалечил бы, но пару рёбер мог сломать запросто, если б она вовремя не пригнулась или не приняла удар на деревяшку (обухом, кстати, не лезвием — мужик, видать, сам посохи мастерил взамен сломанных, что так берёг этот).
Енька даже про крапиву забыл, засмотревшись: по склону он залез выше частокола, и забор не мешал ему следить за схваткой. А закончилась она тем, что хитрая баба врезала мужику под колени, сбив его с ног, что-то сделала с посохом, отчего его нижний конец ощерился узким лезвием, и торжествующе завопила: «А, попался!» Мужик, не будь дурак, подобрал не глядя мелкий камушек и очень точно метнул его победительнице в лоб. Та выронила посох, прижала ладонь ко лбу и уже не заорала, а зашипела, но такое, что Енька густо залился краской: ни отец, ни дядька, хоть какие пьяные, так не выражались. Старшего брата, помнится, отец за всего лишь «рожу блядскую» ремнём вытянул пониже спины, хоть и сам признал, что мельник — эта самая рожа и есть.
А гном (или всё-таки не гном?), вставая, нечаянно глянул поверх частокола, увидел там Еньку, но не начал орать и ругаться, что всякая деревенщина подглядывает за порядочными людьми — ну да, было такое прошлым летом, когда на этом же месте Еньку застукал обозный охранник, вышедший на задний двор, но почему-то двинувшийся не к той самой будочке, а под забор. И чего, спрашивается, орал? Было бы на что смотреть. Или потому тот тип и разорялся, что сам понимал: подглядывать там не за чем?
— Эй, Хома, — чему-то ухмыляясь, позвал гном — не гном. — Да-да, тебе говорю. Это ведь ты травник здешний?
— Я не Хома, — с достоинством возразил тот. — Я Енька.
— Енька — это Тьенн? — уточнила баба, подобрав тот самый камушек и мрачно посмотрев на мужика, но всего только приложила холодную штуковину ко лбу. — И правда, иди сюда, мальчик. Ты синяки сводить умеешь? А то Золотце наше загуляло где-то, зараза, некому помочь бедной беззащитной женщине.
Енька начал было послушно сползать по косогору, но в сомнении посмотрел на вырастающий впереди неодолимой стеной плотный ряд заострённых толстых брёвен.
— А как я к вам попаду? — спросил он.
Бедная беззащитная женщина пожала плечами и без всякого колдовского посоха, просто с рук, шарахнула по частоколу молнией, только щепки полетели.
Енька очумело помотал головой и робко заметил, что хозяину это точно не понравится.
— Золотой в зубы — и заткнётся, — равнодушно отозвалась она. — Или ты просто не умеешь синяки сводить? Тогда хоть примочку какую-нибудь сделай, не хочется единорожку изображать…
Одно бревно ещё слабо дымилось, второе молнией расщепило вдоль — его-то бородач и расшатал, выворотил из земли, так что Енька бочком протиснулся в образовавшуюся брешь.
Оказалось, что могучая колдунья совсем и не высокая, не выше Еньки, не то что подружка её. Он в сомнении посмотрел на свою ладонь, изгвазданную в земле и в крапивном соке, обтёр её об штаны и осторожно приложил к влажному лбу. Синяки, ссадины, царапины и прочую ерунду он лечил на раз, даже шептать, как тётка учила, не надо было, но его ужасно смущал запах колдуньи. Нет, не то, что по́том от неё разило, от такой-то разминки. Просто пахло от неё чем-то горьким и одновременно манящим, да ещё мешалось это с острой грозовой свежестью.
— Э-э, нет, так не пойдёт, мальчик, — серьёзно сказала она. — Я тебе в матери гожусь, нечего глазкам так туманиться. Слышишь, Тьенн? И вообще ведьм не люби, суки мы все как на подбор.
— У него, в его-то годы, всей любви на один сеновал, — хмыкнул бородач.
Енька злобно зыркнул на него.
— А вам-то почём знать? — с хмурым вызовом спросил он. — Ежели вы в мои годы по сеновалам таскались, так не все ж такие, как вы, сударь.
— Что, Горан, съел? — ухмыльнулась колдунья.
Бородатый Горан заржал, не обидевшись. Вместо него обиделся Енька.
— Свёл я ваш синяк, — буркнул он. — А ещё у вас левый бок должен болеть, сударыня. Подлечить? Или своё Золотце дожидаться станете?
— Ты только не вздумай Аурелию так назвать, — сказал бородатый Горан. — Она у нас действительный член Гильдии целителей, магистр второй ступени и… кто она там ещё, Огонёк?
— Не Огонёк, а магистр второй ступени Фламмария, невежа, — фыркнула она. — Но вообще-то он прав, Тьенн. Не вздумай в самом деле даже за глаза такое ляпнуть. Аурелия только посмеётся, скорее всего, но вот Раэль у нас — тот ещё параноик: всюду ему насмешки чудятся и намерения оскорбить и унизить, а целиться он в полной темноте умеет.
— Я и не думал даже, — Енька удивился, как могла такая глупость людям в голову прийти — будто он может взрослую чужую бабу назвать каким-то детским прозвищем. Это для своих друзей-приятелей рыжая кошка — Золотце, а колдунья, разбивающая частоколы молниями — Огонёк. — Вам бок-то лечить или как?
— Лечи, — махнула рукой Фламмария. — И вообще… Эх, ребёнок, был бы ты боевиком, даже морозником, я бы и согласия твоего спрашивать не стала — увезла бы отсюда хоть в мешке. Твоё счастье, что Аурелия у нас не такая. Совестливая она, скотина. Не хочет людям жизнь ломать. Что бы понимала она в этой жизни, целительница несчастная.
***
Небо куксилось, как капризная девица, и так же пыталось выдавить из себя хоть пару слезинок. Получалось так себе: редкие капли уносились ветром, повисали на траве, расплывались мелкими кляксами на грубо обтёсанных могильных камнях. Аурелия хмыкнула, прочитав наконец кривовато выбитое «Адара Хрисанф» — занятно было найти собственную могилку. Похоронили её тряпьё чуть в сторонке, с самого края маленького сельского кладбища, но невысокий холмик был аккуратно обложен камнями, а ровные ряды чего-то тёмно-зелёного и разлапистого готовились раскрыть розоватые почки. (Лекарственные растения она, разумеется, знала очень неплохо, но вот маргаритки от лобелий отличала с трудом, ибо на кой тролль лекарю сдались садовые цветы?)
— Кветка ухаживает, тётки Гаты самая младшая. — Она обернулась на голос: к соседней могиле подходила маленькая, щупленькая, не молодая уже, по деревенским меркам, женщина с острой мышиной мордочкой и серыми жидковатыми волосами, но с осанкой и выражением лица королевы в изгнании. Динка Мыша. Ученица и преемница достославной госпожи Холеры. — Остальные-то сёстры замуж повыходили да разъехались кто куда, разок в год только заглянут, а Кветка что за материной могилой, что за Даровой ходит, — продолжила знахарка, отряхивая руки, выпачканные травяной зеленью и испятнанные едким жёлтым соком чистотела: видимо, выпалывала сорняки, за какую-то неделю буйно вымахавшие на солнце. — Сестрица-то ваша покойная с нею, как с родной сестрой возилась, говорят. Без её растираний да отваров, глядишь, давно бы померла, а так изрослась, выправилась, теперь-то и не скажешь, что мелкая была да дохлая. Заходили вы к ним?
Аурелия покачала головой, довольно откровенно разглядывая Динку. Та не опуская глаз, не смущаясь, так же откровенно оглядела её с головы до ног и чему-то усмехнулась, а Аурелия подумала, что знает, кажется, за что Мышу не любят в Заречье: не то чтоб дурнушка, однако особа весьма невзрачная, держалась она с надменностью признанной красавицы, не возмущаясь, а брезгливо морщась от своего прозвища. Славилась же госпожа Дианора тем, что регулярно, хоть и не надолго накладывала приворот на зареченских мужиков, причём непременно женатых или таких, кому до свадьбы оставалось недели полторы-две. Ни одной свадьбы притом как-то умудрилась не расстроить, но кровушки у зареченских и окрестных дам попила изрядно. Собственно, не будь она знахаркой, давно бы и поколотили разлучницу, и жиденькую косицу обрезали бы, как гулящей девке, но трогать ученицу Холеры никто не рисковал: обрежешь такой косу, так потом как бы самой не облысеть.
Всё это Аурелии выложила Риона, до глубины души возмущённая коварством подлой ведьмы и поведением зятя, который за мерзавкой готов был её башмаки в зубах таскать. Ну, понятно, что приворожила, Холерина выученица: добром-то нашлись бы мужики поваляться-то с нею хоть на перине, хоть на сеновале, — кто с ведьмой переспит, тому удача сама в руки полезет, всякий знает, — но ей ведь, змеище, мало этого! Ей ведь надо, чтоб они бегали за нею, ровно собачки! Аурелия согласно кивала, не споря с разгневанной женщиной, но кое в чём мужика готова была понять: с сёстрами, как и с их покойной матушкой, было тепло, уютно, надёжно… просто и легко. С Мышей ни легко, ни просто не было, а мужику, видимо, скучновато казалось с верной и надёжной Кветкой, и приворот попал на благодатную почву — уж скучать-то с госпожой Дианорой точно не приходилось.
— А ты… — она глянула на камень, куда ровнее обтёсанный и с аккуратно зачернённой надписью «Ханна знахарка», невольно отметила годы жизни: однако… Конечно, девице едва семнадцати лет от роду пятидесятилетняя с чем-то там тётка должна была казаться старухой, но судя по датам на могильной плите, Холера и до семидесяти не дожила — странно для ведьмы. — Сколько она тебя поучить успела?
— Мало, — спокойно ответила Мыша, наклоняясь, чтобы повыдергать осотины с краю. — И десяти лет не вышло. Взяла она меня в ту осень, как гнилая лихорадка пошла гулять. Ну, — она неприятно усмехнулась, — как сестру вашу дракону скормили, так и пошли дожди затяжные, и лихорадка с ними. И ведь знаете, сударыня, Кветка, которая каждую зиму кашлем заходилась, в чём душа держалась — та даже не чихнула ни разу, а староста с кузнецом, здоровые мужики, померли. И ещё дюжина человек — ни в Верхнегорье, ни в Рыжей Глине такого не было. Там, как водится, переболели-то чуть не все, а померли два-три старика, из тех, кому и так пора. Вот тогда и затеяли эти похороны старых штанов, — она кивнула на «могилу» Адары Хрисанф. — Пресветлого брата позвали, отпели чин по чину, поминки справили…
Аурелия нахмурилась. Она никаких проклятий не накладывала, но картина вырисовывалась слишком странная для простого поветрия. Может быть, Ринка, осознанно того не желая, прокляла односельчан за трусость и подлость, или сама она… Откровенно зла она им не желала, да только вот и добра — тоже. Как она тогда говорила? Что они останутся с Холерой вместо настоящей знахарки? С Холерой, которая могла заковыристо проклясть, но лечить умела плохо и с гнилой лихорадкой уж точно не справилась бы? Чувство было неприятное. Словно приходилось признавать, что к её личному, имеющемуся у каждого целителя кладбищу сегодня добавилось полтора десятка новых могилок.
— Она тебя взяла ученицей, чтобы ты помогала ей с больными?
Мыша легко кивнула:
— Ну, да. А ещё, мне думается, испугалась она. Их же настоящая магичка прокляла, не ей чета. А помирать ведьме без наследников больно уж страшно. Вот чтоб было кому дар свой передать, она меня и взяла. А я что? Мне батюшка столько раз сказал, что я не в его породу, что нагуляла меня матушка с кем-то, да по роже судя — с обозным каким-то… Я и к Холере рада была. Учила-то она хорошо, — задумчиво проговорила Динка, — а по дому работать я была привычная. Только вот Холера-то больше учила, как сделать, чтоб боялись, а вот как лечить — я сто раз на болото тайком бегала, Нуту расспрашивала, что да как. Ладно, она бабка добрая была, не смотрела, что Холерина ученица, всё рассказывала, что ни спрошу, прими Свет её душу.
Они помолчали немного. Динка закончила дёргать траву, разрыхлила землю, небрежно разбросала какие-то семена. Аурелия просто осматривалась по сторонам: кладбище располагалось на пригорке, с его края хорошо были видны зеленеющие озимые поля и прозрачные пока рощицы в чуть заметной дымке распускающейся листвы. День был серенький, мутный какой-то, и пейзаж был похож на модные в столицах нескольких королевств акварели: всё размыто, нечётко, краски словно перетекают друг в друга.
И будь день солнечным, она заметила бы, наверное, тень, бегущую по земле. Но было пасмурно, и ветер посвистывал, да в общем, парящего, как ястреб, дракона и без ветра не очень-то услышишь. Она и сама не знала, что заставило её поднять голову — богатый боевой и походный опыт, видимо. Дракон завис над кладбищем, чуть пошевеливая крыльями, и Аурелии вдруг остро вспомнился тот единственный полёт через Туманный Хребет, когда Хризострат унёс её подальше и от графа Белых Скал, и от жителей Рассветного Дола. Наверное, дракону и в голову не могло прийти, что рыжая дура вернётся.
— Он обычно-то никого не трогает, — пробормотала Мыша, но уверенности в её голосе как-то не слышалось. Она даже голову втянула в плечи и сжалась вся, разом позабыв про свои королевские манеры. — Чего это он? Всегда ведь летел себе в горы на охоту, а на село и не… Про вас, может, подумал, что вы по его душу? Ну, пришли вчетвером: и колдунья с вами, и остроухий ваш с луком своим, и гном с вот таким топором… — Похоже, за эти четыре дня уже весь Рассветный Дол знал про непонятных гостей буквально всё, вплоть до заплатки у Раэля на колене. — Вы его и правда убить хотите?
Глава 4
— Эй, откуда это у тебя козырный дракон? Он уже в отбой ушёл!
— Как откуда? Я его у тебя же и принял.
— Врёшь и не краснеешь, — укорила Фламмария. — Я им покрыла твою изумрудную колдунью.
— Это было в прошлой игре, — не моргнув глазом заявил эльф.
— Ага, четверти часа не прошло. У меня склероза пока что нет, ушастенький. Быстро положил дракона где взял.
Раэль с видом оскорблённой невинности бросил спорную карту в кучку уже отбитых, а Горан коротко поржал и хлебнул ещё пива. Вино здесь было, на его вкус, дрянное — домашнее, ягодное, бражка, а не вино. А вот пиво местное ему понравилось, и по прикидкам трактирщика, с таким постояльцем «Кружке и миске» могло и не хватить выпивки до нового сезона. Впору у купца ячмень заказывать, чтобы заново сварить.
— Ха! — сказал полугном, поставив кружку на стол и вытирая рукой усы и бороду. — Гляньте-ка, кто к нам бежит. Хомячок-то точно в тебя втрескался, Огонёк. Вон торопится, аж пар из ушей.
Фламмария глянула через плечо: от двери в самом деле, бесцеремонно распихивая стоящих в проходе, к ним рвался тот самый парнишка, который сводил ей утром синяки.
— Сударыню Аурелию дракон уволок! — выпалил он, добравшись до стола. Какой-то наёмник хотел было отвесить ему затрещину, чтоб не толкал приличных людей, занятых важным разговором, но напоролся на взгляд магессы и как-то сразу передумал. А парнишка добавил: — Она в Заречье на кладбище была, с Динкой Мышей разговаривала, а к ним дракон прилетел, сцапал её и в башню утащил.
В трактире сразу стало тихо. Разумеется, обозники знали и про злого колдуна, и про его дракона — но знали и то, что ни деревенских (кроме очередной жертвы, конечно), ни купцов с прислугой и охраной те не трогают. С чего вдруг колдун послал свою крылатую змеюку поймать заезжую лекаршу, было совершенно непонятно и потому пугающе.
— Сам уволок — сам пусть и расхлёбывает, — проворчал Горан. Полугном прекрасно знал, что драконы не служат никому, и меньше всего — каким-то людишкам, даже если те умеют колдовать. Но если Хризострат зачем-то прикидывается магом, то кто такой Горан Железный Камень, чтобы его изобличать? Тем более, что дракон вполне мог никогда и не врать ничего подобного, просто предки местных обалдуев сами решили, будто он злой колдун, а Хризострат, разумеется, не снизошёл до того, чтобы объяснить им, как они ошибаются на его счёт.
— Как это? — поразился травник. — Вы разве не пойдёте спасать?
— Кого от кого? — уточнил Раэль. Он подло воспользовался тем, что его партнёрша отвлеклась, сгрёб карты со стола и стал лениво их тасовать. — Если бы дракон хотел убить Золотце, он бы её убил прямо там, на кладбище. Но он её унёс в башню — значит, наша целительница зачем-то нужна ему живой.
— Чешуя на хвосте начала облезать, — фыркнула Фламмария.
— Или мечи не переваренные в животе скопились и царапаются, — прибавил Горан.
На парнишку было жалко смотреть: он явно ждал, что друзья целительницы похватают оружие и со всех ног кинутся выручать её из драконьих лап. Того, что они останутся за столом, да ещё шуточки отпускать начнут… нет, такого предательства он и предположить не мог.
— А я-то думал… — горько проговорил он.
— Что мы побежим её спасать? — мягко спросила Фламмария. — Тьенн, если бы Аурелии в самом деле грозила опасность, мы бы здесь не сидели. Но она действительно нужна Хризострату живой и здоровой, поверь бывалым наёмникам.
— Хризострату? — растерянно переспросил тот. Затем лицо его разом и прояснилось, и вспыхнуло от смущения и досады на свою недогадливость. — Так это сударыня Аурелия ему́ понадобилась, что ли?
Троица отозвалась неопределённым хмыканьем. Но травнику внятный ответ уже и не был нужен, он и сам придумал, зачем могучему, но злому чародею понадобился знающий лекарь: колдун вроде как бессмертный… ну, по крайней мере, живёт уже лет двести, а то и триста, но ведь за такое время какой угодно сильный магик вполне мог и заболеть чем-нибудь. А насколько способны чародеи себя исцелить, Енька мог видеть сегодня утром — магичка, разносящая бревенчатую стену молниями, оказалась не способна даже синяк у себя на лбу свести. Вряд ли Хризострат в этом смыслит больше. Звать в свою башню знахарку с болота — много чести, видать, всякой деревенщине, а тут настоящая магичка, кто-то там второй ступени в гильдии целителей. Как за такой змеюку свою не послать?
Всё это было так ясно написано на круглом загорелом лице, что даже Горан умилённо крякнул и налил ему пива.
— Успокойся, парень, — сказал он, вручая Еньке кружку. — Вернётся наше Золотце живая и здоровая. Либо сегодня к ночи, либо завтра с утра, вот увидишь.
Енька помолчал немного, а потом сказал:
— А я думал, вы дракона убивать к нам пришли.
* * *
Хризострат не изменился ничуть: всё такой же кругленький, бодренький, без единого седого волоска и блистающий безупречной улыбкой. Да и что такое для дракона неполные четверть века? Смешно даже говорить об этом. Но он тоже сказал Аурелии: «А ты совсем не изменилась, золотце», — и это было, по меньшей мере, странно слышать — он-то должен был помнить свою жертву тощей веснушчатой девчонкой. Или он совсем не внешность имел в виду?
Бойкая девица в весьма провокационном наряде привычно расставила тарелки-приборы и очень неохотно ушла из столовой, ревниво поглядывая на Аурелию нагловатыми голубенькими глазками. Та коротко усмехнулась, представив себе эту красотку младшей женой какого-нибудь орочьего вождя: семейная жизнь их ждала интересная… бурная — так уж точно. Наверняка сбыли синеглазку дракону без всякого жребия, за её неумеренную любвеобильность.
— И зачем ты припёрлась, позволь тебя спросить? — поинтересовался Хризострат, накладывая себе в тарелку того и этого, и кое-что из приготовленного явно было родом с запада. Собственно, Аурелия ещё во время своего пятилетнего заключения в башне поняла, что дракон то ли торгует с купцами, то ли они выплачивают ему пошлину деликатесами и вином, причём, скорее второе.
— Ты не рад меня видеть? — оскорбилась она. Вполне натурально оскорбилась, даже Хризострат почти поверил.
— Только не ври, что скучала по мне, — фыркнул он.
— Скучала, — серьёзно согласилась Аурелия. — Особенно когда брались принести какую-нибудь древнюю ценность или ценную древность из не менее древних развалин, а там темно, затхло, нежить шастает… так и с тоской вспоминала твою башню. Как у тебя было светло, тепло, сухо и чистенько. И всей заботы — спать с тобой.
Хризострат выгнул атласную бровь:
— Так ты вернулась, чтобы остаться со мной по доброй воле? Как мило.
— О, так тебя интересуют сорокалетние потасканные тётки, а не только сопливые девчонки?
— Для меня, золотце, — со снисходительной улыбочкой ответил дракон, — разница невелика, пятнадцать тебе лет или сорок. И не увиливай от ответа. В то, что ты хочешь меня убить, я конечно, верю слабо, но хотелось бы знать всё-таки, чем ваша команда намерена заняться в моих владениях.
— Ты хочешь сказать, что слышал о нас? — совершенно искренне удивилась она.
— Вы даже добыли для меня парочку тех самых древних ценностей и ценных древностей, — ухмыльнулся Хризострат. — Через подставных лиц, разумеется.
— Тот заказ на Чашу Дождя…
— В том числе, — кивнул дракон. — Не лезть же мне было самому за нею в подземелья.
— Мог и не через подставных, — проворчала Аурелия. Заказ тот был сложный… да почти самоубийственный, прямо сказать, но неведомый тогда заказчик (всем четверым было ясно, что общается с ними просто посредник) отвалил за Чашу столько, что они даже обналичивать вексель не стали — Горан как-то провернул через отцовскую родню перевод этих денег в казну гномьего семейства, где они были в полной безопасности от тревог и невзгод Верхнего мира.
— Я жду ответа, — напомнил Хризострат. Сидел он расслабленно, ел с аппетитом, брови не хмурились, глаза не сверкали, и всё-таки Аурелия как-то особенно ясно чувствовала, что перед нею дракон, пусть и в обличье заплывшего жирком то ли мага, то ли жреца. Смертельно опасный враг — если ты дашь ему повод считать себя врагом.
— Ты не поверишь, — вздохнула она, — ностальгия одолела. У нас были дела на востоке, и мы вообще-то собирались возвращаться оттуда морем, даже прикидывали, откуда лучше плыть — из Джохары или из Лисса. А я посмотрела на карту и ляпнула вдруг, что хочу пересечь Туманный Хребет, чтобы повидаться с людьми, которые четыре с лишним года были моей семьёй.
— И эта троица потащилась с тобой через горы пешком, вместо того чтобы с комфортом плыть на корабле? — Дракон покачал головой.
— Сама удивилась, но так оно и было. Сначала Фламмария заявила, что если отпустить меня одну, я застряну у орков на несколько лет, пока не наделаю достаточное, с точки зрения орочьих шаманов, количество магически одарённых полукровок. — Хризострат кивнул, он ведь и сам говорил примерно то же. — Потом Горан признался, что боится моря, и вообще его зверски укачивает даже в полный штиль, — продолжила она. — А там и Раэль снизошёл до известия о том, что в Лиссе имеется эльфийское посольство и ему в порту лучше не светиться. Так что нет у нас тут никаких дел, Хризострат. Пришли, отдохнули после перевала и уйдём дальше. Девчонок своих я повидала, помогла чем сумела, оставаться мне тут смысла нет… — она опять вздохнула. — То есть, дело для меня, разумеется, найдётся, но мне ведь через месяц-другой скучно станет. Прав был дед, когда ворчал про дурную кровь авантюриста, сгубившего его дочь — кое в чём я пошла в отца.
— Скипидаром в заднице, — предположил Хризострат.
— Ну да, — легко признала целительница, которая шастала в компании мародёров по древним гробницам, кишащим нежитью, вместо того, чтобы открыть свою лечебницу.
— Что ж, — чуть помолчав, проговорил дракон, — рад слышать, что ты тут ненадолго.
— Мы тебе так мешаем?
— Конечно. Я тут наладил жизнь по своему вкусу, а вы одним своим присутствием нарушаете равновесие.
— Понятно.
Это было глупо, конечно, но Аурелия ощутила острый укол разочарования. Умом она, конечно, понимала, что была для дракона игрушкой чуть забавнее прочих, но прочувствовать вот так, всеми печёнками, что Хризострат вспоминал о своей бывшей пленнице исключительно по делу… почему-то было очень обидно. Словно и не было совместных посиделок в библиотеке, долгих разговоров, временами изрядно дракона забавлявших, ну и ночей совместных — не было тоже.
— Мы уйдём с обозом, — сказала она. — Потерпи уж нас ещё несколько дней, если тебе не трудно.
* * *
— Он же людей жрёт! — возмутился Енька, потому что это надо же было такое спросить — чем ему дракон помешал?!
Вокруг опять пили, болтали, смеялись, ругались, во что-то играли, а он непонятно как оказался за одним столом с пришлыми, да ещё нелюдями и колдуньей, и точно таким же непонятным образом перед ним оказалась кружка с вином и тарелка с жареной рыбой: то ли баба со странно-красивым именем Фламмария наколдовала, то ли ушастый подсунул так же ловко, как в карты жульничал.
— Часто? — усмехнулся эльф.
— Каждые пять лет в какой-нибудь деревне жребий кидают.
— То есть, — дотошно спросила чародейка, — из каждой деревни одного человека за тридцать-сорок лет?
— Ну… так, — признал Енька вдруг дошедший до него факт, что прошлый раз для Болотищ был ещё до его рождения, а к следующему он и его ровесники-ровесницы уже будут слишком стары для дракона — любителя свежатинки. — А ещё колдуновых змеелюдов кормим, — вспомнил он.
Вся троица только фыркнула на это.
— Десятину платите, как Храму? — это уже бородач влез.
— Нет, — Енька окончательно растерялся. — Солонины там, ветчины, масла топлёного, сыру…
Наёмники посмеялись, и Енька почти совсем решил на это обидеться, но колдунья сказала мягким своим глубоким голосом:
— Эх, ребёнок, не знаете вы тут, что такое настоящие налоги. Когда королю десятину, и сюзерену своему — почти столько же, и Храму… Жизнь тут у вас не мёд, конечно. Не жизнь, а сплошное выживание, так зато ни стражи, ни солдат, ни баронов с их правом первой ночи… и при этом ни разбойники к вам особо не лезут, ни орки, ни соседи из Белых Скал. Да вы свечки в храме ставить должны за здоровье Хризострата — пока вы под его крылышком, вы про действительно жестоких сеньоров так и будете слушать только страшные сказки от обозников и беглецов.
Енька задумался. Время от времени в Рассветный Дол приходили беглецы с заката. Земли пока что хватало на всех с избытком, так что на насельников поглядывали искоса, но не гнали. А те рассказывали про войны, про бесчинства хозяев, про отнятое за долги имущество — про всё то, от чего когда-то бежали предки нынешних жителей Рассветного Дола, но о чём их правнуки благополучно забыли. Всё-таки под драконьим крылом в самом деле не было ни тепло, ни уютно, зато было почти безопасно. А ведь к восходу, в горах, и правда жили дикие воинственные племена, которые одни только могли бы стать для крестьян неизбывной головной болью — уж орки-то в своих набегах наверняка отнимали бы куда больше десятой части выращенного. Да ещё небось девок и молодых баб угоняли бы — у них же вроде чем больше у мужика жён, тем почётнее. Поди напасись для них орчих, если каждому хотя бы по две-три жены.
А ещё Еньке, как, наверное, и всякому парню, до сердечной тоски хотелось побывать в тех самых Белых Скалах, откуда приходят обозы с нездешними товарами. Или хоть в горах у орков — ладит же с ними как-то Сим Одноглазый, но на все просьбы взять с собой, отбрёхивается, на кой ему, дескать, обуза в горах? Хотя Еньке казалось, что пронырливый мужичонка просто боится его отца — тому бы точно не понравилось, если б младшего ещё и в горы понесло, словно мало он по болоту шастает.
И вспомнились утренние слова колдуньи, что она бы себе ученика вроде него, Еньки, в мешке бы увезла, это Золотце у них слишком совестливое. Но тогда получается, что сударыня Аурелия сама бы хотела взять ученика? А что, если… «Нет, — уныло подумал Енька, глядя на кроваво посверкивающие в волосах колдуньи камушки и вспоминая серьги-перстни целительницы, её алебарду, одежду её чудну́ю, — куда уж мне к такой — учеником? Посмеётся только…»
Глава 5
За тёткой ходить не пришлось — сама приехала с младшей дочерью и книги привезла. Оглядев Вельку с головы до ног и о чём-то дотошно расспросив, она долго хмурилась, а потом взяла книги и ушла с ними на постоялый двор. О чём тётка говорила с заезжей лекаршей и как её упрашивала, про то один Свет Предвечный знает, но сударыня Аурелия заявилась к Вельке, осмотрела её и ощупала, а потом выругалась так, что у Еньки уши запылали от неодобрения.
— Раньше не могли позвать? — зло спросила она. — Я завтра уезжаю с обозом, а до следующего задержаться не могу, потому что Хризострату обещала убраться отсюда и не злить его. — Она помолчала немного, глядя то на побледневшую, перепуганную Вельку, то на тётку с дочкой, то на хмурого Велькиного мужа, которому не нравилось, понятно, что кто попало лапает его жену, но которому всё-таки хватало ума помалкивать об этом. — Так, вы двое, — сударыня Аурелия мотнула головой на Еньку с зятем, — быстро натаскали воды и затопили баню. Слишком жаркую не надо, но воды накипятить много. Поло́к ошпарить, отскоблить до свежего дерева и ошпарить ещё раз пять. Нитки шёлковые есть? — это она уже на баб смотрела. — Прокипятить в чистом горшке, из воды не вынимать, горшок плотно закрыть.
— Зачем? — испуганно пискнула Велька.
— Жить хочешь? — ласково спросила лекарша. Велька торопливо закивала. — Вот и делай что говорят. Рубашку чистую в бане повесь, пусть прожарится. Приданое для ребёнка готово? Туда же пару пелёнок.
— Так мне ж рано ещё, — уже не бледнея, а прямо-таки белея, пробормотала она.
— Ничего, семимесячных выхаживают, а у тебя будет на пару недель пораньше, не смертельно, — отрезала сударыня Аурелия. — Я в трактир, когда всё будет готово — позовёте. И да, детей к соседкам каким-нибудь уведите, чтобы не дёргали. Ну, чего стоим, чего ждём? Шевелитесь! — рявкнула она.
Енька зябко поёжился: да уж, попросись-ка к такой в ученики. А вот тётка согласно покивала и погнала дочь и мужиков топить баню, а сама спросила Вельку, какие куры несутся похуже, чтобы зарезать парочку на лапшу. Та отмерла, привычно захлопотала по хозяйству, и Енька подумал, что тётка нарочно заставила её заниматься знакомым делом, чтобы та не помирала от страха раньше времени.
Пока топилась баня, пока Енька остервенело сдирал рубанком верхний слой с полка, а потом шпарил кипятком непривычно светлые доски; пока бегал к умелице Хомячихе за её знаменитым самогоном, которым впору было сырые дрова разжигать, потому как лекарша точно затеяла что-то резать, а потом зашивать, так что рану надо будет промыть чем-нибудь покрепче… Эх, знал бы заранее, принёс бы с собой бутыль настойки ноготков — охотники частенько с промысла возвращались порванными зубами-когтями, так что жгучий настой у травников никогда не переводился…
Словом, дело шло к закату, когда всё было готово. Енька сбегал на постоялый двор, сударыня Аурелия спустилась с здоровенной сумой через плечо и в компании бородача. Тот по дороге знай подначивал «рыжую дуру, которая слово «нет» так и не выучила — шлюхой бы тебе, Золотце, быть, с твоим-то характером». Лекарша вяло огрызалась и грозилась придумать работу как раз для пьяни бородатой. Она и правда её придумала — подпихнула к Горану Велькиного мужа и велела поить весь вечер, пока тот под стол не свалится, чтобы не путался под ногами. Гном, который не гном, радостно осклабился, ухватил мужика за пояс своей железной ручищей и поволок за собой. Тот только вякнуть успел, что у него и денег-то при себе нет, на что Горан ответствовал: «Я угощаю!» Трясущуюся в ознобе Вельку увели в баню, мелких Енька отвёл к бездетной вдове-соседке, сам их накормил и уложил спать, даже сказку рассказал, любимую племянникову про лиса-проныру и растяпу-барсука. Старший быстро уснул, а вот пискля полутора лет от роду всё хныкала, вертелась, пришлось взять её на руки и походить по горнице, аж вдовушка хохотнула, что за муж какой-то девке достанется — чистое золото, не пойти ли самой за такого? Наконец угомонилась и племянница, Енька осторожно, чтобы храни Свет не разбудить, приткнул её брату под бок и неловко сказал хозяйке: «Пойду я, ладно? Душа не на месте…» Та отмахнулась: «Иди уж, присмотрю».
В доме было непривычно тихо, только мышь скреблась где-то за сундуком, да пощёлкивали спицы Велькиной свекрови. Енька взял со стола листок, который положила туда лекарша, поднёс к свету поближе: мазь для больных ног. Всё подробно расписано — из чего, как готовить, сколько настаивать, как растирать.
— Верхнегорские давеча болтали, будто Урелия эта Ринкиному мужику спину залечила в два дня. Как новенький, говорят, мужик-то стал, — вздохнула бабка. — Может, милостью Света Предвечного и Вельке поможет? Тётка-то твоя шепнула мне, будто не жилица Велька наша, не разродиться ей самой. Одна надежда на сударыню лекаршу.
— Так её и Хризострат зачем-то к себе звал, — поддакнул Енька. — Ну, дракона своего за нею посылал. Тоже небось полечить.
Та покивала. Оба надолго замолчали. Енька тоскливо посмотрел на мелькающие в сухих мозолистых пальцах костяные спицы — ему занять себя было нечем. Смысла не было начинать какую-то работу, всё равно завтра в Болотищи возвращаться: тётка наверняка с Велькой пробудет хоть два-три дня, а целое село вообще без травника остаётся. Нет, понятно, если что — приедут на телеге, заберут отсюда. Только вот не всегда раненый может целый день помощи ждать.
Наконец затопали в сенях, распахнулась дверь в дом и в горницу сперва вбежала тётка, суетливо откинула одеяло с койки, поправила подушки, за нею вошла лекарша с Велькой на руках, бережно уложила, укрыла одеялом до самого подбородка. Последней шмыгнула Енькина сестрица двоюродная с сердито сопящим свёртком в руках.
— Парень, — гордо сообщила она и вручила нового внука бабке, разом кинувшей вязание и протянувшей руки.
Видок у лекарши и её помощниц был замученный, а бабка ходила кое-как и вообще внука начала укачивать, так что Енька сам занялся женским вроде как делом — налил всем троим куриной лапши, нарезал хлеба, позвал за стол. Лапшу Велькина свекровь всегда делала отменную — жёлтую от яиц, паутинно-тонкую, не раскисающую хоть как её вари. Сударыня Аурелия не чинясь выхлебала полную миску, под лапшу поясняя, что Вельку будить не надо, сама проснётся, когда от зелья отойдёт. Что будет ей наутро плохо, словно с похмелья, и придётся поить её часто, но понемногу. И хотя бы дня три-четыре не позволять вставать ни под каким видом, даже на ведро — подкладывайте корытце какое-нибудь, какого не жалко. Швы через неделю снимете как показывала… Что ещё? Чтобы месяц — никакой тяжёлой работы! Лучше бы два, но это, разумеется, летом в деревне дело немыслимое…
Потом Енька вызвался её проводить, заправил маслом фонарь. Тётка достала из печи обеих зажаренных там кур и увязала в полотенце. Все четверо беспокойно смотрели, не откажется ли лекарша от угощения, но та отказываться даже не подумала — наоборот, обрадовалась: «Как раз в дорогу на завтра». С тем и вышли из дому.
Парнишка вышагивал рядом, подсвечивая фонарём, смешно сопел, явно набираясь духу о чём-то спросить и никак не решаясь.
— Да спрашивай уже, — усмехнулась Аурелия.
— А правда, что если лекарь от угощения откажется, то больной помрёт?
— Конечно, — легко подтвердила она. — Если человек вобьёт себе в голову какую-нибудь чушь, он себя своими мыслями запросто в гроб загонит.
— А…
— Что?
— Вот вы Вельку от верной смерти спасли и младенчика её тоже — правда, что он вроде как вам обещан? Что вы его через десять лет можете прийти и забрать?
Аурелия фыркнула. Не то чтоб она спасала рожениц и новорождённых направо и налево, но если б она всех спасённых детей забирала через десять лет, за нею бы уже таскалось с полдюжины учеников. Самое место, разумеется, детишкам — в катакомбах древних храмов, кишащих нежитью.
— Была бы я почтенной городской целительницей, — ответила она, — может быть, и пришла бы. А так… На кой мне сдалась такая обуза? Я же бродяга — ни дома, ни семьи.
— А может, вы меня возьмёте? Ну, вместо мелкого? — лица в тусклом свете коптящего фонаря было не разглядеть, но судя по голосу, говорил юный травник совершенно серьёзно. — Я обузой не буду. И идти могу хоть весь день, хоть два, хоть три. Костёр в любую погоду разведу, поесть сварю — меня что отец в охотники готовил, что тётка в травники… Я в лесу или там на болоте — как дома.
Дурацкой шапки на нём не было, и Аурелия взлохматила ему волосы. На ощупь те были мягкими, но едва она выпутала из них пальцы, они тут же улеглись обратно. Если правда, что по волосам определяется характер, то парнишка из тех, кто будет гнуться, хоть в узел завязывай, но не сломается. И кто всё равно сделает по-своему, не споря и не ругаясь.
— Зачем оно тебе, такое счастье? — рассеянно отозвалась она. — Ты не смотри на нас, парень. У меня родных нет, жить негде. Раэля вообще из его леса изгнали…
— Изгнали?
— Видел, что волосы у него до плеч обрезаны? У настоящих, — Аурелия вложила в это слово изрядную порцию яду, — эльфов косы до поясницы. А если кос нет, значит, перед тобой изгнанник.
— А что он натворил?
— Замахнулся на девицу не по чину и проиграл поединок её брату.
— А она?
— А зачем ей проигравший, да ещё и не ровня ей?
Парень немного поразмыслил и заключил:
— Тогда за такую и драться не стоило!
— Я тоже так думаю, — серьёзно согласилась она. — А Горана отцовская родня не то чтоб не признала, но и не сильно была ему рада. Так что он взялся доказывать гномам, что и полукровка чего-то стоит. Ну, ему-то хотя бы есть куда податься, когда здоровья уже не хватит на наши подвиги. А вот Фламмария — такая же бродяжка, как я, хоть и есть у неё три замужние сестры. Только там совсем печально. Она для них не Лизка и для племянников не тётушка Лизальда, а сударыня Фламмария. Которой можно перед соседями хвастать, у которой можно подарки выпрашивать, но которую они всё-таки не любят и боятся. Ты вот хочешь, чтобы тебе братья-сёстры с десяти шагов кланялись и величали сударем Тьенном? Не хочешь?
Тот засопел ещё громче, потом сказал сердито:
— Вот вы сегодня Вельку спасли, а через полгода другая баба разродиться не сможет, и помочь ей будет некому.
— Я твоей тёте и сестре показала, что надо делать в таких случаях.
— А про меня подруга ваша, сударыня Фламмария, говорила, что она бы меня увезла в мешке. А в мешок-то зачем? Я сам с вами хочу! — Он почти выкрикнул это, так что сам, кажется, испугался.
Аурелия вздохнула: эти мальчишки… На какой-то миг соблазн взять в ученики славного парнишку и потенциально неслабого мага почти одолел её: мальчик ей в сыновья годится — чем не замена семье? Но она отогнала недостойную мысль.
— Тьенн, — сказала она, пытаясь подражать Фламмарии в её проникновенной обманчивой мягкости, — допустим, я возьму тебя с собой… Допустим, я говорю. По развалинам я, конечно, тебя не потащу, но в Белых Скалах есть магистр Драконис. Он, конечно, не гений лекарского дела, но и не бездарь — крепкий середнячок вроде меня, и человек хороший. Если я попрошу, он возьмёт тебя учеником. Лет через шесть-семь подашь заявку в гильдию целителей, ещё через пару лет подтвердишь членство в ней. Может быть, останешься в городе, а может быть, захочешь вернуться в Рассветный Дол.
— Вернусь, конечно, — возмутился парнишка.
— Никто не возвращается, — устало сказала она. — Я это ещё в Белых Скалах поняла.
— Как это? — удивился он.
— Так. Один умный человек… или не человек, не помню уже… сказал: «Никто не возвращается. Мы уезжаем, а вместо нас приезжает кто-то другой». Если ты через десять лет приедешь в Рассветный Дол, не будет уже никакого Еньки-травника. Будет тот самый сударь Тьенн, которому даже родственники станут кланяться. А ты поймёшь, что в Рассветном Доле тебе тесно и скучно после портового города. И ты будешь не тот, и Рассветный Дол не тот. Зачем это тебе? У тебя есть дом, есть семья, ты уже сейчас, в твои-то годы, сам по себе Енька-травник, а не правнук Нуты и не племянник Златы. А уж через десять лет, когда опыта наберёшься, к тебе и так со всего Дола будут больные ходить, без всякого членства в гильдии. Ты уверен, что от этого стоит отказаться? Променять дом и родных на гильдейский значок? Я вот не уверена.
Глава 6
В сенях было прохладно, всё-таки ещё не лето, но Енька укрылся тулупом, оставшимся от Велькиного свёкра, длинным и широченным — вместо одеяла хватило. Проку от этого, правда, было немного: заснуть не получалось, хоть ты тресни. То Енька видел себя возвращающимся в Рассветный Дол одетым по-городскому и с полной сумкой снадобий, ланцетов и щипцов, и от картинки этой сладко замирало сердце. То вспоминались опасливо-почтительные лица тётки и сестры, с какими они, бабы бойкие и к почтительности вообще не склонные, смотрели на сударыню Аурелию. Приятно, конечно, когда тебе сам староста кланяется, но если собственная родня начнёт обращаться как с непонятным и потому внушающим страх чужаком — хорошего тут мало. Быть для тех же мелких не Енькой и даже не дядькой, а сударем Тьенном как-то не хотелось. Но ведь если выучиться и стать настоящим целителем, тогда ведь и помочь можно почти всякому, а не только тем, кто и так, глядишь, милостью Света Предвечного, поправится.
Так Енька вздыхал, ворочался, вставал то водички попить, то… э-э… наоборот. Выйдя во двор в последний раз, он понял, что небо уже не густо-синее, а серое, так что скоро всё равно вставать. Он тихонько прошёл в дом, чтобы перекусить чем-нибудь, хоть лапшой холодной, но тётка, оказывается, не спала тоже.
— Так и глаз всю ночь не сомкнул? — то ли спросила, то ли подтвердила она. — Я тут с Велькой сидела, боязно было оставлять без присмотра — лежит холодная, не шелохнётся, почти не дышит… Слышала, как ты бродишь туда-сюда.
— Да? — расстроился Енька. — Я думал, я тихо.
— Да эти-то, — она махнула рукой на печку, — спят себе, не разбудил никого. Чего надумал-то? Она баба хорошая, хоть и ругается хуже обозников, а учить тебя надо, такой дар пропадает. Только и уходить в чужие люди боязно, я ж понимаю.
— Да не боязно, — проворчал он. — Просто сударыня Аурелия… она мне сказала, что если я с нею уйду, то вроде как и не вернусь уже. Ну, вернусь, только это буду не я. Не такой я. Уже вроде и не здешний. Вот я и думал…
Тётка налила ему вчерашнего молока, он отрезал себе хлеба и сел, подперев щёку рукой. Решиться хоть на что-то никак не получалось.
— А, может, просто сходишь с обозом до города, а если не по тебе будет, с другими купцами вернёшься? Держи вон, — она положила перед ним тяжко звякнувший мешочек.
— Это ж девкам твоим приданое! — возмутился он.
— Да ну? — насмешливо спросила она. — Это моим-то приданое понадобилось? Да их голыми и босыми возьмут, да ещё в ножки мне поклонятся, что отдала. Не так, что ли?
— Так, — признал он.
— Вот и бери. Бери-бери. И в Белые Скалы поезжай, а то будешь потом всю жизнь жалеть, что был случай, да ты его упустил.
Енька неуверенно взял сыто позвякивающий мешочек. Правда ведь можно вернуться, если не понравится?
Четвёрка наёмников вышла из трактира, когда обоз уже готов был тронуться. Возле последних фур с несчастным видом слонялся парнишка в круглой шапочке с беличьим хвостом. Увидев целительницу, он упрямо выдвинул вперёд челюсть и направился к ней. Аурелия свирепо глянула на Фламмарию и протянула:
— Так что ты там говорила про мешок, Огонёк?
— Что будь мальчик боевиком, я бы его согласия и спрашивать не стала, — охотно ответила та.
— А он, кажется, не спрашивает моего согласия, — проворчала Аурелия, и Горан с Раэлем бессовестно заржали.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
